Луиза Мэй Олкотт

Маленькие мужчины

© А. Лившиц. Литобработка, 2011

© А. Власова. Иллюстрации, 2011

© ЗАО «ЭНАС-КНИГА», 2011

Предисловие от издательства

Американская писательница Луиза Мэй Олкотт (Louisa May Alcott) родилась в 1832 году в небогатой семье писателя Амоса Бронсона Олкотта. Она с детства увлекалась литературой, сочиняла небольшие рассказы и сказки, писала пьесы для домашнего театра. В 22 года девушка написала свою первую книгу «Басни о цветах».

Во время Гражданской войны в США Луиза служила медсестрой в военном госпитале в Джорджтауне. В 1863 году в переработанном виде были изданы ее письма родным, которые она посылала из госпиталя, и эта книга принесла ей первую, хотя и не очень широкую известность.

В 1868 году вышла в свет самая популярная из книг Олкотт – «Маленькие женщины», повествующая о взрослении четырех дочерей семьи Марч: Мэг, Джо, Бет и Эми. Характер Мэг списан со старшей сестры писательницы – Анны, саму себя она вывела в образе Джо, а прототипами Бет и Эми стали ее младшие сестры Элизабет и Мэй соответственно.

Успех книги побудил писательницу сочинить продолжение. Так, в 1869 году вышла повесть «Маленькие женщины замужем» (в другом переводе – «Хорошие жены»), которая рассказывает о юности сестер Марч и их замужестве.

Луиза Олкотт продолжала писать до самой своей смерти (умерла в 1888 году), она оставила своим читателям около 30 произведений. Российскому читателю наиболее известны «Дом под сиренями», «Роза и семь братьев», «Юность Розы» (эти книги выходили в сериях «Маленькие женщины» и «Дорога к счастью»).

Повесть «Маленькие мужчины» появилась в 1871 году. Она, как и большинство произведений Олкотт, полу-автобиографическая, – о племянниках писательницы.

Одна из повзрослевших сестер Марч, выйдя замуж, открывает в Плумфилде частную школу для мальчиков. В ней царят довольно вольные правила поведения, однако воспитанники – такие разные по характеру и взглядам на жизнь – незаметно для себя становятся настоящими мужчинами. Трудности и ошибки, которые мальчики сначала совершают, а потом сами же и исправляют, только помогают им научиться быть смелыми и честными, ценить дружбу и преданность. И всегда маленькие мужчины ощущают любовь и поддержку своих наставников – супругов Бэр.

Перевод А. Н. Рождественской был сделан в начале XX века, в настоящем издании он публикуется в бережной литературной обработке.

Глава 1

Нэт

– Скажите, пожалуйста, сэр, это Плумфилд? – спросил маленький оборванец у человека, отворявшего ворота, около которых он вышел из омнибуса[1].

– Да, – ответил тот. – От кого ты?

– От мистера Лоренса. У меня есть письмо к леди.

– Отлично. Так ступай в дом и отдай ей письмо. Она позаботится о тебе, парнишка.

Человек этот говорил добродушно, и мальчик, ободренный его словами, вошел в ворота. Сквозь легкую дымку теплого весеннего дождя, падавшего на молодую траву и покрытые почками деревья, Нэт увидел прямо перед собой большой квадратный дом со старинным крыльцом, широкими ступенями и ярко освещенными окнами. Ни шторы, ни ставни не закрывали веселого света. И еще прежде чем Нэт решился позвонить, он увидел много маленьких теней, прыгавших на стенах, услышал веселый гул детских голосов и с грустью подумал, что этот светлый дом, казавшийся таким уютным и теплым внутри, не для таких бесприютных, как он.

«Надеюсь, что леди позаботится обо мне», – подумал он и робко стукнул большим бронзовым молотком в виде головы грифа.

Румяная служанка отворила дверь и с улыбкой взяла протянутое мальчиком письмо. Она, по-видимому, привыкла пускать в дом незнакомых мальчиков, потому что, нисколько не удивившись, показала Нэту на стоявший в передней стул и сказала:

– Посидите здесь. Я пойду к хозяйке и отдам ей письмо, а с вас за это время немного стечет вода.

Много интересного увидел Нэт, пока сидел в передней, с любопытством осматриваясь вокруг. Он с восхищением глядел по сторонам и был очень доволен, что его самого в темном уголке около двери никто не замечает.

В доме было множество мальчиков. Они были везде: и наверху лестницы, и внизу, и, наверное, в комнате леди, потому что всюду, где были отворены двери, виднелись группы мальчиков разного возраста, которые, не унывая из-за дождливой погоды, придумывали всевозможные развлечения. Все они старались как можно веселее провести свободные вечерние часы, и их веселье было довольно шумным.

Две большие комнаты направо были, по-видимому, классными, потому что там стояли парты и большие черные доски, валялись книги и висели географические карты. В одной из них яркий огонь горел в камине. Несколько ребят лежали около него и толковали о новой площадке для крикета[2], причем с таким воодушевлением, что их ноги болтались в воздухе. Высокий юноша в уголке играл на флейте, не обращая никакого внимания на раздававшийся со всех сторон шум. Два-три мальчика прыгали через парты, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух и полюбоваться на уморительные карикатуры, которые рисовал какой-то проказник на классной доске, изображая чуть ли не всех живущих в доме.

В комнате налево был накрыт длинный стол для ужина, уставленный большими кувшинами с парным молоком, горками пеклеванного[3] и белого хлеба и грудами имбирных пряников, которые так любят дети. Запах поджаренных с маслом ломтиков хлеба носился в воздухе, смешиваясь с ароматом печеных яблок – очень соблазнительный запах для голодного желудка.

Но привлекательнее всего показалась Нэту передняя. Наверху лестницы была в разгаре игра в пятнашки. На одной площадке играли в шарики, на другой – в шахматы; на ступеньках сидели мальчик, читавший книгу, девочка, певшая колыбельную песенку своей кукле, два щенка и котенок, а вниз по перилам один за другим скатывались несколько мальчиков – к большому вреду для своей одежды и опасности для рук, ног и голов.

Нэта так заинтересовало это катание по перилам, что он машинально встал и потихоньку вышел из своего уголка. Один мальчик, живой, как ртуть, скользил вниз до того быстро, что не смог остановиться и упал с перил, сильно ударившись головой об пол. Всякий другой при таком падении наверняка разбил бы себе голову, но у этого мальчика она, видно, так часто стукалась об пол в течение одиннадцати лет, что стала твердой, как пушечное ядро. Нэт, совсем забывшись, бросился к упавшему – в полной уверенности, что тот едва жив; но мальчик только быстро мигнул несколько раз, а потом с удивлением поднял глаза на незнакомое лицо и крикнул:

– Хей!

– Хей! – отозвался Нэт, не зная, что сказать, и решив, что это короткое восклицание будет самым подходящим.

– Ты новенький? – все еще лежа спросил мальчик.

– Я и сам еще не знаю.

– Как тебя зовут?

– Нэт Блэк.

– А меня Томми Банг. Хочешь прокатиться? Пойдем наверх, – и Томми вскочил, должно быть, вспомнив о законах гостеприимства.

– Мне кажется, я лучше подожду, пока не узнаю, останусь я здесь или нет, – ответил Нэт, желание которого остаться увеличивалось с каждой минутой.

– Деми, тут новенький! Подойди к нему.

И резвый Томми снова вбежал на лестницу с намерением продолжать катание: неудача его нисколько не смутила.

Деми был тот мальчик, который, сидя на ступеньке, читал книгу. Услышав, что его зовут, он поднял свои большие темные глаза и после короткой заминки, как будто преодолевая застенчивость, встал со ступеньки. Сунув книгу под мышку, он подошел к Нэту, которому очень понравились милое лицо и добрые глаза Деми.

– Ты видел тетю Джо? – спросил Деми, по-видимому, придавая этому вопросу большое значение.

– Я еще не видел никого, кроме мальчиков, – ответил Нэт. – Я жду.

– Тебя прислал дядя Тедди?

– Меня прислал мистер Лоренс.

– Это и есть дядя Тедди. Он всегда присылает хороших мальчиков.

Нэту было приятно это замечание. Он улыбнулся, и его худенькое лицо просветлело и стало очень красивым. Он не знал, что бы такое сказать своему новому знакомому, и оба мальчика некоторое время стояли молча, дружелюбно глядя друг на друга. Девочка, укачивавшая куклу, с любопытством взглянула на Нэта и подошла к ним. Она была меньше Деми и очень похожа на него, только у нее были голубые глаза, а личико – покруглее и порумянее, чем у Деми.

– Это моя сестра Дэйзи, – сказал Деми таким тоном, как будто представлял какое-то необыкновенное существо.

Нэт и Дэйзи кивнули друг другу. Потом девочка улыбнулась, отчего на ее щеках появились ямочки, и ласково сказала:

– Я надеюсь, что ты останешься у нас. Нам здесь так хорошо, правда, Деми?

– Конечно, хорошо.

– Мне тоже очень нравится здесь, – заметил Нэт, понимая, что ему следует что-нибудь сказать этим милым детям.

– Лучше Плумфилда нет места на свете, правда, Деми? – воскликнула Дэйзи, которая, очевидно, считала своего брата авторитетом решительно во всем.

– Ну, нет! Гренландия, где есть ледяные горы и где водятся тюлени, гораздо лучше. Но я люблю Плумфилд, и это действительно очень хорошее место, – ответил Деми, увлеченный книгой о Гренландии. Только он собрался показать Нэту картинки и объяснить, что на них нарисовано, как вернулась служанка и сказала Нэту, показав на дверь гостиной:

– Леди решила, что вы останетесь здесь.

– Как я рада! – воскликнула Дэйзи, ласково и немного покровительственно взяв Нэта за руку, так что мальчик тут же почувствовал себя как дома. – Теперь пойдем к тете Джо.

Деми снова принялся за свою книгу, а его сестра повела Нэта в гостиную, где высокий джентльмен возился на диване с двумя малышами, а худенькая леди дочитывала доставленное Нэтом письмо.

– Так это и есть мой новый мальчик? Я очень рада видеть тебя, мой милый, и надеюсь, что ты будешь счастлив здесь, – сказала тетя Джо, притянув к себе Нэта.

Она нежно, как мать, взглянула на него и ласково откинула ему волосы со лба. Одинокое сердечко Нэта радостно забилось и сразу было отдано ей.

Тетю Джо нельзя было назвать красивой, но у нее было симпатичное, веселое лицо, в выражении которого, так же как в ее взгляде и манерах, сохранилось что-то юное, девичье. Это делало ее необыкновенно привлекательной, и дети быстро сближались с ней. Она заметила, что губы Нэта задрожали, когда она поправляла ему волосы, и ее взгляд стал еще мягче. Она притянула жалкого, оборванного мальчика поближе к себе и со смехом сказала:

– Я – мама Бэр, этот господин – папа Бэр, а это два маленьких Бэра. Ступайте сюда, мальчики, познакомьтесь с Нэтом.

Мальчики тотчас же вскочили с дивана и высокий господин, посадив их на плечи, подошел поздороваться с Нэтом. Роб и Тедди только весело смеялись, глядя на него, а мистер Бэр пожал ему руку и, показав на низенький стул около камина, приветливо сказал:

– Вот и местечко для тебя готово, дружок; садись к огню и посуши свои мокрые ноги.

– Ах, ведь они и в самом деле мокрые! – воскликнула миссис Бэр. Снимай скорее башмаки, мой мальчик, я в одну минуту приготовлю тебе все сухое!

И миссис Бэр так энергично засуетилась, что не успел Нэт оглянуться, как уже сидел перед камином в сухих чулках и теплых туфлях.

– Благодарю вас, мэм! – сказал он, и в его голосе звучала такая благодарность, что в глазах миссис Бэр снова засветилась нежность, но она тотчас же улыбнулась и весело заговорила; так она поступала всегда, когда бывала растрогана.

– Это туфли Томми Ванга, – сказала она, – но он их никогда не надевает, значит, они ему ни к чему. Тебе они велики, но это не беда: теперь ты не сможешь убежать от нас так быстро, как мог бы, если бы они тебе были впору.

– Я не хочу убегать отсюда, мэм, – сказал Нэт и с довольным вздохом протянул к огню свои грязные руки.

– Ну и отлично. Теперь тебе нужно хорошенько согреться. Я полечу тебя от этого скверного кашля. Давно ты так кашляешь, мой мальчик? – спросила миссис Бэр, роясь в большой корзине в поисках лоскутка фланели.

– С зимы. Я простудился, и с тех пор кашель все не проходит.

– Немудрено, так как он жил в сыром подвале и ходил чуть не в лохмотьях, – шепнула миссис Бэр своему мужу, который внимательно смотрел на Нэта и, конечно, заметил ввалившиеся виски, пересохшие губы, хриплый голос и частый кашель мальчика.

– Сбегай-ка к няне, Роб, – сказал мистер Бэр, переглянувшись с женой, – и попроси, чтобы она дала тебе лекарство от кашля и смягчающую мазь.

Нэта немножко встревожили эти приготовления, но он забыл свой страх и рассмеялся, когда миссис Бэр, лукаво взглянув на него, шепнула:

– Слышишь, как мой плутишка Тедди старается кашлять. В лекарстве, которое я дам тебе, есть мед, и ему тоже хочется его принять.

Маленький Тед даже раскраснелся от своих усилий покашлять, когда принесли пузырек. И после того как Нэт выпил лекарство и миссис Бэр завязала ему горло фланелью, малышу позволили облизать ложку.

Тут как раз зазвонил колокол, и громкий топот ног в передней возвестил, что ужин подан. Застенчивый Нэт вздрогнул при мысли о встрече с множеством незнакомых детей, но миссис Бэр взяла его за руку, а Роб шепнул ему покровительственным тоном:

– Не бойся, я позабочусь о тебе!

Двенадцать мальчиков, по шесть с каждой стороны стола, стояли, держась за стулья, и переступали с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, когда можно будет приняться за ужин. Молодой человек, игравший на флейте, старался их успокоить. Однако никто не сел за стол до тех пор, пока миссис Бэр не заняла свое место около чайного прибора, посадив по правую сторону от себя Нэта, а по левую – Тедди.

– Это ваш новый товарищ, Нэт Блэк, – сказала она. – После ужина вы сможете познакомиться с ним. Потише, мальчики, потише!

В то время как миссис Бэр говорила, все глаза были устремлены на Нэта, а потом мальчики, с грохотом отодвигая стулья, стали усаживаться, стараясь держаться чинно, правда, не особенно успешно. Миссис и мистер Бэр делали все возможное, чтобы дети вели себя прилично за столом, и это им почти всегда удавалось. Они требовали немногого, их правила были разумны, да и сами дети, понимая, что это делается для общего блага, изо всех сил старались повиноваться. Но бывали дни, когда постоянно одергивать мальчиков казалось слишком жестоким. И субботний вечер – канун праздника – принадлежал им.

– Нужно дать этим бедняжкам хоть один день в неделю, когда они могли бы вволю пошуметь, покричать и пошалить. Праздник ведь не в праздник без веселья. А потому раз в неделю они будут пользоваться полной свободой – так обыкновенно говорила миссис Бэр, когда некоторые чопорные гости удивлялись, почему катание по лестничным перилам, бросание друг в друга подушками и другие веселые игры допускаются под кровлей такого благопристойного дома, как Плумфилд.

Временами казалось, что эта кровля того и гляди взлетит на воздух; но она никогда не взлетала, потому что одно слово дяди Бэра могло в любое время прекратить шум. Кроме того, мальчики понимали, что не следует злоупотреблять свободой. И поэтому, несмотря на мрачные предсказания, школа процветала, а дети как-то незаметно постепенно приучались к вежливому обращению и становились вполне благовоспитанными.

Нэт на своем месте чувствовал себя как нельзя лучше. Спереди его закрывали высокие кувшины, с одной стороны от него сидел Томми Банг, а с другой – миссис Бэр, наполнявшая его тарелку и кружку, как только он успевал съесть и выпить все, что в них было.

– Мальчика, который сидит рядом с девочкой на том конце стола, зовут Деми? – шепотом спросил Нэт своего соседа.

– Да, это Деми Брук. Мистер Бэр – его дядя.

– Какое странное имя!

– Его настоящее имя Джон, но мы зовем его Деми-Джоном или просто Деми[4] потому что его папа тоже Джон. Это шуточное прозвище, понимаешь?

Нэт не совсем понял это объяснение, но из вежливости улыбнулся и с интересом спросил:

– Правда, он хороший мальчик?

– Да, очень хороший. Он знает множество интересных вещей и читает всё подряд.

– А кто этот толстый мальчик рядом с ним?

– Это Фаршированный Кочан. Его зовут Джордж Коль[5], но мы прозвали его Фаршированным Кочаном, потому что он очень много ест. Маленького мальчика, который сидит рядом с дядей Бэром, зовут Робом, а около него сидит длинный Франц, тоже племянник дяди Бэра. Он учит некоторых мальчиков и немножко присматривает за нами.

– Он играет на флейте, да? – спросил Нэт, но Том, засунув в рот целое печеное яблоко, не смог произнести ни слова; он только кивнул в ответ, а затем, гораздо скорее, чем можно было ожидать при данных обстоятельствах, сказал:

– Конечно, играет. И мы иногда танцуем под музыку или делаем гимнастику. Сам я люблю барабан и постараюсь выучиться барабанить как можно скорее.

– А я больше люблю скрипку, – сказал Нэт, оживившийся, как только речь зашла о музыке. – И я умею на ней играть.

– Правда? – воскликнул Томми, взглянув на него из-за кружки округлившимися от любопытства глазами. – У мистера Бэра есть старая скрипка, и он позволит тебе играть на ней, если захочешь.

– Неужели? Ах, как бы мне хотелось! Знаешь, я ходил по улицам и играл на скрипке с моим папой и еще одним человеком, пока папа не умер.

– И тебе было весело? – спросил в высшей степени заинтересованный Томми.

– Нет, это было ужасно. Зимой было страшно холодно, а летом слишком жарко. И я очень уставал и часто голодал. – Нэт остановился на минутку и откусил большой кусок имбирного пряника, как бы стараясь убедиться, что это тяжелое время прошло, а потом с сожалением прибавил:

– Но я любил мою маленькую скрипку, и мне скучно без нее. Николо взял ее, когда папа умер, и не хотел, чтобы я оставался с ним, потому что я был болен.

– Если ты хорошо играешь, тебя возьмут в оркестр.

– Разве у вас есть оркестр?

– Конечно, и очень хороший, из одних мальчиков. Они играют концерты и всё такое. Вот увидишь, что будет завтра вечером.

После этого сообщения Томми снова принялся за ужин, а Нэт с восторженной улыбкой на губах задумался над своей полной тарелкой.

Миссис Бэр слышала всё, что говорили между собой Нэт и Томми, хотя, казалось, была так занята разливанием молока и своим маленьким Тедди, что не могла уловить ничего. Тедди был такой сонный, что совал ложку вместо рта себе в глаз, качаясь из стороны в сторону, пока наконец крепко не заснул, уронив голову на мягкую булочку. Миссис Бэр специально посадила Нэта рядом с Томми: этот шалун был очень общительным мальчиком, и застенчивые дети чувствовали себя с ним необыкновенно легко. Так же подействовало общество Томми и на Нэта, который открыл соседу за ужином свои маленькие секреты, и это дало возможность миссис Бэр узнать Нэта лучше, чем если бы она сама поговорила с ним.

Вот содержание письма, которое мистер Лоренс прислал с Нэтом:

«Дорогая Джо, я знаю, что тебе будет по душе дело, которое я хочу поручить тебе. Этот бедный мальчик – сирота, больной, не имеющий ни родных, ни друзей. Он был уличным музыкантом и жил в сыром подвале, где я нашел его, плачущего об умершем отце и о своей скрипке, которую у него отняли. Мне кажется, что из него выйдет толк и что мы можем общими силами поставить его на ноги. Ты позаботишься о его изнуренном теле, твой муж Фриц займется его душой, до сих пор остававшейся в пренебрежении, а затем я посмотрю, что может выйти из этого мальчика – талантливый музыкант или только ремесленник, способный зарабатывать себе на хлеб. Позаботься о нем ради твоего собственного сына. Ваш Тедди».

– Уж, конечно, мы позаботимся! – воскликнула миссис Бэр, прочитав письмо. А когда она увидела Нэта, то почувствовала, что в любом случае – есть у него талант или нет – ему, больному, одинокому мальчику, нужен прежде всего приют и нежная материнская забота. Она сама и ее муж внимательно наблюдали за Нэтом и, несмотря на его обтрепанное платье, неловкие манеры и грязное лицо, приметили в нем много такого, что им понравилось. Нэт был худенький, бледный двенадцатилетний мальчик с голубыми глазами, высоким лбом, выразительным ртом и растрепанными волосами. Временами на лице его появлялось какое-то тревожное, испуганное выражение, как будто он ждал, что его отругают или побьют. Губы его дрожали от нежного взгляда, а каждое ласковое слово он встречал с трогательной благодарностью.

«Бедный мальчик! Пусть он играет на скрипке хоть целыми днями», – подумала миссис Бэр, увидев, как просияло лицо Нэта, когда Томми упомянул про оркестр.

После ужина, когда мальчики прибежали в класс и принялись за разные игры, появилась миссис Бэр со скрипкой в руках. Сказав несколько слов мужу, она подошла к Нэту, который сидел в уголке и с большим интересом смотрел на происходящее.

– Не сыграешь ли ты нам что-нибудь, дитя мое? – спросила она. – У нас в оркестре как раз недостает скрипки, и мне кажется, ты мог бы сыграть хорошо.

Она думала, что Нэт смутится и будет стесняться, но он тут же схватил старую скрипку, и по тому, с какой любовью он смотрел на нее, было видно, что он очень обрадовался.

– Я сыграю как можно лучше, мэм, – сказал он и провел по струнам смычком, как бы спеша поскорее услышать знакомые звуки.

В комнате стоял страшный шум, но Нэт не обращал на него никакого внимания. Он не слышал ничего, кроме звуков своей скрипки, и играл, забыв обо всем на свете. Это была простенькая мелодия, которую часто играют уличные музыканты. Дети перестали шуметь и, притихнув, с удивлением и удовольствием слушали музыку. Мало-помалу они стали придвигаться всё ближе и ближе к Нэту; подошел к нему и мистер Бэр. А Нэт продолжал играть, не замечая никого. Глаза его блестели, на щеках вспыхнул румянец, а его худенькие пальцы быстро водили смычком.

Когда он закончил, раздались восторженные аплодисменты. Нэт оглянулся вокруг, как бы пытаясь сказать: «Я старался играть как можно лучше. Не знаю, понравилось ли вам».

– Ты играл великолепно! – воскликнул Томми, считавший, что Нэт находится под его покровительством.

– Ты будешь играть первую скрипку в моем оркестре, – с одобрительной улыбкой прибавил Франц.

– А ведь Тедди прав, – шепнула миссис Бэр своему мужу. – Из этого мальчика на самом деле выйдет толк.

Мистер Бэр энергично кивнул и, потрепав Нэта по плечу, добродушно сказал:

– Ты играл очень хорошо, мой мальчик. Исполни нам теперь какую-нибудь песню, а мы споем ее хором.

Это была самая счастливая минута в жизни бедного Нэта. Его провели на почетное место около рояля, а мальчики встали вокруг. Не обращая внимания на жалкую одежду маленького музыканта, они смотрели на него с уважением и с нетерпением ждали, когда он снова заиграет.

Выбрали знакомую всем песню, и концерт начался. Трио из флейты, скрипки и рояля и хор детских голосов огласили комнату. Это оказалось слишком сильным впечатлением для Нэта: когда последние звуки песни замерли, его губы задрожали, он уронил скрипку и, отвернувшись к стене, зарыдал, как маленький ребенок.

– Милый мой, что с тобой? – воскликнула миссис Бэр, которая тоже пела с детьми и в то же время старалась удержать маленького Роба, желавшего непременно отбивать такт ногой.

– Вы все так добры… И всё так хорошо… Я не смог удержаться… – всхлипывая, промолвил Нэт, а потом закашлялся и с трудом перевел дух.

– Пойдем со мной, мой мальчик, тебе нужно лечь в постель и отдохнуть; ты утомился и здесь слишком шумно для тебя, – шепнула миссис Бэр и отвела Нэта к себе в гостиную, где дала ему спокойно выплакаться.

Она успела настолько завоевать его доверие, что он рассказал ей свою историю, которую она, хотя уже и знала, слушала со слезами на глазах.

– Теперь, мое дитя, – сказала миссис Бэр, когда он закончил, – у тебя есть и отец, и мать, и дом. Не думай больше о своем тяжелом прошлом и постарайся быть спокойным и счастливым. И знай, что тебе уже больше не придется страдать, насколько это будет зависеть от нас. В Плумфилде мальчикам живется весело; вместе с тем мы стараемся приучить их к самостоятельности и сделать полезными людьми. Ты будешь играть на скрипке, сколько захочешь, а теперь ложись спать. Завтра мы вместе придумаем что-нибудь веселое и интересное.

Нэт крепко сжимал ее руку; он не мог произнести ни слова, но глаза мальчика красноречиво говорили за него. Миссис Бэр привела его в большую комнату, где их встретила высокая немка с таким круглым и веселым лицом, что оно казалось чем-то вроде солнца, а широкая оборка ее чепчика могла сойти за лучи.

– Это няня Гуммель, – сказала миссис Бэр. – Она приготовит тебе отличную ванну и острижет волосы. Вон там дверь в ванную. В субботу вечером мы моем всех маленьких мальчиков и кладем их в постель, прежде чем большие закончат петь. Ну, Роб, иди мыться.

Миссис Бэр быстро раздела Роба, отнесла его в маленькую ванную рядом с детской и посадила в ванну.

Тут, не считая двух больших ванн, были души, тазы, ножные ванны и другие приспособления для мытья. Через некоторое время и Нэт очутился в ванне, что доставило ему огромное удовольствие. Сидя в теплой воде, он смотрел на двух женщин, которые причесывали нескольких мальчиков и надевали на них чистое белье.

Те, само собой разумеется, проказничали, дурачились и весело смеялись во время этой процедуры и затихали только после того, как их укладывали в постель.

Когда Нэт после ванны сидел в спальне, завернувшись в одеяло, перед камином, а няня стригла ему волосы, появилась новая партия мальчиков. Их заперли в ванной, где они подняли страшную возню; они так шумели и плескались, как будто были не мальчиками, а молодыми тюленями.

– Нэту, я думаю, лучше лечь здесь, – сказала миссис Бэр, метавшаяся из стороны в сторону, как наседка, у которой вместо цыплят вылупился целый выводок утят. – Если он будет спать тут и начнет кашлять ночью, вы сможете дать ему льняного отвара.

Няня одобрила такой план. Надев на Нэта фланелевую ночную рубашку, она дала ему выпить чего-то теплого и сладкого и, когда он лег в постель, подоткнула одеяло. Мальчик лежал неподвижно, закутанный, как мумия, наслаждаясь непривычным комфортом. Ощущение чистоты было так ново для него и так приятно; фланелевые ночные рубашки считались неслыханной роскошью в той среде, где он жил до сих пор; вкусное, теплое питье также успокоительно подействовало на его кашель, как ласковые слова – на его одинокое сердечко. А при мысли, что есть люди, которые заботятся о нем, бедному мальчику казалось, что он попал на небо. Временами ему приходило в голову, что это какой-то чудесный сон. И он закрывал глаза, чтобы посмотреть, не исчезнет ли всё, когда он их откроет. Нэт был так счастлив, что не мог уснуть, да, впрочем, это ему не удалось бы: через несколько минут ему пришлось познакомиться с одним из обычаев Плумфилда, что доставило ему несказанное удовольствие.

После короткого затишья вдруг совершенно неожиданно во все стороны начали летать подушки, которые бросали друг в друга маленькие белые фигурки, выскочившие из постелей. Битва происходила в нескольких комнатах, иногда разгоралась даже в детской, когда туда скрывался какой-нибудь обращенный в бегство воин. Ни няня, ни миссис Бэр не обращали на это никакого внимания; они не удивлялись и не останавливали детей. Няня развешивала полотенца, а миссис Бэр доставала чистое белье так спокойно, как будто не происходило ничего особенного. Она даже приняла некоторое участие в игре. Когда один смелый мальчик бросил в нее подушкой, она быстро подхватила ее и швырнула в него так ловко, что он был вынужден убежать из комнаты.

– Им не больно? – спросил у миссис Бэр Нэт, хохотавший до упаду на своей постели.

– Конечно, нет, – ответила она. – У нас каждую субботу вечером бывает такая битва подушками. Завтра всё равно нужно надевать чистые наволочки, да и детям хорошо погреться после ванны. А потому я даже люблю эту игру.

И миссис Бэр, вынув из комода чистые носки, принялась их пересчитывать.

– Какая это славная школа! – в восхищении воскликнул Нэт.

– Только немножко странная, – с улыбкой сказала миссис Бэр. – Мы не хотим заставлять детей слишком много учиться и лишать их всех удовольствий. Сначала я было запретила эту игру в ночных рубашках, но потом увидела, что это бесполезно. Детей невозможно удержать в постелях. А потому я поставила им условие. Я позволила им каждую субботу биться подушками в продолжение четверти часа, а они за это обещали мне во все остальные дни спокойно ложиться спать вовремя. И дело у нас идет хорошо. Если они не держат слова – игра запрещается; если держат, я ставлю лампы в безопасное место и позволяю им играть.

– Как хорошо! – сказал Нэт, чувствуя, что и ему хотелось бы присоединиться к играющим, но не решаясь на это в первый же вечер. И он лежал, с восхищением наблюдая горячую битву.

Томми Банг предводительствовал атакой, а Деми с замечательным мужеством защищал свою комнату. Он подхватывал на лету подушки, которые в него бросали, и складывал у себя за спиной, так что атакующие в конце концов оставались без метательных снарядов. Тогда они все сразу бросились на Деми, чтобы снова завладеть своим оружием. Некоторым мальчикам доставалось больше других, но они не обращали на это внимания. Все добродушно выносили удары, и подушки летали, как снежные комья, – до тех пор, пока миссис Бэр не остановила игру.

– Четверть часа прошло, дети, – сказала она, взглянув на часы. – Теперь живо в постели, а не то заплатите штраф.

– Какой штраф? – поинтересовался Нэт.

Ему очень хотелось узнать, что будет с тем несчастным, кто ослушается этой доброй, заботливой хозяйки школы.

– Непослушные лишаются права играть в следующую субботу, – ответила миссис Бэр. – Я даю им пять минут, чтобы улечься в постели, и тушу лампы, надеясь, что шума больше не будет. Они честные мальчики и держат свое слово.

Так оно и вышло. Бой кончился так же внезапно, как начался. Несколько ударов на прощание, последний взрыв смеха, когда Деми бросил в отступающего врага седьмую подушку, несколько вызовов на следующую субботу, приглушенный смех, сдержанный шепот, а затем – тишина. Мама Бэр поцеловала своего нового воспитанника и оставила его грезить о счастливой жизни в Плумфилде.

Глава 2

Мальчики

Пока Нэт спокойно спит, я расскажу вам, мои маленькие читатели, кое-что о мальчиках, с которыми ему предстоит познакомиться утром.

Начнем с наших старых знакомых. Франц – настоящий немец – был высокий белокурый шестнадцатилетний юноша. Он зачитывался книгами, был внимателен ко всем и очень музыкален. Дядя готовил его в колледж, а тетя Джо старалась, чтобы из него впоследствии вышел хороший семьянин. Она развивала в нем любовь к детям, уважение к женщинам, все равно молодым или старым, и давала ему возможность быть полезным в доме. Трудолюбивый, добрый и терпеливый, Франц был ее правой рукой во всём. И он любил свою веселую тетю как мать, потому что она и старалась быть для него матерью.

Эмиль имел совсем другой характер. Горячий, нетерпеливый и предприимчивый, он страстно любил море. Дядя обещал отпустить его в плавание, когда ему минет шестнадцать лет, а пока заставлял его изучать всё относящееся к морскому делу, давал ему читать биографии знаменитых адмиралов и истории про героические подвиги и позволял проводить все свободное от уроков время на реке, около пруда или ручья. Комната Эмиля напоминала каюту военного корабля. Все его вещи имели отношение к войне и к морю. Капитан Кидд[6] был его идеалом, а любимое занятие состояло в том, что он наряжался, как пират, и распевал во все горло воинственные моряцкие песни. Он не признавал никаких танцев, кроме матросской пляски, выработал походку, как у моряков, а в разговоре так и сыпал морскими терминами. Мальчики прозвали его «Командором» и очень гордились его флотом, плававшим в пруду. С этим флотом то и дело случались всевозможные беды, которые наверняка уже давно отбили бы охоту возиться с ним у любого другого капитана, но только не у Эмиля – страстного любителя моря.

Деми принадлежал к числу детей, у которых под влиянием разумного воспитания ум и тело развиваются одновременно. Мать старалась, чтобы он был добрым, любящим ребенком; отец заботился о его физическом развитии, а дедушка Марч, со своей стороны, развивал ум Деми. Он не затруднял его долгими уроками и не требовал, чтобы тот заучивал их слово в слово. Дедушка Марч только помогал ему, стараясь, чтобы мальчик развивался так же естественно, как под влиянием солнца и росы распускаются цветы. Деми был, конечно, далеко не безупречный ребенок, но его проступки были такого рода, что их всегда можно было извинить. Словом, это был милый мальчик, серьезный и вместе с тем веселый, не замечавший своей собственной привлекательности и умственного развития, но очень ценивший это в других.

Дэйзи была прелестной веселой девочкой; так же, как ее мать, она любила заниматься разными домашними делами. У нее была целая семья кукол, которых она прекрасно воспитывала. Она не расставалась со своей рабочей корзиночкой и шила так хорошо, что Деми часто вытаскивал из кармана носовой платок, чтобы похвастаться ее работой. А у крошки Джози была фланелевая юбочка, премило сшитая для нее сестрицей Дэйзи.

Дэйзи очень любила хлопотать около буфета, расставляла на столе солонки и аккуратно раскладывала ложки, а по утрам отправлялась со щеткой в гостиную, чистила кресла и вытирала пыль со столов. Деми подшучивал над ней, но был очень доволен, что она держит его вещи в порядке и помогает ему учить уроки: в учении они шли ровно, и им даже не приходила в голову мысль о соперничестве.

Они горячо любили друг друга, и никто не решался подсмеиваться над нежной любовью Деми к сестре. А если находился такой смельчак, то Деми вызывал его на бой и, как правило, успешно расправлялся с ним. Он положительно не понимал, почему мальчики стыдятся говорить прямо, что любят своих сестер. Дэйзи восхищалась своим братом, считала его самым замечательным мальчиком на свете и каждое утро, завернувшись в одеяло, подходила к его двери и говорила ласково, как мама: «Вставай, мой милый, скоро уже зазвонят к завтраку. Вот тебе чистый воротничок».

Роб был энергичный мальчуган, открывший, по-видимому, тайну вечного движения, так как ни минуты не мог оставаться в покое. К счастью, он не был шаловлив и особенно смел, а потому редко попадал в беду. Он, как маятник, постоянно качался между папой и мамой, всё время тихонько «тикая»: Роб был ужасный болтун.

Тедди был еще слишком мал, чтобы играть заметную роль в делах Плумфилда, но у была своя сфера, в которой он действовал как нельзя лучше. У каждого временами возникало желание повозиться с маленьким ребенком и приласкать его. И в таких случаях на сцену выступал Тедди, очень любивший, чтобы его ласкали. Всюду, куда бы ни шла миссис Джо, он ковылял за ней. Это давало ему возможность совать свои пальчики в разные блюда, но все находили, что они от этого только становятся вкуснее: малютки в Плумфилде пользовались большим почетом.

Дику Брауну и Адольфу, или Долли, Петингилю было обоим по восемь лет. Долли страшно заикался, но так как никому не позволяли над ним смеяться, а мистер Бэр старался вылечить его, советуя говорить как можно медленнее, Долли со временем стал заикаться гораздо меньше, чем прежде. Он был славный, но самый обыкновенный, ничем не выдающийся мальчик. Жизнь в Плумфилде очень нравилась ему; он охотно учил свои уроки и с удовольствием принимал участие в играх.

Дик Браун был горбатым. Но он так весело переносил свой недостаток, что Деми однажды спросил его: «Неужели люди от горбов делаются веселее? В таком случае и мне хотелось бы иметь горб». Всегда оживленный и веселый, Дик старался изо всех сил не отставать от других мальчиков, потому что в его слабом теле билось храброе сердце. Поступив в школу, он первое время очень стыдился своего горба, но скоро и думать о нем забыл. Никто не осмеливался смеяться над ним после того, как мистер Бэр наказал мальчика, вздумавшего потешаться над увечьем Дика.

– Богу это все равно, – рыдая, ответил ему Дик. – Хоть на спине у меня и горб, но душа прямая!

Бэры постарались поддерживать в нем эту мысль и убедили его, что для людей самое главное – его душа, и если они думают о его теле, то лишь с сожалением и сочувствием.

Раз, когда Дик играл вместе с другими в зверинец, кто-то спросил: «А каким же зверем будет Дик?»

– Конечно, верблюдом! – со смехом ответил Дик. – Ведь у меня горб на спине!

– Так ты будешь моим любимым верблюдом, – сказал Деми, расставлявший «зверей» по порядку. – Я не заставлю тебя носить тяжести, и ты пойдешь сразу вслед за слоном.

– Надеюсь, и другие будут так же добры к этому бедняжке, как наши мальчики, – шепнула миссис Джо мужу, когда Дик с сияющим от счастья лицом, гордо выступая, прошел мимо нее. Он казался очень маленьким и слабым верблюдом рядом с высоким, толстым Фаршированным Кочаном, вполне подходившим для роли слона.

Джека Форда отдали в Плумфилд, потому что эта школа была недорогой. Это был очень бойкий и остроумный, но хитрый мальчик, и мистеру Бэру не нравились его недетская резкость и любовь к деньгам.

Нед Баркер был такой же длинноногий и неловкий, как тысячи других четырнадцати летних мальчиков. Его прозвали «Медвежонком», потому что он постоянно натыкался на стулья, стукался о столы и сваливал по пути все мелкие вещи. Он был довольно труслив, часто хвастался тем, что умеет сделать то или другое, но не делал этого; наконец, он был не прочь солгать. Маленьких мальчиков он нередко обижал, а большим льстил. И хоть его нельзя было назвать испорченным, он мог бы легко сбиться с пути.

Джорджа Коля испортила чересчур баловавшая его мать. Она пичкала его сластями до того, что он заболел, а потом решила, что ему нельзя учиться, так как у него слишком слабое здоровье. И он в двенадцать лет был бледным, одутловатым мальчиком, раздражительным, тупым и ленивым.

Один знакомый посоветовал матери Джорджа отдать его в Плумфилд, и там он скоро изменился к лучшему. Сласти здесь давали редко, телесных упражнений было много, а учение настолько приятно, что Фаршированный Кочан стал с удовольствием заниматься. В конце концов сильно беспокоившаяся за него мать была поражена произошедшей в нем переменой и убедилась, что в плумфилдском воздухе действительно было что-то особенное.

Билли Йорду было тринадцать лет, но по развитию он стоял не выше шестилетнего ребенка. Раньше у него были замечательные способности, но его отец слишком поторопился с его учением. Он задавал мальчику длинные, трудные уроки и держал за книгами по шесть часов в день, рассчитывая, должно быть, что он поглотит всю эту премудрость, как страсбургский гусь глотает еду, которую ему заталкивают в горло.

Мистер Йорд полагал, что исполняет свой долг, но чуть не уморил сына. Мальчик заболел воспалением мозга, а когда выздоровел, его переутомившийся мозг отказался работать.

Это был страшный урок для его честолюбивого отца: некогда замечательно способный мальчик превратился чуть ли не в жалкого идиота. Мистер Йорд отдал его в Плумфилд. Он не надеялся, что Билли там помогут, но был уверен, что с ним будут обращаться ласково. Билли был кроткий, послушный мальчик; было тяжело смотреть, как он старался учиться, ощупью пробираясь к тем утраченным знаниям, которые обошлись ему так дорого. День за днем он сидел за азбукой, гордо показывал «А» и «Б», но на другой день забывал их и начинал все с начала. Мистер Бэр был необыкновенно терпелив с Билли и продолжал заниматься с ним, несмотря на всю кажущуюся бесполезность этих занятий. Он не задавал ему никаких уроков, но старался осторожно рассеять туман, окутавший его мозг, и настолько вернуть ему рассудок, чтобы он не оставался тяжким бременем для родных.

Миссис Бэр всячески старалась укрепить здоровье Билли, а мальчики жалели его и обращались с ним по-доброму. Он не любил их шумных игр и то сидел целыми часами, глядя на голубей, то рыл ямки для Тедди в таком количестве, что даже этот страстный землекоп оставался доволен, то ходил с места на место за Сайлесом, работником мистера Бэра, и смотрел, как тот работает. Сайлес был очень добр к нему, а Билли хоть и забыл азбуку, но дружеские лица помнил хорошо.

Томми Банг был самым отчаянным шалуном в школе. Он постоянно придумывал разные проказы, как обезьянка. Но в то же время он был так добродушен, что ему невольно прощали его шалости, так рассеян, что пропускал все мимо ушей, и так горячо раскаивался в каждой шалости, что невозможно было сохранить серьезность, когда он начинал давать торжественные обещания исправиться и предлагал подвергнуть его всевозможным, самым ужасным наказаниям. Мистер и миссис Бэр жили в постоянной тревоге и ожидании какой-нибудь беды, вроде того что Томми сломает себе шею или что он добудет пороху, нечаянно подожжет его и взорвет всю школу.

А у няни в комоде был отведен особый ящик, в котором хранились пластыри, бинты и мази исключительно для Томми: с ним постоянно случались различные ужасные происшествия, и, бывало, его приносили чуть живым. Но все сходило ему с рук, и после каждой новой катастрофы силы его даже как будто удваивались.

В день своего поступления в школу Томми чуть не отрезал себе палец, сунув его в косилку, а в течение первой недели с ним приключилось несколько бед подряд: он упал с крыши сарая, чуть не лишился глаза, который ему хотела выклевать разъяренная курица, – за то, что он брал в руки и рассматривал ее цыплят, и, наконец, он едва унес ноги от кухарки Азайи, которая больно выдрала его за уши, застав за роскошным пиром, состоявшим из горшочка сливок и половины пирога, которые он стащил на кухне. Однако все эти неудачи и неприятности совсем не действовали на неустрашимого мальчика, и он продолжал свои подвиги, задевая всех и каждого.

Если Томми не знал урока, у него всегда находилось какое-нибудь забавное оправдание; у него были хорошие способности, и он не задумывался над ответом, даже ничего не выучив. В общем, учился он вполне успешно, но зато вне класса – ах, как же проказничал Томми после уроков!

Он прикрутил толстую Азайю к столбу ее же бельевой веревкой, и, как она ни бесилась и ни бранилась, ей пришлось простоять так около получаса, да еще в понедельник утром, когда у нее было полно дел. Он подержал над свечой цент и опустил его за воротник хорошенькой Мэри-Энн, когда она прислуживала за столом, к тому же в присутствии гостей. Бедная девушка вскрикнула, опрокинула миску с супом и в ужасе бросилась из комнаты, а сидевшие за столом подумали, что она сошла с ума. Он водрузил на дерево ведро с водой и привязал к ручке ленту, а когда Дэйзи, увидев яркую ленточку, хотела снять ее и потянула к себе, вода окатила девочку. Чистенькое платьице Дэйзи промокло, а сама она была обижена до глубины души. Он положил в сахарницу горсть гладких белых камешков, когда его бабушка пришла к чаю; бедная старушка никак не могла понять, почему сахар не тает у нее в чашке, но из деликатности ничего не сказала. Во время церковной службы он стал передавать товарищам нюхательный табак, причем пятеро мальчиков до того расчихались, что вынуждены были выйти из церкви. Он прокладывал зимой дорожки в снегу и поливал их водой, так что люди скользили и падали. Он чуть не свел с ума бедного Сайлеса, стыдившегося своих огромных ног, тем, что вешал его сапоги в самых видных местах. Он уговорил доверчивого Долли привязать себе нитку к гнилому зубу и выпустить конец нитки изо рта, чтобы он, Томми, мог выдернуть у него зуб, когда он заснет, и тогда Долли не почувствовал бы боли. Но когда Томми дернул за нитку, зуб остался на месте, а Долли проснулся в ужасе и с того дня потерял всякую веру в Томми. Последняя проказа Томми состояла в том, что он накормил кур намоченным в роме хлебом. Они опьянели и взбудоражили весь птичий двор. Да и было от чего взволноваться: старые, почтенные куры ходили, шатаясь из стороны в сторону, клевали землю и кудахтали самым нелепым образом. А вся школа, глядя на них, хохотала до упаду. Наконец Дэйзи сжалилась над курами и заперла их в курятнике, чтобы они там проспались.

Вот каковы были мальчики, так счастливо жившие вместе. Они учились, играли, работали, дрались, но вместе с тем старались избавляться от своих недостатков и постепенно становились всё лучше и лучше. Мальчики в других школах приобретали, может быть, больше знаний из книг, но зато меньше той высокой мудрости, которая делает людей порядочными и достойными. Без сомнения, полезно знать латинский и греческий языки и математику, но, по мнению профессора Бэра, твердость, самообладание и привычка полагаться на свои силы важнее, и именно эти качества он старался развивать в детях. Люди, не согласные с такими взглядами, нередко с сомнением покачивали головами, даже когда видели явные успехи в воспитании мальчиков. Но ведь это была «странная школа», как сказала Нэту миссис Бэр…

Глава 3

Воскресенье

Как только на следующее утро зазвонил колокол, Нэт вскочил с постели и с удовольствием надел платье, приготовленное для него на стуле. Это были неновые, поношенные вещи одного из богатых мальчиков. Миссис Бэр сберегала такие «сброшенные перышки» для бедных «залетных птичек», попадавших в ее гнездо. Не успел Нэт одеться, как появился Томми в белоснежном воротничке и повел его вниз.

Солнце заливало светом столовую, накрытый стол и голодных мальчиков, собравшихся около него. Нэт заметил, что на этот раз они не шумели, как накануне вечером, а стояли смирно, держась за спинки стульев. Маленький Роб, находясь около отца во главе стола, сложил руки, склонил свою кудрявую головку и прочитал коротенькую молитву. Потом все уселись и принялись за воскресный завтрак, состоявший из кофе, котлет и вареного картофеля – вместо хлеба и молока, обычного завтрака в будни.

Быстро работая ножами и вилками, все оживленно разговаривали. Нужно было потолковать о приготовлении воскресных уроков, договориться насчет прогулки и обсудить планы на следующую неделю.

– А теперь, дети, – сказал папа Бэр, когда завтрак кончился, – принимайтесь за свои утренние занятия и будьте готовы к тому времени, как приедет омнибус, чтобы отвезти нас в церковь.

И мистер Бэр, подавая им пример, пошел в класс, чтобы подготовить книги, которые понадобятся в понедельник.

Все тотчас же принялись за дело. У каждого были свои маленькие обязанности. Одни носили дрова и воду и подметали лестницу, другие выполняли поручения тети Бэр или кормили птиц. Дэйзи мыла чашки, а Деми вытирал их: близнецы любили работать вместе и старались быть полезными в доме. Даже у малютки Тедди было свое маленькое дело: он ковылял то туда, то сюда, снимая со стола салфеточки и расставляя по местам стулья. В продолжении получаса дети суетились, как пчелы в улье, а потом приехал омнибус, и дядя Бэр, Франц и восемь старших мальчиков отправились в церковь – в город, до которого было три мили.

Нэт из-за своего кашля остался дома с младшими детьми и провел с ними все утро в комнате миссис Бэр. Он слушал рассказы, которые она читала вслух, пел гимн, которому она научила детей, а потом вместе со всеми наклеивал картинки в старую книгу.

– Вот мой «воскресный» шкаф, – сказала тетя Джо, показывая Нэту полки, на которых лежали книги с картинками, ящички с красками, кубики и письменные принадлежности. – Мне хочется, чтобы мои мальчики любили воскресенье и считали его спокойным, приятным днем. В воскресенье они отдыхают от уроков, играют в какие-нибудь нешумные, тихие, игры и обучаются кое-чему такому, что важнее всех школьных знаний. Ты понимаешь, что я хочу сказать? – спросила она, взглянув на внимательно слушавшего ее Нэта.

– Вы, должно быть, хотите сказать, что они учатся быть добрыми? – сказал Нэт после минутного колебания.

– Да, быть добрыми и находить в этом удовольствие. Иногда это очень трудно, я это знаю, но когда все помогают друг другу, то выходит легче. Вот как я стараюсь помогать моим мальчикам.

Миссис Бэр сняла с полки маленькую, наполовину исписанную тетрадь и открыла ее на странице, наверху которой было только одно слово.

– Это же мое имя! – с удивлением воскликнул Нэт.

– Да. Тут есть страничка для каждого мальчика. Я записываю здесь, как он вел себя в течение недели, а в воскресенье вечером показываю ему то, что записала. Если он вел себя дурно – меня это огорчает; если хорошо – я счастлива и горжусь им. Но как бы там ни было, дети знают, что я веду этот журнал для их пользы, и стараются вести себя хорошо из любви к дяде Бэру и ко мне.

– Еще бы не стараться! – сказал Нэт.

Тут он вдруг заметил, что на соседней странице стоит имя Томми, и ему очень захотелось узнать, что там написано.

Миссис Бэр заметила это и тотчас же перевернула страницу.

– Нет-нет, – сказала она, покачав головой, – я не показываю этих записей никому, кроме тех, к кому они относятся. То, что написано в этой тетради под твоим именем, не будет знать никто, кроме меня и тебя. Будет ли тебе приятно или стыдно читать то, что я напишу здесь к следующему воскресенью, – зависит от тебя самого. Мне кажется, что запись должна быть хорошая. Во всяком случае, я не собираюсь слишком много требовать от тебя: ты только что поступил в Плумфилд, и всё здесь еще слишком ново и непривычно для тебя. Я буду довольна, если ты начнешь соблюдать наши правила, а их очень немного, станешь жить дружно с товарищами и кое-чему выучишься.

– Я постараюсь, – сказал Нэт, и его худенькое лицо вспыхнуло – ему так хотелось, чтобы миссис Бэр не огорчалась, а была счастлива.

– Должно быть, очень трудно писать так много, – прибавил он, когда тетя Джо, ласково потрепав его по плечу, закрыла тетрадь.

– Только не для меня, потому что я, право, не знаю, что люблю больше – писать про мальчиков или их самих, – и миссис Бэр засмеялась, увидев, что Нэта это удивило. – Да, я знаю, как многие смотрят на них. Говорят, что они доставляют слишком много беспокойства и что с ними трудно справиться, но так говорят только потому, что не понимают их. А я понимаю. И я ни разу не встречала мальчика, с которым не смогла бы справиться. Да я просто не могла бы жить без моих милых, шумных, безрассудных мальчишек, правда, Тедди?

С этими словами миссис Бэр как раз вовремя обняла этого проказника, собиравшегося засунуть в карман чернильницу.

– Ну, а теперь, Нэт, не хочешь ли пойти в класс и поиграть на скрипке? – спросила миссис Бэр, как будто угадав, чего ему больше всего хотелось. – Хорошо бы тебе выучить какой-нибудь из тех гимнов, которые мы будем петь вечером.

Нэт со своей любимой скрипкой вошел в пустой класс и развернул ноты на освещенном солнцем окне. В доме стояла глубокая, праздничная тишина, и Нэт провел два счастливых часа, разучивая мелодичные старинные гимны и забывая свое тяжелое прошлое в чудном настоящем.

Вскоре вернулись ездившие в церковь. После обеда все занялись разными делами. Одни читали, другие писали письма домой; некоторые выполняли воскресные уроки или просто тихо разговаривали между собой. В три часа мальчики отправились гулять; во время таких прогулок мистер Бэр всегда находил случай научить их чему-нибудь полезному.

Миссис Бэр с Дэйзи и двумя своими мальчиками поехала в город, к бабушке: она всегда навещала ее по воскресеньям. Для постоянно занятой мамы Джо это было настоящим праздником. Нэт чувствовал себя слишком слабым для продолжительной прогулки и попросил оставить его дома с Томми, который любезно предложил показать ему все достопримечательности Плумфилда.

– Ты видел дом, а теперь я покажу тебе сад, гумно[7] и зверинец, – сказал Томми, когда их оставили одних и поручили Азайе присматривать, чтобы с ними чего-нибудь не случилось: у Томми всегда были самые лучшие намерения, но каким-то необъяснимым образом с ним, как вы уже знаете, постоянно приключались самые невероятные истории.

– Что же это за зверинец? – спросил Нэт, следуя за Томми по огибавшей дом аллее.

– У каждого из нас есть свои любимые зверьки, – сказал Томми, мы держим их на гумне и называем это зверинцем. Вот мы и пришли. Посмотри, какая красавица моя морская свинка! – и Томми гордо показал на самую безобразную свинку из всех, какие когда-либо бывали на свете.

– У меня есть знакомый мальчик, – сказал Нэт, – у которого целых двенадцать морских свинок. Он хотел подарить мне одну, но мне негде было ее держать, и я отказался. Она была беленькая с черными пятнами. Если хочешь, я добуду ее для тебя, – прибавил он, желая доставить удовольствие Томми.

– Конечно, хочу, – обрадовался Томми, – а я тогда подарю тебе вот эту. И они смогут жить вместе, если не станут драться. Вот эти белые мышки принадлежат Робу – их подарил ему Франц, а кролики – Неду. Здесь Деми разводит черепах; в прошлом году у него было шестьдесят две штуки! На спине у одной черепахи он нацарапал свое имя и год и выпустил ее. Он говорит, что, может быть, увидит ее много-много лет спустя и тогда узнает. Он прочитал где-то, что однажды нашли подобную черепаху и по метке узнали, что ей уже сто лет. Деми такой смешной!

– А что в этом ящике? – спросил Нэт, остановившись около большого глубокого ящика, до половины наполненного землей.

– Тут склад червей Джека Форда, – сказал Томми. – Он их накапывает целые кучи и держит здесь. Когда мы идем на рыбалку, то покупаем у него червей. Это очень удобно, только он слишком дорого берет за них. Недавно мне пришлось заплатить ему два цента за дюжину, да он еще надавал самых маленьких. Джек иногда бывает очень скуп. Я сказал ему, что буду рыть червей сам, если он не сбавит цену. А еще у меня есть две курицы – вон те серенькие. Куры – первый сорт, и я продаю яйца миссис Бэр. Но я никогда не беру с нее больше двадцати пяти центов за десяток, никогда! Мне было бы стыдно брать больше, – тут Томми бросил презрительный взгляд на склад червей.

– А чьи это собаки? – спросил Нэт, заинтересованный этими торговыми операциями; он почувствовал, что покровительство такого человека, как Томми, будет очень полезным.

– Большая собака – Эмиля. Ее зовут Христофор Колумб, это миссис Бэр ее так назвала, – ответил Томми тоном хозяина зверинца, демонстрирующего своих зверей. Белый щенок – Роба, а желтый – Тедди. Какой-то человек хотел утопить их в нашем пруду, но дядя Бэр ему не позволил. Эти щенята как раз подходят для малышей, меня они не особенно забавляют. Их зовут Кастор и Поллукс.

– А мне хотелось бы иметь вот такого ослика. Он такой маленький, хорошенький, и на нем, наверное, так приятно ездить, – сказал Нэт, вспомнив, как ему приходилось долгими часами ходить пешком и как у него уставали ноги.

– Это ослик Тедди. Мистер Лоренс прислал его, чтобы тете Джо не приходилось на прогулках носить Тедди на руках. Мы все любим Тоби, это превосходный ослик. Голуби у нас общие, но у каждого есть свой любимец. И все птенцы, которых они высиживают, тоже общие. Эти голые птенчики такие смешные! Теперь их нет, но если хочешь взглянуть на старых, залезь наверх по лестнице. А я взгляну, не снесли ли яиц мои Хохлушка и Бабушка. Нэт поднялся на просторный чердак и долго смотрел на хорошеньких голубков, которые целовались носиками, ворковали и бегали туда-сюда. Некоторые сидели на гнездах, другие слетали с залитой солнцем крыши на устланный соломой скотный двор, где шесть красивых коров с глянцевитой шерстью меланхолически пережевывали свою жвачку.

«У каждого здесь есть что-нибудь, только у меня ничего нет, – подумал Нэт, чувствуя себя очень бедным, после того как увидел сокровища других мальчиков. – Хотелось бы и мне иметь голубя, или курицу, или хотя бы черепаху, но только свою собственную».

– Где же вы достаете всю эту живность? – спросил он, спустившись с лестницы.

– Мы или находим их, или покупаем, или нам дарят. Моих кур подарил мне папа. А когда я наберу достаточно денег от продажи яиц, то куплю пару уток, – тоном миллионера сказал Томми. – У нас есть хороший пруд позади амбара. За утиные яйца платят очень дорого, а маленькие утята такие миленькие, и так весело смотреть, как они плавают.

Нэт вздохнул. У него не было ни отца, ни денег, ничего во всем свете, кроме старого пустого кошелька и искусных пальцев, умеющих извлекать чудесные звуки из скрипки. Томми, по-видимому, понял, почему Нэт вздохнул, так как после нескольких минут глубокого раздумья вдруг сказал:

– Послушай-ка, что я придумал. Если ты согласишься разыскивать яйца моих кур – я это дело ненавижу, – то я буду давать тебе одно яйцо из каждой дюжины. А когда ты сам наберешь дюжину яиц, то продашь их маме Джо. Она заплатит тебе двадцать пять центов, и ты сможешь купить все, что захочешь.

– Ах, как здорово! – воскликнул Нэт, обрадованный таким блестящим предложением. – Какой ты добрый!

– Ну, это как раз пустяки. Начинай прямо сейчас и поищи яйца, а я подожду тебя здесь. Бабушка кудахчет, значит, одно яйцо ты обязательно найдешь.

И Томми развалился на сене с приятным сознанием, что заключил хорошую сделку и вместе с тем оказал услугу товарищу.

Нэт весело принялся за поиски и долго шарил по всем углам, прежде чем нашел два отличных яйца, одно – в самом дальнем уголке, а другое – в старой корзине, которую присвоила себе госпожа Хохлушка.

– Я возьму одно, а ты бери другое, – сказал Томми. – У меня теперь как раз будет дюжина. А завтра мы начнем новый счет. Записывай свои яйца мелом вот здесь, около моих, – и Томми показал на ряд каких-то таинственных значков на гладкой стороне старой веялки.

И владелец одного яйца с восхитительным чувством собственника гордо открыл свой счет рядом с товарищем, который со смехом сделал над значками следующую внушительную надпись: «Т. Банг и К0».

Бедному Нэту яйца казались такими соблазнительными, что Томми с трудом уговорил его отнести свою первую собственность в кладовую Азайи. Затем они пошли дальше, и Нэт познакомился с двумя лошадьми, шестью коровами, тремя свиньями и одним теленком. В заключение Томми привел его к старой иве, ветки которой склонялись над ручейком, и сказал, что покажет ему кое-что очень интересное. Встав на забор, мальчики вскарабкались на дерево и добрались до широкой развилки. Толстые ветки около нее каждый год подстригали, и они пускали молодые побеги, образовавшие над головой густой зеленый свод. Под ним в развилке стояли маленькие стульчики, а в дупле был устроен шкафчик, в котором лежали две книги, несколько недоделанных свистков и лодочка.

– Мы с Деми тут всё устроили, – сказал Томми. – Это наше собственное местечко, и никто не может приходить сюда без позволения, кроме Дэйзи, конечно, – она не в счет.

Нэт смотрел с восхищением то вниз, на журчащий ручеек, то на зеленый свод вверху, где жужжали пчелы.

– Ах, как здесь хорошо! – воскликнул он. – Вы, может быть, позволите мне иногда приходить сюда? Я никогда в жизни не видел такого чудного местечка. Мне хотелось бы быть птицей и всегда жить здесь.

– Да, тут очень хорошо. Приходи, когда захочешь, если согласится Деми, а я знаю, что он согласится. Он говорил мне вчера, что ты ему понравился.

– Неужели? – сказал Нэт, радостно улыбнувшись.

– Да. Деми любит тихих ребят, и вы сойдетесь, особенно если ты так же любишь читать, как он.

Румянец удовольствия, выступивший на щеках Нэта, сгустился при этих словах.

– Я не очень хорошо читаю, – пробормотал он. – У меня не было времени учиться. Ведь я целыми днями ходил по улицам и играл на скрипке.

– Сам я не охотник до чтения, но когда захочу, могу читать хорошо, – сказал Томми, с удивлением взглянув на Нэта. Этот взгляд совершенно ясно говорил: «Надо же, двенадцати летний мальчик – и не умеет читать!»

– Вот ноты я умею читать, – прибавил Нэт, расстроенный тем, что ему пришлось сознаться в своем невежестве.

– А я не умею, – признался Томми уже другим, смущенным тоном.

Это ободрило Нэта, и он твердо сказал:

– Я буду работать изо всех сил и постараюсь научиться всему, чему смогу. Мистер Бэр задает трудные уроки?

– Нет, и он ни капельки не строгий. Он все объясняет и помогает в трудных местах. Другие так не делают, как, например, мой старый учитель. Если, бывало, пропустишь хоть одно слово, он тут же – щелк по голове!

И Томми потер себе голову, как будто она еще трещала от полученных щелчков, которые одни только и остались у него в памяти после целого года занятий с тем учителем.

– Мне кажется, я мог бы прочитать вот это, – сказал Нэт, рассматривая книги.

– Так попробуй, а я помогу тебе, – покровительственным тоном предложил Томми.

Нэт, запинаясь в трудных местах, прочел целую страницу, а Томми ободрял его и в конце концов объявил, что тот скоро будет читать не хуже других.

Потом они потолковали о разных интересных вещах, в том числе и о садоводстве, так как Нэт, глядя вниз со своего насеста, увидел по ту сторону ручейка небольшие грядки.

– Это наш сад, – сказал Томми. – У каждого из нас есть своя грядка. Мы сеем на них что хотим, но только все разное. А когда посеешь, передумывать и менять уже нельзя. Жди, пока вырастет то, что посеял.

– Что же ты посеешь в этом году?

– Бобы – они быстрее всего растут.

Томми сдвинул шляпу на затылок, засунул руки в карманы и произнес эти слова, немилосердно их растягивая – он бессознательно подражал Сайлесу. Нэт не смог удержаться от смеха.

– Чему ты смеешься? Вырастить бобы гораздо легче, чем пшеницу или картофель. В прошлом году я попробовал посадить дыни, но с ними была страшная возня, и они почему-то все не поспевали, так что у меня выросла только одна большая дыня и две маленьких.

Последние слова Томми снова протянул, как Сайлес.

– А пшеница красиво растет, – сказал Нэт, стараясь теперь удержаться от смеха.

– Да, но с ней ужасно много хлопот. А с бобами – никаких, да и растут они очень быстро. Я первый выбрал бобы. Фаршированный Кочан тоже хотел их сажать, но опоздал и решил посеять сахарный горох. С ним тоже нечего делать, только убирать. Ну а это Кочан сделает с удовольствием – он ужасно любит поесть.

– А у меня тоже будет грядка? – спросил Нэт, думая, как приятно было бы посадить хоть что-нибудь.

– Конечно, будет, – ответил кто-то снизу.

Это был мистер Бэр, вернувшийся с прогулки и искавший ребят. По воскресеньям он всегда старался немножко поговорить с каждым мальчиком, считая, что такие разговоры приносят им пользу.

Искреннее, горячее сочувствие порой производит чудеса. Каждый ребенок знал, что дядя Бэр принимает в нем участие, и многие готовы были открыть ему сердце, даже охотнее, чем женщине, в особенности старшие, поверявшие ему все свои планы и надежды. В случае болезни или горя они, впрочем, инстинктивно обращались к тете Джо, которую маленькие делали своей поверенной всегда и во всем.

Спускаясь с дерева, Томми упал в ручей; это было для него привычным делом, и он спокойно вылез из воды и отправился домой, чтобы переодеться. Таким образом Нэт остался наедине с мистером Бэром, который именно этого и хотел. Они перешли через ручей, и мистер Бэр покорил сердце мальчика, выделив ему кусочек земли для грядки и обсудив вместе с ним, что бы на ней посеять, причем так серьезно, как будто пропитание всей школы зависело от того, что и как уродится на этой грядке.

После этого приятного разговора они перешли к другим предметам, и благодаря этой прогулке в уме Нэта пробудилось много новых мыслей; он впитывал свежие впечатления так же жадно, как сухая земля – влагу. За ужином он раздумывал над тем, что услышал, и часто взглядывал на мистера Бэра, как будто пытаясь сказать: «Мне очень понравилось все, что вы говорили. Как бы мне хотелось послушать вас снова!»

Не знаю, понял ли мистер Бэр эту немую просьбу, но когда все мальчики собрались в гостиной тети Джо для обычной воскресной беседы, он выбрал для нее предмет, имевший отношение к прогулке в саду.

«Какая же это школа? – думал Нэт, оглядываясь вокруг. – Это просто большая семья».

Мальчики полукругом сидели у камина, одни на стульях, другие на ковре. Деми и Дэйзи уселись на колени к мистеру Бэру (которого они называли дядей Фрицем), а Роб отлично устроился, забравшись за спину сидевшей в кресле мамы, где ему можно было бы спокойно подремать, если разговор стал бы ему непонятен. Все, казалось, были довольны – так приятен отдых после продолжительной прогулки. И все внимательно слушали: каждый знал, что мистер Бэр может обратиться к нему с вопросом, и потому старался не отвлекаться и быть готовым к ответу.

– Жил-был мудрый и искусный садовник, – начал на старинный лад мистер Бэр. – У него был огромный и необыкновенно красивый сад, за которым он заботливо ухаживал. Много работников помогало ему. Некоторые из них трудились добросовестно и вполне заслуживали ту хорошую плату, которую он давал им; но другие относились к делу небрежно и плохо обрабатывали землю. Это очень огорчало садовника, но он был терпелив и работал тысячи лет, дожидаясь великой жатвы.

– Какой же он, должно быть, был старый, – сказал Деми, не спускавший глаз с дяди Фрица и ловивший каждое его слово.

– Т-с-с, Деми! – шепнула Дэйзи. – Это волшебная сказка.

– Нет, это, наверное, аллегория, – сказал Деми.

– А что такое аллегория? – спросил Томми, любивший задавать вопросы.

– Объясни ему, если сумеешь, Деми, – сказал мистер Бэр. – А если ты и сам не понимаешь, что значит это слово, то напрасно его употребил.

– Нет, я знаю, что это значит, дедушка объяснял мне! – воскликнул Деми. – Басня, например, – аллегория. Это история, под которой подразумевается что-нибудь. Вот моя «История без конца» – тоже аллегория, потому что в ней под ребенком подразумевается душа. Ведь так, тетя?

– Да, мой милый, – согласилась миссис Джо. – И дядина история, конечно, тоже аллегория. А потому слушай и постарайся догадаться, что она значит.

Деми снова стал внимательно слушать, а мистер Бэр продолжал свой рассказ.

– Этот садовник отвел дюжину грядок одному работнику и сказал ему, чтобы он хорошенько их обрабатывал. Работник был человек самый обыкновенный, не отличавшийся ни выдающимся умом, ни особыми способностями, но ему хотелось помочь садовнику, потому что тот был очень добр к нему. А потому он с радостью принялся за работу. Эти грядки были разной формы и величины. На некоторых была очень хорошая земля, а на других – плохая. Но над каждой из них нужно было потрудиться, потому что на хорошей земле особенно сильно разрастается сорная трава, а на плохой бывает много камней.

– Что же было там, кроме сорной травы и камней? – спросил Нэт. Он так увлекся, что забыл свою застенчивость и решился заговорить. – Что же на них росло?

– Цветы, – ласково взглянув на него, ответил мистер Бэр. – Даже на самых плохих грядках росли какие-нибудь простенькие цветочки, а на некоторых – розы, душистый горошек, маргаритки – тут он ущипнул пухлую щечку прижавшейся к нему Дэйзи[8], – или какие-нибудь другие красивые цветы и виноградная лоза. Ведь за этой землей старательно ухаживал искусный садовник, всю свою жизнь работавший в таких садах.

Деми склонил голову набок, как птичка, и устремил свои блестящие глаза на дядю. Казалось, он начал что-то подозревать и насторожился.

Но по лицу мистера Бэра ничего нельзя было угадать. Он переводил серьезный, проницательный взгляд с одного мальчика на другого.

– Некоторые грядки, как я уже говорил, требовали меньшего труда и их было легко обрабатывать, – продолжал мистер Бэр, – а другие очень трудно. Была там одна хорошая, лежавшая на солнце грядка, на которой могло бы вырасти много ягод, овощей и цветов; но она не поддавалась никакой обработке, и когда работник сеял на ней, положим, дыни, из этого не выходило никакого толка, потому что грядка не старалась взрастить их. Хоть это очень огорчало работника, он все-таки не терял терпения. Но, несмотря на все его усилия, на грядке ничего не всходило, а она каждый раз говорила при этом: «Я забыла».

Тут раздался взрыв хохота, и все взглянули на Томми, который насторожился при слове «дыни» и опустил голову, услышав свое любимое оправдание: «Я забыл».

– Я знал, что дядя подразумевает нас! – хлопая в ладоши, воскликнул Деми. – Ты работник, дядя Фриц, а мы грядки, ведь так?

– Да, ты отгадал. А теперь пусть каждый из вас скажет мне, что я должен посеять в вас нынешней весной, чтобы получить осенью хороший урожай с моих двенадцати – нет, уже тринадцати грядок, – поправился мистер Бэр, взглянув на Нэта.

– Ведь нельзя же вам, дядя Бэр, посеять в нас пшеницу, горох или бобы? Или, может быть, вам хочется, чтобы мы их ели и растолстели? – сказал Фаршированный Кочан, круглое лицо которого просветлело от пришедшей ему в голову приятной мысли.

– Дядя говорит не о таких семенах, – воскликнул Деми, который любил подобные разговоры. – Дядя говорит о том, что может сделать нас лучше. А сорная трава означает недостатки.

– Да, – согласился мистер Бэр. – Подумайте, что вам нужнее всего, и скажите мне, а я помогу вам вырастить это. Только и вы сами должны стараться изо всех сил, чтобы с вами не вышло того же, что с дынями Томми – одни листья без плодов. Я начну со старших, но прежде всего спрошу маму, что ей хотелось бы иметь на своей грядке. Ведь все мы – частички прекрасного сада и должны приготовить обильную жатву для Бога, если любим Его.

– Я хотела бы посадить на своей грядке семена терпения, умения владеть собой, которое мне нужнее всего, – сказала миссис Бэр так серьезно, что мальчики принялись старательно обдумывать, какие ответы они дадут, когда придет их очередь. А некоторые даже почувствовали угрызения совести, вспомнив, как часто злоупотребляли терпением мамы Бэр.

Франц попросил посеять на его грядке твердость, Нед – кротость, Дэйзи – прилежание, Деми – «столько ума, сколько у дедушки», а Нэт робко сказал, что ему нужно очень многое и он просит мистера Бэра выбрать за него. Остальные мальчики выбирали главным образом кротость, прилежание, терпение. Томми пожелал быть более серьезным; один мальчик хотел вставать рано, но не знал, как назвать такие семена, а бедный Фаршированный Кочан со вздохом сказал:

– Я хотел бы любить учебу так же, как люблю обед, но я не могу…

– А мы посеем воздержание, – сказал мистер Бэр, – и будем ухаживать за ним, поливать его и так хорошо вырастим, что на следующее Рождество никто не будет есть за обедом слишком много, а потом хворать от этого. Если ты будешь упражнять свой ум, Джордж, он будет требовать пищи так же, как и твое тело, и ты полюбишь книги, как вот этот философ, – прибавил он, откинув волосы с высокого лба Деми. – Да и тебе тоже нужно воздержание, мой милый. Ты любишь забивать себе голову волшебными сказками и разными фантазиями не меньше, чем Джордж стремится набивать свой желудок печеньем и леденцами. И то и другое нехорошо. Арифметика, без сомнения, далеко не так интересна, как «Тысяча и одна ночь», я понимаю это, но она очень полезна, и тебе пора приниматься за нее, чтобы потом не стыдиться и не сожалеть.

– Но ведь «Гарри и Люси» и «Франц» – вовсе не волшебные сказки, – возразил Деми. – И там говорится о барометрах, о кирпичах, о ковке лошадей и о разных полезных вещах. И я люблю эти книги, ведь так, Дэйзи?

– Да, они полезны, – сказал дядя Фриц, – но ты читаешь «Роланда» гораздо чаще, чем «Гарри и Люси», а «Франца» любишь далеко не так, как «Синдбада». Мне хотелось бы договориться с вами обоими. Пусть Джордж будет есть только три раза в день, а ты будешь читать только по одной волшебной сказке в неделю. За это я устрою вам новую площадку для крикета. Только вы должны дать мне обещание, что будете играть на ней, – прибавил он как можно убедительнее, потому что Фаршированный Кочан терпеть не мог бегать, а Деми обыкновенно читал, когда все играли.

– Но мы не любим крикет, – сказал Деми.

– Сейчас, может быть, и нет, но когда начнете играть, то, наверное, полюбите. Кроме того, хоть сами вы не любите играть, но все ваши товарищи любят, и от вас зависит, будет у них новая площадка или нет.

Это решило дело, и, к величайшему восторгу мальчиков, Деми и Фаршированный Кочан согласились на предложение мистера Бэра.

После этого поговорили немножко о саде, а потом стали петь хором под аккомпанемент целого оркестра: миссис Бэр играла на рояле, Франц – на флейте, мистер Бэр – на виолончели, а Нэт – на скрипке. Концерт доставил всем большое удовольствие, даже старая Азайя, сидевшая в уголке, часто начинала подпевать очень приятным голосом. В этой школе в воскресном пении участвовали все: господа и прислуга, старые и молодые, белые и черные. Когда пение кончилось, мальчики пожали руку мистеру Бэру, а миссис Бэр поцеловала всех, начиная с шестнадцатилетнего Франца и кончая маленьким Робом, который любил целовать маму в кончик носа. А затем все отправились спать.

Мягкий свет лампы под абажуром, горевшей в детской, падал на висевшую в ногах кровати Нэта картину. В комнате было много и других картин, но в этой, казалось мальчику, было что-то особенное: она была в рамке из мха и еловых шишек, и перед ней на маленькой подставке стояла вазочка с полевыми, по-видимому, только недавно сорванными весенними цветами. Это была самая прекрасная картина из всех, и Нэт пристально смотрел на нее, пытаясь понять, что на ней изображено.

– Это моя картина, – сказал кто-то.

Нэт обернулся и увидел Деми в ночной рубашке. Он порезал палец и ходил к тете Джо, чтобы она его завязала.

– Кто же здесь нарисован? – спросил Нэт.

– Это Христос. Он благословляет детей. Разве ты ничего не знаешь о Нем? – с удивлением спросил Деми.

– Знаю… Немножко, но мне хотелось бы знать побольше. Он кажется таким добрым, – ответил Нэт, все познания которого о Боге состояли лишь в том, что он часто слышал, как произносили Его имя всуе.

– Я знаю о Нем всё, – сказал Деми, – и очень люблю рассказы о Нем, потому что все это правда.

– Откуда же ты узнал?

– Мне рассказал дедушка; он знает всё и умеет рассказывать чудесные истории. Когда я был маленьким, то играл его книгами и строил из них мосты, железные дороги и дома.

– А сколько тебе лет?

– Да уже больше десяти.

– Ты знаешь много разных вещей, ведь так?

– Да. Видишь, какая у меня большая голова! Дедушка говорит, что мне придется долго учиться, чтобы ее наполнить. Вот потому-то я и стараюсь набивать ее поскорее.

Нэт засмеялся такому странному объяснению, а потом серьезно сказал:

– Расскажи мне, пожалуйста, про Него.

– Раз я нашел очень хорошенькую книгу, – начал Деми, – и хотел поиграть ею, но дедушка сказал, что ею нельзя играть. Он показал мне картинки и рассказал, что на них нарисовано. Мне очень понравились истории про Иосифа и его злых братьев, про маленького Моисея, плававшего в корзине по реке, но больше всего я полюбил рассказы про Иисуса Христа, и дедушка столько раз их мне повторял, что я выучил их наизусть. Он дал мне эту картину, и ее повесили здесь однажды, когда я был болен. А потом я оставил ее тут, чтобы и другие больные дети могли смотреть на нее.

– А зачем Он благословляет детей? – спросил Нэт, который не мог отвести глаз от лица Христа.

– Потому что Он любил их.

– Это были бедные дети? – с любопытством спросил Нэт.

– Да, должно быть, бедные. Видишь, как плохо они одеты, да и матери их не кажутся богатыми. Иисус Христос любил бедных, помогал им и уговаривал богатых, чтобы они жалели их и были добрее к ним. И бедные очень, очень любили Его! – горячо говорил Деми.

– Он был богатый?

– Нет, очень бедный. Он родился в пещере, а когда вырос, у Него не было никакого дома, где бы Он мог жить, и Ему даже нечего было бы есть, если бы люди не давали Ему. Он ходил всюду и проповедовал, стараясь сделать людей лучше. А потом злые люди убили Его.

– За что же? – спросил Нэт и сел на постели, чтобы лучше слышать.

Ему так хотелось узнать побольше про Христа, любившего бедных.

– Я расскажу тебе; тетя Джо не рассердится за это.

И Деми уселся на соседней кровати, очень довольный, что может рассказать свою любимую историю такому внимательному слушателю.

Через некоторое время няня заглянула в комнату, чтобы посмотреть, заснул ли Нэт, но тут же неслышно отошла от двери и направилась к миссис Бэр. Ее глубоко взволновало и растрогало то, что она увидела в детской.

– Не хотите ли зайти в детскую, миссис, – сказала она, – и полюбоваться на удивительную картинку? – Нэт внимательно слушает Деми, который рассказывает ему про младенца Иисуса.

Миссис Бэр и сама собиралась зайти к Нэту и немножко поговорить с ним перед сном; она знала, что несколько серьезных слов в это время приносят большую пользу. Но когда она подошла к двери детской и увидела, как жадно слушает Нэт своего маленького друга и как горячо тот рассказывает чудесную историю про Христа, подняв глаза на изображенное на картине Его прекрасное, кроткое лицо, ее собственные глаза наполнились слезами и она тихонько ушла.

«Деми, – думала она, – бессознательно принесет этому бедному мальчику больше пользы, чем я. Мне лучше не вмешиваться».

Еще долго слышался детский шепот, но никто не входил в комнату и не останавливал Деми. А когда шепот наконец затих и миссис Бэр пришла взять лампу, Деми уже ушел, а Нэт крепко спал с обращенным к картине лицом, как будто уже научился любить Христа, который сам так любил детей. Лицо Нэта было кротким и спокойным.

«Если такая перемена, – подумала миссис Бэр, – произошла с ним за один день, оттого что к нему относились с добротой и обращались с ним ласково, то после целого года заботливого ухода эта заброшенная грядка наверняка даст обильный урожай. Маленький проповедник уже засеял ее самыми лучшими семенами».

Глава 4

Со ступеньки на ступеньку

В понедельник утром Нэт со страхом шел в класс. Да и как ему было не бояться? Ведь сейчас все увидят, что он ничего не знает.

Но, к счастью, мистер Бэр отвел ему очень удобное местечко в нише у окна, где ему пришлось сидеть спиной к мальчикам. Там Франц стал заниматься с ним, и никто из детей не слышал, как он запинался во время чтения, и не видел, какие каракули он выводил в своей тетради. Нэт был глубоко благодарен за это и учился с таким рвением, что мистер Бэр, взглянув на его разгоряченное лицо и перепачканные в чернилах руки, с улыбкой сказал:

– Не работай так уж рьяно, мой мальчик, не стоит переутомляться – у нас еще много времени впереди.

– Но мне нужно работать как можно больше, а то я не догоню других, – возразил Нэт. – Они знают так много, а я – ничего…

Слушая, как мальчики твердо и уверенно отвечают уроки по истории, географии и грамматике, Нэт начал приходить в отчаяние.

– Зато ты знаешь многое, чего не знают они, – сказал мистер Бэр, присаживаясь к Нэту.

Франц в это время помогал младшему отделению преодолевать трудности таблицы умножения.

– Я? – недоверчиво спросил Нэт.

– Конечно. Ты умеешь сдерживаться, владеть собой, а Джек, так быстро решающий арифметические задачи, не умеет. Ведь привычке к сдержанности тоже нужно научиться, и, по-моему, ты этот урок усвоил хорошо. Кроме того, ты умеешь играть на скрипке, чего не умеет ни один из наших мальчиков, хотя им очень этого хотелось бы. И наконец, самое главное, ты от всего сердца желаешь учиться, а это уже половина дела. Сначала тебе, может быть, будет трудно, но не падай духом и продолжай работать; с каждым днем учение будет даваться тебе все легче.

Лицо Нэта все больше и больше прояснялось по мере того, как мистер Бэр говорил: хоть перечень познаний мальчика был очень скромным, он радовался, что знает хоть что-то.

«Да, я могу сдерживаться, – думал он. – Меня научил этому отец, колотивший меня. И я умею играть на скрипке, хоть и не знаю, где находится Бискайский залив».

А потом он сказал горячо и так громко, что Деми услышал его:

– Я хочу учиться и буду стараться. Я никогда не ходил в школу, но не виноват в этом. И если товарищи не будут смеяться надо мной, то я надеюсь, что справлюсь, ведь вы и миссис Бэр так добры ко мне!

– Никто не станет смеяться над тобой! – крикнул Деми, забыв, что находится в классе. – А если кто попробует, то я… То я… скажу, чтобы он не делал этого!

Младшее отделение остановилось на «семью девять», и все обернулись, желая узнать, что случилось.

Полагая, что урок о том, как надо помогать друг другу, важнее урока арифметики, мистер Бэр рассказал историю Нэта; она вышла такой интересной и трогательной, что добросердечные мальчики с удовольствием обещали помогать новому товарищу. Они, кроме того, были очень польщены тем, что им предложили поделиться своими знаниями с мальчиком, который так чудесно играет на скрипке. И после этого каждый охотно протягивал Нэту руку, помогая ему взбираться по лестнице знаний.

Пока он не окреп, ему не позволяли много учиться, и миссис Джо находила для него всевозможные развлечения в доме, в то время как все его товарищи сидели за книгами. А его грядка помогала ему лучше всякого лекарства. Нэт засеял ее фасолью; он радовался каждому новому листочку, каждому стебельку, которые поднимались из земли в теплом весеннем воздухе. Он рылся в ней, как крот. Ни одна грядка не была обработана так хорошо. Мистер Бэр даже боялся, что на ней ничего не успеет вырасти, до того энергично Нэт копал землю. А потому он часто давал ему какую-нибудь легкую работу в цветнике или на клубничных грядах, где тот, напевая, работал так же прилежно, как пчелы, летавшие вокруг него.

– Вот такая перемена мне очень нравится, – говорила миссис Бэр, гладя когда-то худенькие, а теперь пополневшие и румяные щеки Нэта или похлопывая его по плечам, которые уже начали распрямляться от работы на свежем воздухе, здоровой пищи и отсутствия тяжкого гнета бедности.

Деми был другом Нэта, Томми – его покровителем, а Дэйзи – утешительницей во всех его горестях. Хотя все эти дети были моложе него, их общество нравилось ему больше: он не любил участвовать в шумных играх старших мальчиков.

Мистер Лоренс не забыл Нэта. Он присылал ему одежду, книги, ноты, а время от времени приезжал сам, чтобы посмотреть, как живется его мальчику, или брал его с собой в город и водил на концерты. В большом доме мистера Лоренса Нэт виделся с его милой женой и прелестной маленькой дочкой, вкусно обедал и чувствовал себя таким счастливым, что после каждого такого посещения думал о нем целыми днями и грезил по ночам.

Для счастья ребенка нужно так мало! Больно видеть, когда на прекрасной, озаренной солнцем земле встречаются грустные детские личики и одинокие детские сердечки. Понимая это, Бэры собирали для своих голодных птенчиков все крохи, какие могли достать, потому что сами были богаты лишь своей добротой. Многие из замужних приятельниц миссис Бэр присылали ей игрушки, надоевшие их собственным детям, и починку этих игрушек взял на себя Нэт. Это было как раз подходящее занятие для его ловких пальцев. Часто в дождливые дни он сидел с пузырьком клея, красками и перочинным ножом, приводя в порядок и подкрашивая старые игрушки – кукольную мебель, домашних животных и диких зверей, а Дэйзи в это время шила платьица для обтрепанных кукол.

Восстановленные игрушки прятали в особый, отведенный для них шкаф, а на следующее Рождество их вешали на елку, которую Бэры устраивали каждый год для всех живущих по соседству бедных детей.

Деми никогда не надоедало читать и пересказывать свои любимые книги; Нэт провел много приятных часов, слушая «Арабские сказки», «Робинзона Крузо» и другие бессмертные произведения, которые дети еще долго будут читать с восторгом. Перед Нэтом как будто открылся новый мир. Когда ему хотелось поскорее узнать продолжение какого-нибудь рассказа, он принимался за чтение сам, и через некоторое время стал читать не хуже других мальчиков. Он до того радовался и гордился этим, что можно было опасаться, как бы он не сделался таким же страстным любителем чтения, как Деми.

Вскоре в жизни Нэта произошла совершенно неожиданная и очень приятная для него перемена.

Некоторые мальчики из небогатых семей были «при деле», как они выражались. Они знали, что рано или поздно им придется самим зарабатывать себе на хлеб, а Бэры старались поощрять их стремление к труду и независимости. Томми продавал яйца; Джек торговал червями для рыбалки; Франц помогал заниматься с мальчиками и получал за это плату; Нед любил столярничать, и для него поставили токарный станок, на котором он вытачивал разные полезные и красивые вещицы и продавал их; Деми устраивал для мальчиков водяные мельницы и создавал другие – необыкновенные, очень сложные, но совершенно бесполезные машины.

– Пусть будет механиком, если захочет, – говорил мистер Бэр. – Достаточно знать хоть какое-нибудь ремесло, чтобы быть самостоятельным. Всякий труд полезен, и к чему бы ни были способности у наших мальчиков – к поэзии или обработке земли, – будем старательно развивать их, чтобы они впоследствии принесли детям пользу.

И вот однажды Нэт прибежал к мистеру Бэру и, задыхаясь от волнения, спросил:

– Можно мне пойти и поиграть на скрипке для общества, которое устроило пикник в нашем лесу? Мне за это заплатят, а я так хотел бы зарабатывать деньги, как другие мальчики. А ведь я только и умею, что играть на скрипке.

Мистер Бэр, не задумываясь ни на минуту, ответил:

– Конечно, ступай. Зарабатывать деньги таким способом очень приятно, и я рад, что тебе предложили играть.

Нэт ушел и вернулся с двумя долларами в кармане, которые он с восторгом показывал всем, рассказывая, как весело ему было, как все участники пикника были добры к нему, как они хвалили его музыку и обещали пригласить его снова.

– Это гораздо лучше, чем играть на улицах, – сказал Нэт, похлопывая по своему, теперь уже не пустому, кошельку и чувствуя себя настоящим миллионером. Тогда я не получал ничего, а теперь все деньги достались мне. И кроме того, мне было очень весело. Теперь я тоже «при деле», как Томми или Джек. Ах, как я рад!

Да, он был при деле, и дел у него было достаточно. Летом пикники устраивались очень часто, и на искусство Нэта был большой спрос. Мистер Бэр охотно отпускал его играть, если только у него были приготовлены уроки. Всем было приятно смотреть, как Нэт садился в красивый экипаж, который приезжал за ним и останавливался около ворот, или когда он возвращался домой, усталый, но счастливый, с заработанными деньгами в кармане и какими-нибудь лакомствами для Дэйзи и маленького Тедди, которых он никогда не забывал.

– Я буду копить деньги, – говорил он, отдавая свои доллары на хранение миссис Бэр, – а когда их наберется много, куплю себе собственную скрипку. Тогда мне можно будет зарабатывать себе на хлеб, ведь так?

– Надеюсь, что так, Нэт. Но прежде всего мы должны сделать тебя сильным и здоровым и вложить побольше знаний в твою музыкальную голову. Впоследствии мистер Лоренс найдет тебе хорошее место, а когда-нибудь ты дашь концерт, и мы все приедем слушать тебя.

Занятия музыкой, одобрения, надежды – всё это украшало жизнь Нэта, и он чувствовал себя вполне счастливым. В музыке он делал такие необыкновенные успехи, что мистер Бэр снисходительно относился к тому, что в учении Нэт продвигается не особенно быстро; он знал: к чему лежит сердце, там всего охотнее работает и голова. Единственное наказание для Нэта, если он уж слишком небрежно относился к урокам, состояло в том, что ему запрещали играть на скрипке в течение целого дня. И опасение лишиться своего главного удовольствия заставляло его заниматься как следует.

Дэйзи очень любила музыку и с величайшим уважением относилась к музыкантам. Когда Нэт упражнялся на скрипке, она почти всегда сидела на лестнице около его двери. Это было ему очень приятно, и он старался играть как можно лучше – для своей маленькой слушательницы. Дэйзи никогда не входила к нему. Она тихо сидела на ступеньке с мечтательным выражением на светлом личике, шила или нянчила одну из своих кукол.

«Точно наша Бет», – думала тогда тетя Джо, вспоминая свою младшую сестру, и спешила уйти, чтобы не смущать девочку.

Нэт очень любил миссис Бэр, но еще горячее любил он своего доброго учителя, который как отец заботился о слабом, застенчивом мальчике, в свои двенадцать лет испытавшем уже так много горя. К счастью, от тяжелой жизни, которую вел Нэт, пострадало только его тело, но не душа. Может быть, любовь к музыке охраняла его; так, по крайней мере, думал мистер Лоренс. Как бы то ни было, мистер Бэр с большим удовольствием развивал то хорошее, что было в Нэте, и старался исправлять его недостатки. Он привязался к любящему и кроткому, как девочка, Нэту и, разговаривая о нем с женой, часто называл его «своей дочкой», что очень смешило ее. Самой миссис Бэр больше нравились смелые, мужественные мальчики, она находила Нэта очень милым, но слабым. Это, впрочем, не мешало ей ласкать его так же нежно, как она ласкала Дэйзи.

Один недостаток Нэта очень тревожил Бэров, хотя они знали, что он укоренился в нем вследствие страха. Дело в том, что Нэт иногда говорил неправду. По большей части он лгал по пустякам, но все-таки это была ложь.

– Будь как можно внимательнее к себе, – сказал как-то раз мистер Бэр, обсуждая с Нэтом его главный недостаток. – Следи за собой и думай о том, что говоришь, чтобы как-нибудь нечаянно не солгать.

– Я стараюсь, но никак не могу отвыкнуть, – ответил Нэт. – Я привык лгать, потому что боялся папы и Николо, а теперь иногда лгу, потому что мальчики смеются надо мной. Я знаю, что это нехорошо, но забываю…

И Нэт в отчаянии от своего греха понурил голову.

– Я тоже лгал в детстве, – продолжал мистер Бэр, – но бабушка отучила меня. И знаешь как? Отец и мать сердились на меня, уговаривали и наказывали, но я все забывал, так же как и ты. Тогда бабушка сказала мне: «Я помогу тебе не забывать и придержу твой непослушный язычок». Она велела мне высунуть его и слегка надрезала самый кончик ножницами, так что пошла кровь. Это было ужасно, но принесло мне большую пользу. Язык болел у меня довольно долго, я мог говорить только очень медленно, и поэтому у меня было время обдумать то, что я хотел сказать. А когда язык зажил, я продолжал все так же внимательно следить за собой, потому что боялся бабушкиных ножниц.

– У меня не было бабушек; но если вы думаете, что это поможет мне, разрежьте мне кончик языка, – решительно сказал Нэт. Он боялся боли, но ему очень хотелось отучиться лгать.

Мистер Бэр улыбнулся и покачал головой.

– Я знаю другой, способ, лучше, – сказал он. – Я однажды попробовал его, и он удался. Вот как мы сделаем. Каждый раз, как ты солжешь, не ты будешь наказан, а я.

– Как же так? – в изумлении воскликнул Нэт.

– Ты дашь мне несколько ударов линейкой по руке, как делывали в старину, – сказал мистер Бэр. – Сам я редко прибегаю к этому наказанию. Может быть, ты станешь следить за собой лучше, если боль придется испытывать не тебе, а мне.

– Бить вас линейкой? Нет, никогда!

– Тогда постарайся не лгать. Боль, конечно, не может доставить удовольствия, но я охотно вынесу ее, лишь бы искоренить твой недостаток.

Этот разговор подействовал на Нэта так сильно, что он довольно долго удерживался ото лжи. Мистер Бэр рассудил верно: любовь к нему могла удержать Нэта вернее, чем страх за себя. Но в один несчастный день Нэт не остерегся. Когда Эмиль спросил, не он ли примял его пшеницу, и пригрозил отколотить его за это, Нэт ответил отрицательно. А между тем пшеницу примял на самом деле он, когда бежал по саду от догонявшего его Джека.

Нэт думал, что никто этого не видел, но оказалось, что Томми видел. И когда дня два спустя Эмиль снова заговорил о своей пшенице, Томми рассказал, как было дело. В то время уроки уже кончились и все были в зале. Мистер Бэр сел на соломенный диванчик и хотел немножко повозиться с Тедди, но услышав слова Томми и увидев вспыхнувшее, испуганное лицо Нэта, он снял Тедди с дивана.

– Ступай к маме, мой мальчик, я сейчас приду, – сказал он и, взяв Нэта за руку, пошел вместе с ним в класс и затворил за собой дверь.

С минуту мальчики молча переглядывались друг с другом, а потом Томми выскользнул из комнаты и, подойдя снаружи к окну, заглянул в класс: штора была спущена не до самого пола, и в незакрытую узенькую полоску было видно все. Томми пришел в ужас, увидев, что мистер Бэр снял длинную линейку, которая висела около его конторки и сильно запылилась, так как ее очень редко использовали. «Господи, он хочет побить Нэта линейкой! Ах, лучше бы я ничего не говорил!» – подумал добродушный Томми: наказание линейкой считалось страшным позором.

– Ты помнишь, что я говорил тебе в последний раз? – грустно, но не сердито спросил мистер Бэр.

– Помню, только, пожалуйста, пожалуйста, не заставляйте меня делать это! Я не могу! – в отчаянии воскликнул Нэт, пятясь к двери и пряча руки за спину.

«Что же это, он, кажется, трусит! Случись такая штука со мной, я перенес бы наказание как мужчина», – подумал Томми, хоть сердце так и колотилось у него в груди.

– Я сдержу свое слово, а ты постарайся на будущее помнить, что не следует лгать, – сказал мистер Бэр. – Возьми линейку и ударь меня хорошенько по ладони шесть раз.

Томми был так поражен этими словами, что чуть не упал со скамейки, на которой стоял, но ему удалось удержаться за подоконник и он продолжал смотреть такими же круглыми глазами, как у чучела совы, стоявшего на камине.

Мистер Бэр говорил тоном, не допускающим возражений, и Нэт был вынужден повиноваться. Он взял линейку и с испуганным видом два раза ударил своего учителя по ладони. Потом он остановился и, подняв залитое слезами лицо, взглянул на мистера Бэра.

– Продолжай и бей сильнее, – твердо сказал тот.

Видя, что никакие просьбы не подействуют на мистера Бэра, и желая поскорее закончить, Нэт закрыл лицо рукавом и ударил еще два раза сильнее, чем прежде, так что ладонь мистера Бэра покраснела. Но если мистеру Бэру было больно, то боль, которую испытывал Нэт, была гораздо сильнее.

– Не довольно ли? – задыхаясь, спросил он.

– Нет, осталось еще два раза, – ответил мистер Бэр.

Нэт ударил его по руке еще два раза, почти не видя, куда попадает, а потом бросил линейку в угол и, схватив руку мистера Бэра, прижался к ней лицом и зарыдал от стыда, любви и раскаяния.

– О, теперь я запомню! Теперь я буду помнить! – воскликнул он.

– Надеюсь, что так, – ласково сказал мистер Бэр, положив руку ему на плечо. – Попроси Бога помочь тебе и постарайся впредь избавить нас обоих от подобных сцен.

Томми отскочил от окна и вернулся в зал. У него было такое серьезное и вместе с тем возбужденное лицо, что мальчики окружили его, спрашивая, что мистер Бэр сделал с Нэтом.

Томми необыкновенно выразительным шепотом начал рассказывать, а они слушали с таким видом, как будто ждали, что небо обрушится на них. Это нарушение обычного порядка вещей всех совершенно ошеломило.

– Однажды он заставил меня сделать то же самое, – сказал Эмиль, как будто признаваясь в ужасном преступлении.

– И ты ударил его? Ударил нашего милого, старого папу Бэра? – воскликнул Нед и в припадке гнева схватил Эмиля за шиворот. – Хотел бы я посмотреть, как бы ты сделал это сейчас!

– Это было давно. Теперь я скорее позволил бы отрубить себе голову, чем ударить его, – сказал Эмиль и, обхватив Неда, тихонько положил его спиной на пол – вместо того чтобы надавать ему тумаков, что счел бы своей непременной обязанностью при других обстоятельствах.

– Как ты мог? – растерянно промолвил Деми.

– Мне сначала казалось, – продолжал Эмиль, – что это пустяки, и будет даже забавно проделать такую штуку. Но когда я ударил дядю, я вдруг вспомнил все, что он сделал для меня, и не мог продолжать. Нет, ни за что на свете! Если бы он даже свалил меня с ног и начал топтать ногами, я не стал бы сопротивляться – таким виноватым я себя чувствовал!

И Эмиль ударил себя кулаком в грудь, чтобы выразить свое раскаяние.

– Нэт, должно быть, все еще плачет, он ужасно огорчен, – сказал Томми. – Не будем говорить ему ни слова о том, что случилось, хорошо?

– Конечно, не будем, но лгать очень дурно, – сказал Деми, с ужасом думая о том, что наказанию подвергся не виновный, а милый, добрый дядя Фриц.

– А не уйти ли нам отсюда? – тактично предложил Франц. – Тогда Нэту можно будет незаметно пройти наверх.

И он вместе с мальчиками отправился в зверинец – их любимое убежище в тяжелые минуты.

Нэт не спустился к обеду, но миссис Джо принесла ему поесть и сказала несколько ласковых слов, которые немного облегчили его душу, хотя он был не в силах взглянуть ей в глаза.

Через некоторое время игравшие поблизости мальчики услышали звуки скрипки и подумали: «Ну, значит, он успокоился». Да, он успокоился, но все еще стыдился сойти вниз. Наконец он решился как-нибудь незаметно уйти в лес и немножко приотворил дверь. На лестнице сидела Дэйзи, на этот раз без работы и без куклы. Но она держала в руках носовой платок; должно быть, она плакала о своем сидевшем в одиночестве друге.

– Я иду гулять. Хочешь со мной? – спросил Нэт, стараясь делать вид, как будто ничего особенного не случилось, но чувствуя глубокую благодарность к Дэйзи за ее безмолвное сочувствие. Ему казалось, что теперь все должны смотреть на него, как на преступника.

– Конечно, хочу! – воскликнула Дэйзи и побежала за шляпой, гордая тем, что большой мальчик пригласил ее гулять.

Товарищи Нэта видели, как он с Дэйзи пошел к лесу, но ни один не последовал за ними: они знали, что добрая маленькая Дэйзи была для него сейчас самой подходящей спутницей и могла утешить его лучше, чем кто-либо другой. Плумфилдские мальчики были гораздо деликатнее, чем полагали люди, не одобрявшие школы Бэров.

Прогулка пошла Нэту на пользу: вернувшись домой, он был хотя и тише обыкновенного, но такой же веселый, как всегда. Дэйзи сплела венок из маргариток и украсила им Нэта, в то время как он, лежа на траве, рассказывал ей разные истории.

Никто не сделал ни малейшего намека на утреннее происшествие, но его действие на Нэта от этого не только не уменьшилось, но, пожалуй, только усилилось. Он изо всех сил старался исправиться, в чем ему терпеливо помогал мистер Бэр.

И каждый раз, когда Нэт касался руки своего доброго учителя, он вспоминал, что тот ради него добровольно вытерпел боль.

Глава 5

Пышки

– Что случилось, Дэйзи?

– Мальчики не хотят, чтобы я играла с ними.

– Почему же?

– Они говорят, что девочки не могут играть в футбол.

– Нет, могут, потому что я сама играла, – и миссис Бэр засмеялась, вспомнив свои детские проказы.

– И я знаю, что могу играть. Мы с Деми часто играли в футбол, и нам было очень весело. А теперь он не хочет, потому что товарищи смеются над ним.

– А знаешь, ведь он, пожалуй, прав, моя милочка. Вдвоем вам было хорошо играть, но футбол слишком шумная игра, если в ней участвуют двенадцать мальчишек. Я на твоем месте придумала бы для себя какую-нибудь другую хорошую игру.

– Мне надоело играть одной, – мрачно возразила Дэйзи.

– Я скоро приду и поиграю с тобой. А сейчас мне нужно приготовить все для поездки в город. Ты поедешь со мной, повидаешься с мамой и, если хочешь, останешься у нее.

– Я очень рада повидаться с мамой и Джози, но лучше я вернусь назад. Деми будет скучать без меня, да я и сама больше люблю жить здесь, тетя.

– Так ты не можешь обойтись без своего Деми, да? – спросила тетя Джо, по-видимому, вполне понимая ее любовь к единственному брату.

– Конечно, не могу. Мы близнецы и поэтому любим друг друга больше, чем другие братья и сестры, – ответила Дэйзи, и лицо ее просветлело: она считала, что быть близнецами – величайшее счастье, которое только можно себе представить.

– Ну, и чем же ты займешься, пока я буду собираться? – спросила миссис Бэр, быстро укладывая в шкаф груду белья.

– Не знаю, – ответила Дэйзи, схватившись за дверь и лениво качаясь на ней. – Куклы и игрушки мне надоели. Как было бы хорошо, если бы ты, тетя Джо, придумала какую-нибудь новую игру для меня.

– Хорошо, я постараюсь придумать, но на это нужно время, моя милочка. А пока не хочешь ли сойти вниз и посмотреть, что стряпает Азайя на завтрак?

– Хочу, если только она не сердитая.

И Дэйзи отправилась на кухню, где полновластно царила негритянка Азайя.

Через пять минут девочка вернулась оживленная, с кусочком теста в руке и мукой на кончике носа.

– Можно мне постряпать с Азайей пирожки, тетя? Она сегодня добрая и позволила мне. А это так весело! – одним духом выпалила Дэйзи.

– Вот и отлично! – сказала миссис Бэр, очень довольная, что Дэйзи нашла себе развлечение: ведь иногда занять одну девочку труднее, чем дюжину мальчиков. – Ступай стряпать и оставайся в кухне, сколько хочешь.

Дэйзи убежала, а пока она стряпала, тетя Джо ломала себе голову, придумывая для нее новую игру. Наконец какая-то, по-видимому, счастливая мысль пришла ей в голову, потому что она улыбнулась и, затворив шкаф, прошептала:

– Я постараюсь сделать это!

Никто в тот день не узнал, что придумала тетя Джо.

Она только сказала Дэйзи, что купит ей сегодня новую игру, и та так взволновалась, что по дороге в город забрасывала ее вопросами, не дожидаясь ответов. Тетя Джо оставила ее дома, чтобы она побыла с матерью и поиграла с малюткой, а сама отправилась за покупками. А когда она вернулась с разными свертками и пакетами, Дэйзи уже так мучило любопытство, что она предложила немедленно ехать назад, в Плумфилд. Но тетя Джо не спешила и еще долго оставалась у мамы Дэйзи. Она сидела на полу с малюткой на коленях и смешила миссис Брук, рассказывая ей о проказах и смешных проделках мальчиков.

Дэйзи никак не могла понять, когда тетя Джо успела открыть свой секрет миссис Брук, но вскоре стало очевидно, что ее мама все знает.

Надевая на Дэйзи шляпку и целуя ее розовое личико, она сказала:

– Будь хорошей девочкой, Дэйзи, и выучись интересной и полезной игре, которую тетя купила для тебя. С ее стороны очень мило, что она хочет играть с тобой, потому что сама она не особенно любит эту игру.

При этих словах миссис Брук и тетя весело рассмеялись, что только увеличило недоумение Дэйзи.

По дороге в экипаже что-то зазвенело.

– Что это звенит? – спросила Дэйзи, насторожив ушки.

– Новая игра, – ответила тетя Джо.

– Из чего же она сделана?

– Из железа, жести, дерева, меди, сахара, соли, угля и множества других вещей.

– Как странно! А какого она цвета?

– Всевозможных цветов.

– А она большая?

– Частью большая, частью нет.

– Я когда-нибудь ее видела?

– Часто, но только ни разу не видела такой чудесной, как эта.

– Что же это может быть? – гадала Дэйзи, подпрыгивая от нетерпения. – Я не могу ждать. Когда же я ее увижу?

– Завтра утром после уроков.

– Она и для мальчиков?

– Нет, только для тебя и Бесс. Мальчикам будет, конечно, интересно взглянуть на нее, – их особенно займет одна ее часть, но они будут принимать участие в игре только в том случае, если ты им позволишь.

– Деми я позволю, если он захочет.

– Не беспокойся, все захотят, а больше всех – Фаршированный Кочан.

Глаза миссис Бэр заблестели, и она похлопала по свертку, лежавшему у нее на коленях.

– Дай мне пощупать его хоть разок, тетя! – попросила Дэйзи.

– Нет, нет, ни разочка. Ты сразу догадаешься, и тогда мой сюрприз пропадет.

Дэйзи надулась, но тут же засмеялась, увидев сквозь маленькую дырочку в бумаге что-то блестящее.

– Как долго ждать! А нельзя ли мне взглянуть сегодня?

– Нет, нет, моя милочка. Нужно еще все устроить и расставить по местам. Я обещала дяде Тедди не показывать тебе эту новую игру до тех пор, пока все не будет готово.

– Если дядя знает про эту игру, значит, она чудо как хороша! – хлопая в ладоши, воскликнула Дэйзи.

Ее милый и к тому же богатый дядя Тедди Лоренс был для детей каким-то добрым волшебником: он всегда придумывал для них всевозможные сюрпризы, чудесные подарки и забавные развлечения.

– Да, Тедди ходил со мной, и мы вместе ее купили. Так весело было подбирать для нее разные штучки! Ему хотелось, чтобы все было самое большое и красивое, так что простенькая игра, которую я придумала, благодаря ему превратилась в великолепную. Ты должна покрепче поцеловать твоего доброго дядю, когда он приедет к нам. Он сам выбрал эту прелестную маленькую ку… Господи, я чуть было не сказала тебе, что это такое! – воскликнула миссис Бэр и, должно быть, опасаясь нечаянно проговориться, принялась просматривать свои счета.

А Дэйзи с покорным видом сложила ручки и стала думать, какая же игра начинается на «ку».

Приехав домой, она внимательно разглядывала все свертки, которые вынимали из экипажа; особенно ее заинтересовал один очень большой и, по-видимому, тяжелый, который Франц отнес в детскую.

В этот день наверху происходило нечто таинственное.

Франц стучал молотком, Азайя ходила то вверх, то вниз по лестнице, а тетя Джо бегала взад-вперед, пряча что-то под фартуком. Из детей наверх не пускали никого, кроме Тедди, который еще очень плохо говорил и не мог выдать секрет. И он болтал что-то непонятное о том, что видел, и смеялся.

Все это привело Дэйзи в страшное возбуждение, которое передалось и мальчикам; они наперебой стали предлагать тете Джо свою помощь. Но она отказалась от нее, повторив их собственные слова, сказанные Дэйзи:

– Девочки не могут играть с мальчиками. Эта игра для Дэйзи, для Бесс, и для меня. Вы нам не нужны.

После этих слов юные джентльмены скромно удалились, а потом стали так любезно и горячо упрашивать Дэйзи поиграть с ними в шарики, в лошадки, в футбол или во что она пожелает, что простодушная девочка была в высшей степени удивлена.

Благодаря любезности мальчиков день прошел незаметно. Дэйзи легла спать рано, а утром так активно занималась и работала, что дядя Фриц подумал: «Как было бы хорошо, если покупать ей новую игру каждый день!»

Волнение охватило весь класс, когда в одиннадцать часов мистер Бэр отпустил Дэйзи: все знали, что сейчас она наконец увидит таинственную новую игрушку.

Мальчики проводили ее глазами, когда она выбежала из класса, а Деми стал до того рассеян, что, когда Франц спросил его, где находится Сахара, он задумчиво ответил: «В детской», – чем рассмешил весь класс.

– Тетя Джо, – воскликнула Дэйзи, влетая к ней в комнату, – я закончила уроки и больше уже не могу ждать ни минутки!

– Пойдем, все готово, – ответила тетя Джо и, посадив на одну руку Тедди, а в другую взяв рабочую корзиночку, быстро пошла наверх.

– Ну, и что же – я ничего не вижу! – сказала Дэйзи, войдя в детскую и осматриваясь по сторонам.

– А слышишь что-нибудь? – лукаво спросила тетя Джо, удерживая Тедди, который норовил подбежать к окну.

Дэйзи слышала какой-то треск и бульканье, как будто где-то кипела вода. Эти звуки доносились из-за занавески, натянутой перед окном. Она отдернула занавеску, вскрикнула: «Ах!» и остановилась как вкопанная, с восхищением глядя на – как вы думаете, на что?

Над широким подоконником была устроена полка. С одной стороны на ней стояли всякие кухонные принадлежности – горшочки, сковородки, котелки, кастрюли; с другой – маленькие обеденный и чайный сервизы, а перед окном – плита. Не жестяная, игрушечная, а настоящая, железная, вполне пригодная для того, чтобы состряпать обед для целой семьи кукол. Но лучше всего было то, что плита топилась, в ней горел настоящий огонь; из носика стоявшего на ней чайника шел настоящий пар, а на котелке приплясывала крышка – налитая в него вода кипела ключом.

Одно оконное стекло было вынуто, вместо него был вставлен жестяной лист с отверстием для трубы; настоящий дым вылетал из нее и кружился в воздухе. Деревянный ящик с дровами и ведерко с углем помещались около плиты, а над ними висели метелка и щетка. Маленькая корзина для провизии стояла на низеньком столике, за которым обыкновенно играла Дэйзи, а на спинке ее стульчика висел белый фартучек с нагрудником и забавный чепчик с оборочкой.

Солнце заглядывало в окно, как бы любуясь этой картиной, огонек весело трещал, котелок бурлил, новые кухонные принадлежности сияли, а новенькая обеденная и чайная посуда стояла стройными рядами. Это была самая чудесная, самая прелестная кухня, какую только могла представить себе любая девочка.

Еще раз вскрикнув: «Ах!», Дэйзи некоторое время стояла молча, только ее глазки быстро перебегали с одной замечательной вещицы на другую и блестели все ярче. Наконец она взглянула на веселое лицо тети Джо и, обняв ее, воскликнула:

– Ах, какая же это великолепная игрушка, тетя Джо! И что, мне в самом деле можно будет по-настоящему топить эту маленькую плиту, готовить что-нибудь вкусненькое и приглашать гостей? Ах, как она мне нравится! Как ты это все придумала?

– Я увидела, с каким удовольствием ты побежала стряпать с Азайей, – ответила тетя Джо, удерживая Дэйзи, которая подпрыгивала, будто собираясь улететь. – Она ведь не позволила бы тебе часто готовить на ее кухне, потому что там небезопасно: огонь очень большой. Вот мне и пришло в голову купить тебе отдельную плиту и научить тебя готовить. Это будет и весело, и полезно. Я зашла в несколько игрушечных магазинов. Оказалось, хорошие, большие плиты стоят так дорого, что я уж подумывала отказаться от своей затеи. Но тут я встретилась с дядей Тедди, и он, узнав, зачем я пришла, объявил, что хочет помочь мне, и настоял, чтобы я купила самую большую и красивую плиту. Я бранила его, а он только смеялся и дразнил меня, вспоминая, как я стряпала в детстве. Потом он сказал, что я должна выучить готовить тебя и Бесс, и накупил всевозможных вещей для моего, как он выразился, «кулинарного класса».

– Как хорошо, что ты встретила его, тетя! – радовалась Дэйзи.

– Только тебе придется прилежно работать, – сказала тетя Джо, – чтобы научиться стряпать. Дядя сказал, что будет часто приезжать к чаю, и надеется, что его будут угощать чем-нибудь вкусненьким.

– Это самая милая, самая чудесная кухня на свете! – воскликнула Дэйзи, приплясывая по комнате с новым соусником в одной руке и маленькой кочергой в другой. – Я буду с таким удовольствием готовить на ней! Ты научишь меня делать пирожки и печенье?

– Все в свое время, моя девочка, – ответила тетя Джо. – Эта игрушка должна принести тебе пользу. Ты будешь моей кухаркой; я стану заказывать тебе разные блюда и показывать, как их готовить. Так ты понемножку и научишься стряпать. Я буду звать тебя Салли и скажу всем, что ты новая, только что поступившая к нам служанка, – прибавила она и сейчас же принялась за свою работу. А Тедди сел на пол и, засунув в рот палец, с интересом разглядывал плиту.

– Ах, как здорово! С чего же мне начать? – спросила Дэйзи, она же Салли, с таким сияющим лицом и такой готовностью поскорее приняться за дело, что тетя Джо подумала: «Хорошо, если бы все кухарки были такими же милыми, старательными и веселыми».

– Прежде всего, надень вот этот чистый фартучек и чепчик, – сказала она. – Я люблю, чтобы моя кухарка была опрятна.

Салли упрятала свои кудрявые волосы под чепчик и беспрекословно надела фартук.

– Теперь приведи все в порядок, – продолжала тетя Джо. – Вымой новую посуду, а заодно и старый сервиз, потому что прежняя кухарка оставила его грязным после гостей.

Тетя Джо говорила серьезно, но Салли рассмеялась: она знала, кто была эта «неопрятная кухарка», не вымывшая посуду.

И вот, засучив рукава, она с довольным видом принялась суетиться на кухне, время от времени восторженно восклицая: «Ах, какая чудная шпиговальная игла!» «Какая хорошенькая мисочка!» «Какая прелестная перечница!»

– Теперь, Салли, – сказала миссис Джо, когда девочка действительно перемыла всю посуду, – ступай на рынок. Я здесь записала все, что нужно купить.

И она подала ей листок бумаги и корзинку.

– А где у нас будет рынок? – спросила Салли, которой казалось, что новая игра с каждой минутой становится все интереснее.

– У Азайи.

Салли отправилась за покупками и снова взбудоражила весь класс, появившись в дверях в своем новом костюме.

– Это великолепная игра! – с сияющим лицом шепнула она Деми.

Старую Азайю эта игра занимала ничуть не меньше, чем Дэйзи. Она весело засмеялась, когда к ней на кухню влетела маленькая кухарочка Салли в сбившемся набок чепчике.

– Вот список провизии, которая нужна миссис тете Джо, – важно проговорила Дэйзи. – Отпусти мне все сию же минуту!

– Посмотрим, что тут такое, моя душечка. Ага! Два фунта мяса, картофель, тыква, яблоки, хлеб и масло. Мяса еще нет; я пришлю его наверх, как только принесут. А все остальное – пожалуйста.

И Азайя положила в корзинку одну картофелину, яблоко, кусочек тыквы, немного масла и хлебец, а напоследок сказала Салли, чтобы она остерегалась мальчика, подручного мясника, так как он – большой проказник.

– Кто же это? – спросила Салли, надеясь, что этим мальчиком окажется Деми.

– А вот увидишь, – сказала Азайя.

Салли схватила корзинку и, весело напевая, побежала наверх.

– Спрячь все, кроме яблока, в шкаф для провизии, – сказала миссис Джо, когда юная кухарка вернулась с рынка.

Под полкой был устроен большой шкаф, и когда Салли отворила его, то снова пришла в восторг. Одна половина шкафа служила подвалом – там лежали дрова и уголь. В другой стояли маленькие ящички для муки, сахара, соли, мяса и другой провизии. Тут же находились баночка с вареньем, пузырек из-под одеколона с вином, жестянка с имбирными пряниками и крошечная чайница с чаем. Больше всего девочке понравились два маленьких горшочка с молоком, на котором уже начали собираться сливки; тут же рядом лежала приготовленная для их снятия ложечка.

При виде всего этого великолепия Дэйзи захлопала в ладоши и хотела немедленно снять сливки. Но тетя Джо остановила ее.

– Погоди, – сказала она. – Сливки понадобятся тебе к обеду для яблочного пирога. Дай им хорошенько настояться, а до тех пор не трогай.

– Разве я буду печь пирог? – воскликнула Дэйзи, не веря, что ее ожидает такое счастье.

– Да, и если твоя плита печет хорошо, то у нас будет даже два порога: один с яблоками, а другой с вареньем, – ответила тетя Джо, которая тоже увлеклась этой игрой.

– Что же мне теперь делать? – спросила Дэйзи, сгорая от нетерпения поскорее начать стряпню.

– Закрой нижнюю вьюшку у плиты, чтобы в духовке было жарче. Потом вымой руки, достань муку, сахар, соль, масло и корицу. Посмотри, чистая ли доска для теста, и очисти яблоко.

Дэйзи проделала все это столь ловко и осторожно, насколько это было вообще возможно для такой молоденькой и неопытной кухарки.

– Я, право, затрудняюсь определить пропорции масла и муки для таких маленьких пирожков, – серьезно сказала тетя Джо, с улыбкой поглядывая на разложенные на столе припасы. – Делать нечего, придется взять наобум. Если в первый раз не получится, постараемся, чтобы удалось во второй. Насыпь полную кружечку муки, прибавь щепотку соли и немного масла. Помни, что сначала нужно класть все сухое, а потом уже добавлять жидкость, так лучше размешивается.

– Да, я знаю. Я видела, как Азайя делает тесто. А нужно помазать маслом сковородки? Она всегда с этого начинает.

– Намажь, – одобрительно сказала тетя Джо. – Мне кажется, из тебя выйдет отличная кухарка – ты так ловко принимаешься за стряпню. Теперь добавь холодной воды, только чтобы смочить муку; посыпь муки на доску, положи на нее тесто, хорошенько помеси и раскатай. Да, вот так. Теперь положи на него несколько кусочков масла, сверни и снова раскатай. Не нужно делать тесто слишком жирным, а то у твоих кукол расстроится желудок.

Рассмеявшись шутке, Дэйзи добавила масла и принялась раскатывать тесто своей маленькой скалочкой. Потом она отрезала от него два куска, раскатала их так, что вышли две лепешечки, положила на одну из них нарезанное ломтиками яблоко, не скупясь посыпала сахаром и корицей и осторожно накрыла другой лепешечкой, предназначенной для верхней корочки.

– Мне всегда хотелось надрезать пирожки по кругу, – сказала она, – но Азайя никогда мне не позволяла. Как хорошо стряпать так, как хочется самой!

И, схватив ножик, она стала надрезать пирожок, лежавший на сковородке, которую она держала на ладони.

У всякой, даже самой лучшей кухарки может случиться неудача. Не избежала этого и Салли. Ножик двигался так быстро, что сковородка выскользнула у нее из рук, перевернулась в воздухе, и пирожок шлепнулся на пол. Салли вскрикнула, миссис Джо засмеялась, а Тедди пополз к пирожку; на минуту в маленькой кухне воцарился переполох.

– С ним ничего не случилось! – воскликнула Дэйзи, подняв свое чуть было не погибшее сокровище и снова укладывая его на сковородку, не обращая, как и все дети, никакого внимания на прилепившуюся к пирожку пыль. – Он не развалился, и яблоки не выпали, потому что я очень хорошо защепила края. Теперь нужно только проколоть его в нескольких местах – и все готово.

– У моей новой кухарки, вижу, хороший характер, – сказала миссис Джо. – Это очень приятно. Ну, а теперь возьми банку с клубничным вареньем, положи его на нижнюю корочку другого пирожка, загни края вверх и накрой варенье полосками из теста, как делает Азайя. Давай выложим посередине букву «Д», а кругом зигзаги, так будет интереснее.

Салли навертела сверху такие украшения, которые привели бы в ужас настоящую кухарку.

– Ну вот, готово! – сказала она, осторожно положив последний комок теста. – Теперь можно печь! – и она гордо поставила оба пирожка в духовку.

– Вымой посуду, – сказала тетя Джо. – Хорошая кухарка всегда моет ее сразу. А потом почисти тыкву и картофель.

– Да у меня всего только одна картофелина, – смеясь, сказала Дэйзи.

– Разрежь ее на четыре части и положи пока в холодную воду.

– А тыкву тоже положить в воду?

– Нет. Вычисти, разрежь ее и положи вот сюда, чтобы она варилась на пару. Так тыква поспевает дольше, но зато бывает вкуснее.

В эту минуту послышалось царапанье в дверь. Дэйзи отворила ее, и в комнату вошла собака с закрытой корзинкой в зубах.

– Это же Кайт! Так вот кто у нас мальчик мясника! – со смехом воскликнула Дэйзи, взяв у него корзину.

Пес облизнулся и умильно поглядел на нее, полагая, должно быть, что принес свой собственный обед, как это не раз бывало. Когда же Кайту разъяснили его ошибку, он обиделся и, спускаясь по лестнице, все время лаял, выражая свои оскорбленные чувства.

В корзине были два ломтика мяса для кукольного бифштекса, вареная груша, пирожок и записочка, которую нацарапала Азайя:

«Для мисси на завтрак, если ее стряпня не удастся».

– Мне от нее ничего не нужно! – с негодованием воскликнула Дэйзи. – Моя стряпня выйдет отлично, и у меня будет великолепный обед, вот увидите!

– Никогда не мешает иметь что-нибудь про запас, на случай, если, например, придут гости, – сказала тетя Джо, знавшая это по опыту.

– Я хочу есть, – объявил Тедди, который, глядя на всю эту стряпню, пришел к заключению, что не мешало бы подкрепиться.

Миссис Джо дала ему свою рабочую корзинку, чтобы он порылся в ней и за этим занятием забыл про еду, так как обедать было еще рано.

– Теперь накрой на стол, Салли, – сказала она, снова принимаясь за хозяйство, – и приготовь горячих угольков для бифштекса.

У Салли было полно дел. Нужно было следить, как кипит картофель в котелке и как варится на пару тыква, которая уже начинала поспевать, каждую минуту открывать духовку и глядеть, хорошо ли пекутся пирожки, и, наконец, когда уголья разгорелись, положить на крошечную решетку два настоящих бифштекса и гордо переворачивать их вилкой.

Картофель поспел быстрее всего, да и немудрено, потому что он все время бурно кипел. Салли размяла его маленьким пестиком, добавила много масла, но ни крошечки соли (впопыхах она совсем забыла про нее), положила пюре горкой на красную тарелочку и разгладила сверху ножом, намоченным в молоке. Осталось поставить его в духовку, чтобы подрумянить.

Она была так занята всем этим, что забыла про пирожки. А когда она открыла духовку, чтобы поставить туда картофель, то с удивлением увидела, что они подгорели и стали черными, как уголь!

– Ах, мои пирожки! Мои чудесные пирожки! Они совсем испортились! – воскликнула Салли, заламывая грязные ручки.

Особенно ужасно выглядел сладкий пирог. Все украшения на нем поднялись дыбом и торчали в разные стороны над почерневшим вареньем, точно стены и дымовые трубы сгоревшего дома.

– Господи, я забыла напомнить тебе, чтобы ты их вынула, – с раскаянием сказала тетя Джо. – Не плачь, моя милая, это моя вина; мы снова попробуем постряпать после обеда, – прибавила она, увидев, как две крупные слезы выкатились из глаз Салли и зашипели, упав на горячие развалины пирожка. Наверное, за ними последовали бы и другие, но в эту минуту затрещал бифштекс. Салли бросилась к нему и вскоре забыла про погибшие пирожки.

– Поставь подогреть блюдо и тарелки, – сказала миссис Джо, от души желая, чтобы больше не было никаких неудач. – Положи в тыкву масла и соли, смешай и посыпь сверху перцем.

Немного успокоившись, Салли вполне успешно приготовила тыкву. Затем блюда были благополучно расставлены на столе, и шесть кукол рассажены по три с каждой стороны. На одном конце стола села Салли, а напротив нее – Тедди.

Собравшееся за столом общество представляло довольно странную картину: одна кукла была в бальном наряде, другая – в ночной рубашке; на мальчике Джерри был зимний костюм, а на любимице Дэйзи Анабелле – вовсе никакого, она сидела голышом. Тедди, как глава семьи, вел себя вполне прилично. Он с улыбкой ел всё, что клали ему на тарелку, и новое блюдо находил превосходным. Дэйзи сияла, глядя на своих гостей, как усталая от хлопот, но гостеприимная и радушная хозяйка.

Бифштекс был такой твердый, что маленький ножик никак не мог его разрезать; картофеля всем не хватило, а тыква была с комками. Но гости весьма деликатно делали вид, будто не замечают этих недостатков, а хозяин и хозяйка дома ели с таким аппетитом, что им можно было только позавидовать.

Удовольствие снимать сливки сгладило горе от погибших пирогов, а пирожок Азайи, встреченный так презрительно, как нельзя лучше пригодился на десерт.

– Никогда еще у меня не было такого чудного завтрака! – воскликнула Дэйзи, подъедая все оставшееся на тарелках. – Можно мне стряпать завтрак каждый день?

– Ты можешь стряпать каждый день после уроков, – сказала миссис Джо, которая с большим удовольствием присутствовала за обедом, хотя никто так и не пригласил ее принять в нем участие. – Только я попрошу тебя есть вовремя. Сегодня, так как стряпня была в первый раз, я не хотела портить тебе удовольствия, но есть как попало нельзя. Вот к чаю ты можешь состряпать что-нибудь, если захочешь.

– Позволь мне испечь пышки для Деми! Он их очень любит, особенно обсыпанные сахаром! – воскликнула Дэйзи, нежно вытирая желтое пятнышко с носика Анабеллы. Эта особа отказалась есть тыкву, хотя ее уговаривали и объясняли, что тыква очень полезна от ревматизма. Бедная Белла постоянно страдала от этой болезни, да и немудрено, так как она ходила голая и постоянно простужалась.

– Но ведь если ты будешь угощать такими вкусными вещами Деми, то и все остальные мальчики захотят того же. Тогда ты хлопот не оберешься.

– А нельзя ли устроить только сегодня, только один раз, чтобы Деми пришел ко мне пить чай один? А потом я буду угощать и других мальчиков, если они будут хорошими, – предложила Дэйзи.

– Отличная мысль! – согласилась тетя Джо. – Ты будешь угощать своей стряпней тех мальчиков, которые будут хорошо себя вести, это будет наградой за примерное поведение. Если маленькие мужчины похожи на взрослых, а они все большие лакомки, то твои пышки наверняка смягчат их сердца, – прибавила тетя Джо, кивнув на дядю Бэра, который подошел к двери и с улыбкой смотрел на жену.

– Это камешек в мой огород, – рассмеявшись, сказал он. – Ну, что ж, ты права. Только если бы я женился на тебе, рассчитывая на хорошую стряпню, моя дорогая, то мне пришлось бы жестоко разочароваться.

С этими словами мистер Бэр стал подбрасывать Тедди, а тот совсем выбился из сил, пытаясь описать роскошный пир, в котором он участвовал.

Дэйзи с гордостью показала дяде Фрицу свою кухню и несколько опрометчиво обещала напечь ему столько пирожков с яблоками, сколько он будет в состоянии съесть. Потом она начала было рассказывать ему, что ее стряпня будет служить наградой для мальчиков, как вдруг все они под предводительством Деми влетели в комнату. Уроки кончились, обед еще не был готов, и соблазнительный запах бифштекса Дэйзи привел их сюда.

Трудно представить себе более гордую кухарку, чем Дэйзи-Салли, когда она показывала мальчикам свои сокровища и рассказывала о награде, которая ожидает их, если они будут хорошо себя вести. Некоторые начали посмеиваться над ней, уверяя, что ее стряпню нельзя будет есть, но сердце Фаршированного Кочана было побеждено сразу, Нэт и Деми твердо верили в искусство Дэйзи, а остальные мальчики объявили, что подождут и посмотрят, как у нее пойдет дело.

Кухней, однако, все дружно восхищались; с особым интересом мальчики рассматривали плиту. Деми выразил желание немедленно купить у Дэйзи котелок для воды, уверяя, что он как раз подойдет для паровой машины, которую он задумал соорудить, а Нед объявил, что самый большой соусник пригодился бы ему, чтобы размешивать свинец, из которого он отливал пули и рыболовные грузила.

Разговор этот так взволновал Дэйзи, что миссис Джо поспешила вмешаться. Она объявила, что с нынешнего дня вводит новый закон, в силу которого ни один мальчик не имеет права не только трогать плиту или кухонные принадлежности, но даже близко подходить к ним без разрешения владелицы. Это значительно повысило ценность кухни в глазах юных джентльменов, особенно когда они узнали, что нарушение этого закона будет караться лишением права лакомиться разными вкусными вещами – награды, обещанной достойным.

В эту минуту зазвонил колокол, и все отправились обедать. На этот раз обед был очень оживленным, благодаря тому что все мальчики составляли список лакомств, которые Дэйзи должна будет готовить им, если они того заслужат.

Дэйзи, безгранично верившая в свою плиту, обещала все что угодно, если только тетя выучит ее стряпать как следует. Слова Дэйзи встревожили миссис Джо, потому что некоторые из включенных в список блюд она вовсе не умела готовить, например, свадебный пирог, какой-то особый леденец, а также щи с селедкой и вишнями. Эти щи, оказывается, очень любил мистер Бэр, который и предложил внести их в список – к отчаянию своей жены, понятия не имевшей о немецкой кухне.

Дэйзи хотела приняться за стряпню немедленно после обеда, но ей позволили только налить в котелок воды для чая и выстирать свой фартук, который так испачкался, будто она стряпала большой рождественский обед. А потом ее послали играть до пяти часов: дядя Фриц сказал, что много учиться, даже стряпне, не очень хорошо для детей, а тетя Джо знала, как быстро надоедают новые игрушки, если в них играть слишком часто.

Все в этот день были необыкновенно внимательны к Дэйзи. Томми обещал нарвать для нее бобов со своей грядки, как только они поспеют (хотя пока на грядке росла одна только лебеда). Нэт предложил приносить ей дрова; Фаршированный Кочан смотрел на нее с молчаливым благоговением, как на какое-то божество; Нед принялся устраивать маленький холодильник для ее кухни, а Деми, с пунктуальностью, весьма похвальной в таком юном возрасте, пошел за ней в детскую, как только пробило пять часов.

Было еще рано пить чай, но Деми так просил, чтобы Дэйзи позволила ему войти и помочь ей, что отказать ему было невозможно. Он затопил плиту, бегал туда-сюда, исполняя различные поручения, и с большим интересом следил за приготовлением своего ужина. Миссис Джо руководила стряпней, но не могла все время находиться в детской, так как была очень занята – ей нужно было вешать чистые занавески на окна.

– Попроси у Азайи чашку сметаны, – прежде всего распорядилась она, – тогда, чтобы тесто было легким, не придется добавлять много соды – я ее не люблю.

Деми бросился вниз и вернулся со сметаной и перепачканным ртом. Он попробовал сметану, решил, что она очень кислая и пирожки нельзя будет есть.

Миссис Джо воспользовалась случаем и, стоя на складной лесенке около окна, на которое вешала занавеску, прочла коротенькую лекцию о химических свойствах соды. Дэйзи пропустила ее слова мимо ушей, а Деми слушал внимательно и все понял, что и доказал коротким, но дельным замечанием:

– Понимаю. Сода уничтожает кислоту, от шипения тесто становится легким.

– Насыпь почти полную чашку муки, Салли, – продолжала миссис Джо, – и добавь в нее немножко соли.

– Кажется, всюду нужно сыпать эту соль! – воскликнула Салли, которой надоело открывать коробочку из-под пилюль, наполненную солью.

– Соль, как и веселое настроение, скрашивает все, – заметил дядя Фриц. Он вошел в детскую с молотком и вбил несколько гвоздей, чтобы Дэйзи могла развесить на них свои сковородки.

– Я не приглашала тебя к чаю, дядя Фриц, но угощу пышками и постараюсь быть в хорошем настроении, – сказала Дэйзи, поднимая свое перепачканное в муке личико, чтобы поцеловать дядю.

– Фриц, ты не должен мешать нашим кулинарным занятиям, – сказала миссис Джо, – а не то я приду и начну давать указания во время твоих уроков латыни. Как тебе это понравится? – и она набросила ему на голову длинную ситцевую занавеску.

– Отчего же не понравится? Приходи и попробуй, – сказал мистер Бэр и пошел, напевая и постукивая молотком то тут, то там, как огромный дятел.

– Насыпь все-таки немножко соды в сметану, Салли, – сказала тетя Джо, – и когда она зашипит, вылей ее в муку и взбей как можно сильнее. Приготовь заранее сковородку, положи на нее побольше масла и пеки пышки до тех пор, пока я не вернусь.

И с этими словами тетя Джо исчезла.

Ах, как стучала и звенела маленькая ложечка, и какой шум поднялся, когда Дэйзи начала взбивать тесто! Право же, оно чуть не превратилось в пену. А когда она налила немножко теста на сковородку, оно поднялось так высоко, что у Деми потекли слюнки. Само собой разумеется, что первая пышка пристала к сковороде и подгорела, потому что Салли забыла положить масло, но затем дело пошло на лад, и шесть великолепных пышек было благополучно выложены на блюдо.

– По-моему, вкуснее их есть с патокой, чем с сахаром, – сказал Деми, сидевший в кресле за столом, который сам накрыл на какой-то собственный особый манер.

– Так сходи к Азайе и попроси у нее патоки, – сказала Дэйзи и пошла в ванную мыть руки.

Пока в детской не было никого, случилась страшная беда. Кайт весь день чувствовал себя оскорбленным, да и немудрено: он принес мясо, не тронув его, а за это не получил никакой награды. Кайт был хорошей собакой, но у и него были маленькие недостатки, как, впрочем, у каждого из нас, и он не всегда мог удержаться от соблазна. Случайно забредя в детскую, он почуял запах пышек и, увидев, что они лежат на низеньком столике, а в комнате нет ни души, проглотил подряд все шесть штук. Необходимо, правда, добавить, что пышки были очень горячими, и он так обжегся, что громко взвизгнул.

Дэйзи услышала визг, вбежала в детскую и увидела только пустое блюдо и торчавший из-под кровати кончик желтого хвоста. Не вымолвив ни слова, она схватила вора за хвост, вытащила из-под кровати и принялась так трясти, что у бедняги захлопали уши. Потом она выгнала его из дома, и он провел весь вечер в сарае на ящике с углем – в полном одиночестве.

Несколько успокоенная сочувствием Деми, Дэйзи замесила новое тесто и испекла двенадцать пышек, которые вышли еще лучше прежних. Две из них она отправила дяде Фрицу, который передал ей, что никогда в жизни не ел таких вкусных пышек. И все мальчики, сидевшие за столом, позавидовали Деми, которого угощала Дэйзи.

У них получился действительно великолепный ужин. Крышка с чайника упала на пол всего три раза, кувшинчик с молоком опрокинулся только один раз, а ломтики хлеба с маслом восхитительно пахли бифштексом, потому что поджаривались на той же сковородке. Деми забыл свою философию и уписывал пышки, как самый обыкновенный мальчик; Дэйзи мечтала о новых роскошных пиршествах, а куклы смотрели на них во все глаза и любезно улыбались.

– Ну что же, мои милые, весело вам было? – спросила тетя Джо, входя в комнату с Тедди на руках.

– Очень весело. Я скоро приду опять, – выразительно сообщил Деми.

– А не слишком ли много ты съел, мой мальчик?

– Нет, всего только пятнадцать пышек, и все очень маленькие, – возразил Деми.

– Ему не повредит – ведь они были такие вкусные! – сказала Дэйзи с такой забавной смесью материнской нежности и гордости хозяйки, что тетя Джо с улыбкой заметила:

– Ну, как я вижу, новая игра имела успех.

– Мне она очень нравится, – сказал Деми, как будто все дело было в его одобрении.

– Это самая лучшая игра на свете! – воскликнула Дэйзи. – Мне хотелось бы, чтобы у всех были такие же замечательные кухни, как моя, – добавила она, нежно глядя на свою плиту.

Глава 6

Пожар

– Можно мне войти и поговорить с вами, миссис Бэр? Случилась очень важная вещь, – сказал Нэт, просунув голову в дверь комнаты миссис Джо.

Уже пятая голова просовывалась к ней в течение последнего получаса, но она к этому привыкла.

– Что случилось, мой мальчик?

Нэт вошел, плотно затворил за собой дверь и сказал горячо и тревожно:

– Пришел Дэн.

– Какой Дэн?

– Это мальчик, с которым я был знаком, когда ходил по улицам и играл на скрипке. Он продавал газеты и был очень добр ко мне. Я встретил его на днях в городе, рассказал, как хорошо у вас, он и пришел.

– Неожиданный визит!

– Это не визит. Он хочет остаться здесь, если вы ему позволите, – спокойно сказал Нэт.

– Но я, право, не знаю, сможем ли мы оставить его, – с сомнением произнесла миссис Бэр, пораженная таким неожиданным предложением.

– Не знаете? – спросил Нэт, грустно и тревожно глядя на нее. – А я думал, что вы любите, чтобы к вам приходили бедные мальчики и жили с вами, и что вы будете так же добры к Дэну, как были ко мне.

– Да, я люблю, чтобы у меня жили бедные мальчики, но должна же я знать хоть что-нибудь про них. Бедных детей много, и мне приходится выбирать. Я не могу взять к себе всех, хотя и очень хотела бы.

– Я позвал Дэна, надеясь, что вам это понравится; но если для него нет места, он может и уйти, – грустно сказал Нэт.

Миссис Бэр тронула уверенность Нэта в ее готовности приютить его приятеля, и у нее не хватило духу отказать ему.

– Расскажи мне про Дэна, – попросила она.

– Я знаю только, что у него нет родных; он беден и был добр ко мне. Вот и мне хотелось тоже быть добрым к нему.

– Все это хорошие, уважительные причины, – сказала миссис Бэр, от всей души желая исполнить просьбу Нэта. – Но в доме, право же, нет ни одного свободного местечка, и я не знаю, куда поместить твоего друга.

– Он может спать на моей постели, – с жаром откликнулся Нэт, – а я буду спать в сарае. Сейчас тепло, а я, когда жил с папой, привык ночевать где придется.

– Приведи ко мне своего друга, Нэт, – ласково сказала миссис Бэр, положив руку на плечо мальчика. – Я постараюсь найти ему местечко, не лишая тебя твоей постели.

Нэт весело выбежал из комнаты и через минуту вернулся в сопровождении не очень симпатичного, угрюмого мальчика, который, тяжело ступая, вошел в комнату и остановился, с вызывающим видом осматриваясь по сторонам. «Не могу сказать, что он мне понравился», – подумала миссис Бэр, взглянув на него.

– Это Дэн, – сказал Нэт, представляя гостя с таким видом, как будто думал, что миссис Бэр будет чрезвычайно приятно познакомиться с ним.

– Нэт сказал, что тебе хотелось бы остаться здесь и жить с нами? – дружески спросила миссис Бэр.

– Да, – угрюмо ответил Дэн.

– У тебя нет никого близкого, кто мог бы позаботиться о тебе?

– Нет.

– Скажи: «Нет, мэм», – шепнул ему Нэт.

– Не хочу, – проворчал Дэн.

– Сколько тебе лет?

– Скоро четырнадцать.

– Ты кажешься старше. Что ты умеешь делать?

– Почти всё.

– Если ты останешься здесь, то тебе придется так же, как и другим, не только играть, но и учиться, и работать. Согласен ли ты на это?

– Можно попробовать.

– Хорошо. Тогда побудь у нас несколько дней, посмотрим, как мы поладим. Возьми его с собой, Нэт, и займись с ним, пока мистер Бэр не вернется домой. Тогда мы всё обсудим и решим, – сказала миссис Джо, чувствуя, что ей будет трудно сойтись с этим мальчиком, который, устремив на нее большие черные глаза, смотрел смело и недоверчиво, совсем не по-детски.

– Пойдем, Нэт, – сказал он и, по-прежнему тяжело ступая, вышел из комнаты.

– Благодарю вас, миссис Бэр, – сказал Нэт и пошел за своим другом, чувствуя разницу между тем, как встретили его самого и Дэна.

– Мальчики играют в цирк на гумне, – сказал Нэт, спускаясь со своим другом по широким ступеням на лужайку. – Хочешь пойти к ним?

– Они большие? – спросил Дэн.

– Нет, большие ушли на рыбалку.

– Ну ладно, все равно идем, – согласился Дэн.

Нэт привел его на гумно и представил расположившемуся там обществу. Большой круг был устлан сеном; посередине стоял Деми с бичом, а Томми, сидя на нетерпеливом Тоби, ездил по кругу, изображая обезьянку.

– Вы должны заплатить по булавке за вход, – сказал Фаршированный Кочан, стоявший около тачки, в которой сидел оркестр: Нед, игравший на гребенке, и Роб, изо всех сил колотивший в игрушечный барабан.

– Я заплачу за обоих, – великодушно сказал Нэт, втыкая две кривых булавки в сухой гриб, служивший кассой.

Кивнув присутствующим, приятели сели на доски, и представление продолжилось. После Томми, изображавшего обезьяну, Нед продемонстрировал публике необыкновенную ловкость и быстроту, перепрыгивая через стул и взбегая и сбегая вниз по лестнице, как настоящий матрос. Затем Деми сплясал джигу с таким серьезным видом, что рассмешил всех. Нэту предложили бороться с высоким, толстым Фаршированным Кочаном, и тот очень скоро свалил его с ног. Потом на сцену снова выступил Томми, чтобы похвастаться своим умением кувыркаться. Изучая это искусство, он втайне от всех так долго упражнялся, что набил множество шишек и все тело у него было в синяках. Публика наградила Томми восторженными аплодисментами, и он уже собирался уходить, разрумянившись от гордости, когда Дэн презрительно сказал:

– Стоило хлопать из-за такого вздора!

– А ну-ка, скажи это еще раз! – воскликнул Томми, надувшись, как индейский петух.

– Ты хочешь драться? – спросил Дэн, вскочив и сжав кулаки.

– Нет, не хочу, – откровенно ответил Томми, растерявшись от такого предложения, и попятился.

– Драться нельзя! – закричали взволнованные мальчики.

– Вот так храбрецы! – презрительно усмехнулся Дэн.

– Если ты будешь так себя вести, – сказал Нэт, обидевшись за своих товарищей, – то тебе нельзя будет остаться здесь.

– Пусть он попробует перекувырнуться, как я! – хвастливо предложил Томми.

– Тогда прочь с дороги! – крикнул Дэн и без всякой подготовки перекувырнулся, не останавливаясь, три раза подряд и встал на ноги.

– Ну, тебе так не сделать, Томми, – заметил Нэт, довольный успехом своего приятеля. – Ты несколько раз стукался головой, а когда перекувырнулся, растянулся на земле.

Прежде чем он успел прибавить еще хоть слово, Дэн снова изумил публику. Он перекувырнулся три раза не вперед, а назад и еще прошелся на руках.

В первую минуту зрители онемели от удивления, а потом раздались неистовые восторженные крики, приветствовавшие замечательного гимнаста, и Томми кричал громче всех. А Дэн встал на ноги и оглядел мальчиков с видом спокойного превосходства.

– Как ты думаешь, смогу я научиться этому, и чтобы не было очень больно? – кротко спросил Томми, потирая локти, еще болевшие после его упражнений.

– А что ты мне дашь, если я тебя научу? – спросил в свою очередь Дэн.

– Мой новый складной нож. У него четыре лезвия, пятое сломалось.

– Покажи.

Томми вынул из кармана нож и, нежно взглянув на его гладенький черенок, протянул Дэну. Тот внимательно осмотрел нож, положил в карман и, подмигнув, сказал:

– Ну вот, пусть он и останется у меня до тех пор, пока ты выучишься.

За яростным воплем Томми последовал страшный шум, который не прекращался, пока Дэн не счел благоразумным подчиниться большинству. Но он все-таки не отдал нож, а предложил кинуть жребий, чтобы решить, кому он должен достаться – ему или Томми.

Томми согласился, все мальчики обступили их и облегченно вздохнули, когда нож достался Томми, и он тщательно запрятал его в самый глубокий и безопасный карман.

– Пройдемся немного, Дэн, – сказал Нэт, чувствуя, что должен серьезно поговорить со своим приятелем наедине.

Никто не знал, что происходило между ними, но когда они вернулись, Дэн стал обращаться со всеми более вежливо, хотя его речь и манеры оставались грубыми. Да и как мог бедный Дэн не быть грубым – при той жизни, которую ему приходилось вести до сих пор?

Мальчикам он не понравился, и они оставили его с Нэтом, который вскоре почувствовал себя несколько стесненным взятой на себя ответственностью, но был слишком добр, чтобы покинуть товарища.

Между тем Томми, несмотря на проделку Дэна с его ножом, почувствовал к нему симпатию. Он страстно желал поговорить с ним подробнее об интересующем его предмете – о кувыркании, и воспользовался для этого первым же удобным случаем. Дэн, заметив, с каким восхищением смотрит на него Томми, стал значительно любезнее, а через неделю и вовсе подружился с ним.

Мистер Бэр, узнав об этой истории и увидев Дэна, покачал головой и спокойно сказал:

– Этот опыт может нам дорого обойтись, но я все-таки попробую.

Если Дэн и чувствовал признательность за то, что Бэры взяли его к себе, он никак этого не проявлял и принимал все, что ему давали, без благодарностей. Он был круглый невежда, но при желании мог прекрасно учиться; у него были проницательные глаза, внимательно наблюдавшие за всем, что происходит вокруг, дерзкий язык, грубые манеры и угрюмый, вспыльчивый характер. Он с большим удовольствием и отлично играл почти во все игры, но был молчалив и мрачен с взрослыми и только изредка общителен с товарищами. Немногие любили его, но все восхищались его силой, ловкостью и смелостью. Ничто не могло его испугать. Раз он даже сбил с ног высокого Франца с такой легкостью, что после этого все старались держаться подальше от его кулаков.

Мистер Бэр молча наблюдал за ним и старался приручить «дикаря», как его прозвали, а оставаясь наедине с женой, качал головой и серьезно повторял: «Надеюсь, что опыт удастся, но боюсь, как бы он не обошелся нам слишком уж дорого».

Дэн выводил миссис Бэр из терпения раз по шесть в день, но она не падала духом и утверждала, что в мальчике наверняка есть что-то хорошее. Он был добр к животным, ему нравилось бродить по лесу, и, самое главное, маленький Тедди полюбил его. Никто не мог понять, что вызвало эту любовь, но Тедди привязался к Дэну сразу, начинал лепетать и смеяться, как только видел его, любил ездить верхом на его широкой спине и называл его «мой Дэнни».

Тедди был единственным существом, которое полюбил сам Дэн; только он выказывал эту любовь в то время, когда никто не мог этого видеть. Но глаза матери зорки, а сердце инстинктивно чувствует, кто любит ее детей. И миссис Джо скоро нашла слабое местечко в огрубевшем сердце Дэна и только поджидала случая, чтобы растрогать и приручить мальчика.

Неожиданное событие, перепугавшее весь дом, расстроило ее планы и закончилось изгнанием Дэна из Плумфилда.

Томми, Нэт и Деми взяли Дэна под свое покровительство, потому что все остальные мальчики отдалились от него. Но недолго пришлось им покровительствовать новому товарищу, так как очень скоро они сами подпали под его влияние и стали смотреть на него с уважением. У каждого из них была на это своя причина. Томми восхищался смелостью и ловкостью Дэна; Нэт чувствовал к нему благодарность за прошлое, а Деми смотрел на него, как на живую книгу, потому что Дэн, когда ему хотелось, мог необыкновенно интересно рассказывать о своих приключениях. Дэну нравилась привязанность этих трех всеобщих любимцев, и он, со своей стороны, старался быть им приятным. В этом и заключалась тайна его успеха.

Бэры надеялись, что мальчики окажут благотворное влияние на «дикаря», и терпеливо ждали, надеясь, что из этой дружбы не выйдет ничего дурного.

Дэн, чувствуя, что они не вполне доверяют ему, никогда не показывал им своих хороших сторон. Напротив, он находил удовольствие в том, чтобы испытывать их терпение и разрушать надежды.

Мистер Бэр запрещал драки: он не считал их проявлением мужества. Он охотно допускал любые игры и упражнения, требующие силы и ловкости, благодаря чему дети привыкали без жалоб переносить ссадины и ушибы. Но ставить друг другу синяки под глазами и разбивать в кровь носы только для развлечения зрителей было строго запрещено, это считалось глупой и жестокой забавой.

Дэн не признавал этих запретов и рассказывал такие увлекательные истории о своих подвигах и о драках, в которых он участвовал, что нескольким мальчикам очень захотелось устроить настоящий «кулачный бой».

– Если вы не будете фискалить[9] – сказал Дэн, – я покажу вам, как следует драться.

Он взял с собой с полдюжины товарищей, пошел с ними за гумно и дал там урок бокса, который несколько умерил их пыл. Эмиль, не допускавший и мысли, что потерпит поражение от противника моложе себя – ему шел уже пятнадцатый год, и он был смелый мальчик, – вызвал Дэна на состязание. Тот немедленно согласился, и начался бой, за которым присутствующие следили с величайшим интересом.

Неизвестно, каким путем дошла весть об этом до главы семейства, но в самый разгар схватки, когда Дэн и Эмиль дрались, как два молодых бульдога, а остальные мальчики с возбужденными лицами поощряли их криками, на сцене появился мистер Бэр. Он вошел в круг, разнял противников и сказал так строго, как говорил только в очень редких случаях:

– Я запрещаю драки! Перестаньте сию же минуту и постарайтесь, чтобы мне никогда больше не пришлось видеть ничего подобного. У меня школа для мальчиков, а не для диких зверей. Поглядите друг на друга, и вам станет стыдно за самих себя.

– Пустите меня, я опять свалю его с ног! – крикнул Дэн, стараясь вырваться из рук мистера Бэра.

– Попробуй! Посмотрим, как-то ты справишься со мной! – воскликнул Эмиль, который уже пять раз падал на землю, но все еще не считал себя побежденным.

– Они представляли гладиаторов, как у древних римлян, дядя Фриц, – сказал Деми, у которого от нового развлечения разгорелось лицо и заблестели глаза.

– Бой гладиаторов был жестоким, постыдным зрелищем, – сказал мистер Бэр. – С тех пор мы кое-чему научились, и я не имею ни малейшего желания, чтобы мое гумно превращали в Колизей[10]. Кто придумал эту драку?

– Дэн, – отозвалось сразу несколько голосов.

– Ты знал, что это запрещено?

– Знал, – угрюмо проворчал Дэн.

– Зачем же ты нарушил наши правила?

– Да ведь если они не научатся драться, то будут мямлями и неженками.

– А что, Эмиль показался тебе мямлей и неженкой? Он как будто не похож на такого.

И мистер Бэр поставил бойцов лицом к лицу. У Дэна горел синяк под глазом, его курточка была порвана в клочья; лицо Эмиля было в крови от рассеченной губы и разбитого носа, а шишка, вскочившая на лбу, успела вздуться и покраснеть, как слива. Но несмотря на раны он смело смотрел на своего противника и, по-видимому, горел желанием снова сразиться с ним.

– Из него вышел бы отличный боец, если его подучить, – сказал Дэн.

Он не мог не отдать справедливости мальчику, с которым ему пришлось биться, напрягая все силы.

– Впоследствии Эмиль выучится и боксу, и фехтованию, а до тех пор он прекрасно может обойтись без кулачных боев. Ступайте и умойтесь. И помни, Дэн, что если ты еще раз нарушишь наши правила, то тебе нельзя будет оставаться здесь. Таков уговор. Если ты не нарушишь его, не нарушим и мы.

Юные гладиаторы ушли; мистер Бэр, сказав несколько слов зрителям, последовал за ними, чтобы перевязать им раны. Эмиль лег в постель совсем больной, а у Дэна в продолжение целой недели был весьма непривлекательный вид.

Но он не привык к повиновению и вскоре опять провинился.

Однажды в субботу, когда мальчики собирались играть, Томми сказал:

– Пойдемте к реке и нарежем тростника для новых удочек.

– Возьмем с собой Тоби, – прибавил Фаршированный Кочан, который терпеть не мог ходить пешком. – Он привезет тростник, и кто-нибудь из нас сможет поехать на нем верхом.

– То есть не кто-нибудь, а ты, – уточнил Дэн. – Этакий лентяй!

Мальчики отправились к реке и, нарезав тростнику, пошли домой.

На этот раз Томми уселся верхом на Тоби и взял в руку длинный прут.

– У меня есть картинка, на которой нарисован бой быков, – сказал Деми, взглянув на него. – Ты сейчас очень похож на человека, который бьется с быком. Только одет ты не так красиво, и у тебя нет ничего красного.

– Давайте устроим бой быков, – предложил Дэн. – На большом лугу пасется Рыжуха. Поезжай туда, Том, и погоняй ее хорошенько!

– Нет-нет, не нужно, – сказал Деми, который уже научился недоверчиво относиться к предложениям Дэна.

– Почему же?

– Потому что дяде Фрицу это не понравится.

– А говорил он когда-нибудь, чтобы вы не устраивали боя быков?

– Нет, этого он не говорил, – согласился Деми.

– Тогда придержи язык. Поезжай, Томми. Вот тебе красный платок – размахивай им перед Рыжухой. А я помогу тебе ее расшевелить.

Горячо желая поскорее приняться за новую игру, Дэн перелез через забор, и все остальные последовали за ним, как стадо баранов.

Даже Деми уселся на забор и с интересом следил за происходящим.

Бедная Рыжуха была в дурном расположении духа: у нее недавно отняли теленка, и она из-за этого очень горевала. В настоящую минуту она смотрела на всех людей, как на своих заклятых врагов (и я нисколько не осуждаю ее!), и потому, когда юный матадор[11] понесся к ней по лугу, размахивая красным платком, привязанным к концу его длинного копья, она вскинула голову и громко замычала.

Томми смело подскакал к ней, причем Тоби, узнав свою старую приятельницу, охотно прибавил шагу. Но когда копье ударило Рыжуху по спине, то и она сама, и Тоби были в высшей степени удивлены и возмущены. Тоби недовольно заревел, а Рыжуха угрожающе опустила рога.

– Еще разок, Томми! Она сердится – у нас будет великолепный бой! – крикнул Дэн, подбегая к нему с прутом в руке. Джек и Нед немедленно последовали его примеру.

Рыжуха, возмущенная тем, что ее окружили со всех сторон и обходятся с ней так непочтительно, побежала по лугу, все больше и больше удивляясь и раздражаясь, потому что всюду, куда она ни сворачивала, перед ней появлялся ужасный мальчишка, размахивающий прутом. Мальчиков забавляло это преследование, но для Рыжухи оно было чистым наказанием.

Наконец она вышла из терпения, и тогда дело приняло другой оборот. Круто повернувшись, она бросилась на своего друга Тоби, измена которого огорчила ее до глубины души. Бедный Тоби попятился так поспешно, что споткнулся о камень и упал вместе с матадором. А вконец обезумевшая Рыжуха перепрыгнула через забор и со всех ног помчалась по дороге.

– Поймайте, остановите ее, забегайте вперед! Скорее! – крикнул Дэн, бросившись за Рыжухой.

Это была любимая корова мистера Бэра, и Дэн боялся, что ему за нее сильно попадет.

Поднялся страшный шум, беготня и суета. Тоби совсем выбился из сил, а мальчики раскраснелись и с трудом переводили дух. Наконец бедную Рыжуху разыскали в кустах, куда она забилась, устав от продолжительного бега.

Набросив ей на шею веревочную петлю, Дэн повел ее назад, на луг, а за ними скромно пошли весьма озабоченные юные джентльмены. Дело в том, что у Рыжухи был самый жалкий вид. Она ссадила себе ногу, прыгая через забор, и хромала, глаза ее дико блуждали, а глянцевитая шерсть была перепачкана в грязи.

– Ну тебе и достанется, Дэн, – сказал Томми.

Он вел под уздцы Тоби, который, с трудом переводя дух, шел за глубоко оскорбленной коровой.

– Достанется и тебе, потому что ты тоже участвовал.

– Мы все участвовали, кроме Деми, – заметил Джек.

– А Деми первый заговорил о бое быков, – вспомнил Нед.

– Но я говорил, чтобы вы не устраивали его, – сказал Деми, у которого сердце болело за бедную Рыжуху.

– Старый Бэр меня, наверное, прогонит. Ну и пусть! – пробормотал Дэн, видимо, все же опечаленный, несмотря на свои слова.

– Мы попросим за тебя, – сказал Деми, и все остальные поддержали его, кроме Фаршированного Кочана, который надеялся, что наказание падет только на одну виновную голову.

– Отстаньте от меня! – воскликнул Дэн.

Но он не забыл участия товарищей, хотя позже, как только представился случай, снова сбил их с правильного пути.

Когда мистер Бэр увидел Рыжуху и узнал, что случилось, он ограничился лишь несколькими словами, опасаясь, должно быть, сгоряча сказать лишнего. Рыжуху отвели в стойло, а мальчиков отослали в их комнаты и оставили там до ужина.

Это временное одиночество дало им возможность обдумать все произошедшее и поломать голову над тем, какое наказание им придумают и куда отошлют Дэна. А тот весело свистал, прохаживаясь взад и вперед по своей комнате, так что никому и в голову не пришло бы, что он тревожится. Но в то время как он раздумывал о своей судьбе, ему все больше и больше хотелось остаться в Плумфилде. Он думал о доброте, с какой относились к нему, об удобствах, которыми он здесь пользовался, о перенесенных ранее лишениях и жестокости. Он понимал, что Бэры стараются помочь ему, и в глубине души был благодарен им, но тяжелая прежняя жизнь сделала его суровым, подозрительным и упрямым. Он ненавидел любое стеснение и боролся против него – даже когда знал, что оно задумано с доброй целью и принесет пользу ему самому. Когда он в конце концов пришел к заключению, что его ни за что не оставят в Плумфилде и ему, голодному, бесприютному, снова придется шататься по городу, как он делал всю свою жизнь, черные брови его нахмурились и он оглядел свою уютную комнатку с таким выражением, которое тронуло бы и не такое доброе сердце, как у мистера Бэра. Но это выражение мгновенно исчезло, когда в комнату вошел мистер Бэр.

– Я знаю все, что произошло, Дэн, – сказал он. – Ты снова нарушил наши правила, но миссис Бэр уговорила меня сделать еще одну попытку и оставить тебя в Плумфилде.

Дэн, никак не ожидавший этого, вспыхнул, но ответил, как всегда, грубо:

– Я не знал, что есть какие-нибудь правила насчет боя быков.

– Так как я не предполагал, что в Плумфилде когда-нибудь может быть бой быков, то и не вводил таких правил, – невольно улыбнулся мистер Бэр. А потом прибавил уже серьезно:

– Но наше главное и самое важное правило состоит в том, чтобы обращаться с добротой со всеми, не исключая животных. Я часто замечал, что ты добрее к ним, чем другие мальчики, и миссис Бэр очень нравилась в тебе эта черта, потому что она считает ее признаком доброго сердца. Но теперь мы видим, что ошиблись, и это очень огорчает нас, так как мы надеялись, что ты останешься с нами. Ну как, попытаемся еще раз?

Дэн слушал, потупив глаза и вертя в руках деревяшку, которую обстругивал, когда вошел мистер Бэр. Но услышав последний вопрос, сделанный таким добрым, дружеским тоном, он поднял глаза и сказал гораздо вежливее, чем обычно:

– Да, пожалуйста.

– Значит, не будем больше об этом говорить. Только завтра ты и твои товарищи останетесь дома, когда остальные пойдут гулять, и, кроме того, вы должны будете ухаживать за Рыжухой до тех пор, пока она не поправится.

Мистер Бэр пожал ему руку, и Дэн пошел вниз. Доброта подействовала на него лучше, чем могла бы подействовать «хорошая порка», на которой настаивала Азайя.

Дня два Дэн старался вести себя примерно, но так как он не привык сдерживаться, то вскоре опять принялся за старое.

Однажды мистеру Бэру пришлось уехать по делам, и поэтому уроков в тот день не было. Мальчики были очень довольны и играли весь день, пока не пришло время ложиться спать. Тут они быстро улеглись и заснули, как сурки. Только Дэн не спал. Он задумал план, который и открыл Нэту, когда все затихло.

– Посмотри-ка сюда! – сказал он, вынимая из-под кровати бутылку, сигару и колоду карт. – Мне сегодня хочется повеселиться и провести время так, как я часто делал с товарищами в городе. Вот пиво и сигара. Я добыл их у одного старика на станции. Ты можешь заплатить за них, или заплатит Том: у него куча денег, а у меня ни цента. Я сейчас пойду и позову его. Нет, лучше пойди ты – тебя не станут подозревать.

– Это не понравится мистеру и миссис Бэр, – возразил Нэт.

– Они ничего не узнают. Папы Бэра нет дома, а миссис Бэр занята с Тедди, у которого ангина или что-то в этом роде, и ей нельзя от него отойти. Мы не будем сидеть слишком долго и не станем шуметь, так что никакой беды не выйдет.

– Азайя узнает, что у нас долго горела лампа. Она всегда узнает.

– Нет, не узнает. Я достал потайной фонарь. Света от него немного, и мы сможем тут же закрыть его, если услышим, что кто-то идет.

Потайной фонарь! В этом было что-то таинственное и романтическое. Нэт пошел за Томми, но, сделав несколько шагов, остановился, обернулся и спросил:

– Я думаю, может быть, позвать и Деми?

– Нет, не нужно. Он сразу вытаращит глаза и начнет читать наставления. Пусть спит. Позови только одного Томми и поскорее приведи сюда.

Нэт ушел и через минуту вернулся с Томми, полуодетым, растрепанным и заспанным. Томми очень хотелось спать, но он, как всегда, был готов на любую шалость.

– Сидите смирно, и я научу вас играть в покер. Это великолепная игра! – сказал Дэн, когда трое кутил уселись вокруг стола, на котором стояла бутылка и лежали сигара и карты. – Сначала выпьем, потом покурим, а затем начнем играть. Так всегда делают мужчины, и это очень весело.

Пиво перелили в кружку, и все трое отпили по глотку. Нэту и Томми совершенно не понравилось горькое пиво. Сигара оказалась еще хуже: от нее закружилась голова и сильно тошнило. Но ни Нэт, ни Томми не осмелились сознаться в этом, и каждый из них курил до тех пор, пока был в силах, а потом передавал сигару соседу.

Дэну же все это очень нравилось, так как напоминало ему прошлое, когда он время от времени подражал примеру окружавших его взрослых. Он пил, курил и хвастался, как они. Войдя в роль, он даже начал употреблять довольно крепкие выражения, правда, шепотом, чтобы его не услышали.

– Это нехорошо! – заметил Томми, до сих пор подражавший ему во всем. – Не следует говорить: «Черт побери!»

– Но ведь мы играем, – возразил Дэн, – а в этой игре нужно говорить именно такие слова.

Томми был совсем сонный, а у Нэта от пива и курения разболелась голова; оба они были бестолковы, и игра затянулась. Фонарь горел тускло, в комнате было темно; громко смеяться было нельзя, шуметь тоже – чтобы не разбудить Сайласа, который спал за стеной. А потому пирушку нельзя было назвать очень веселой. Сдавая карты, Дэн вдруг остановился и, испуганно прошептав: «Кто это?» – закрыл фонарь.

– Я не могу найти Томми! – послышался в темноте тревожный голос, а потом раздался топот голых ног, сбегавших вниз по лестнице.

– Это Деми – он пошел позвать кого-нибудь! Ложись в постель, Томми, и не говори ничего! – прошептал Дэн и, уничтожив следы кутежа, стал быстро раздеваться. Его примеру последовал и Нэт.

Томми бросился в свою комнату и улегся в постель. Он тихонько смеялся, лежа под одеялом, как вдруг что-то обожгло ему пальцы. Оказалось, что он все еще сжимает в руке сигару, которую курил, когда поднялась суматоха.

Окурок был небольшой и Томми собирался потушить его, когда вдруг послышался голос няни. Боясь, что сигара выдаст его, если он будет держать ее в руке, Томми сунул ее под кровать, предварительно сжав пальцами; он был вполне уверен, что потушил огонек.

Няня вошла с Деми, который очень удивился, увидев раскрасневшегося Томми, преспокойно спавшего на своей постели.

– Только что его здесь не было! – воскликнул Деми. – Я проснулся и нигде не мог его найти.

– Ну, какую еще новую проказу ты придумал, шалун? – спросила няня, добродушно похлопывая Томми по плечу.

– Я сбегал на минутку к Нэту, – кротко ответил он, открыв глаза. – Идите, я ужасно хочу спать.

Няня уложила Деми и пошла на разведку, но в комнате Дэна она увидела только двух спокойно спящих мальчиков.

«Какая-нибудь пустая шалость», – подумала она и ничего не сказала миссис Бэр, которая совсем измучилась, ухаживая за больным Тедди.

Томми очень хотелось спать. Он сказал Деми, чтобы тот не приставал к нему с расспросами, и через минуту крепко заснул. Он и представить не мог, что делается у него под кроватью.

Сигара не погасла; она тлела на соломенном коврике до тех пор, пока он не вспыхнул. Потом загорелись простыня, одеяло и, наконец, сама кровать. Томми после пива спал крепким, тяжелым сном, а Деми от дыма был в полубессознательном состоянии. Мальчики чуть не сгорели.

Франц занимался в классе. Выйдя оттуда, он почувствовал запах дыма, вбежал наверх и увидел, что из левого крыла дома вылетают клубы дыма. Не останавливаясь, чтобы позвать кого-нибудь, Франц бросился в комнату, стащил мальчиков с горящих постелей и вылил на огонь всю воду, какую смог найти. Огонь уменьшился, но не потух, а внезапно разбуженные мальчики, которых вытолкнули в холодный коридор, начали громко кричать.

В ту же минуту появилась миссис Бэр, а вслед за ней вбежал Сайлес и крикнул: «Пожар!» таким громовым голосом, что разбудил весь дом. Мальчики с перепуганными лицами теснились в сенях, и в первое мгновение всех охватил панический страх.

Потом миссис Бэр, опомнившись, попросила няню присмотреть за пострадавшими мальчиками, поручила Францу и Сайлесу принести побольше мокрых простынь и одеял и стала набрасывать их на постели, на ковер и на занавески, которые уже загорелись и угрожали стенам.

Мальчики стояли, растерянно глядя на всю эту суматоху. Только Дэн и Эмиль работали как нельзя лучше: они таскали воду из ванной и помогли сорвать занавески.

Скоро опасность миновала. Сказав детям, чтобы они ложились спать, и поручив Сайлесу следить, не вспыхнет ли опять где-нибудь огонь, миссис Бэр и Франц отправились взглянуть на Деми и Томми. Деми отделался небольшим ожогом и испугом, а Томми не только опалил себе почти все волосы, но еще так сильно обжег руку, что чуть не плакал от боли.

Франц взял Деми к себе в комнату, нежно успокоил его и уговорил заснуть. Няня ухаживала за бедным Томми всю ночь, стараясь облегчить его страдания, а миссис Бэр бегала то к нему, то к Тедди, с маслом, ватой, мазями и успокоительными каплями, думая время от времени: «Я знала, что Томми когда-нибудь подожжет дом. Так оно и вышло!» Но эта мысль, по-видимому, вовсе не утешала ее.

Когда на другой день утром мистер Бэр вернулся домой, его ждал очень неприятный сюрприз: Томми лежал в постели, Тедди страшно охрип, миссис Джо совсем выбилась из сил, а мальчики были так возбуждены, что заговорили все сразу и потащили его смотреть на произведенные пожаром опустошения. Мистер Бэр, не выказывая никакого волнения, поручил каждому какое-нибудь дело, и, принявшись за работу, все постепенно успокоились.

Уроков в этот день не было. Зато после завтрака пострадавшая от пожара комната была приведена в порядок, больным стало лучше, и можно было спокойно выслушать виновных.

Нэт и Томми откровенно сознались во всем и очень жалели, что подвергли опасности милый старый дом и всех живущих в нем. Дэн, конечно, держал себя иначе: с самым беззаботным видом он объявил, что, по его мнению, никакой особой беды не произошло.

Больше всех других пороков мистер Бэр не терпел пьянства, карт и бранных слов. Он сам заставил себя отказаться от курения, чтобы не соблазнять мальчиков. И ему было больно, что Дэн, к которому он относился так снисходительно и терпеливо, воспользовался его отсутствием, чтобы портить мальчиков. Мистер Бэр долго и горячо говорил с ними, а закончил так:

– Томми уже достаточно наказан. Шрам на его руке будет долго напоминать ему о том, что произошло, и удержит от подобных вещей в будущем. Нэт сильно перепугался, и это принесет ему пользу. Он искренне сожалеет о том, что случилось, и, надеюсь, больше не провинится. Но тебя, Дэн, я уже несколько раз прощал, а теперь вижу, что из этого не выходит никакого толка. Я не могу допустить, чтобы ты подавал дурной пример моим мальчикам, да и сам я не хочу терять время, убеждая того, кто не желает слушать. А потому простись с товарищами и скажи няне, чтобы она уложила твои вещи в мой черный дорожный мешок.

– Господи! Куда же он пойдет? – воскликнул Нэт.

– В очень хорошее место, за городом, куда я иногда отсылаю мальчиков, если они оказываются неподходящими для нашего дома. Мистер Пейдж очень добрый человек, и Дэну будет хорошо, если он сам об этом позаботится.

– А он вернется когда-нибудь? – спросил Деми.

– Это будет зависеть от него. Надеюсь, что вернется.

Мистер Бэр ушел писать письмо мистеру Пейджу, а мальчики окружили Дэна, как бывает всегда, когда кого-нибудь провожают в дальнее и опасное путешествие в неведомые страны.

– Не думаю, чтобы тебе там понравилось! – сказал Джек.

– А если не понравится, так я и не останусь, – хладнокровно ответил Дэн.

– Куда же ты денешься? – спросил Нэт.

– Мало ли куда. Я могу отплыть на корабле, или отправиться на Запад, или в Калифорнию, – заявил Дэн так беззаботно, что у младших мальчиков перехватило дух.

– Нет, нет, останься у мистера Пейджа, а потом вернись к нам! Пожалуйста, сделай так, Дэн, – стал уговаривать его Нэт, очень огорченный всем этим происшествием.

– Мне все равно, куда ехать, как долго там оставаться, но уж сюда-то я ни за что не вернусь! – отрезал Дэн и отправился укладывать свои вещи – все они были подарены ему мистером Бэром.

Этим и ограничилось его прощание с товарищами.

Экипаж подали к подъезду. Миссис Бэр пришла проститься с Дэном и казалась такой грустной, что у него сжалось сердце, и он тихонько спросил:

– Можно мне проститься с Тедди?

– Конечно, мой милый. Пойди и поцелуй его. Он будет очень скучать по своему Дэнни.

Никто не видел лица Дэна, когда он склонился над маленькой кроваткой и взглянул на просиявшее при виде друга личико Тедди.

Но сам он услышал, как миссис Бэр сказала:

– Не оставить ли нам бедного мальчика еще на некоторое время, Фриц?

– Нет, моя дорогая. Пусть он лучше отправится туда, где ему некому будет вредить. Для него полезно пожить там, а потом он снова вернется сюда – обещаю тебе.

– Он единственный мальчик, с которым мы потерпели неудачу. И это ужасно огорчает меня, я была уверена, что, несмотря на его недостатки, из него выйдет хороший человек.

Дэн слышал, как вздохнула миссис Бэр, и ему захотелось самому попросить, чтобы его оставили в Плумфилде. Но гордость удержала его. Молча пожал он руку миссис Бэр, простился с Нэтом и уехал с мистером Бэром. А Нэт и миссис Джо долго, со слезами на глазах, смотрели ему вслед.

Через несколько дней пришло письмо от мистера Пейджа. Он писал, что хорошо ладит с Дэном, и все этому порадовались. А три недели спустя пришло другое письмо, извещавшее, что Дэн убежал и о нем нет ни слуху ни духу.

– Может быть, я поступил бы лучше, оставив его здесь, – сказал мистер Бэр.

– Не беспокойся, Фриц, – теперь миссис Бэр старалась утешить мужа. – Мальчик вернется к нам, я уверена в этом.

Но время шло, а Дэн не возвращался.

Глава 7

Отчаянная Нэн

– Мне пришла в голову одна мысль, Фриц, – сказала миссис Бэр, подойдя как-то к мужу после уроков.

– Что же, моя дорогая? – с любопытством спросил мистер Бэр. Иногда миссис Джо придумывала такие забавные планы, что невозможно было слушать ее без смеха, а иногда, напротив, такие разумные, что ее муж охотно приводил их в исполнение.

– Дэйзи нужна подруга, – начала миссис Бэр, – да и мальчикам будет лучше, если у нас поселится еще одна девочка. Ведь мы решили воспитывать маленьких мужчин и женщин вместе. Мальчики то слишком балуют Дэйзи, то обращаются с ней деспотически, и это ее портит. Кроме того, общество девочек смягчит характер ребят, они привыкнут к вежливому обращению и отучатся от грубых выходок.

– Ты права, как всегда, Джо. Но кого же ты думаешь взять? – спросил мистер Бэр, понимая, что у нее уже кто-то есть на примете.

– Маленькую Энни Гардинг.

– Как? Отчаянную Нэн, как ее называют мальчики? – с удивлением воскликнул мистер Бэр.

– Да. Нэн стала настоящим сорванцом после смерти матери, но ее нельзя назвать испорченной девочкой. Недавно я встретилась в городе с мистером Гардингом и спросила, почему он не отдаст дочь в школу. Он ответил, что сделал бы это с удовольствием, если бы ему удалось найти такую же хорошую школу для девочек, как наша для мальчиков. Я знаю, что он будет очень рад, если мы предложим ему взять Нэн. Не поехать ли нам сегодня же и переговорить об этом?

– Мне кажется, Джо, что у тебя слишком много хлопот и без этой маленькой шалуньи, которая будет мучить тебя, – сказал мистер Бэр, гладя руку жены, лежавшую в его руке.

– Нет-нет, – быстро возразила миссис Бэр. – Для меня это будет не мучением, а удовольствием. Никогда я не была так счастлива, как теперь, когда у нас живут наши буйные мальчишки. А к Нэн я чувствую большую симпатию и прекрасно понимаю ее, потому что сама в детстве была такой же отчаянной. У нее просто слишком живой характер, и нужно только дать разумный выход ее энергии, чтобы Нэн стала такой же славной девочкой, как Дэйзи. А я сумею справиться с этим: мне нужно просто следовать примеру моей доброй матери…

– Если тебе удастся сделать хоть половину того, что удалось твоей маме, то из Нэн выйдет чудесная девочка, – горячо подхватил мистер Бэр, считавший свою жену самой лучшей, самой прелестной женщиной на свете.

– Но если ты вздумаешь смеяться над моим планом, – воскликнула миссис Бэр, ущипнув его за ухо, как будто он был одним из ее подопечных, – то я целую неделю буду поить тебя скверным кофе!

– А ты не боишься, что дикие выходки Нэн могут привести Дэйзи в такой ужас, что у нее волосы встанут дыбом, – сказал мистер Бэр, в то время как Тедди карабкался ему на грудь, а Роб на спину, как они проделывали всегда, когда кончались уроки.

– Вначале может быть, но общество Нэн принесет ей пользу. А то Дэйзи становится что-то уж слишком чопорной, и ее невредно немного расшевелить. Она всегда с удовольствием играет с Нэн; они обе бессознательно принесут друг другу большую пользу.

– Надеюсь только, что Нэн не устроит нам еще один пожар!..

– Бедный Дэн! – со вздохом сказала миссис Бэр. – Я никогда не прощу себе, что не убедила тебя оставить его у нас.

Услышав, что заговорили про Дэна, Тедди, не забывший своего друга, сполз с колен отца и, подбежав к двери, пристально посмотрел на залитую солнцем лужайку. Но, нигде не увидев Дэна, он, как будто утешая себя, сказал:

– Мой Дэнни скоро придет!

– Нам следовало оставить Дэна здесь хотя бы ради Тедди, – сказала миссис Бэр. – Наш мальчик очень любит его, и эта любовь, может быть, сделала бы то, что не удалось нам.

– Мне это тоже иногда приходило в голову, – согласился мистер Бэр. – Но после того, как Дэн устроил эту ужасную пирушку и чуть не сжег дом, я счел более правильным отослать его, по крайней мере на время.

– Обед готов! – воскликнул Роб. – Я сейчас позвоню.

И он так громко зазвонил, что продолжать разговор было уже невозможно.

– Так как же ты думаешь, – спросила миссис Джо, когда Роб перестал звонить, – возьмем Нэн?

– Бери хоть дюжину Нэн, если хочешь, моя дорогая, – ответил мистер Бэр, в сердце которого было достаточно места для всех шаловливых и заброшенных детей на свете.

Когда в этот день миссис Бэр вернулась домой и еще не успела высадить целую кучу маленьких мальчиков, без которых редко ездила, из экипажа выскочила девочка лет десяти и, вбежав в дом, крикнула:

– Эй, Дэйзи, ты где?

Дэйзи вышла и, увидев гостью, обрадовалась, но в то же время и немножко встревожилась.

– Я останусь здесь навсегда! – продолжала Нэн, подпрыгивая, как будто не могла ни минутки постоять спокойно. – Папа сказал, что я могу остаться, а мой сундук приедет завтра, и мое белье выстирают и починят, а твоя тетя приехала и увезла меня. Как весело, правда?

– Да, конечно. А ты привезла свою большую куклу? – спросила Дэйзи, от души надеясь, что привезла: во время своего последнего визита Нэн сломала ее кукольный домик и настояла на том, чтобы умыть Анабеллу, отчего гипсовое личико любимой куклы стало ужасно некрасивым.

– Да, она где-то там, – ответила Нэн, как самая беззаботная, легкомысленная мамаша. – Я сплела тебе по дороге кольцо из волос Доббина; я вырвала их у него из хвоста. Хочешь?

И Нэн в знак дружбы протянула Дэйзи сплетенное из конского волоса кольцо, хотя их последнее свидание закончилось тем, что обе они поклялись никогда не разговаривать друг с другом.

Прельщенная красотой подарка, Дэйзи смягчилась и предложила Нэн пойти в детскую.

– Нет, я хочу повидаться с мальчиками. Пойдем на гумно! – воскликнула Нэн и побежала, схватив свою шляпу за резинку и размахивая ей. А когда резинка оборвалась, Нэн предоставила шляпу ее судьбе, просто бросив на траву.

– Эй, Нэн! – закричали мальчики, когда она с шумом подбежала к ним и заявила:

– Я останусь здесь навсегда!

– Ура! – обрадовался сидевший на заборе Томми.

Нэн была родственна ему по духу, и он предвидел в будущем много веселых проказ.

– Я могу драться на палках! Примите меня в игру, – сказала Нэн, которая готова была играть во что угодно и не боялась ушибов.

– Мы уже закончили. Наша сторона и без тебя победила.

– Тогда побежали наперегонки! – предложила Нэн игру, в которой была сильнее всего. – Я, конечно, обгоню любого из вас!

– Она что, в самом деле может сделать это? – спросил Нэт у Джека.

– Она бегает очень хорошо для девочки, – подтвердил Джек, со снисходительным одобрением смотря на Нэн.

– Не хочет ли кто попробовать? – продолжала она.

Ей не терпелось поскорее продемонстрировать свои таланты.

– Нет, слишком жарко, – лениво сказал Томми и, как будто изнемогая от жары, прислонился к стене.

– А что случилось с Фаршированным Кочаном? – спросила Нэн, глаза которой быстро перебегали с одного лица на другое.

– Шар ударил его по руке – он всегда хнычет из-за всякого вздора, – презрительно ответил Джек.

– Вот я никогда не плачу, как бы больно ни ушиблась! – гордо заявила Нэн.

– А хочешь, я мигом заставлю тебя заплакать? – спросил Фаршированный Кочан, подзадоривая ее.

– Попробуй!

– Так пойди и сорви вон ту крапиву, – сказал Фаршированный Кочан, показав на кусты крапивы, росшие около забора.

Нэн тотчас же схватила кустик, вырвала из земли и с вызывающим видом продолжала держать в руке, хотя крапива невыносимо жгла ее кожу.

– Молодец! – крикнули мальчики, готовые оценить мужество даже в девчонке.

Задетый за живое Фаршированный Кочан решил добиться, чтобы она заплакала, и язвительно сказал:

– Ты привыкла совать руки повсюду, и поэтому тебе не было больно. А вот пойди-ка да стукнись покрепче головой о стену! Вот тогда и заревешь.

– Нет-нет, не делай этого, Нэн! – воскликнул Нэт, которого возмущала любая жестокость.

Но Нэн уже подбежала к стене и ударилась о нее головой так сильно, что свалилась с ног. Оглушенная, но всё такая же неустрашимая, она встала и, хотя лицо ее исказилось от боли, твердо сказала:

– Мне очень больно, но я не плачу!

– А ну-ка, еще разок! – злобно прошипел Фаршированный Кочан.

И Нэн, наверное, ударилась бы головой о стену еще раз, если бы не вмешался Томми. Забыв про жару, он бросился к Фаршированному Кочану и крикнул:

– Перестань, а не то я переброшу тебя через гумно!

И он начал так трясти толстяка, что тот с минуту не мог понять, стоит он на ногах или на голове.

– Она сама напрашивалась, – пробормотал он, когда Томми выпустил его из рук.

– Это ничего не значит. Это низко с твоей стороны – обижать маленькую девочку! – с упреком сказал Деми.

– Нечего за меня заступаться! – воскликнула неблагодарная Нэн. – И я совсем не маленькая девочка, я старше и тебя, и Дэйзи.

– Перестань проповедовать, Деми, – сказал подошедший Эмиль. – Ты и сам постоянно обижаешь Дэйзи.

– Разве я обижаю тебя, Дэйзи? – спросил Деми, обернувшись к сестре, которая жалобно смотрела на покрытую пузырями руку Нэн и советовала ей намочить холодной водой шишку, быстро вздувавшуюся у нее на лбу.

– Ты самый лучший мальчик на свете! – воскликнула Дэйзи. А потом, не желая отступать от истины, прибавила:

– Если ты иногда и обижаешь меня, то ненамеренно.

– Припрячьте-ка эти палки и все остальное, братцы. На корабле не положено драться, – сказал Эмиль, очень любивший командовать.

– Ну, как поживаешь, проказница? – спросил мистер Бэр, когда Нэн вместе со всеми пришла к ужину. – А что это ты подаешь мне левую руку? Давай правую.

– Она у меня болит.

– Бедная ручка! Отчего же это на ней такие пузыри? – спросил мистер Бэр, осматривая руку Нэн, которую та спрятала было за спину.

Прежде чем Нэн успела придумать ответ, Дэйзи рассказала, как было дело, а Фаршированный Кочан в это время уткнулся носом в кружку с молоком. Когда Дэйзи закончила, мистер Бэр взглянул на жену и сказал:

– Это по твоей части, я не стану вмешиваться.

Миссис Джо почувствовала еще большее расположение к Нэн, проявившей такое мужество, и, обратившись к Фаршированному Кочану, строго спросила:

– Знаешь, зачем я пригласила сюда Нэн?

– Чтобы мучить меня, – пробормотал Фаршированный Кочан, так набивший рот, что едва мог говорить.

– Я хочу, чтобы она помогла мне сделать из вас вежливых маленьких джентльменов. И, как я вижу, некоторым из вас это особенно необходимо.

Тут Фаршированный Кочан снова уткнулся в кружку и не решался расстаться с ней до тех пор, пока Деми не рассмешил всех, произнеся, как всегда, задумчиво и серьезно:

– Как же Нэн может нам помочь? Ведь она сама такая сорвиголова…

– Вот в том-то и дело, – ответила миссис Бэр. – Ей так же нужна ваша помощь, как вам ее, и я надеюсь, что вы подадите ей хороший пример.

Она тоже будет маленьким джентльменом? спросил Роб.

– Ей, наверное, очень хотелось бы этого, – засмеялся Томми. – Ведь так, Нэн?

– Нет, не хотелось бы. Я ненавижу мальчишек! – с жаром воскликнула Нэн.

У нее все еще сильно болела рука, и ей начинало казаться, что было бы лучше показать свое мужество каким-нибудь другим, более разумным способом.

– Мне очень жаль, что ты ненавидишь моих мальчиков, – сказала миссис Бэр. – При желании они могут быть очень милыми и вежливыми. Быть вежливым нетрудно – для этого нужно просто обращаться с другими так, как мы хотели бы, чтобы обращались с нами.

Миссис Бэр говорила с Нэн, но мальчики принялись подталкивать друг друга локтями. Они, по-видимому, приняли к сведению слова миссис Бэр и пожелали хоть на время стать настоящими маленькими джентльменами. Во всяком случае, за столом то и дело слышалось: «Пожалуйста», «Благодарю вас», «Нет, сэр», «Да, мэм».

Нэн не говорила ничего, но сидела смирно, хотя ей очень хотелось ущипнуть Деми за то, что он, как ей казалось, «важничал». После ужина она, по-видимому, забыла свою ненависть к мальчишкам и играла с ними в прятки, пока не стемнело. Фаршированный Кочан несколько раз во время игры давал ей сосать свой леденец. Это, должно быть, окончательно смягчило ее, так как, уходя спать, она сказала:

– Когда привезут мой волан, я позволю вам всем играть в него.

Проснувшись утром, Нэн прежде всего спросила:

– Привезли мой сундук?

А когда ей сказали, что его привезут позже, она вышла из себя и стала так жестоко сечь свою куклу, что Дэйзи была возмущена. До пяти часов Нэн кое-как протерпела, а потом исчезла. Никто, впрочем, не заметил этого до самого ужина, так как все были уверены, что она ушла на холм вместе с Томми и Деми.

– Я видела, как она очень быстро шла по аллее, – сказала Мэри-Энн, которая принесла заварной пудинг и услышала, что все спрашивают друг у друга: «Где Нэн?»

– Неужели она убежала домой? – с тревогой воскликнула миссис Бэр.

– А может быть, она пошла на станцию за своим сундуком? – предположил Франц.

– Нет, это невозможно, – возразила миссис Бэр. – Она не знает дороги на станцию, да и зачем ей идти туда? Ведь она все равно не смогла бы протащить свой сундук целую милю.

– И все-таки очень возможно, что она пошла именно на станцию, – это так похоже на нее, – сказал мистер Бэр и взял шляпу, собираясь отправиться на розыски беглянки. Но в это время Джек, сидевший у окна, удивленно вскрикнул, и все бросились сначала к окну, а потом к двери.

Маленькая мисс Нэн решительно шла к дому, таща за собой сундук, завязанный в холщовый мешок. Раскрасневшаяся, усталая, покрытая пылью, она втащила сундук на ступеньки и, облегченно вдохнув, уселась на него и сложила свои усталые ручки.

– Я не могла больше ждать, поэтому пошла и забрала его, – сказала она.

– Но ведь ты не знала дороги, – удивился Томми.

Остальные мальчики и Дэйзи смотрели на Нэн, восхищаясь ее подвигом.

– Я нашла ее. Я всегда нахожу дорогу и никогда не заблужусь.

– Но ведь до станции целая миля!

– Да, это далеко, но я несколько раз отдыхала.

– А твой сундук что, не очень тяжелый?

– Нет, он очень тяжелый и такой неудобный, что мне трудно было его тащить. Я уже думала, что у меня руки отвалятся.

– Не понимаю, как начальник станции позволил тебе взять сундук, – сказал Томми.

– А я у него и не спрашивала. Начальник станции был в той маленькой каморке, где выдают билеты, и не видел меня. Сундук стоял на платформе, я и взяла его.

– Беги скорее на станцию, Франц, – смеясь, сказал мистер Бэр. Его, как и всех остальных, рассмешило хладнокровие Нэн. – Объясни старику Додду, как было дело, а не то он подумает, что сундук украли.

– Ведь я говорила тебе, Нэн, – сказала миссис Бэр, – что мы пошлем за твоим сундуком, если его не привезут сегодня. В другой раз постарайся быть терпеливой – мало ли что может случиться с тобой, если ты вздумаешь бегать по незнакомым дорогам, как сегодня. Обещай мне это, а то я буду бояться выпустить тебя из виду. – И она вытерла пыль с раскрасневшегося личика Нэн.

– Хорошо, я больше не буду так делать. Только папа всегда говорил мне, что никогда не следует откладывать дела в долгий ящик. Вот я и решила не откладывать.

За ужином Нэн, к величайшему удовольствию мальчиков, рассказывала о своих приключениях – как на нее лаяла большая собака, как какой-то мужчина смеялся над ней, а женщина дала ей лепешку, и как ее шляпа свалилась в ручей, когда она, измучившись тащить сундук, нагнулась, чтобы напиться.

– Теперь у тебя будет много хлопот, моя дорогая, – сказал мистер Бэр жене, войдя к ней в комнату после ужина. – С двумя такими ребятишками, как Томми и Нэн, одной женщине трудно справиться.

– Да, я знаю, с Нэн поначалу будет непросто. Но она добрая, великодушная девочка, и я любила бы ее даже в том случае, если бы она была вдвое шаловливее. Посмотри, – и миссис Бэр указала мужу на мальчиков, обступивших Нэн, которая раздавала свои вещи направо и налево так щедро, как будто ее сундук был бездонным.

За эту хорошую черту «мисс Сорвиголова», как прозвали Нэн, скоро стала общей любимицей. Теперь Дэйзи уже никогда не жаловалась на скуку, потому что Нэн придумывала все новые игры, а ее проделки смешили всю школу не меньше подвигов Томми.

Она похоронила свою большую куклу и забыла про нее, так что та пролежала в земле целую неделю. А когда она наконец вырыла ее из могилы, то оказалось, что кукла от сырости покрылась пятнами. Дэйзи пришла в отчаяние, а Нэн ничуть не огорчилась. Она отнесла куклу маляру, работавшему в доме, и попросила его выкрасить куклу красной, как кирпич, краской и сделать ей огромные вытаращенные черные глаза. Потом она нарядила куклу в красную фланель, разукрасила ее перьями, и та, превратившись в индейского вождя, сняла скальпы со всех остальных кукол; пол в детской был перепачкан красной краской, изображавшей пролитую кровь.

Нэн отдала свои новые башмаки маленькой нищенке, надеясь, что ей самой позволят ходить босой. Ей этого, конечно, не разрешили и попросили впредь без разрешения не раздавать свои вещи и обувь.

Она привела в восторг мальчиков, сделав лодку с двумя большими, намоченными в скипидаре парусами, которые она подожгла, пустив лодку плавать по ручью вечером, когда стемнело.

Она запрягла старого индюка в соломенную тележку и заставила его ездить вокруг дома, несмотря на то что бедный индюк рассвирепел от негодования.

Она отдала свое коралловое ожерелье, чтобы спасти четверых несчастных котят, которых чуть не до смерти замучили какие-то безжалостные мальчики. Потом Нэн ухаживала за этими котятами как самая нежная мать, смазывала их раны и кормила с кукольной ложечки. Она страшно горевала, когда котята все-таки умерли, и утешилась только после того, как Деми подарил ей свою самую лучшую черепаху.

Она упросила Сайлеса вытатуировать на ее руке такой же якорь, как у него. Ей также очень хотелось, чтобы он сделал две голубые звезды на ее щеках, но тот не осмелился, хотя она так его умоляла и так бранила, что добродушный Сайлес с трудом удержался, чтобы не исполнить желание девочки.

Она ездила верхом на всех животных, живших в Плумфилде, начиная с лошади по кличке Энди и кончая злой свиньей, от которой ее едва удалось спасти.

Не обращая внимания на опасность, Нэн бралась за все, что ни предлагали ей сделать мальчики, а им никогда не надоедало испытывать ее мужество.

У Нэн была прекрасная память и острый ум. Она училась очень хорошо и с таким же удовольствием, как бегала и играла, так что мальчикам приходилось стараться изо всех сил, чтобы не отставать от нее. Нэн доказала им, что девочки многое могут делать так же хорошо, как мальчики, а некоторые вещи даже лучше.

В школе не существовало никаких наград, только похвалы мистера Бэра и хорошие отметки в журнале миссис Бэр заставляли детей прилежно учиться.

Нэн попала как раз в такую среду, какая была ей нужна. На этой маленькой грядке росли прекрасные цветы, местами заглушенные сорной травой. И когда за ней стали заботливо ухаживать, она пустила множество сочных побегов. Видно было, что она здесь распустится и расцветет под влиянием любви и заботы – самой лучшей атмосферы для детей.

Глава 8

Игры и шалости

Так как в нашей повести нет ни завязки, ни развязки, и в ней просто описываются разные события из жизни Плумфилда, то в этой главе я расскажу, как его обитатели проводили свое свободное время. Смею уверить моих уважаемых читателей, что многие из описанных здесь происшествий, даже самые странные, происходили на самом деле. Никто, даже при самом богатом воображении, не в состоянии придумать ничего столь забавного и причудливого, как фантазии, которые зарождаются в детских головках.

Дэйзи и Деми часто придумывали разные фантастические истории и жили в своем особом мире, населенном красивыми и страшными существами, которым они давали необыкновенные имена и с которыми играли в самые удивительные игры.

Одно из таких придуманных ими невидимых существ называлось «Злая Мышка Китти». Они долго верили в нее, ухаживали за ней, хотя и боялись. Они хранили все относящееся к ней в глубокой тайне. А так как они и сами не могли ясно представить себе это удивительное существо, то в нем было какое-то таинственное очарование, особенно для Деми, бредившего эльфами и феями.

Эта Мышка Китти обращалась с ними деспотически, но Дэйзи с каким-то боязливым удовольствием слепо исполняла все ее требования, даже самые нелепые, которые обычно оглашались устами неистощимого на выдумки Деми. Роб и Тедди иногда принимали участие в некоторых церемониях и обрядах и находили их очень забавными, хотя не понимали и половины происходящего.

– Мышка Китти велит нам прийти к ней перед обедом, – шепнул как-то раз сестре Деми, зловеще покачивая головой.

– Зачем? – тревожно спросила Дэйзи.

– Для жертвоприношения, – торжественно объявил Деми. – В два часа нужно зажечь костер за большим утесом. Мы принесем туда самые любимые наши игрушки и сожжем их.

– Господи, что же это? Больше всего на свете я люблю своих новых бумажных кукол, которых тетя Эмми разрисовала для меня. Неужели я должна их сжечь? – воскликнула Дэйзи, никогда и ни в чем не решавшаяся отказать безжалостной Мышке Китти.

– Да, должна. А я сожгу мою лодочку, мой самый лучший альбом и всех моих солдат, – твердо сказал Деми.

– Хорошо, я тоже сожгу своих кукол, – со вздохом промолвила Дэйзи. – Но со стороны Мышки Китти нехорошо требовать наши самые лучшие игрушки.

– Жертвоприношение и означает, что нужно отдавать все самое лучшее и любимое. То же самое должны сделать и мы, – объяснил Деми, которому мысль устроить жертвоприношение пришла в голову после того, как мистер Бэр рассказывал старшим мальчикам об обычаях древних греков.

– И Роб придет? – спросила Дэйзи.

– Да. Он сожжет свою игрушечную деревню. В ней все сделано из дерева, и она будет гореть очень красиво. Мы разведем большой костер и будем смотреть, как он запылает.

Эта блестящая перспектива утешила Дэйзи. За обедом она разложила перед собой всех своих бумажных кукол, решив устроить для них прощальный пир.

В назначенный для жертвоприношения час процессия тронулась в путь, причем каждый нес сокровища, которые потребовала ненасытная Мышка Китти. Тедди настоял, чтобы взяли и его, и, видя, что все несут какие-нибудь игрушки, сунул под мышку свою овечку, а под другую – старую Анабеллу, любимицу Дэйзи.

– Куда вы идете, дети? – спросила миссис Бэр, когда они проходили мимо ее двери.

– Мы хотим поиграть за большим утесом. Можно?

– Да, только не подходите близко к пруду и присмотрите за Тедди.

– Я всегда смотрю за ним, – сказал Деми, шедший во главе процессии.

– Ну а теперь садитесь в кружок, – сказал он, подойдя к утесу, – и не трогайтесь с места до тех пор, пока я вам не скажу. Вот этот плоский камень – жертвенник, и я разведу на нем огонь.

Деми развел на камне небольшой костер, а когда тот разгорелся, велел детям три раза обойти вокруг камня, а потом встать вокруг костра.

– Я начну первый, – сказал он, когда его приказание было исполнено, – а после того как сгорят мои игрушки, жгите свои.

И Деми торжественно бросил в костер маленький альбом с картинками, которые он сам наклеивал. За альбомом последовала старая сломанная лодочка, а в заключение пошли на смерть несчастные оловянные солдатики. Ни один из них не поколебался и не отступил, начиная с полковника в великолепном, красном с желтым, мундире и кончая маленьким безногим барабанщиком. Все они исчезли в пламени и расплавились, превратившись в лужицу олова.

– Ну, Дэйзи! – крикнул главный жрец Мышки Китти, когда его роскошные приношения сгорели – к величайшему удовольствию публики.

– Мои милые куколки! Неужели я должна принести их в жертву! – жалобно прошептала Дэйзи, с материнской нежностью прижимая к груди дюжину кукол.

– Должна! – скомандовал Деми, и Дэйзи, поцеловав на прощание каждую куклу, одну за другой положила их на пылающие уголья.

– Позволь мне оставить себе только одну, вот эту, в голубом платьице! – умоляла бедная мать, с отчаянием глядя на свою последнюю дочку. – Она такая хорошенькая!

– Давай все! – проревел страшный голос.

– Это сказала Мышка Китти, – возвестил Деми. – Бросай скорее свою куклу, а то Мышка Китти всех нас исцарапает!

Красавица в голубом платье с оборочками и в розовой шляпке полетела в огонь, и от всей дюжины прелестных кукол осталась только горстка пепла.

– Поставьте дома и деревья вокруг костра, пусть они загорятся сами. Тогда это будет настоящий пожар, – распорядился Деми, любивший разнообразие даже в жертвоприношениях.

Восхищенные такой выдумкой, дети расставили у костра обреченную на гибель деревню, положили угли на главную улицу и уселись смотреть на пожар. Он не начинался довольно долго, потому что дома и деревья были покрашены. Наконец один коттедж вспыхнул и поджег дерево; оно упало на большой высокий дом, и через минуту уже полыхала вся деревня. Все ее деревянные жители сгорели, даже не вскрикнув.

Прошло некоторое время, прежде чем деревня превратилась в груду углей. Зрители с наслаждением глядели на пожар, хлопали в ладоши, когда рушился какой-нибудь дом, и заплясали, как дикие индейцы, когда загорелась колокольня и пламя взметнулось высоко вверх. Одну несчастную леди, которая пыталась спастись от пожара за околицей, бросили в самую середину костра.

Необыкновенный успех, выпавший на долю принесенной в жертву деревни, подействовал на Тедди таким возбуждающим образом, что он бросил в огонь свою овечку и, даже не дав ей изжариться, возложил на погребальный костер бедную Анабеллу. Ей, само собой разумеется, это не понравилось, и она выразила свой гнев и свои страдания способом, приведшим ее палача в ужас. Несчастная кукла, сделанная из целлулоида[12], не вспыхнула сразу, а поступила гораздо хуже: она начала корчиться. Сначала она согнула одну ногу, потом другую… Это было очень страшно, потому что она казалась живой. Затем, как бы в предсмертной агонии, она заломила руки и закинула их за голову; сама головка повернулась, стеклянные глаза выскочили, и, наконец, судорожно изгибаясь всем телом и почернев, как уголь, кукла рухнула на развалины деревни.

Это страшное зрелище поразило ужасом всех присутствующих и испугало Тедди до такой степени, что он пронзительно вскрикнул и со всех ног бросился к дому с криком: «Мама! Мама! Мама!»

Миссис Бэр услышала его крик и выбежала на помощь, спрашивая, что случилось. Но Тедди только цеплялся за нее и бормотал что-то невнятное о «бедной Белле», «ужасном огне» и «сгоревших куклах».

Опасаясь какого-нибудь несчастья, миссис Бэр схватила Тедди на руки и бросилась к утесу, где и застала тайных поклонников Мышки Китти, оплакивающих бедную Анабеллу, обуглившиеся останки которой лежали перед ними.

– Что вы тут делали? – воскликнула миссис Джо, приготовившись терпеливо выслушать виновных, которые, по-видимому, так горячо раскаивались в своих прегрешениях, что она в душе уже заранее их простила.

Деми очень неохотно рассказал, во что они играли, и рассмешил тетю Джо до слез – так нелепа была эта игра, и так серьезно относились к ней дети.

– Вот уж не думала, что вы станете играть в такую глупую игру, – сказала она. – Если бы у меня была Мышка Китти, то она была бы добрая. Она научила бы вас хорошему, не жгла бы игрушек и никого не пугала. Посмотрите, что вы наделали, сколько игрушек погубили. Вы сожгли всех хорошеньких куколок Дэйзи, солдатиков Деми, новую, только что купленную деревню Роба и любимую овечку Тедди, не говоря уж о бедной Анабелле. Мне, должно быть, придется написать в детской то, что обычно кладут в ящики с игрушками: «Маленькие голландцы любят делать игрушки, а маленькие бостонцы – ломать их». Только вместо «бостонцы» я напишу «плумфилдцы».

– Мы никогда, никогда больше не будем так играть! – воскликнули раскаявшиеся грешники, смущенные выговором тети Джо.

– Это все выдумал Деми, – сказал Роб.

– Я слышал, как дядя рассказывал про греков, у которых были жертвоприношения и все такое, и мне тоже захотелось принести жертву. А так как у меня не было ничего живого, то мы и сожгли наши игрушки.

– Это очень похоже на историю про бобы, – снова рассмеявшись, сказала миссис Бэр.

– Расскажи, тетя, – попросила Дэйзи, чтобы сменить тему разговора.

– Жила-была бедная женщина, у которой было четверо маленьких детей. Уходя на работу, она всегда запирала их, чтобы с ними не случилось какой-нибудь беды. Однажды, уходя из дома, она сказала: «Смотрите, дети, чтобы малютка не упал из окна, не играйте спичками и не суйте себе в нос бобы». Детям никогда прежде не приходила в голову эта последняя шалость, но теперь мать сама их надоумила. И только она успела выйти, как они начали набивать себе носы бобами; им захотелось посмотреть, что из этого выйдет. А когда мать вернулась домой, то увидела, что все они горько плачут.

– Им было больно? – спросил Роб с таким интересом, что миссис Джо поспешила закончить историю предостережением, опасаясь, как бы это не повторилось и в ее семье.

– Очень, очень больно. Я это знаю точно, потому что сама испытала эту боль. Когда моя мама рассказала мне эту историю, я была так глупа, что тоже решила попробовать засунуть себе в нос бобы. Но так как бобов не нашлось, то я набила нос маленькими камешками. Мне стало так больно, что я начала поскорее их вытаскивать, но один камешек ни за что не хотел вылезать. Мне было стыдно сознаться, как я была глупа, и я несколько часов проходила с этим камешком в носу. Наконец боль до того усилилась, что я решилась признаться маме, а когда и мама не сумела вытащить камешек, приехал доктор. Меня посадили на стул и крепко держали, а доктор засовывал мне в нос свои ужасные огромные щипцы до тех пор, пока не вытащил камешек. Ах, как болел после этого мой бедный нос и как все смеялись надо мной! – и миссис Бэр сокрушенно покачала головой, как будто воспоминание о страданиях, которые она вынесла в детстве, было слишком тяжело для нее.

Заключение рассказа произвело, по-видимому, сильное впечатление на Роба, и мне приятно добавить, что он принял его близко к сердцу и не забыл.

Деми предложил похоронить Анабеллу, и Тедди забыл свой страх, глядя на это увлекательное зрелище. Дэйзи скоро утешилась, получив от тети Эмми новую дюжину кукол, а Мышка Китти перестала мучить детей: последнее жертвоприношение ее, должно быть, угомонило.

«Бропсы» – таково было название новой и в высшей степени увлекательной игры, придуманной Томми. Бропс – странное, необыкновенное животное, и так как его нельзя найти ни в одном зоологическом саду, то для пытливых умов я сообщу о нем кое-какие интересные сведения.

Бропс – крылатое четвероногое с веселым человеческим лицом. Когда он ходит, то ворчит, а летая, пронзительно кричит. Он умеет говорить по-английски и иногда ходит на двух задних ногах. Кожа его по виду напоминает шерстяной плед. Она бывает красного или синего цвета или даже клетчатая, что весьма странно; бропсы иногда меняются кожей друг с другом. На голове у них торчит рог, сделанный как будто из темной просмоленной бумаги. Из того же материала и их крылья. Но бропсы не могут подниматься высоко от земли и тяжело падают, если вздумают взлететь повыше. Они по большей части ходят на четвереньках и щиплют траву, но могут есть и сидя, как белки. Больше всего им нравятся лепешки с анисом; они едят также яблоки, а иногда, на худой конец, и сырую морковь. Живут бропсы в пещерах, где устраивают гнездышко, похожее на корзину для белья; там маленькие бропсы играют, пока у них не вырастут крылья. Эти странные животные иногда ссорятся. Тогда они начинают говорить как люди, кричать и даже срывать с себя рога и кожу, сердито заявляя, что «не хотят больше играть». Немногие изучавшие их находят, что они представляют собой удивительную смесь обезьяны, сфинкса и грифа.

Эту игру все очень любили, и в дождливые вечера младшие мальчики часто веселились до упаду, играя в бропсов. Они прыгали и вертелись, как безумные, бегали на четвереньках по детской или хлопали крыльями. Игра была немного опасна для одежды; в особенности страдали колени у панталон и плечи у курток. Но миссис Джо, штопая и накладывая заплаты, говорила:

– Мы тоже делаем глупости, только менее безвредные. Если бы я, играя в эту игру, могла быть так же счастлива, как мальчики, я сама сделалась бы бропсом.

Нэт больше всего любил работать в саду или сидеть в развилке ивы. Это зеленое гнездышко было для него какой-то волшебной страной, он любил играть там на скрипке.

Мальчики прозвали его «щебетун», потому что он, если не играл на скрипке, всегда что-то напевал или насвистывал. И часто, прерывая игру или работу, они останавливались и слушали его музыку.

Птицы, казалось, считали Нэта одним из своих. Они без страха садились на забор или на ветки ивы и смотрели на него своими блестящими глазками как на друга, – особенно малиновки, гнездо которых было рядом, на яблоне. Самец ловил около него насекомых, а самка сидела так доверчиво, как будто Нэт и вправду был птицей, например, дроздом какой-то особой породы, развлекавшим ее своей песенкой, в то время как она терпеливо высиживала птенцов.

Ручеек искрился и журчал внизу, пчелы летали по засеянному клевером полю, товарищи дружески смотрели на Нэта, проходя мимо, старый дом гостеприимно простирал к нему свои большие крылья, и мальчик, испытывая блаженное чувство покоя, любви и счастья, целыми часами мечтал в этом уютном уголке.

У Нэта был один слушатель, которому никогда не надоедала его музыка. Любимым удовольствием бедного Билли было лежать около ручья и, глядя на пробегавшую по нему рябь, задумчиво прислушиваться к музыке. И тогда смутные воспоминания о прошлом, сохранившиеся в его памяти, становились ярче и живее.

Мистер Бэр, заметив, какое действие оказывает на Билли музыка, попросил Нэта помочь бедному мальчику – он надеялся, что туман, заволакивающий мозг Билли, рассеется под влиянием музыки.

Очень довольный, что может хоть чем-нибудь выразить свою благодарность, Нэт старался как можно чаще играть для Билли, давать ему возможность слушать музыку, говорившую, казалось, понятным для него языком. «Помогайте друг другу» было девизом Плумфилда, и Нэт на опыте узнал, как, руководствуясь им, можно скрасить жизнь товарища.

Главное занятие Джека Форда состояло в купле-продаже. Он обещал пойти по стопам своего дяди, у которого была мелочная лавочка в деревне. Джек видел, как там в сахар подсыпали песок, в патоку подливали воду, а к сливочному маслу подмешивали свиное сало, и думал, что именно так и следует поступать торговцу. Его собственный товар был другого сорта, но он старался извлечь как можно больше выгоды из каждого червяка, которого продавал, и всегда с пользой для себя обменивался с товарищами перочинными ножами, крючками для удочек и тому подобным.

Мальчики, любившие давать прозвища, прозвали его «скрягой», но Джек не обращал на это внимания; ему нужно было только одно – чтобы старый кисет, в котором он держал деньги, становился все тяжелее и тяжелее.

Время от времени Джек устраивал аукционы и продавал на них разный хлам, который ему удавалось набрать, или помогал товарищам обмениваться друг с другом вещами. Он задешево покупал мячи, палки и прочие полезные вещи, чистил, отделывал их и потом перепродавал другим мальчикам.

Иногда он ошибался и заключал невыгодную сделку. Это огорчало его больше, чем выговор за невыученный урок или плохая отметка в журнале миссис Бэр, и он спешил вознаградить себя, как только ему подворачивался неопытный покупатель.

Крикет и футбол были, конечно, в большом ходу в Плумфилде. Чудные описания этих игр можно найти в бессмертном «Томе Брауне»[13], поэтому не будем повторяться.

Эмиль все свое свободное время проводил около реки или пруда. Как-то он взялся подготовить старших мальчиков к состязаниям по бегу между обитателями Плумфилда и городскими мальчиками, иногда совершавшими набеги на их владения. Турнир состоялся, однако закончился таким позорным поражением, что о нем старались не вспоминать. А командору после этой неудачи до того опротивел весь род людской, что он всерьез подумывал удалиться на какой-нибудь необитаемый остров. Но так как поблизости никакого острова не было, он волей-неволей вынужден был остаться в Плумфилде и утешился, занявшись постройкой шлюпочного сарая.

Девочки играли в игры, подходящие для их возраста, причем постоянно разнообразили их благодаря своему живому воображению. Их самой любимой игрой была так называемая «Миссис Шекспир Смит». Это название придумала тетя Джо. Дэйзи обыкновенно была миссис Шекспир Смит, а Нэн – то ее дочерью, то соседкой, то мисс «Сорвиголовой».

Никакое перо не в состоянии описать приключения этих благородных дам. В продолжение всего нескольких часов у них в семье происходили рождения, свадьбы, похороны, наводнения, землетрясения, чаепития и полеты на воздушных шарах. Миллионы миль проезжали эти энергичные леди в платьях и шляпах невиданных фасонов. Отправляясь в свои дальние путешествия, они влезали на постель, привязывали вожжи к столбикам кровати и погоняли своих горячих коней, подпрыгивая на постели до тех пор, пока у них не начинала кружиться голова.

Нэн постоянно придумывала что-нибудь новенькое, а Дэйзи, восхищаясь ее выдумками, слепо ей подчинялась. Бедный Тедди нередко бывал их жертвой и подвергался серьезной опасности, так как увлеченные игрой девочки часто забывали, что он не кукла. Однажды они посадили его в тюрьму, то есть заперли в шкаф, а потом забыли про него и убежали играть на лужайку. В другой раз он чуть не утонул в ванне, изображая «хорошенького маленького кита». А через несколько дней его – к счастью, вовремя – вынули из петли, потому что девочки решили повесить его как разбойника.

Но самым любимым развлечением для всех был клуб. Его учредили старшие мальчики; младшие допускались в избранное общество, только если вели себя хорошо. Томми и Деми были почетными членами, но, по независящим от них обстоятельствам, были вынуждены, к своему величайшему сожалению, уходить из клуба слишком рано.

Это был очень странный клуб. Его члены собирались то в одном, то в другом месте и в разные часы. Иногда после бурных споров он закрывался, а потом снова открывался – на новых, более солидных основаниях.

В дождливые вечера члены клуба собирались в классе. Они играли в шахматы, упражнялись в фехтовании, говорили речи, устраивали дебаты или давали драматические представления самого мрачного, трагического характера. Летом клуб перемещался на гумно, и ни один непосвященный смертный не знал, что там происходило. В душные, жаркие вечера члены клуба собирались около ручья и сидели на берегу в легких костюмах. Ораторы в таких случаях бывали необыкновенно красноречивы, а если какое-нибудь замечание одного из них не нравилось публике, его окатывали холодной водой, чтобы умерить его пыл. Франц председательствовал на этих собраниях и уверенно поддерживал порядок, несмотря на необузданные натуры некоторых членов. Мистер Бэр никогда не вмешивался в дела клуба, и эта мудрая сдержанность вознаграждалась тем, что его время от времени приглашали посетить клуб и раскрывали ему клубные тайны.

Поселившись в Плумфилде, Нэн пожелала быть членом клуба, чем вызвала страшное волнение и разлад между джентльменами.

Она подавала им бесчисленные петиции – и письменные, и устные, – нарушала торжественность их заседаний, выкрикивая всевозможные оскорбления в замочную скважину, громко распевала около их двери и писала на стенах и заборах разные насмешливые замечания.

Видя, что все это ни к чему не ведет, девочки – по совету миссис Джо – решили учредить свой собственный клуб. Они пригласили в его члены тех джентльменов, возраст которых не позволял им вступить в члены мужского клуба, и так хорошо занимали этих избранников разными новыми интересными играми, которые придумывала Нэн, и угощали их такими вкусными ужинами, что многие старшие мальчики тоже выразили желание посещать новый клуб. И после долгих споров и совещаний было решено вступить с ним в дружеские отношения. Началось с того, что к учредительницам нового клуба обратились с просьбой украшать своим присутствием собрания мужского клуба в назначенные для того дни. Те любезно приняли приглашение и, к удивлению джентльменов, их присутствие нисколько не помешало обычным развлечениям и разговорам. Дамы, со своей стороны, тоже стали приглашать джентльменов к себе, и оба клуба процветали долго и счастливо.

Глава 9

Бал у Дэйзи

«Миссис Шекспир Смит просит мистера Джона Брука, мистера Томаса Банга и мистера Натаниэля Блэка пожаловать к ней на бал в три часа дня.

Р. S[14]. Нэт должен принести скрипку, чтобы нам можно было потанцевать, и все мальчики должны вести себя хорошо, а то не получат вкусных вещей, которые мы настряпали».

Весьма вероятно, что это любезное приглашение могло быть отклонено, если бы не последняя строчка.

– Они настряпали целую кучу разных разностей, я чувствую по запаху, – сказал Томми. – Пойдемте.

– Ведь мы можем уйти сразу, как только поедим, – прибавил Деми.

– Я никогда не бывал на балу. Что там нужно делать? – спросил Нэт.

– Нам придется представлять из себя мужчин, сидеть выпрямившись, будто аршин проглотив, держать себя так же глупо, как большие, и танцевать, чтобы доставить удовольствие девочкам. А потом мы все съедим и поскорее уйдем.

– Ну, что ж, это я могу, – сказал Нэт, с минуту подумав над словами Томми.

– Так я напишу, что мы придем, – объявил Деми и послал ответ следующего содержания:

«Мы все придем. Приготовьте, пожалуйста, побольше еды.

Д. Б., эсквайр[15]».

Дамы пребывали в страшном волнении, готовясь к своему первому балу. Если он пройдет хорошо, они решили дать обед – для избранных.

– Тетя Джо любит, когда мальчики играют с нами. Если только они прилично держат себя и не грубят, – сказала Дэйзи, накрывая на стол и тревожно оглядывая приготовленное угощение. – А поэтому нужно, чтобы наш бал им понравился; тогда они будут приходить чаще и научатся хорошо себя вести, – материнским тоном прибавила она.

– Нэт и Деми будут вести себя как следует, а Томми наверняка выкинет какой-нибудь фортель, уж я-то знаю, – заметила Нэн, покачивая головой над корзиночкой с печеньем.

– Тогда я тут же отошлю его домой, – твердо сказала Дэйзи.

– Нет, гостей не отсылают домой, – возразила Нэн – Это невежливо.

– Значит, никогда больше не стану его приглашать.

– Вот это правильно. Ему, наверное, будет очень досадно, если мы не позовем его обедать.

– Конечно. У нас будет великолепный обед: настоящий суп – в миске с половником, маленькая птичка вместо индейки, соус и разные вкусные овощи.

– Ой, нам ведь пора одеваться, скоро уж три часа, – спохватилась Нэн.

Она приготовила для бала прелестный костюм, и ей не терпелось поскорее надеть его.

– Я буду твоей мамой, значит, мне не придется долго одеваться, – сказала Дэйзи.

Она надела ночной чепчик, украшенный пунцовым бантом, длинную тетину юбку и шаль, взяла очки и огромный ридикюль[16] с носовым платком – и из нее вышла премиленькая, розовая и пухленькая мамаша.

На Нэн был венок из искусственных цветов, старые розовые туфли, желтый шарф и зеленое кисейное платье. Она взяла в руку веер из перьев, выдернутых из метелки, и чтобы окончательно поразить публику своей элегантностью, привесила к поясу пустой выдохшийся флакон от духов.

– Я дочь, и поэтому мне нужно одеться как можно лучше, – заявила она, – и я должна петь и танцевать гораздо больше, чем ты. Матери только разливают чай да важничают – вот и все.

Тут раздался громкий стук в дверь. Миссис Смит мгновенно бросилась в кресло и стала обмахиваться веером, а ее мама уселась на диван и выпрямилась, стараясь держаться строго и чинно. Маленькая Бесс, гостившая в эти дни в Плумфилде, играла роль прислуги. Она отворила двери и с улыбкой сказала:

– Пожалуйте, господа, все готово.

В честь такого из ряда вон выходящего события, как бал, мальчики надели высокие бумажные воротнички, цилиндры и перчатки всевозможных цветов и из разного материала, потому что ни у кого из них не было ни одной приличной пары.

– Мое почтение, леди! – густым басом сказал Деми, а так как ему было очень трудно говорить басом, то он и ограничился этим коротким приветствием.

Все пожали друг другу руки и уселись. И гости, и хозяйки были такие смешные и в то же время глядели так серьезно, что джентльмены не выдержали и, забыв о приличиях, покатились со смеху.

– Ах, пожалуйста, не делайте этого! – в отчаянии воскликнула миссис Смит.

– Мы вас никогда больше не пригласим, если вы будете так себя держать, – прибавила мисс Смит, ударив своим флаконом мистера Банга, потому что он смеялся громче всех.

– А как же прикажете мне держаться с такой фурией? – возразил мистер Банг с весьма нелюбезной откровенностью.

– Это вас следовало бы так назвать, но я не настолько груба! – с негодованием воскликнула Нэн. – Мы не пригласим его на обед, правда, Дэйзи?

– Не потанцевать ли нам? – невозмутимо сказала миссис Смит, стараясь быть по-прежнему вежливой и спокойной. – Вы принесли свою скрипку, сэр?

– Она за дверью, – ответил Нэт.

– А не лучше ли прежде напиться чаю? – предложил нисколько не обескураженный Томми, совершенно открыто подмигнув Деми: он хотел напомнить ему, что чем скорее их угостят, тем раньше им можно будет уйти.

– Нет, мы обычно сначала танцуем, а потом уже пьем чай и ужинаем. А если вы не будете танцевать, сэр, то не получите ни кусочка, – сказала миссис Смит так строго, что ее буйные гости немедленно притихли. Они поняли, что с ней шутки плохи, и стали необыкновенно учтивы и любезны.

– Я приглашу мистера Ванга и научу его польке, которую он, кажется, не умеет танцевать, – прибавила хозяйка, бросив на Томми окончательно образумивший его укоризненный взгляд.

Нэт заиграл. Две пары открыли бал и начали добросовестно выплясывать. Дамы танцевали хорошо и охотно, потому что это доставляло им удовольствие; кавалеры, побуждаемые эгоистическими соображениями, тоже старались казаться довольными и мужественно зарабатывали свой ужин.

Наконец, когда все выбились из сил, было разрешено передохнуть. И это было очень кстати для бедной миссис Смит, так как она несколько раз во время танцев спотыкалась о свое длинное платье.

Молоденькая служанка обнесла гостей водой с патокой, но чашечки были такие маленькие, что один гость выпил сразу десяток. Не будем называть его имя, потому что он вел себя далеко не безукоризненно. Этот сладкий напиток так понравился ему, что в последний раз он даже засунул в рот чашку и чуть не подавился – на потеху почтенной публике.

– Теперь вы должны попросить Нэн сыграть и спеть, – сказала миссис Смит своему брату, который очень походил на филина, когда с серьезным видом выглядывал из-за своих высоких воротничков.

– Не споете ли вы нам что-нибудь, мисс? – спросил послушный гость, втайне удивляясь, откуда же возьмется рояль.

А мисс Смит подошла к старинной конторке, откинула крышку и, аккомпанируя себе с такой силой, что старая конторка затрещала, спела славную песенку, начинавшуюся так:

Трубадур заиграл на гитаре своей,

И веселая песня звучит.

У него хорошо и легко на душе,

После битвы домой он спешит.

Джентльмены аплодировали с таким энтузиазмом, что мисс Смит пропела еще несколько песен и замолчала только после того, как они деликатно намекнули ей, что с них уже довольно пения. Миссис Смит была глубоко тронута похвалами, которыми осыпали ее дочь.

Вот теперь мы можем напиться чаю, любезно сказала она, – только сидите смирно и не набрасывайтесь на еду.

Приятно было смотреть на миссис Смит, когда она гордо председательствовала за столом и спокойно переносила различные мелкие неудачи. Самый лучший пирожок упал на пол, когда она старалась разрезать его тупым ножом; масло и хлеб исчезали с быстротой, способной привести в отчаяние сердце всякой хозяйки; а хуже всего было то, что заварной крем получился слишком жидким, и его пришлось пить, вместо того чтобы деликатно есть новенькими оловянными ложечками.

С сожалением следует упомянуть, что мисс Смит поссорилась со служанкой, и та, бросив блюдо, залилась слезами над кусочками упавших на пол пирожков. Ее утешили, позволив ей сесть за стол и предоставив в ее распоряжение сахарницу. А во время этой суматохи куда-то таинственно исчезла тарелка с пышками, и ее невозможно было найти. Пышки были главным украшением стола. Миссис Смит сама стряпала их, и они выглядели очень аппетитно.

Исчезновение пышек привело ее в отчаяние. Да и немудрено – любая хозяйка, наверное, почувствовала бы то же самое, если бы у нее бесследно исчезла целая дюжина великолепных пышек, сделанных из муки и воды и щедро обсыпанных сахаром, причем на верхушке каждой из них красовалась крупная изюминка.

– Ты взял их, Томми! Я знаю, что ты! – воскликнула оскорбленная хозяйка дома, грозя подозреваемому гостю молочником.

– Я не брал!

– Нет, брал!

– Нет, не брал!

– Как нехорошо не сознаваться! – вмешалась Нэн, которая в разгар этой ссоры торопливо подъедала желе.

Отдай их, Деми, сказал Томми.

– Я? Какой же ты лгун! – воскликнул возмущенный Деми. – Ведь я видел, как ты сам положил их в карман.

– Отнимем их у него! – предложил Нэт.

Его первый бал оказался гораздо оживленнее, чем он ожидал.

– Видишь, Дэйзи плачет.

Дэйзи, действительно, горько плакала. Бесс, как верная служанка, смешала свои слезы со слезами госпожи, а Нэн объявила, что все мальчишки «отвратительны».

Тем временем между джентльменами начался настоящий бой.

Нэт и Деми напали на похитителя, а тот залез под стол и из своего укрепления стал бросать в нападающих украденные пышки, которые оказались отличными метательными снарядами, так как были тверды, как камни.

Атака оставалась неудачной, пока у осажденного были снаряды; но когда из-под стола вылетела последняя пышка, грабителя, несмотря на его отчаянный визг, вытащили из комнаты и вышвырнули в переднюю.

Победители вернулись разгоряченные и гордые своим успехом. Деми стал утешать миссис Смит, а Нэт и Нэн подобрали пышки, всунули каждую изюминку на место, положили пышки на блюдо, и они стали почти такими же аппетитными, как прежде. Но сахар с них обсыпался, и после нанесенного ущерба уже никто не хотел их есть.

– Я думаю, нам лучше уйти, – вдруг сказал Деми, услышав на лестнице голос тети Джо.

– Да, пойдем, – согласился Нэт.

Но прежде чем они успели уйти, миссис Бэр уже вошла в комнату, и юные леди излили ей все свои горести.

– Не приглашайте больше этих мальчиков, – сказала миссис Джо, – до тех пор, пока они не искупят своего проступка, сделав для вас что-нибудь приятное.

– Да ведь мы дрались шутя, – возразил Деми.

– Плохи шутки, которые кого-то огорчают. Я ошиблась в тебе, Деми, я никак не ожидала, что ты станешь так дурно вести себя балу у Дэйзи. Она такая милая, добрая сестра, так любит тебя, а ты огорчаешь ее. Если вы не можете играть вместе не ссорясь, мне придется отослать Дэйзи домой.

Услышав эту ужасную угрозу, Деми подошел к сестре, а она поспешила вытереть слезы: разлука была для близнецов самым страшным горем, какое они только могли себе представить.

– Нэт тоже нехорошо вел себя, а Томми был хуже всех, – сказала Нэн, опасаясь, что эти два преступника останутся безнаказанными.

– Мне очень жаль, – с раскаянием проговорил сконфуженный Нэт.

– А мне нет! – крикнул Томми в замочную скважину. Он стоял за дверью и внимательно прислушивался.

Миссис Джо едва удержалась от смеха, но сказала вполне серьезно, указывая на дверь:

– Можете уходить, господа, но помните, что вам запрещается разговаривать и играть с девочками до тех пор, пока я вам не позволю. Вы не заслуживаете такой чести.

Неблаговоспитанные джентльмены поспешили удалиться, и были встречены за дверью презрительными насмешками нераскаявшегося грешника Томми, который почти целый час дулся на них и не хотел иметь с ними ничего общего.

Дэйзи скоро забыла о неудаче своего первого бала, но сильно огорчалась тем, что ей нельзя было ни играть, ни разговаривать с братом. Нэн нисколько не жалела о случившемся; она гордо вздергивала свой носик, встречаясь с тремя мальчиками, причем больше всего доставалось Томми. Он же, со своей стороны, принимал самый беззаботный вид и громко выражал свое удовольствие по поводу того, что ему удалось прекратить игры с «глупыми девчонками». Но в глубине души Томми, конечно, раскаивался в своем опрометчивом поступке, послужившем причиной его изгнания из общества «глупых девчонок», которых он с каждым часом разлуки ценил все больше и больше.

Деми и Нэт тоже были очень огорчены всем произошедшим. Теперь Дэйзи, их всегдашняя утешительница, не играла с ними и не угощала их своей стряпней, Нэн не забавляла и не лечила их, и, что хуже всего, тетя Джо, так оживлявшая весь дом, тоже отдалилась от них. Она, к величайшему сожалению джентльменов, по-видимому, причислила и себя к обиженным дамам, потому что почти совсем не разговаривала с провинившимися мальчиками, как будто совсем не замечала их, проходя мимо, и всегда была очень занята, если они обращались к ней с какой-либо просьбой. И эта холодность миссис Бэр приводила их в отчаяние.

Такое неестественное положение вещей продолжалось три дня. Выносить его дольше мальчики уже были не в состоянии и, не зная, что предпринять, отправились посоветоваться с мистером Бэром.

Он, по-видимому, уже заранее получил соответствующие инструкции, но никто из мальчиков, конечно, не подозревал об этом. И когда он дал им хороший совет, они с благодарностью приняли его и немедленно начали приводить в исполнение.

В свободные от занятий часы они забирались на чердак и там, вдали от любопытных глаз, мастерили какую-то таинственную машину, на которую потребовалось столько клейстера, что Азайя начала ворчать.

Девочки страшно нервничали. Нэн чуть было не прищемили дверью нос, когда она старалась подсмотреть, что делают за ней мальчики, а Дэйзи громко жаловалась, что им теперь нельзя играть вместе и что от них скрывают какие-то ужасные секреты.

В среду, после долгих совещаний относительно направления ветра и погоды, Нэт и Томми спустились с чердака с огромным плоским пакетом, завернутым в несколько листов газетной бумаги. Нэн едва сдерживала свое любопытство, Дэйзи чуть не плакала от волнения, и обе они задрожали от нетерпения, когда Деми вошел со шляпой в руке в комнату миссис Бэр и сказал необыкновенно учтиво:

– Не согласишься ли ты, тетя Джо, прийти к нам с девочками? Мы приготовили для вас сюрприз. Пожалуйста, приходите, сюрприз будет замечательный.

– Благодарю, мы с удовольствием придем, – ответила миссис Бэр с улыбкой, которая обрадовала Деми, как солнечный луч после дождя. – Только я должна буду взять с собой и Тедди.

– Мы будем очень рады, если он придет. Тележка уже приготовлена для девочек. А тебе, тетя, не будет слишком трудно дойти пешком до Пеннифальского холма?

– Конечно, нет. Но не буду ли я лишней?

– Нет-нет, нам очень хочется, чтобы ты пришла. Все будет испорчено, если тебя не будет! – горячо воскликнул Деми.

– Благодарю вас, сэр.

И тетя Джо, любившая шутки не меньше своих мальчиков, сделала ему глубокий реверанс.

– Ну, девочки, – сказала она, когда Деми ушел, – не будем заставлять их ждать. Надевайте шляпы и идем. Мне очень хочется поскорее узнать, что это за сюрприз.

Через несколько минут Дэйзи, Нэн, Бесс и Тедди уже сидели в «бельевой корзине», как дети называли сплетенную из ивняка тележку. В нее был запряжен Тоби. Деми шел во главе процессии, а миссис Джо в сопровождении верного Кайта – в арьергарде. Шествие имело очень торжественный вид. Голова Тоби была украшена метелкой из красных перьев; два чудных флага развевались над экипажем; у Кайта на шее была завязана бантом голубая лента, от которой он приходил в ярость; у Деми в петличке торчал букетик одуванчиков, а миссис Джо по случаю торжества взяла свой японский зонтик.

Девочки всю дорогу сильно волновались. А Тедди был так доволен поездкой, что снял шляпу и стал размахивать ею чуть не у самых колес; а когда ее у него отобрали, хотел сам вывалиться из тележки, чувствуя, что должен сделать что-нибудь для развлечения общества.

На холме не оказалось ничего, кроме травы, и девочки было приуныли, но Деми поспешил их успокоить.

– Постойте здесь, – сказал он, – сию минуту будет сюрприз.

И он ушел за большой камень, из-за которого в последние полчаса то и дело высовывались чьи-то головы.

После двух-трех минут томительного ожидания Нэт, Томми и Деми появились из-за камня с тремя новыми бумажными воздушными змеями и преподнесли их девочкам. Раздались восторженные крики, но мальчики, сияя от удовольствия, объявили, что это еще не всё.

Они опять скрылись за камнем и вынесли оттуда огромного великолепного змея, на котором желтыми печатными буквами было написано: «Для мамы Бэр».

– Мы решили сделать сюрприз и для вас: вы ведь тоже сердились на нас и взяли сторону девочек, – со смехом кричали мальчики.

Об этом сюрпризе, очевидно, ничего не знала даже сама миссис Бэр.

Она захлопала в ладоши и тоже весело засмеялась, очень довольная подарком.

– Он чудо как хорош! – воскликнула она, восхищаясь подарком не меньше, чем девочки своими. – Кто же это придумал?

– Дядя Фриц посоветовал нам сделать змея и тебе, тетя, – ответил Деми, от души радуясь, что сюрприз удался. – Он говорил, что ты любишь их пускать.

– Да, дядя Фриц знает, что я люблю. На днях, когда вы бегали со своими змеями, нам было очень завидно глядеть на вас, правда, девочки?

– Вот потому-то мы их вам и сделали! – воскликнул Томми и встал на голову, что казалось ему самым подходящим способом для выражения своих чувств.

– Давайте их запустим! – предложила нетерпеливая Нэн.

– Я не умею, – огорченно сказала Дэйзи.

– Мы сейчас вам покажем! – закричали мальчики.

Деми стал учить Дэйзи, Томми – Нэн, а Нэту едва удалось уговорить Бесс выпустить из рук своего маленького голубенького змея.

– Погодите только одну минуточку, тетя, я сейчас подойду и помогу вам, – сказал Деми, опасаясь, как бы миссис Бэр не рассердилась за недостаток внимания с их стороны.

– Не беспокойся, мой милый, я и сама знаю, как это делается, – ответила миссис Бэр. – А вот и мой мальчик идет мне помогать, – прибавила она, когда профессор Бэр с улыбкой выглянул из-за камня.

Он тотчас же подошел к жене. А через минуту огромный змей поднялся в воздух, и миссис Джо побежала за ним – к удовольствию детей, любовавшихся этим зрелищем.

Через некоторое время все змеи были запущены; покачиваясь на ветру, всегда дующем над холмом, они, как птицы, взлетели к небу. Ах, как было весело, как все бегали и кричали! Змеи поднимались высоко, и тогда все любовались их полетом в воздухе, а потом тянули вниз, и они натягивали бечевки, точно живые существа, стремящиеся вырваться на свободу.

Нэн просто обезумела от восторга. Дэйзи новая игра показалась такой же интересной, как игра в куклы, а Бесс так восхищалась своим змеем, что не давала ему высоко подниматься и почти все время держала его на коленях, любуясь на украшавшие его картинки кисти мистера Томаса Банга.

Миссис Джо тоже была очень довольна своим змеем, который проделывал всевозможные штуки, как будто зная, кому принадлежит. То он вдруг совершенно неожиданно спускался, покачиваясь, на голову миссис Джо, то зацеплялся за деревья, раз чуть не упал в реку, а в заключение поднялся так высоко, что его едва можно было разглядеть в облаках.

Наконец все устали и присели отдохнуть. Только мистер Бэр, посадив на плечо Тедди, пошел взглянуть на коров.

– Было вам когда-нибудь так весело, как сегодня? – спросил Нэт миссис Бэр.

– Нет, с тех пор, как много лет тому назад я запускала змея, – ответила она.

– Мне хотелось бы знать вас, когда вы были девочкой, – продолжал Нэт. – Вы, должно быть, были очень веселая.

– Я была страшная шалунья! Хоть и с сожалением, но должна признаться в этом.

– А я люблю проказниц, – заметил Томми, взглянув на Нэн, которая, в благодарность за этот комплимент, сделала ему ужасную гримасу.

– Почему же я не помню тебя, тетя? – спросил Деми. – Или я был в то время еще очень маленьким?

– Да, мой милый, очень маленьким.

– Расскажите нам, как вы пускали змея в тот раз, – попросил Нэт, потому что миссис Джо засмеялась, упоминая об этом, и он подумал, что с ней, должно быть, случилось тогда что-то очень забавное.

– Я в то время была уже большой пятнадцатилетней девочкой, – начала рассказывать миссис Бэр, – и мне не хотелось, чтобы кто-нибудь застал меня за такой забавой. Поэтому мы с дядей Тедди сделали себе потихоньку от всех двух змеев и убежали их пускать. Нам было очень весело, а когда мы устали, то сели, вот как теперь, отдыхать. И вдруг мы услышали голоса молодых людей, девушек и мужчин, возвращавшихся с пикника. Тедди это нисколько не смутило, хотя он был уже слишком взрослым, чтобы запускать змея. Но я очень разволновалась – я знала, что надо мной будут смеяться, потому что мои выходки забавляли соседей так же, как выходки Нэн сегодня забавляют нас.

«Что мне делать?» – шепнула я Тедди, когда голоса стали приближаться.

«А вот что», – ответил он и, вынув перочинный ножик, обрезал бечевки. Змеи улетели, а когда общество, возвращавшееся с пикника, подошло к нам, мы уже преспокойно рвали цветы. Никто не узнал, чем мы там занимались, а мы потом долго смеялись над ловкой выдумкой Тедди.

– А змеи так и пропали, тетя? – спросила Дэйзи.

– Да, но это меня не слишком огорчило. Я тогда решила, что больше не буду пускать их, пока не стану старушкой. И, как видите, я дождалась, – сказала миссис Джо и встала, собираясь уходить.

– Разве уже пора домой? – огорчились мальчики.

– Мне, во всяком случае, пора, а то вы останетесь без ужина, – ответила миссис Джо. – А такой сюрприз вам, наверное, не понравится.

– Весело вам было у нас? – любезно спросил Томми своих гостей.

– Очень весело, – в один голос ответили все.

– А знаете почему? – добавила миссис Джо. – Потому что ваши гости вели себя хорошо и никого не обижали. Понимаете, что я хочу сказать?

– Да, мэм, – сконфуженно переглянувшись, ответили мальчики и пошли домой, вспоминая о бале, на котором сами они вели себя далеко не безукоризненно.

Глава 10

Снова дома

Пришел июль, начался сенокос. Дети старательно ухаживали за своими садиками и весело проводили погожие летние дни. Двери дома были отворены настежь с утра до ночи; мальчики только учились дома, а все остальное время проводили на воздухе. Уроков у них было мало, а часто и совсем не было. Бэры заботились об их физическом развитии и находили, что летом, которое так коротко, им лучше всего работать на воздухе.

И какими же румяными, загорелыми и веселыми стали мальчики! А какой аппетит был у них, как окрепли их руки и ноги, как выросли они из своих курток и панталон! Как весело они смеялись, как бегали и проказничали в доме и на гумне, какие приключения случались с ними во время путешествий по окрестным горам и долам! И как радовались Бэры, видя своих воспитанников здоровыми и телом, и духом, – просто невозможно описать.

Однажды вечером, когда старшие мальчики еще купались в ручье, миссис Бэр раздевала Тедди в своей гостиной.

– Ах, мой Дэнни! – вдруг воскликнул малыш, показывая на освещенное лунным светом окно.

– Его там нет, деточка, это месяц, – сказала миссис Бэр.

– Нет-нет, там мой Дэнни, он смотрел в окно. Тедди видел его, – настаивал взволнованный мальчик.

«А может быть, Дэн и в самом деле тут», – подумала миссис Бэр и, подбежав к окну, позвала его, но нигде никого не было видно. Схватив на руки Тедди, который остался в одной рубашонке, миссис Бэр выбежала из дома и попросила мальчика, чтобы он позвал своего друга. Она подумала, что голос Тедди подействует на Дэна сильнее, чем ее. Но никто не ответил на зов, и они, обманувшись в своих ожиданиях, вернулись домой.

Через несколько минут Тедди заснул, все дети вскоре тоже улеглись, дом затих, и в мягкой тишине летней ночи слышался только стрекот кузнечиков. Миссис Бэр сидела за шитьем – в ее рабочей корзинке постоянно лежала груда дырявых носков – и думала о Дэне. Она решила, что Тедди ошибся, и не рассказала мужу о его фантазии. У мистера Бэра было мало свободного времени лично для себя, только час или два – после того как засыпали мальчики. Теперь он писал письма, и миссис Джо не хотелось ему мешать.

Был уже одиннадцатый час, когда миссис Бэр встала, чтобы запереть входную дверь. Выйдя на крыльцо, она на минуту остановилась и посмотрела на залитый лунным светом луг с разбросанными по нему копнами сена. Вдруг что-то белое под одной копной бросилось ей в глаза. Решив, что это шляпа Нэн, которую она постоянно забывала то тут, то там, миссис Бэр направилась к копне. Но, подойдя поближе, она увидела, что это не шляпа, а рукав рубашки, из которого высовывалась загорелая рука. Она обошла вокруг копны и увидела крепко спящего Дэна.

Худой, грязный, оборванный, одна нога босая, другая обернута какой-то тряпкой… Он специально лег так, чтобы его не было видно из дома, но во сне откинул руку, и она выдала его. Сон его был тревожен, мальчик вздыхал и бредил. Вдруг, попробовав повернуться, он застонал, как от боли, но не проснулся, потому что был, по-видимому, сильно утомлен.

«Ему нельзя здесь оставаться», – подумала миссис Бэр и тихонько позвала его.

Дэн открыл глаза, взглянул на нее и, еще не совсем проснувшись, произнес с улыбкой:

– Я вернулся домой, мама Бэр!

Его взгляд и слова глубоко тронули миссис Джо. Она подложила руку ему под голову, приподняла ее и сказала ласково, как всегда:

– Я знала, что ты вернешься, и очень рада видеть тебя, Дэн.

Тут он, похоже, окончательно проснулся и пришел в себя. Он приподнялся и оглянулся кругом, как будто только сейчас сообразил, где он, и не мог поверить, что его встречают так дружески. Выражение его лица тут же изменилось, и он сказал своим прежним грубым тоном:

– Я уйду утром. Просто Плумфилд был мне по пути, и мне захотелось взглянуть на ваш дом.

– Но почему же ты не хочешь войти в него, Дэн? Ты слышал, как я звала тебя? Тедди увидел тебя в окно и тоже звал.

– Да разве вы позволили бы мне войти! – сказал Дэн и, словно собираясь уходить, встал и поднял свой маленький узелок.

– Попробуй и увидишь, – сказала миссис Бэр, показывая на дверь, в которой гостеприимно светился огонек.

С глубоким вздохом, как будто страшная тяжесть спала с его души, Дэн взял толстую палку и, прихрамывая, пошел к дому. Но вдруг он остановился и спросил:

– А, может быть, это будет неприятно мистеру Бэру? Ведь я убежал от Пейджа.

– Нет, не будет, хоть он и знает, что ты убежал, и это очень его огорчило. Почему ты хромаешь?

– На днях мне пришлось перелезать через ограду, и камень упал мне на ногу. Но это пустяки.

И Дэн пошел дальше, стараясь скрыть мучительную боль, которую причинял ему каждый шаг.

Миссис Бэр провела его в свою комнату. Бледный, ослабевший от усталости и боли, он упал на стул и закинул голову.

– Бедный Дэн! Выпей вот это, а потом немножко поешь. Теперь ты снова дома, и мама Бэр будет за тобой ухаживать.

Он с глубокой благодарностью взглянул на нее, выпил разбавленное вино, которое она поднесла ему ко рту, и начал медленно есть то, что принесла ему миссис Бэр. С каждым глотком силы как будто возвращались к нему, и он заговорил, точно стараясь, чтобы миссис Бэр поскорее все про него узнала.

– Где же ты был это время, Дэн? – спросила она, разыскивая бинт для его больной ноги.

– Я убежал от Пейджа больше месяца назад. Он вообще-то добрый, но уж слишком строгий. Мне не хотелось оставаться у него, и я уехал с одним человеком на лодке, вниз по реке. Вот потому-то вы и не смогли найти моих следов. Расставшись с этим человеком, я недели две работал у фермера – он живет далеко отсюда. Но я поколотил его сына, а он за это отколотил меня. Тогда я оставил его и пошел сюда.

И ты всю дорогу шел пешком?

– Да. Фермер не заплатил мне ничего, а я и не спрашивал. Я уж получил плату, побив его сына.

Дэн засмеялся, но вдруг сконфузился, взглянув на свое обтрепанное платье и грязные руки.

– Как ты мог столько пройти? Ведь ты говоришь, что фермер живет далеко отсюда.

– Ничего, все шло хорошо, пока у меня не заболела нога. В деревнях и на фермах, попадавшихся мне на пути, кто-нибудь всегда давал мне поесть. Ночевал я гумнах, а днем шел. Я пошел ближним путем, чтобы сократить дорогу, но заблудился, а не то я был бы здесь раньше.

– Но если ты не хотел оставаться у нас, что же ты собирался здесь делать?

– Мне хотелось взглянуть на Тедди и на вас. А потом я думал пойти в город и жить там, как прежде. Только я очень устал и решил выспаться на лугу, на сене. Если бы вы не увидели меня, я утром ушел бы.

– И тебе неприятно, что я тебя увидела? – спросила миссис Джо и опустилась на колени, чтобы осмотреть его больную ногу.

Румянец выступил на щеках Дэна и, опустив глаза, он тихонько промолвил:

– Нет, мэм, я очень рад этому. Мне и самому хотелось остаться с вами, но я не знал…

Он не закончил. Миссис Бэр прервала мальчика, вскрикнув от ужаса при виде его изувеченной ноги.

– Когда камень упал на нее? – спросила она.

– Три дня тому назад.

– И ты все-таки продолжал идти?

– У меня была палка и я мыл ногу в каждом ручье, который попадался мне на пути. Одна женщина дала мне тряпку, чтобы завязать ногу.

– Ее нужно сейчас же показать мистеру Бэру; он сделает тебе перевязку, – сказала миссис Джо и торопливо вышла, неплотно затворив дверь, так что Дэн слышал все происходившее в соседней комнате.

– Мальчик вернулся, Фриц, – сказала миссис Джо.

– Какой мальчик? Дэн?

– Да. Тедди увидел его в окно, мы звали его, но безуспешно. Он ушел на луг, спрятался за копну сена и крепко заснул. Я только что разыскала его там, едва живого от усталости и боли, – камень упал ему на ногу, и он ходит с трудом. Он убежал от Пейджа месяц тому назад, а теперь вернулся сюда. Бедный мальчик говорит, что не хотел показываться нам, что хотел только взглянуть на нас и снова вернуться к своей прежней жизни в городе. Но я уверена, что он пришел, в надежде, что мы примем его. И теперь он ждет, чтобы узнать, простишь ли ты его и оставишь ли здесь.

– Он так говорил?

– Это говорили его глаза. А когда я разбудила его, он сказал, как заблудившийся и снова нашедший свой родной дом ребенок: «Я вернулся домой, мама Бэр!» И у меня не хватило духу бранить его. Могу я оставить его здесь, Фриц?

– Конечно, можешь. Я вижу, что мы оказали благотворное влияние на сердце мальчика, и теперь я уже не отошлю его отсюда, как не отослал бы нашего маленького Роба.

Дэн услышал, как миссис Джо поцеловала мужа в благодарность за его согласие, и две крупные слезы, стоявшие в глазах мальчика, выкатились и потекли по его пыльным щекам. Никто не видел его слез, потому что он сейчас же смахнул их рукой; но в эти последние короткие мгновения недоверие Дэна к приютившим его добрым людям исчезло навсегда. Сердце его было тронуто, и он почувствовал горячее желание оказаться достойным их любви и сочувствия. Он не сказал ни слова, но твердо решился на это и скрепил свое решение слезами, которых не могли вызвать ни боль, ни усталость, ни одиночество.

– Взгляни на его ногу, – снова заговорила миссис Бэр. – Я боюсь, что она сильно повреждена. Ведь он шел, несмотря на боль, по жаре и в пыли целых три дня и только мыл ногу водой да завязывал тряпкой. Это мужественный мальчик, Фриц, и я уверена, что из него выйдет достойный человек.

– Надеюсь, – ради тебя, моя дорогая: твое доверие заслуживает успеха. Ну что ж, пойду, взгляну на твоего маленького спартанца. Где он?

– В моей комнате. Только будь очень добр к нему, Фриц, и не обращай внимания, если он будет груб с тобой. Я уверена, что только так и можно подействовать на него. Он не выносит строгости и чрезмерного давления, но доброе слово и терпение помогут ему, как когда-то помогли мне.

– Как будто ты когда-либо была такой, как он! – со смехом воскликнул мистер Бэр, правда, немного досадуя на такое сравнение.

– В душе была, представь себе, хотя и проявляла это иначе. Я инстинктивно понимаю, что он чувствует и что может его тронуть, и с сочувствием отношусь к его поступкам. И это очень хорошо, потому что так мне будет легче помочь ему. А если мне удастся сделать хорошего человека из такого трудного мальчика, то это будет лучшим делом моей жизни.

– Да благословит Господь твое дело и да поможет тебе!

Теперь мистер Бэр говорил так же серьезно и горячо, как и жена, и они вместе вошли к Дэну, который сидел, опустив голову на руки, как будто ему очень хотелось спать. Но он немедленно поднял глаза и попытался встать, увидев мистера Бэра.

– Так Плумфилд нравится тебе больше фермы мистера Пейджа? – ласково спросил Бэр. – Ну что ж, посмотрим, удастся ли нам поладить на этот раз.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Дэн стараясь не грубить, и обнаружил, к своему удивлению, что это гораздо легче, чем он ожидал.

– А теперь посмотрим на твою ногу. Да, она очень плоха. Завтра нужно будет пригласить доктора Файрса. Дай, пожалуйста, теплой воды и чистое полотно, Джо.

Мистер Бэр обмыл и перевязал больную ногу, а миссис Бэр постелила единственную свободную постель в доме – в комнате для гостей, смежной с гостиной. Сюда миссис Джо часто укладывала больных детей, чтобы не бегать вверх-вниз по лестнице. Да и больным здесь было веселее, так как они видели, что делается в доме.

Когда все было готово, мистер Бэр взял Дэна на руки и отнес его на кровать. Потом он помог ему раздеться, уложил на чистую постель и, пожав ему руку, сказал ласково, как отец:

– Спокойной ночи, дитя мое!

Дэн мгновенно уснул и проспал тяжелым сном несколько часов подряд. Потом его нога опять разболелась. Он проснулся и стал беспокойно ворочаться с боку на бок, стараясь стонать как можно тише, чтобы никто не услышал. Ведь он мужественный мальчик и должен выносить боль как «спартанец», – ведь мистер Бэр назвал его именно так.

Миссис Джо часто по ночам обходила весь дом. То нужно было затворить окна, если поднимался холодный ветер, то закрыть полог от москитов у кроватки Тедди, то присмотреть за Томми, который иногда ходил во сне. Она просыпалась от самого легкого шума, и так как ей часто казалось, что в доме начинается пожар, или что в него забрались воры или кошки, то двери всех комнат обычно были отворены.

Услышав тихие стоны Дэна, миссис Бэр тотчас же вскочила. Только он в отчаянии ударил кулаком по своей горячей подушке, как к нему тихонько приблизилась миссис Джо, похожая на какое-то смешное привидение: ее волосы были свернуты большим узлом на макушке и за ней тащился длинный серый капот.

– Тебя беспокоит нога, Дэн? – спросила она.

– Да, она опять заболела. Как жаль, что я разбудил вас!

– Я, как сова, всегда летаю по ночам… Да, твоя нога горяча, как огонь. Нужно переменить повязку.

И миссис Бэр принесла полотно и холодной воды.

– Ах, как хорошо! – со вздохом сказал Дэн, когда на больной ноге снова лежала влажная повязка, а холодная вода освежила его пересохшее горло.

– Ну а теперь спи спокойно и не пугайся, если снова увидишь меня. Я еще загляну к тебе.

С этими словами миссис Джо нагнулась, чтобы поправить одеяло и перевернуть на другую сторону подушку, как вдруг, к ее величайшему изумлению, Дэн обнял ее, притянул к себе и поцеловал, прошептав:

– Благодарю вас, мэм!

Эта короткая фраза яснее, чем самая красноречивая речь, показала миссис Бэр, что чувствовал Дэн. Его слова и поцелуй значили: «Мне очень жаль, я постараюсь исправиться».

Миссис Бэр до слез тронуло это безмолвное признание, и она не испортила его, выразив удивление. Она только вспомнила, что у Дэна нет матери, и в ответ поцеловала его в смуглую щеку. А он, как бы стыдясь внезапно прорвавшегося у него чувства, не решился поднять на нее глаза и уткнулся головой в подушку.

– Теперь ты мой сын, – сказала миссис Джо, – и я надеюсь называть тебя так с радостью и гордостью.

Этих слов миссис Бэр Дэн не забывал никогда.

На рассвете она снова заглянула к нему. Он спал очень крепко и даже не пошевелился, когда она смочила ему повязку. Только страдальческое выражение исчезло с его лица, оно стало спокойным.

Так как в этот день было воскресенье, в доме стояла глубокая тишина, и Дэн проснулся только около полудня. Открыв глаза и оглядевшись, он увидел в дверях взволнованное личико. Дэн протянул руки, и Тедди бросился к нему на постель.

– Мой Дэнни пришел! – закричал он, обнимая своего друга и прыгая от восторга.

Вслед за Тедди явилась миссис Бэр с завтраком. Она как будто не заметила, что Дэн сконфузился, вспомнив про трогательную ночную сцену. А Тедди настоял, чтобы ему позволили кормить своего Дэнни, и нежно клал ему в рот по маленькому кусочку бифштекса.

Потом приехал доктор, и бедному спартанцу пришлось плохо. Оказалось, что кость ноги повреждена, и пока доктор делал свое дело, Дэн испытывал такую мучительную боль, что у него побелели губы, а на лбу выступили крупные капли пота. Но он не кричал, а только сжимал руку миссис Джо, да так крепко, что она еще долго после этого оставалась красной.

– По крайней мере, с неделю мальчик не должен вставать с постели, – сказал доктор Файрс, пряча свои блестящие инструменты, на которые Дэну было жутковато смотреть. – К тому времени мы поймем, можно ли ему будет ходить на костылях или придется еще полежать.

– Но ведь не всегда же я буду хромать, сэр? – спросил Дэн, встревоженный словом «костыли».

– Надеюсь, что так.

И доктор уехал, оставив Дэна в самом унылом расположении духа: лишиться ноги – страшное несчастье для такого живого мальчика.

– Не беспокойся, я отличная сиделка, и через месяц ты будешь бегать по-прежнему, – сказала миссис Бэр, стараясь ободрить его.

Но страх сделаться хромым преследовал Дэна, и даже ласки Тедди не могли развеселить его. Поэтому миссис Джо предложила привести к нему одного или двух мальчиков и спросила, кого ему хотелось бы видеть.

– Нэта и Деми. А где моя шляпа? Там есть кое-что интересное для них. Ну а мой узелок вы, наверное, выбросили? – тревожно спросил Дэн.

– Нет, я его сохранила. Я видела, как ты заботился о своем узелке, и поняла, что в нем хранятся какие-нибудь сокровища.

Миссис Бэр вышла из комнаты и вернулась со старой соломенной шляпой, наполненной жуками и бабочками, и с узелком, в котором лежали всевозможные редкости, собранные Дэном в пути: птичьи яйца, бережно завернутые в мох, несколько маленьких речных крабов, страшно возмущавшихся своим заточением, красивые камешки, раковинки и множество других интересных вещей.

– Куда бы мне поместить этих крабов? – сказал Дэн, забыв о своей ноге и со смехом наблюдая, как крабы двигались по постели – то задом, то боком. – Не найдется ли у вас чего-нибудь подходящего? Мы с мистером Хайдом их нашли. Они такие смешные, и мне хотелось бы оставить их у себя. Можно?

– Конечно, можно. У нас есть старая клетка, оставшаяся от попугая, она вполне подойдет. Посмотри, чтобы крабы не щипали Тедди, пока я схожу за ней.

И миссис Джо ушла, ненадолго оставив Дэна, который был очень доволен, что его коллекцию не сочли хламом и не выбросили.

Нэт и Деми явились вместе с клеткой, и крабов, к величайшему восторгу мальчиков, пересадили в их новый домик. Дэн тотчас же принялся рассказывать о своих приключениях, причем гораздо подробнее, чем рассказывал миссис Бэр, а восхищенные товарищи слушали его, затаив дыхание. Потом он стал показывать им все свои сокровища и описывал каждое из них так увлекательно, что миссис Бэр, не желавшая стеснять мальчиков и вышедшая в другую комнату, была не только удивлена, но и заинтересована.

«Как много он знает об этих вещах, – подумала она, – и как интересуется ими! Это хорошо, особенно сейчас, когда он болен. Читать он не любит, и его было бы трудно развлекать во время болезни. Но теперь все пойдет хорошо, так как мальчики будут таскать ему сколько угодно жуков и камешков. Я очень рада, что они так занимают его – может быть, это и есть его призвание? Если из него выйдет известный натуралист, а из Нэта – знаменитый музыкант, то мне будет чем гордиться!»

Миссис Джо улыбнулась и невольно принялась строить воздушные замки, как когда-то, когда она была молоденькой девушкой. Только тогда она строила их для себя, а теперь – для других, и, должно быть, именно потому некоторые из них впоследствии превратились в действительность. Любовь – самый прочный фундамент.

Нэта больше всего интересовали приключения Дэна, а Деми восхищался жуками и бабочками, слушая рассказы об их жизни и превращениях как волшебную сказку.

Мальчики так заинтересовались рассказом Дэна о том, как он поймал ондатру, шкурка которой лежала тут же, что даже забыли о прогулке, и мистер Бэр вынужден был им напомнить.

Дэн задумчиво посмотрел вслед товарищам, выбегавшим из дома; папа Бэр заметил его взгляд и предложил перенести мальчика на диван в гостиную – для перемены обстановки.

Когда Дэна положили на диван и в доме все затихло, миссис Бэр, сидевшая около него и показывавшая Тедди картинки, взглянула на коллекцию Дэна – он захватил ее с собой – и спросила:

– Где ты научился всему, что знаешь об этих вещах?

– Они всегда интересовали меня, – ответил Дэн, – но знал я про них очень мало – до тех пор, пока мистер Хайд не стал мне рассказывать.

– А кто такой мистер Хайд?

– Он любит лес и изучает все, что там есть; я не знаю, как называют такого человека. Он написал много книг о рыбах, лягушках и всяком таком. Мистер Хайд жил у Пейджа и брал меня с собой, когда ходил в лес, чтобы я помогал ему. Это было очень весело, и он рассказал мне много интересного. Он такой веселый и умный. Надеюсь, что мне удастся когда-нибудь снова увидеться с ним.

– Я тоже надеюсь, – сказала миссис Джо, с удовольствием наблюдая, как оживилось лицо Дэна и как он разговорился, несмотря на свою обычную молчаливость.

– Птицы прилетали к нему, когда он их звал, кролики и белки ни капельки его не боялись. Он никогда не делал им никакого вреда, и они как будто это знали. Вы когда-нибудь щекотали ящерицу соломинкой? – вдруг спросил Дэн.

– Нет, но очень хотела бы попробовать.

– Ну а я щекотал. И как смешно они вертятся и вытягиваются! Они ужасно любят, когда их щекочут. Мистер Хайд часто так делал. Даже змеи слушали его, когда он им насвистывал. Он знал, где какие цветы растут. Его и пчелы не жалили. А еще он рассказывал разные удивительные истории про рыб, насекомых… И про индейцев.

– Ты, должно быть, так любил ходить с мистером Хайдом, что совсем забывал про мистера Пейджа, – лукаво заметила миссис Джо.

– Да, правда. Мне ужасно не хотелось копать землю или полоть сорную траву, когда я мог пойти с мистером Хайдом. Пейдж считал все это глупостями и называл мистера Хайда помешанным, потому что тот иногда целыми часами наблюдал за какой-нибудь птичкой или черепахой.

– Пейдж хороший, опытный фермер, но и только. Он не понимает, что работа натуралиста так же полезна и интересна, как его. Если ты действительно любишь заниматься всем этим, Дэн, – а мне кажется, что это так, и я очень этому рада, – то у тебя будут и нужные книги, и время для занятий. Только я попрошу тебя делать, кроме того, и кое-что другое, чтобы тебе не пришлось впоследствии раскаиваться и начинать все сначала.

– Хорошо, мэм, – ответил Дэн, несколько встревоженный тем, что его засадят за книги, но твердо решивший учиться всему, что предложит миссис Бэр.

– Видишь вон тот высокий комод с двенадцатью ящиками? – совершенно неожиданно спросила она.

Дэн взглянул на два старинных комода, стоявших по обеим сторонам рояля. Он хорошо их знал и часто видел, как оттуда вынимали веревки, гвозди, оберточную бумагу и другие полезные вещи. Он улыбнулся и кивнул головой.

– А как ты думаешь, подошли бы эти ящики для твоих яиц, камней, раковин и мха?

– Ой, это было бы великолепно! Но ведь вы же не позволите мне все это класть туда? – воскликнул Дэн. Его глаза заблестели, и он приподнялся, чтобы получше разглядеть старинные комоды.

– Отчего же нет? Даже если бы ящики были нужны мне, я пожертвовала бы их тебе, потому что коллекции мальчиков меня очень интересуют и я отношусь к ним с уважением. Ну так вот, я предлагаю нам с тобой заключить договор, который, я уверена, ты будешь добросовестно исполнять. Вот тут двенадцать ящиков, по одному на каждый месяц, и я отдам их тебе, если ты этого заслужишь. Я считаю награды важными, в особенности для детей. Они очень помогают. И хотя мы начинаем с того, что стараемся совершать хорошие поступки из-за наград, но если ими пользуются разумно, то скоро мы просто становимся добрее.

– А вы что, тоже получаете награды? – удивился Дэн.

– Да, представь себе. Я еще не привыкла обходиться без них. Правда, мои награды – не ящики, не подарки и не праздники, а кое-что другое, что я очень люблю. Больше всего мне нравится, когда мои мальчики хорошо учатся и примерно себя ведут, это моя самая лучшая награда. И я стараюсь ее заслужить. Постарайся и ты заслужить этот комод. Делай добросовестно то, что, может быть, тебе и не нравится, но полезно для тебя, и ты получишь сразу две награды: одна из них – вот этот комод, а другая – сознание исполненного долга. Понимаешь?

– Да, мэм.

– Всем нам нужна небольшая поддержка. Старайся прилежно учиться и работать, играй с товарищами, не ссорясь, хорошо проводи праздники, и если я увижу, что ты действительно стараешься, – а я очень внимательна на этот счет, – то ты будешь получать каждую неделю по одному отделению ящика для твоих коллекций. Видишь, некоторые ящики уже разделены на четыре части; то же самое я сделаю и с остальными – это будут отделения для всего, что ты наберешь за неделю. А когда ящик будет заполнен разными интересными вещами, я буду гордиться этим так же, как и ты, – нет, даже больше. Все эти камешки, ракушки и яркие бабочки будут служить для меня доказательством того, что ты работал добросовестно, старался исправиться от своих недостатков и выполнял свое обещание. Ну так как, Дэн?

Мальчик молча взглянул на нее, и его лицо вспыхнуло. Миссис Бэр увидела, что он понял ее, что ее желание помочь тронуло его, только он не знает, как выразить свою благодарность. И она не стала больше ничего говорить. Вынув верхний ящик, она протерла его и, поставив на два стула перед диваном, весело сказала:

Давай сейчас же положим сюда твоих жучков. В каждом отделении можно хранить множество вещей. Бабочек и жуков, по-моему, лучше наколоть по краям. Тут им будет хорошо, а посредине останется достаточно места для тяжелых предметов. Я дам тебе ваты, чистой бумаги и булавок, и ты приготовишь все для будущей недели.

– Но ведь мне нельзя ходить, – сказал Дэн, грустно посмотрев на свою ногу.

– Ну, что же, это не беда. На эту неделю хватит и того, что ты принес, да и мальчики, если ты их попросишь, с удовольствием будут таскать тебе всякие штуки.

– Они не сумеют выбрать того, что нужно. И если я буду все время лежать, я не смогу учиться, чтобы зарабатывать свои ящики.

– Ты многому можешь научиться здесь, да и работа для тебя найдется, если ты будешь помогать мне.

– Неужели? – с удивлением и радостью спросил Дэн.

– Конечно. Ты можешь научиться быть терпеливым и веселым, несмотря на боль и на то, что тебе нельзя играть. Ты можешь занимать чем-нибудь Тедди вместо меня, помогать мне разматывать нитки, читать мне вслух, когда я буду шить, и делать еще многое другое, причем без малейшего вреда для твоей ноги. Тогда и дни будут проходить быстро, и время не пропадет даром.

В эту минуту в комнату вбежал Деми с безобразной жабой в одной руке и крупной бабочкой в другой.

– Я поймал их, Дэн, и прибежал, чтобы отдать тебе. Какие они хорошенькие, правда? – задыхаясь от усталости, выпалил Деми.

Дэн засмеялся, взглянув на жабу, и сказал, что ему некуда ее поместить, а от бабочки пришел в восторг и хотел немедленно посадить ее на булавку.

– Я не люблю смотреть, как мучаются бедные бабочки на булавках. Если уж ее нужно убить, так по крайней мере избавим ее от страданий, – сказала миссис Бэр, вынимая склянку с разведенной камфарой[17].

– Я знаю, как это делается, мистер Хайд всегда их так убивал. Но у меня не было камфары, и поэтому я хотел сразу посадить бабочку на булавку, – сказал Дэн и осторожно налил одну каплю на головку бабочки. Бледно-зеленые крылышки затрепетали и стали неподвижны.

Только Дэн успел закончить операцию, как Тедди закричал из соседней комнаты:

– Маленькие крабы убежали! А большой их всех ест!

Миссис Джо и Деми бросились на выручку. Тедди возбужденно подпрыгивал на стуле. Два маленьких краба пролезли между прутьями клетки, а внизу под ними разыгрывалась грустная, но в то же время забавная сцена.

Большой краб уселся в углубление, где раньше стояла чашечка попугая, и с самым хладнокровным видом поедал одного из своих родственников. Клешни этого несчастного были оборваны, а сам он лежал на спине. Большой краб держал его одной клешней около самого своего рта, как тарелку, а другой – отрывал кусочки и с аппетитом их уписывал. Время от времени он останавливался, поводил своими странными выпуклыми глазами и, высовывая тоненький язычок, облизывался так уморительно, что дети хохотали до слез.

Миссис Джо отнесла клетку к Дэну, чтобы и он мог посмотреть на это удивительное зрелище, а Деми поймал маленьких крабов и накрыл их перевернутой вверх дном мыльницей.

– Придется выпустить их на волю, – с сожалением сказал Дэн. – Я не смогу ухаживать за ними.

– Я позабочусь о них, если ты скажешь мне, что нужно делать, а жить они могут вместе с моими черепахами, – предложил Деми, которому крабы показались еще интереснее его любимых черепах.

Дэн объяснил ему, что требуется для крабов, и Деми унес их в новый дом, к новым соседям.

– Какой он добрый! – сказал Дэн, осторожно сажая бабочку на булавку и думая о том, что Деми пришлось отказаться от прогулки, чтобы принести ее.

– Он и должен быть добрым, – сказала миссис Джо, – чтобы сделать его таким, потребовалось немало труда.

– У него есть родные, которые учили его хорошему и помогали ему. А у меня не было никого, – грустно сказал Дэн, вспомнив, каким заброшенным ребенком был он сам.

– Я знаю это, мой милый, а потому и требую от тебя меньше, чем от Деми, хотя он моложе тебя. Теперь мы будем помогать тебе всем чем можем, и я постараюсь научить тебя помогать самому себе. Ты не забыл, что говорил папа Бэр, когда ты в первый раз пришел к нам, как он советовал тебе стараться стать хорошим мальчиком и просить помощи у Бога?

– Нет, мэм, не забыл, – прошептал Дэн.

– А ты пробовал последовать его совету?

– Нет, мэм, – еще тише промолвил Дэн.

– А ты можешь делать это каждый вечер – ради меня?

– Да, мэм.

– Ну что ж, я полагаюсь на тебя. А теперь не хочешь ли прочитать рассказ о мальчике, который тоже повредил ногу, только еще серьезнее, чем ты, но, несмотря на это, мужественно переносил свои страдания?

Она подала ему книжку, озаглавленную «Крофтонские мальчики»[18], и ушла, но время от времени все-таки заходила к нему, чтобы он не чувствовал себя одиноким.

Дэн не любил читать, но этот рассказ так увлек его, что он не заметил, как прошло время, и удивился, когда дети вернулись домой. Дэйзи принесла ему букет полевых цветов, а Нэн настояла, чтобы ей позволили подать ему ужин. Дверь в столовую была отворена, и Дэн видел сидевших за столом мальчиков, которые дружески кивали ему, уплетая хлеб с маслом.

Мистер Бэр рано отнес его в постель, а Тедди, ложившийся спать одновременно с курами, пришел в ночной рубашонке пожелать ему спокойной ночи.

– Я хочу прочитать мою молитву у Дэнни. Можно? – спросил он родителей.

И когда мама позволила, Тедди встал на колени около постели Дэна и, сложив свои пухленькие ручки, проговорил:

– Боже, благослови всех и помоги мне вырасти хорошим!

Потом миссис Бэр взяла его на руки, и он с улыбкой закрыл свои сонные глазки.

Когда дети, пропев вечерний гимн, разошлись по своим спальням и дом затих, Дэн еще не спал. Он лежал с широко открытыми глазами и думал.

Новые мысли теснились у него в голове, новые надежды пробуждались в его душе. И, с горячим желанием исполнить свое первое обещание, Дэн сложил руки и благоговейно повторил коротенькую молитву Тедди:

– Боже, благослови всех и помоги мне вырасти хорошим!

Глава 11

Дядя Тедди

В течение недели Дэна переносили с постели на диван и обратно, и эта неделя показалась ему очень длинной и тяжелой. Нога его временами сильно болела, и долгие дни протекали тоскливо. Стояла прекрасная погода; живого, деятельного мальчика тянуло на волю, и ему было трудно переносить свое заключение. Но Дэн изо всех сил старался быть терпеливым, и все, кто чем мог, помогали ему.

Наконец в субботу утром доктор, к величайшей радости Дэна, сказал:

– С его ногой дело идет лучше, чем я ожидал. Дайте мальчику сегодня после обеда костыль, и пусть он немножко походит по комнате.

– Ура! – закричал Нэт и побежал сообщить хорошую новость товарищам.

После обеда все собрались посмотреть, как будет ходить Дэн. Он несколько раз прошелся взад и вперед по залу, а потом сел на крыльце, где устроили что-то вроде торжественного приема.

Дэна глубоко тронуло участие, с каким все относились к нему, и его лицо все больше светлело. Мальчики то и дело подходили к нему, девочки суетились вокруг него с подушками и стульями, а Тедди ухаживал за ним, как будто он был настолько слаб, что ничего не мог делать сам.

Дети стояли и сидели на ступеньках около Дэна, когда около ворот остановился экипаж. Кто-то замахал оттуда шляпой, и Роб с криком: «Дядя Тедди! Дядя Тедди!» со всех ног бросился бежать по аллее. Все, кроме Дэна, тоже побежали, перегоняя друг друга, к воротам, потому что каждому хотелось первым их отворить. Через минуту экипаж, окруженный толпой детей, покатился по аллее. В нем сидел дядя Тедди, держа на коленях свою маленькую дочку Бесс.

– Остановите колесницу и дайте сойти Юпитеру! – со смехом сказал он и, выпрыгнув из коляски, взбежал на крыльцо, чтобы поздороваться с миссис Бэр, которая улыбалась и хлопала в ладоши.

– Ну, как поживаешь, Тедди? – спросила она.

– Очень хорошо, Джо.

Они пожали друг другу руки, а Бесс крепко обняла свою тетю.

– Моя златокудрая Бесс так хотела повидаться с тобой, – сказал мистер Лоренс, – что я привез ее. Да и мне самому тоже очень этого хотелось. Мы поиграем часок-другой с твоими мальчиками?

– Как я рада, что ты приехал! Конечно, играйте, но только не проказничайте, – ответила миссис Бэр.

Мальчики окружили свою прелестную маленькую гостью, любуясь ее длинными золотистыми волосами. Она была очень мило одета и держала себя с большим достоинством. Эта маленькая «принцесса», как прозвали ее мальчики, никому из них не позволяла целовать себя, а только с улыбкой смотрела на них и гладила их своими маленькими белыми ручками.

Все восхищались ею, а в особенности Роб. Он смотрел на нее как на какую-то чудесную куклу, не осмеливался дотронуться до нее, чтобы как-нибудь не сломать, поклонялся ей с почтительного расстояния и чувствовал себя счастливым от малейшего знака внимания «ее высочества».

Так как Бесс прежде всего пожелала взглянуть на кухню Дэйзи, то миссис Джо повела ее туда. Дэйзи, Нэн и младшие мальчики последовали за ними, а старшие, кроме Нэта и Деми, побежали осматривать свои садики и гумно, потому что мистер Лоренс всегда все обходил и огорчался, если видел какой-нибудь беспорядок.

Стоя на крыльце, дядя Тедди обернулся к Дэну и сказал, как старый знакомый, хотя до сих пор видел мальчика всего один или два раза:

– Ну, что твоя нога?

– Теперь получше, сэр.

– Наверное, надоело сидеть дома?

– Да, очень надоело, – ответил Дэн, глядя на зеленые холмы и леса, куда ему так хотелось бы пойти.

– А не желаешь ли до прихода мальчиков немножко прокатиться? В этой коляске тебе будет удобно, а свежий воздух принесет тебе пользу. Притащи-ка сюда подушку и плед, Деми.

Предложение мистера Лоренса привело Дэна в восторг, но он тут же как будто одумался и спросил:

– А миссис Бэр не будет возражать?

– Нет, мы с ней это уже решили несколько минут назад.

– Как же так? – с любопытством спросил Деми. – Ведь вы ничего такого ей не говорили?

– А мы умеем переговариваться без слов, посредством нашего тайного телеграфа.

– А, я знаю, это глаза! – воскликнул Нэт. – Я видел, как вы подняли брови и кивнули на коляску, а миссис Бэр засмеялась и тоже кивнула.

– Совершенно верно. Ну, едем!

Через минуту Дэн уже сидел в коляске. Нога его лежала на подушке на переднем сиденье и была накрыта пледом. Деми вскарабкался на козлы, к черному кучеру Питеру. Нэт сел рядом с Дэном, на почетное место, а дядя Тедди поместился напротив. Он сказал, что тут ему будет удобнее оберегать ногу Дэна, но на самом деле ему хотелось получше рассмотреть этих так непохожих друг на друга мальчиков, сидевших напротив него. Дэн был широкоплечий, смуглый и, по-видимому, очень сильный, а высокий, красивый Нэт казался слабым, но был очень мил, со своими кроткими глазами и высоким лбом.

– Да, кстати, я привез книгу, которая тебе наверняка понравится, – сказал мистер Лоренс, вынув из-под сиденья книгу и подавая ее Дэну.

– Ах, какая великолепная книга! – воскликнул тот, переворачивая страницы и с восхищением рассматривая цветные рисунки птиц, бабочек и разных насекомых, которые казались совсем живыми. Дэн был в таком восторге, что забыл поблагодарить мистера Лоренса, но тот не обратил на это внимания: ему было вполне достаточно и того, что книга доставила больному мальчику такое удовольствие.

Нэт облокотился Дэну на плечо и тоже внимательно рассматривал рисунки, а Деми обернулся спиной к лошадям и спустил ноги в коляску, намереваясь принять участие в разговоре.

Когда они дошли до рисунков жуков, мистер Лоренс вынул из кармана окаменелого жука и, положив его на ладонь, сказал:

– Ему тысяча лет.

И пока мальчики разглядывали этого жука, такого старого и серого, мистер Лоренс рассказал им, что его, должно быть, случайно завернули вместе с мумией и нашли после того, как он долгие века пролежал в своей загадочной могиле.

Видя, что дети слушают с интересом, мистер Лоренс заговорил про египтян, про удивительные и великолепные памятники, оставшиеся после них, и про священную реку Нил. Потом он стал рассказывать, как он сам плавал по этой великой реке, а смуглые люди управляли его лодкой; как он стрелял в крокодилов, видел чудных зверей и птиц; как ехал через пустыню на верблюде, качаясь из стороны в сторону, точно на корабле во время бури.

– Дядя Тедди рассказывает истории почти так же хорошо, как дедушка, – одобрительно сказал Деми, когда мистер Лоренс замолчал, а слушатели смотрели на него, раскрыв рты и ожидая продолжения.

– Благодарю тебя, – серьезно сказал мистер Лоренс. – В подобных вещах дети – очень тонкие ценители, и их похвалой можно гордиться. А вот еще две штучки, которые я привез из своих странствий. Я захватил их, надеясь, что они займут Дэна, – продолжал он, вынимая наконечник стрелы и нитку нанизанных раковин.

– Ах, расскажи нам, пожалуйста, про индейцев, дядя Тедди! – попросил Деми, очень любивший играть в индейцев и строить вигвамы.

– Дэн про них очень много знает, – заметил Нэт.

– Наверное, больше, чем я. Расскажи нам, – серьезно попросил мистер Лоренс, по-видимому, заинтересованный не меньше Нэта и Деми.

– Мистер Хайд рассказывал мне про индейцев. Он жил с ними, знает их язык и любит их, – начал Дэн, гордясь всеобщим вниманием, но несколько смущенный тем, что в числе его слушателей будет взрослый.

– А что это за раковины? – с любопытством спросил Деми со своей вышки.

Другие тоже стали задавать вопросы, и Дэн, сам того не замечая, принялся рассказывать все, что слышал от мистера Хайда, когда они вместе плыли вниз по реке.

Мистер Лоренс внимательно слушал, но сам Дэн, про которого миссис Джо успела все ему рассказать, интересовал его гораздо больше индейцев. Ему нравился этот отчаянный мальчик, который, не выдержав притеснений, сбежал (чего ему самому так хотелось в былое время!), и доверие которого так трудно было заслужить.

– А знаете что? – сказал мистер Лоренс. – Мне кажется, вам хорошо бы устроить свой собственный музей; вы могли бы складывать туда разные редкие и интересные вещицы, которые получали бы в подарок, или находили, или делали сами. Миссис Джо слишком добра и не жалуется, но ей, конечно, несколько мешает, что вы загромождаете дом всякой всячиной. В ее лучшей вазе хранится целая пригоршня шмелей; пара мертвых летучих мышей прибита гвоздями к двери заднего хода; осиные гнезда качаются над самыми головами, а камни валяются всюду, и их так много, что ими можно замостить всю аллею. Какая другая женщина вынесла бы такое?

В то время как мистер Лоренс с улыбкой говорил это, мальчики смеялись, подталкивая друг друга локтями. Откуда он все это знает? Кто ему рассказал?

– Так куда же нам складывать наши вещи? – спросил Деми, положив ногу на ногу и наклонившись вперед, с намерением серьезно обсудить этот вопрос.

– В старый каретный сарай.

– Он протекает, в нем нет окна, и там некуда что-либо класть, – сказал Нэт. – Там только пыль да паутина.

– А вы погодите до тех пор, пока мы с Гиббсом его немножко поправим, и тогда посмотрим, что вы скажете. Гиббс придет сюда в понедельник и примется за дело, а я приеду в субботу, и тогда мы положим начало вашему маленькому музею. Каждый из вас будет хранить там свои ценности, и у каждого будет для них свое особое местечко. А Дэна попросите заведовать музеем, потому что он знаток подобных вещей. К тому же теперь, когда ему нельзя много ходить, это будет для него приятным занятием.

– Ах, как славно вы придумали! – воскликнул Нэт, а Дэн только улыбнулся, не в силах ничего сказать от гордости. Он только прижал к себе книгу и посмотрел на мистера Лоренса как на величайшего благодетеля человечества, когда-либо жившего на свете.

– Прикажете остановиться, сэр, или еще покатаетесь? – спросил Питер, когда они подъехали к воротам, сделав круг с милю.

– Нет, довольно, хорошенького понемножку, а то, глядишь, нам не позволят покататься в другой раз. Мне еще нужно осмотреть все хозяйство мальчиков, взглянуть на каретный сарай и поговорить с миссис Джо до отъезда.

Дядя Тедди уложил Дэна на диван, чтобы тот отдохнул и занялся своей книгой, и пошел повозиться с мальчиками, которые разыскивали его по всему дому.

Миссис Джо, оставив занятых стряпней девочек наверху, спустилась вниз и села около Дэна, который принялся с жаром рассказывать ей о прогулке.

Через некоторое время мистер Лоренс вернулся в сопровождении запыленных, раскрасневшихся мальчиков, которые возбужденно толковали о будущем музее.

– Мне всегда хотелось основать какое-нибудь учреждение. Или просто сделать что-то хорошее, – сказал мистер Лоренс, садясь на низенький стул у ног миссис Джо, – и я начну с этого.

– Ты уже кое-что сделал, – ответила миссис Бэр, показывая на счастливые лица детей, которые уселись на полу возле них. – Как ты все это назовешь?

– Цветущим садом Бэров. И я очень горжусь тем, что состою его членом. Знаешь ли ты, что я был первым в этой школе? – спросил мистер Лоренс Дэна, ловко сменив тему, так как не выносил, когда его хвалили.

– А я думал, что это Франц, – с недоумением сказал Дэн.

– Нет, я говорю не про то. Я был первым воспитанником, которого взяла на свое попечение миссис Джо, и я был таким скверным мальчишкой, что и до сих пор еще не совсем исправился, хотя она трудилась надо мной много-много лет.

– Какая же она, должно быть, старая, – наивно промолвил Нэт.

– Она очень рано взялась за это дело. Бедняжка! Ей было только пятнадцать лет, когда она принялась за меня, и я так мучил ее, что, право же, удивительно, как она не сморщилась и не поседела!

И мистер Лоренс с нежной улыбкой взглянул на миссис Джо.

– Полно, Тедди, мне неприятно слушать, когда ты так говоришь о себе, – сказала миссис Бэр и погладила кудрявую голову на уровне своих колен – так же ласково, как прежде: Тедди и теперь все еще был ее мальчиком.

– Если бы не ты, Тедди, – продолжала она, – у меня не было бы Плумфилда. Только мой успех с вами, сэр, дал мне смелость начать мое любимое дело. А потому мальчики должны быть благодарны тебе и назвать музей «Музеем Лоренса» в честь его основателя. Что скажете, мальчики? – прибавила она, обращаясь к ним.

– Да, мы так его и назовем! – воскликнули ребята, от восторга подбрасывая вверх свои шляпы: они сняли их, войдя в дом, но не успели повесить.

Мистер Лоренс поклонился и поблагодарил за оказанную ему высокую честь, а потом сказал:

– Я голоден, как волк, не дашь ли мне чего-нибудь поесть, Джо?

– Сбегай к Азайе, Деми, и возьми у нее ящик с имбирными пряниками, – распорядилась миссис Джо. – Хотя, по-хорошему, и не следует есть не вовремя, но по случаю такого радостного события мы позволим себе нарушить это правило.

И когда ящик принесли, она щедро наделила присутствующих пряниками, и все с увлечением принялись жевать.

Вдруг, не доев пряник, мистер Лоренс вскочил.

– Господи помилуй! – воскликнул он. – А ведь я совсем было забыл про бабушкину посылку!

Он побежал к коляске и принес какой-то сверток. А когда его развернули, то там оказалась целая коллекция птиц, зверьков и разных чудесных вещиц, сделанных из сладкого рассыпчатого теста и аппетитно подрумяненных.

– Тут найдется что-нибудь для каждого, – сказал мистер Лоренс, – а из приложенной записки будет видно, что кому предназначается. Бабушка и Ханна их напекли, и я дрожу от страха, как подумаю, что было бы со мной, если бы я забыл их отдать.

Под смех и веселые восклицания подарки были распределены. Дэн получил рыбу, Нэт – скрипку, Деми – книгу, Томми – обезьянку, Дэйзи – цветок, Нэн – обруч, который, не останавливаясь, два раза прокатился по столу, Эмиль, изучавший астрономию и очень этим гордившийся, – звезду, Франц, любивший править лошадьми, – экипаж, Фаршированный Кочан – толстую свинку, а младшие мальчики – птиц, кошек и кроликов с черными глазками из корицы.

– Ну, а теперь мне пора ехать, – сказал дядя Тедди, проглотив последний кусочек. – Где моя златокудрая Бесс? Если я опоздаю, мама прибежит за ней сюда.

Оказалось, что девочки в саду, и когда Франц ушел за ними, миссис Джо и дядя Тедди остановились, разговаривая, около двери.

– Ну, как идут твои дела с Сорвиголовой? – спросил дядя Тедди, которого очень забавляли проделки Нэн, и он всегда поддразнивал миссис Джо на ее счет.

– Я очень довольна ею. Она отлично ведет себя и стала гораздо скромнее.

– А мальчики помогают ей?

– Да. Я, со своей стороны, стараюсь действовать на нее убеждением, и она в последнее время очень изменилась к лучшему. Пример Дэйзи действует на нее, и я уверена, что через несколько месяцев ты не узнаешь…

Миссис Джо внезапно остановилась. Из-за угла вылетели, несясь во всю прыть, четыре мальчика, изображавшие лошадей; Нэн, исполнявшая роль кучера, хлопала кнутом и погоняла своих горячих коней, а сзади со всех ног бежала Дэйзи и везла в тачке маленькую Бесс. Все они были без шляп, их волосы развевались, кнут щелкал, тачка подпрыгивала, и весь этот бешеный поезд пронесся мимо в облаке пыли.

– Вот так примерные дети! – воскликнул мистер Лоренс, очередной раз посмеиваясь над миссис Джо, которая только что так расхваливала Нэн. – Хорошо, что я не привез с собой миссис Кёртис, чтобы показать ей вашу образцовую школу. Она пришла бы в ужас от такого зрелища!

– Смейся, смейся, а я все-таки добьюсь успеха! – тоже засмеявшись, воскликнула миссис Бэр. – Я скажу то же, что говорил у вас в колледже какой-то профессор, слова которого ты часто приводил: «Хоть опыт и не удался, но он подтверждает правило».

– Боюсь, что пример Нэн подействует на Дэйзи, а не наоборот. Взгляни на мою маленькую принцессу! Она забыла свое достоинство и визжит, как и все остальные.

– Что это с вами, юные леди? – и мистер Лоренс схватил свою маленькую дочку, которой грозила неминуемая гибель: она сидела около самой четверки горячих коней, которые закусили удила и бешено били копытами, готовые продолжить бешеную гонку.

– У нас были бега, и я победила! – воскликнула Нэн.

– Я могла бы бежать скорее, но я боялась вывалить Бесс! – взволнованно крикнула Дэйзи.

– Но! Пошел! – взвизгнула Нэн и так взмахнула кнутом, что кони понеслись и в одно мгновение пропали из вида.

– Уедем скорее от этой шайки невоспитанных дикарей, моя дорогая девочка, – сказал мистер Лоренс, – пока они еще не успели совсем тебя испортить… До свидания, Джо. Когда приеду сюда в следующий раз, то, наверное, застану мальчиков за штопкой.

– Это им нисколько не повредит, – в тон ему ответила миссис Джо. – И я не откажусь от того, что задумала. В моих опытах всегда бывают неудачи, прежде чем я добьюсь успеха. Поцелуй от меня Эмми и мою дорогую маму! – крикнула она, когда коляска тронулась. Мистер Лоренс обернулся и увидел, что миссис Джо утешает Дэйзи, потерпевшую поражение в скачках.

Всю неделю школа бурлила по поводу ремонта сарая, который довольно быстро подвигался, несмотря на бесконечные расспросы, советы и вмешательство мальчиков. Они чуть не свели с ума старого Гиббса, который все-таки упорно продолжал работать, и в пятницу вечером все было готово. Гиббс починил крышу, выбелил стены, сделал полки и пробил в задней стене окно, из которого открывался прекрасный вид на луга, ручей и дальние холмы. А над входом крупными красными буквами было написано «Музей Лоренса».

Все субботнее утро мальчики совещались о том, как и куда расставить свои коллекции, а когда приехал мистер Лоренс и привез аквариум, который, по его словам, надоел его жене, миссис Эмми, они пришли в неописуемый восторг.

После обеда началась установка экспонатов. Наконец суета, вбивание гвоздей и беготня взад-вперед закончились, и дам пригласили на торжественное открытие музея.

Каретный сарай, как по волшебству, превратился в прекрасное, чистое, светлое помещение. Хмель вился вокруг открытого окна. Посреди комнаты стоял чудесный аквариум; в нем плавали золотые рыбки и колыхались нежные водяные растения. По обе стороны окна были устроены ряды полок. Высокий комод Дэна поставили так, что он загородил изнутри главную дверь сарая, а для входа использовали другую, маленькую. На комоде стоял очень страшный, но чрезвычайно привлекательный индейский идол. Это был дар старого мистера Лоренса, который, кроме того, прислал модель китайской джонки с парусами. Она тоже занимала почетное место на длинном столе посреди комнаты. Над ней, как живое, качалось пожертвованное миссис Джо чучело умершего в весьма преклонном возрасте попугая Полли. На полках стояли и лежали всевозможные вещи: змеиная кожа, большое осиное гнездо, каноэ – индейская лодка из коры, птичьи яйца, гирлянды зеленого мха с юга. Нашлось место и для мертвых летучих мышей, для панциря крупной черепахи и для страусиного яйца, которое гордо преподнес Деми, взявший на себя обязанность показывать все эти редкости посетителям и давать в случае надобности объяснения. Камней было такое множество, что их невозможно было разместить на полках. Поэтому только самые красивые лежали вместе с раковинами, а все остальные были свалены в углу, чтобы Дэн мог на досуге разобрать их.

Всем хотелось что-нибудь пожертвовать в музей. Даже Сайлес послал домой за чучелом дикой кошки, которую он убил в молодости. Хоть теперь кошка имела довольно жалкий вид и была объедена молью, но на высокой подставке и повернутая менее пострадавшим боком, она производила замечательный эффект. Ее желтые глаза так сверкали, а зубы так натурально скалились, что Тедди прямо затрясся, когда вошел в музей, чтобы возложить на алтарь храма науки свою величайшую драгоценность – кокон шелковичного червя.

– Какой великолепный музей! – воскликнул Джек. – Я никак не думал, что у нас наберется столько редкостей. Я дал вот это – правда, красиво? Мы могли бы заработать много денег, если бы назначили плату за вход.

– Это публичный бесплатный музей, – возразил мистер Лоренс так горячо, что Джек прикусил язык и пожалел о своих словах. – А если кто вздумает заниматься тут спекуляциями, то я велю стереть свое имя над входом.

– Слушайте! Слушайте! – закричал мистер Бэр.

– Речь! Речь! – поддержала миссис Джо.

– Не могу, я очень застенчив. Говори сама – ты привыкла к этому, – отозвался мистер Лоренс и хотел отойти к окну. Но миссис Джо держала его крепко и, взглянув на две дюжины грязных рук, сказала:

– Если бы я должна была произнести речь, то выбрала бы темой гигиенические свойства мыла, но ты как основатель музея должен дать нам соответствующие указания, а мы будем изо всех сил тебе аплодировать.

Поняв, что ничего не поделаешь, мистер Лоренс взглянул на висящего над его головой попугая и, как бы вдохновившись его видом, сел на стол и заговорил:

– Я могу сказать вам только одно, мальчики: мне хотелось бы, чтобы этот музей не только доставил вам удовольствие, но и принес пользу. Недостаточно просто класть сюда редкие и красивые вещи. Хорошо, если бы вы читали про них, знали все, что их касается, и могли бы точно и обстоятельно ответить, если кто-нибудь обратится к вам за разъяснениями. Я сам любил такие вещи и был бы рад послушать о них, так как уже перезабыл почти все, что знал. Правда, и этого всего было немного, не так ли, Джо? Вот Дэн – знаток по этой части. Назначьте его заведующим музеем, а сами читайте по очереди, раз в неделю, свои сочинения или рассказывайте что-нибудь о животных, растениях и минералах. Нам всем это доставит удовольствие, а вы приобретете полезные знания. Как ты полагаешь, профессор?

– Мне очень нравится твой план, и я помогу мальчикам всем, чем могу. Но им для этого понадобятся специальные книги, а у нас их немного, – ответил мистер Бэр, с удовольствием думая о лекциях по геологии, своей любимой науке. – Нам следовало бы завести целую библиотеку для этой цели.

– А понравилась тебе, Дэн, книга, которую я тебе дал? – спросил мистер Лоренс, показывая на раскрытую книгу, лежавшую на комоде. – Будет она тебе полезна?

– Да, очень! Здесь описывается всё, что мне хотелось знать о насекомых. Я принес ее сюда, чтобы прочитать, как лучше накалывать бабочек. Она не испачкается – я обернул ее в бумагу, – прибавил Дэн, опасаясь, что мистер Лоренс может подумать, что он не бережет книги.

– Дай-ка мне ее на минутку, – сказал мистер Лоренс. Вынув карандаш, он написал на заглавной странице имя Дэна и поставил книгу на одну из угловых полок, на которой еще не было ничего, кроме чучела какой-то бесхвостой птицы. – Это начало библиотеки музея. Я разыщу еще несколько книг, а Дэн будет держать их в порядке. Где те прекрасные книжки, которые читали мы с тобой, Джо? Кажется, «Постройки насекомых» или что-то в этом роде? Там были такие интересные рассказы – про битвы муравьев, про пчел с их царицей, про сверчков, проедающих дырки в платьях и пьющих молоко, и про многое другое.

– Они дома, на чердаке. Я попрошу прислать их, и мы будем изучать естественную историю, рассказывать и писать сочинения, – сказала миссис Джо, готовая с радостью приняться за любое дело.

– А не будет нам слишком трудно писать о таких вещах? – спросил Нэт, который очень не любил сочинения.

– Вначале – возможно, – сказала миссис Бэр, – но вам это скоро понравится. Уж если такие сочинения покажутся вам трудными, то что бы вы сказали, если бы вам предложили писать на тему, какую однажды дали одной тринадцатилетней девочке: «Разговор между Фемистоклом Аристидом и Периклом о предполагаемом присвоении фондов Делосской конфедерации на украшение Афин»!

Мальчики пришли в ужас от одних только длинных слов, а мистер Бэр и мистер Лоренс рассмеялись над нелепостью темы.

– И что же, она написала такое сочинение? – с благоговением спросил Деми.

– Да, написала. Но вы можете себе представить, что это было за сочинение, хоть она и считалась способной девочкой.

– Хотелось бы мне его прочитать, – сказал мистер Бэр.

– Я, может быть, разыщу его для тебя. Я училась с ней в одной школе, – отозвалась миссис Бэр так лукаво, что все поняли, кто была эта девочка.

Услышав о такой ужасной теме, мальчики примирились с мыслью писать о простых, знакомых вещах, а еще лучше – просто о них рассказывать. Лекции было решено устраивать по средам. Мистер Бэр обещал дать портфель для рукописей, а миссис Бэр объявила, что с удовольствием прослушает весь курс.

Потом вся честная компания отправилась мыть свои грязные руки, а мистер Бэр последовал за ними, стараясь успокоить встревоженного Тедди, которому Томми рассказал, что в воде кишмя кишат всякие невидимые существа.

– Мне нравится твоя мысль, Тедди, – сказала миссис Джо, оставшись наедине с мистером Лоренсом, – но только не будь чересчур щедр. Большинству моих мальчиков, как ты знаешь, придется впоследствии зарабатывать себе на хлеб, и поэтому им не следует привыкать к роскоши.

– Постараюсь, Джо, но позволь мне самому немножко развлечься. Иногда мне страшно надоедает заниматься делами, и ничто не освежает меня так, как возня и болтовня с твоими ребятами. Мне очень понравился Дэн. Он не общителен, но у него соколиный взгляд, и если тебе удастся приручить его, это будет твоей большой удачей.

– Как я рада, что ты так думаешь! Спасибо тебе за твою доброту к нему и, конечно, за музей. Это будет для него большим развлечением, пока ему нельзя много ходить, и поможет мне смягчить угрюмый нрав этого бедного мальчика и, может быть, заставит его полюбить нас. Кто подал тебе такую прекрасную мысль, Тедди? – спросила миссис Бэр, обернувшись, чтобы еще раз перед уходом взглянуть на музей.

– Моя дорогая Джо, – сказал мистер Лоренс, взяв обе ее руки в свои, – я знаю, каково ребенку остаться без матери, и никогда не забуду, как много ты и твои сестры в свое время сделали для меня.

И он посмотрел на нее так, что на ее глаза навернулись слезы.

Глава 12

Черника

В один прекрасный августовский день в Плумфилде царила суматоха. Все бегали туда-сюда, стуча жестяными кружечками, и просили чего-нибудь поесть: дети собирались за черникой.

– Пожалуйста, не шумите и постарайтесь уйти незаметно, чтобы Роб не увидел вас, – сказала миссис Бэр, надевая на Дэйзи шляпу с широкими полями и оправляя фартук на Нэн.

Но эти предосторожности запоздали: Роб услышал шум и решил идти вместе со всеми, не подозревая, какие трудности могут ему встретиться.

Не успело общество тронуться в путь, как он сбежал с крыльца в своей самой лучшей шляпе, с блестящей кружечкой в руке и сияющими глазами.

«Ну, сейчас у нас будет сцена!» – со вздохом подумала миссис Бэр, которой временами было довольно трудно справляться со своим старшим сыном.

– Я готов! – воскликнул Роб и присоединился к детям с такой непоколебимой уверенностью в своем праве на это, что разубедить его казалось невозможным.

– Для тебя будет слишком далеко идти с ними, мой дорогой, – начала миссис Бэр. – Побудь со мной и позаботься обо мне – ведь я останусь совсем одна.

– С тобой будет Тедди, – возразил Роб, и его радостное личико слегка омрачилось. – Я уже большой мальчик и могу пойти. Ты сказала, что мне можно будет ходить со всеми, когда я стану побольше, а теперь я стал.

– Мы идем на дальнее пастбище, а это слишком далеко для тебя. Мы не намерены ползти по твоей милости! – крикнул Джек, который без особой нежности относился к маленьким.

– Я не буду ползти, я побегу впереди! Ах, мамочка, позволь мне идти! Мне так хочется набрать ягод в мою новую кружечку и принести тебе! Пожалуйста, пожалуйста, позволь, я буду умницей! – упрашивал Роб, глядя на мать с таким отчаянием, что ее твердость поколебалась.

– Но тебе будет так жарко, и ты так устанешь, мой мальчик, что тебе вовсе не будет весело. Погоди до тех пор, пока я пойду с тобой. Тогда мы будем гулять целый день, и ты наберешь целую кучу ягод.

– Ты никогда не ходишь, ты всегда занята, а мне уже надоело ждать. Лучше я пойду сейчас. Мне так хочется набрать черники в мою новую кружечку! – Роб уже почти рыдал.

Крупные слезы закапали в кружку и угрожали наполнить ее соленой влагой вместо черники. Это зрелище тронуло все женские сердца.

Мама ласково похлопала Роба по спине, Дэйзи предложила остаться с ним дома, а Нэн решительно заявила:

– Пусть идет. Я позабочусь о нем.

– Я была бы спокойна, если бы Франц шел с вами, – сказала миссис Бэр. – Он такой внимательный и заботливый. Но он косит с папой, а на вас я не особенно надеюсь.

– Я понес бы его, если бы мне можно было идти, – со вздохом сказал Дэн. – Не пойти ли и мне?

– Нет, спасибо, мой милый, с больной ногой тебе еще нельзя идти так далеко. Хорошо бы мне самой… Постойте минутку, это дело, кажется, можно будет уладить! – вдруг воскликнула миссис Бэр и, размахивая фартуком, сбежала с крыльца.

Сайлес как раз только что выехал на телеге за сеном, но повернул назад, когда миссис Джо попросила его отвезти детей к пастбищу, а в пять часов снова заехать за ними и привезти обратно.

– Вам придется немножко задержаться с работой, Сайлес, но зато мы угостим вас пирожками с черникой, – сказала миссис Джо, знавшая его слабую струнку.

Суровое смуглое лицо работника просияло, и он расхохотался:

– Хо-хо-хо! Уж если вы хотите так подкупить меня, миссис Бэр, то я не выдержу и соглашусь.

– Ну, дети, все отлично устроилось, вы можете отправляться! – сказала миссис Бэр, прибежав назад, очень довольная: она любила, чтобы все были веселыми, и чувствовала себя несчастной, если ей приходилось огорчать своих маленьких сыновей.

– Мне тоже можно идти? – с восторгом спросил Дэн.

– Да, я подумала и о тебе. Только будь осторожен, не ходи много, а сиди спокойно и любуйся на все, что ты так любишь, – ответила миссис Бэр, тронутая предложением Дэна нести маленького Роба.

– И я пойду! И я пойду! – кричал Роб, подпрыгивая от радости.

– Да, а Дэйзи и Нэн будут за тобой присматривать. Подходите к изгороди в пять часов, и Сайлес отвезет вас домой.

В порыве благодарности Роб бросился на шею матери и обещал принести ей все ягоды и даже ни одной не съесть. Потом детей усадили в телегу, и они с грохотом покатили по дороге. Из всех лиц самым счастливым было личико Роба, который сидел между своими двумя временными мамашами и с восторгом смотрел на весь мир, размахивая своей новой шляпой.

Миссис Бэр не решилась отобрать ее у него в такой радостный день.

И как же славно повеселились дети! Даже несмотря на мелкие неудачи, без которых никогда не обходятся такие экскурсии.

С Томми, само собой разумеется, случилась беда: он наступил на гнездо шершней и они его ужалили. Но Томми привык к ударам судьбы и мужественно переносил боль, а потом Дэн посоветовал ему приложить сырой земли, и боль от этого утихла. Дэйзи увидела змею и, бросившись бежать от нее, растеряла половину своих ягод. Но Деми помог ей восполнить убыток и при этом тоном знатока сделал несколько глубокомысленных замечаний о пресмыкающихся. Нэт упал с дерева и разорвал куртку на спине, но обошелся без повреждений. Эмиль с Джеком одновременно заявили свои права на одно местечко, где было много ягод, а пока они решали дело боем, Фаршированный Кочан торопливо подъел все ягоды и убежал под покровительство Дэна, который был в восторге от прогулки. Теперь он уже мог обходиться без костыля. Дэн был счастлив, гуляя по обширному пастбищу, где всюду попадались занятные камешки, в траве ползали насекомые, а в воздухе кружились бабочки.

Но из всех приключений, случившихся в этот день, самое драматическое произошло, конечно, с Робом и Нэн, и о нем еще долго потом вспоминали в семье.

Облазив всю местность, разорвав в трех местах платье и исцарапав лицо о барбарисовый куст, Нэн принялась рвать ягоды, которые блестели на низеньких зеленых кустиках, как черные бусинки. Ее проворные пальцы так и летали, но кружечка все-таки наполнялась не так быстро, как ей хотелось. Поэтому она бросалась то туда, то сюда, отыскивая самое ягодное местечко, вместо того чтобы обирать все кусты на одном месте, а затем уже переходить на другое, как делала Дэйзи. Роб ходил вместе с Нэн, поскольку ее живость нравилась ему больше, чем терпение его кузины. К тому же ему хотелось набрать для мамы самых лучших ягод.

– Я собираю, собираю, а в кружечке все равно мало. И я очень устал! – сказал он, останавливаясь на минуту, чтобы передохнуть. Ему начинало казаться, что собирать чернику вовсе не так весело, как он себе представлял: солнце пекло, Нэн прыгала с места на место, как кузнечик, а ягоды вываливались из кружки Роба почти так же быстро, как он их собирал, потому что она часто переворачивалась вверх дном, когда он пробирался сквозь кусты.

– В последний раз, когда мы здесь были, – сказала Нэн, – за этой изгородью было больше ягод, чем здесь, и они были такие крупные! И там есть пещера, где мальчики разводили костер. Хочешь, пойдем туда? Там мы быстро наберем полные кружечки, а потом спрячемся в пещеру, чтобы все нас искали, – Нэн ужасно любила приключения.

Роб согласился. Они перелезли через изгородь, побежали по полю и добрались до кустарника. Поблизости протекал ручеек, из которого они с удовольствием напились; ягод действительно было очень много, и скоро их кружечки наполнились доверху.

– Ну, теперь пойдем в пещеру, отдохнем и позавтракаем, – сказала Нэн, очень довольная, что все идет так хорошо.

– А ты знаешь дорогу? – усомнился Роб.

– Конечно, знаю. Я уже была здесь однажды и запомнила. Ведь я же сумела разыскать свой сундук!

Этот довод убедил Роба, и он, мужественно шагая по корням и камням, последовал за Нэн. После множества поворотов они наконец дошли до небольшого углубления в утесе, где, судя по почерневшим камням, разводили костер.

– Вот как тут хорошо! – воскликнула Нэн и вынула кусок хлеба с маслом, который несколько пострадал, лежа в кармане этой юной леди вместе с гвоздями, камешками и другими необходимыми вещами.

– А как ты думаешь, они скоро найдут нас? – спросил Роб. Это место казалось ему мрачным, и ему не хватало общества.

– Нет уж. Как только я услышу, что они идут, тут же спрячусь. Как будет смешно, когда нас будут искать!

– А может быть, они не придут?

– Не беспокойся, я найду дорогу домой и без них.

– А далеко до дома? – спросил Роб, глядя на свои мокрые, исцарапанные башмачки, сильно пострадавшие от дальнего пути.

– Должно быть, миль шесть.

Представление Нэн о расстояниях было довольно смутным, но уверенности в своих силах ей было не занимать.

– Не лучше ли нам сразу и пойти? – предложил Роб.

– Нет, я сначала вычищу ягоды, – ответила Нэн и принялась за дело, которому, казалось Робу, не будет конца.

– А ведь ты сказала, что будешь заботиться обо мне, – напомнил Роб, когда солнце вдруг скрылось за холмом, и глубоко вздохнул.

– Я и забочусь о тебе, изо всех сил забочусь. Не капризничай, малыш, я закончу через минуту, – сказала Нэн, которая считала пятилетнего Роба чуть ли не грудным младенцем по сравнению с собой.

И маленький Роб, беспокойно осматриваясь по сторонам, терпеливо ждал, потому что, несмотря на тревожившие его опасения, он питал безграничное доверие к Нэн.

– Должно быть, уже скоро ночь, – сказал он как бы сам себе, когда его укусил комар, а лягушки начали свой вечерний концерт.

– Ой, и в самом деле! – воскликнула Нэн, подняв голову и увидев, что солнце закатывается. – Пойдем скорее, а то они уедут!

– Я слышал, как трубили в рог, только уже давно. Может быть, это нас звали? – сказал Роб, взбираясь за своей предводительницей на крутой холм.

– А в какой стороне трубили? – внезапно остановившись, спросила Нэн.

– Вон в той, – и Роб показал как раз в противоположную сторону.

– Так пойдем туда, им навстречу, – скомандовала Нэн и пошла, уверенно пробираясь сквозь кусты. Правда, она уже начала тревожиться: тут было много протоптанных коровами тропинок, но она не помнила, по какой они пришли.

И они продолжали идти вперед, время от времени останавливаясь, чтобы послушать, не затрубит ли рог. Но никто не трубил. К тому же то, что услышал Роб, было совсем не звуком рога – это просто замычала корова.

– Я что-то не помню, чтобы мы проходили мимо этой груды камней, – сказала Нэн, присев на минутку, чтобы отдохнуть и оглядеться. – А ты помнишь?

– Я ничего не помню, я хочу домой, – ответил Роб, и его голос задрожал.

Нэн обняла мальчика и постаралась успокоить:

– Не плачь. Когда мы выйдем на дорогу, я понесу тебя.

– А где же дорога? – спросил Роб и вытер глаза, успевшие наполниться слезами.

– Вон за тем большим деревом. Ведь это то самое, с которого свалился Нэт.

– Да, это оно. Может быть, они уже ждут нас. Мне хотелось бы поехать домой. А тебе? – спросил Роб, и его личико прояснилось.

– Нет, мне было бы приятнее пойти пешком, – ответила Нэн, чувствуя, что едва ли им придется на чем-нибудь ехать, и заранее подготавливая себя к худшему.

Уже начинало темнеть. Они снова пошли, но, подойдя к дереву, увидели, к своему величайшему огорчению, что это совсем не то место, где упал Нэт, и что дороги нигде не видно.

– Мы заблудились? – дрожащим голосом спросил Роб.

– Не совсем. Только я не знаю, в какую сторону идти, и поэтому нам лучше позвать кого-нибудь.

Они начали кричать и кричали, пока не охрипли, но никто им не отвечал; вокруг слышалось только квакание лягушек.

– Вон там есть другое высокое дерево – может быть, это то самое, – сказала Нэн, которая начинала падать духом, но старалась бодриться.

– Я не до него дойду… Мои башмаки такие тяжелые, что я не могу их тащить, – заныл Роб и, совсем выбившись из сил, присел на камень.

– Тогда нам придется остаться здесь на всю ночь. Я-то не боюсь, если только змеи не приползут.

– Я боюсь змей, я не могу оставаться здесь всю ночь! – воскликнул Роб и сморщился, собираясь заплакать. Но вдруг счастливая мысль пришла ему в голову, и он сказал уже почти совсем спокойно:

– Мама придет и найдет меня. Она всегда находит. Теперь я не боюсь.

– Она не знает, где мы.

– Она тоже не знала, когда я был заперт в погребе, и все-таки нашла меня. Я знаю, что она придет, – возразил Роб так уверенно, что Нэн почувствовала облегчение и, сев возле него, со вздохом сказала:

– Как жаль, что мы убежали!

– Это все ты! Но ничего, мама все равно будет любить меня, – сказал Роб, хватаясь за эту последнюю надежду, когда все остальные его покинули.

– Я очень голодна. Давай съедим наши ягоды, – предложила Нэн после минутного молчания.

– Я тоже голоден, но не могу съесть свои ягоды, – ответил Роб. – Я обещал принести их маме, все до одной.

– Ты все равно их съешь, если никто не придет, – сказала Нэн, которая в эту минуту готова была противоречить всему на свете. – Если мы пробудем тут очень долго, нам придется съесть все ягоды вокруг, а потом умереть с голоду, – мрачно добавила она.

– Я буду есть сассафрас[19]. Я знаю это дерево, а Дэн рассказывал мне, что белки вырывают его корешки и едят, а я люблю рыть землю, – ответил Роб, нисколько не испугавшись мысли о голодной смерти.

– А еще мы можем ловить и жарить лягушек. Мой папа ел лягушек и говорит, что они очень вкусные, – оживленно подхватила Нэн, начиная находить в ситуации привлекательные стороны.

– Как же мы будем их жарить? Ведь у нас нет огня.

– Не знаю. В следующий раз я захвачу спички, – сказала Нэн, очень недовольная, что ей не придется стряпать на костре.

– А нельзя зажечь светлячками? – спросил Роб, глядя, как они, сверкая, как искорки, быстро перелетали с места на место.

– Давай попробуем.

В течение нескольких минут дети ловили светлячков и старались поджечь ими ветки. Потом Нэн это надоело, и она презрительно отбросила несчастного светлячка, который блестел изо всех сил, стараясь, должно быть, доставить удовольствие маленьким натуралистам.

– Теперь мама уж скоро придет, – сказал Роб после очередной молчаливой паузы, во время которой они смотрели на звезды, вдыхали свежий запах папоротника и слушали стрекотание кузнечиков.

– Не понимаю, зачем Бог сделал ночь, – днем гораздо лучше, – задумчиво произнесла Нэн.

– Чтобы спать, – ответил Роб и зевнул.

– Так спи! – мрачно сказала Нэн.

– Мне нужна моя постелька… И как мне хочется увидеть Тедди! – воскликнул Роб, вспомнив о доме.

– Не может быть, чтобы твоя мама нас нашла, – пробурчала Нэн, которая терпеть не могла ждать чего-либо и была не в духе. – Сейчас уже так темно, что она нас не увидит.

– В погребе было еще темнее, и я так перепугался, что даже не мог позвать маму, а она все равно меня нашла, – уверенно возразил Роб, а потом вдруг вскочил и стал вглядываться в темноту.

– Вот она, я вижу ее! – воскликнул он и побежал так быстро, как только позволяли ему его усталые ножки, к медленно приближавшейся к ним темной фигуре. Внезапно малыш остановился, повернулся и в ужасе побежал назад с криком:

– Это медведь! Огромный, черный!

На минуту Нэн пала духом, даже ее мужество дрогнуло при мысли о настоящем, живом медведе. Она уже собралась бежать со всех ног, когда страшный медведь вдруг тихонько замычал, и страх Нэн сменился радостью:

– Это корова, Робби! Черная корова, которую мы здесь видели днем.

Корова удивилась, увидев на пастбище маленьких детей в такое неподходящее время, и остановилась; ей, должно быть, хотелось узнать, в чем тут дело. Она позволила погладить себя и смотрела своими кроткими глазами так ласково, что Нэн, не боявшаяся никаких животных, кроме медведей, решила ее подоить.

– Сайлес научил меня доить, а ягоды с молоком будут очень вкусными, – сказала она и, высыпав свою чернику в шляпу, смело принялась за дело. А в это время Роб по ее приказанию повторял стишок:

Моя милая коровка,

Угости нас молочком,

Подарю тебе я платье

С золотистым кушачком.

Но это бессмертное произведение не оказало на корову желаемого действия: ее недавно подоили, и она смогла дать детям лишь очень немного молока.

– Пошла прочь, гадкая, упрямая корова! – крикнула неблагодарная Нэн, убедившись, что молока больше не будет.

И бедная корова, тихонько замычав, ушла.

– Выпьем по глоточку и пойдем, – сказала Нэн. – Мы заснем, если будем сидеть на месте. А те, кто заблудился, не должны спать. Я однажды читала историю про одну девочку, которая заснула на снегу и умерла.

– Но ведь сейчас лето, снега нет и тепло, – возразил Роб, не одаренный столь пылким воображением, как Нэн.

– Все равно, мы лучше пройдем еще немножко и покричим. А если никто не придет, то спрячемся в кустах.

Но идти им пришлось очень недалеко: Робу так захотелось спать, что он спотыкался на каждом шагу и несколько раз падал. Наконец Нэн потеряла терпение.

– Если ты упадешь еще раз, я тебя отшлепаю! – прикрикнула она, но очень нежно подняла бедного мальчика: Нэн была гораздо грубее на словах, чем на деле.

– Нет, пожалуйста, не шлепай! Это всё мои башмаки, они ужасно скользят, – сказал Роб, мужественно подавив рыдание, и прибавил так жалобно, что Нэн растрогалась:

– Если бы москиты не кусали меня, я, пожалуй, поспал бы до мамы.

– Положи голову ко мне на колени, а я накрою тебя фартуком. Я не боюсь ночи, – сказала Нэн и села на траву, стараясь убедить себя, что не стоит обращать внимания на сгущающуюся темноту и какой-то таинственный шорох в кустах.

– Разбуди меня, когда придет мама, – сказал Роб и через минуту уже крепко заснул.

С четверть часа Нэн сидела, тревожно осматриваясь по сторонам, и каждая секунда казалась ей часом. Потом бледный свет показался над холмом, и она подумала:

«Должно быть, ночь уж прошла и наступает утро. Я не буду спать и посмотрю, как восходит солнце. Когда оно взойдет, мы сможем найти дорогу домой».

Но прежде чем месяц поднялся над холмом, чтобы расстроить Нэн, показав ей, что это вовсе не солнце, она уже заснула, положив голову на высокий куст папоротника, и видела во сне светлячков, голубые фартуки, горы черники, черную корову, которая кричала: «Я хочу домой! Я хочу домой!» – и Робби, вытиравшего ей слезы.

А в то время как измученные дети крепко спали, дом Бэров охватила тревога.

Телега приехала к изгороди в пять часов. Все, кроме Джека, Эмиля, Нэн и Роба, были в сборе и поджидали. Кучером на этот раз был не Сайлес, а Франц, и когда мальчики сказали ему, что остальные пошли домой лесом, он недовольно заметил:

– Зачем же они взяли с собой Роба? Ему следовало бы ехать, а не идти пешком. Он устанет от такой долгой прогулки.

– Дорога лесом короче, и они понесут его, – сказал Фаршированный Кочан, которому хотелось поскорее попасть домой на ужин.

– Вы точно знаете, что Нэн и Роб пошли с ними?

– Конечно, пошли, – сказал Томми. – Я видел, как они перелезли через изгородь, и закричал во все горло, что скоро уже пять часов, а Джек крикнул мне, что они пойдут другой дорогой.

– Ну тогда ладно, едем!

И телега с усталыми детьми и полными кружечками черники с грохотом покатилась к дому.

Миссис Джо встревожилась, узнав, что вернулись не все, и тотчас же попросила Франца съездить еще раз и привезти остальных.

Все уже поужинали, когда вернулся Франц, запыленный, раскрасневшийся и встревоженный.

– Вернулись они? – крикнул он еще с аллеи.

– Нет!

Миссис Джо вскочила с места с такой тревогой, что все последовали за ней и окружили Франца.

– Я нигде не мог их найти, – начал он, но тут из-за угла дома показались Джек и Эмиль.

– А где же Нэн и Роб? – крикнула миссис Джо, так крепко схватив за руку Эмиля, что тот не на шутку испугался.

– Не знаю, – торопливо ответил он. – Они вроде бы пошли домой вместе со всеми. Разве они не вернулись?

– Нет. Джордж и Томми говорят, что они пошли с вами.

– С нами их не было. Мы их даже не видели. Мы переплыли пруд и пошли лесом, – сказал Джек.

– Позовите мистера Бэра, принесите фонари и пришлите сюда Сайлеса!

Миссис Бэр ничего больше не прибавила, но все поняли, что́ она задумала, и бросились исполнять ее приказания. Через десять минут мистер Бэр и Сайлес уже пошли в лес, а Франц поехал на старушке Энди осматривать пастбище. Миссис Джо взяла немного еды со стола, бутылочку водки из шкафа с лекарствами и фонарь. Потом она попросила Джека и Эмиля пойти с ней и поехала верхом на Тоби, даже не надев ни шляпы, ни шали. Она слышала, что кто-то бежит за ней, но какое-то время молчала и не оборачивалась. Она была уверена, что это Джек и Эмиль, но когда остановилась и окликнула мальчиков, свет фонаря упал на лицо ее спутника, и она увидела, что это Дэн.

– Зачем ты здесь? Ведь я позвала с собой Джека и Эмиля, – сказала она, тут же решив отослать его домой, несмотря на то что нуждалась в помощи.

– Я пришел вместо них. Джек и Эмиль еще не ужинали, и мне хотелось пойти с вами больше, чем им, – ответил Дэн.

Взяв у миссис Бэр фонарь, он с улыбкой взглянул на нее. В его взгляде светились такие твердость и энергия, что она подумала: «На этого мальчика можно положиться!»

Она соскочила с Тоби и, несмотря на отговорки Дэна, заставила его сесть на ослика. Они двигались по пустынной пыльной дороге, время от времени останавливаясь, чтобы крикнуть и прислушаться, не ответят ли им детские голоса.

Когда они добрались до пастбища, там, как блуждающие огоньки, уже мелькали другие фонари, и было слышно, как мистер Бэр, переходя с места на место, звал детей:

– Нэн!.. Роб!.. Роб!.. Нэн!..

Сайлес свистел и кричал, а Дэн ездил по окрестностям на Тоби, который, казалось, понимал, в чем дело, и безропотно пробирался по самым непроходимым местам.

Иногда миссис Джо просила всех замолчать и говорила, сдерживая рыдания:

– Шум может испугать детей. Лучше я позову их. Мой голос Роб узнает, – и она начинала нежно звать своего мальчика; ветер далеко разносил ее зов, но только эхо откликалось на него.

Между тем небо начало хмуриться. Луна только изредка проглядывала из-за облаков; время от времени сверкала молния и слышались отдаленные раскаты грома.

– О, Робби! Мой Робби! – шептала бедная миссис Джо и бродила, как бледный призрак, в сопровождении Дэна с фонарем. – Что скажу я отцу Нэн, если с ней случится какая-нибудь беда? И как это я отпустила моего крошку так далеко! Слышишь что-нибудь, Дэн? – и когда тот грустно ответил: «Нет», она с таким отчаянием заломила руки, что Дэн спрыгнул с Тоби и, привязав его к изгороди, твердо сказал:

– Они, возможно, пошли к ручью. Я сейчас посмотрю. – Он перелез через изгородь и пошел так быстро, что миссис Джо с трудом за ним поспевала. А когда она догнала его, он опустил фонарь и с радостью показал ей следы маленьких ножек на сырой земле около ручья.

– Да, это след моего Робби! Идем в эту сторону.

Поиски были долгими и утомительными. Но, казалось, какой-то необъяснимый инстинкт вел встревоженную мать по следу ее маленького сына. Через некоторое время Дэн вскрикнул и поднял с тропинки что-то блестящее – это была крышка от новой кружечки, выпавшая из рук Роба в ту ужасную минуту, когда он понял, что заблудился. Миссис Джо схватила крышку и поцеловала ее, как будто она была живая, а когда Дэн хотел крикнуть, чтобы позвать сюда остальных, она остановила его:

– Нет-нет, дай мне самой найти его. Я отпустила Роба и хочу сама вернуть его отцу.

Немного подальше они нашли шляпу Нэн и, внимательно осмотрев окрестности, наконец увидели крепко спавших на траве детей. Дэн никогда не забудет картинку, на которую упал в эту ночь свет его фонаря.

Он думал, что миссис Джо позовет Роба, но она шепнула:

– Тс-с, – и, осторожно подняв фартук Нэн, устремила взгляд на милое, разрумянившееся во сне личико. Губы малыша были полуоткрыты, светлые волосы спадали на лоб, а обе пухленькие ручонки крепко держали кружечку, полную ягод.

Вид этих ягод, которые ребенок сохранил для нее, несмотря на все волнения этого вечера, тронул миссис Джо до слез, и она, тихонько подняв Роба, позвала его. Он проснулся и сначала как будто удивился, а потом вспомнил все и, крепко обняв мать, засмеялся и сказал с торжеством в голосе:

– Я знал, что ты придешь! Ах, мамочка, как мне хотелось тебя увидеть!

Обнимая и целуя друг друга, они на минуту забыли обо всем на свете. Дэн в это время разбудил Нэн и с нежностью, с какой до сих пор обращался только с Тедди, стал успокаивать перепуганную девочку, которую так внезапно разбудили. Опомнившись, Нэн заплакала от радости. Так приятно было увидеть знакомое лицо и услышать ласковые слова после одиночества и страха, которые, казалось, продолжались целую вечность.

– Не плачь, моя девочка! – сказала миссис Джо, обнимая Нэн и прижимая к себе обоих детей. – Все хорошо, не бойся, сегодня никто не будет тебя упрекать.

– Это я виновата, и мне очень жаль. Я старалась заботиться о Робе. Я накрыла его фартуком от москитов и уложила его спать, и не тронула его ягод, хотя была ужасно голодна. И я никогда, никогда больше не буду так делать! – всхлипывая, ответила Нэн.

– Ну а теперь, Дэн, зови всех, и пойдем домой! – скомандовала миссис Джо.

Взобравшись на изгородь, Дэн весело крикнул: «Нашли!», и его крик разнесся далеко по округе. Огоньки тотчас же начали сбегаться и вскоре окружили маленькую группу около зарослей папоротника. Начались объятия, поцелуи, расспросы. Поднялся такой шум, что светлячки, наверное, ужасно удивились, москиты обрадованно зажужжали, ночные бабочки слетелись на свет фонарей, а лягушки заквакали еще громче, выражая, по-видимому, свое одобрение.

Потом все общество двинулось домой. Франц отправился вперед на Энди, чтобы сообщить радостную весть домашним; Дэн ехал во главе процессии на Тоби; за ним следовала Нэн на руках Сайлеса, который уверял, что ему ни разу в жизни не приходилось носить такую беспокойную поклажу, и всю дорогу подсмеивался над проделками девочки. Мистер Бэр не захотел уступить никому права нести Роба, а тот, уже немного выспавшись, без умолку болтал, чувствуя себя героем. Мать шла около своего дорогого мальчика и радовалась, когда он повторял: «Я знал, что мама придет!» или наклонялся поцеловать ее, или клал ей в рот крупную ягоду со словами: «Я их все собрал для тебя».

Когда они шли по аллее, луна выглянула из-за облаков. Все дети выбежали им навстречу, и маленьких «заблудших овечек» торжественно внесли в столовую, где те, не довольствуясь ласками и поцелуями, попросили чего-нибудь поесть. Им дали хлеба и молока, и пока они ужинали, все стояли вокруг и с умилением смотрели на них. Нэн быстро воспрянула духом и с удовольствием принялась рассказывать об опасностях, которым они подвергались, благо они уже были позади.

Роб был увлечен едой, но вдруг отложил ложку и жалобно захныкал.

– О чем ты плачешь, мой дорогой? – спросила миссис Джо, не отходившая от него ни на шаг.

– О том, что заблудился, – ответил Роб, стараясь выдавить хоть одну слезинку, но безуспешно.

– Так ведь тебя уже нашли. Нэн говорит, что ты там не плакал, и я обрадовалась, что ты такой смелый мальчик.

– Тогда я очень испугался, и мне некогда было плакать. Вот я и хочу поплакать теперь, – объяснил Роб, который в то же время никак не мог решить, чего ему больше хочется – спать, плакать или съесть еще кусочек хлеба с молоком.

Дети расхохотались, услышав про подобный способ наверстывать потерянное время. Общий смех был так заразителен, что Роб перестал хныкать, тоже захохотал и принялся в восторге бить ложкой по столу.

– Ну, дети, десять часов. Всем пора спать, – сказал мистер Бэр, взглянув на часы.

– И слава Богу, что у нас в эту ночь не будет пустых постелей! – прибавила миссис Бэр, глядя, как ее муж понес Роба, а Нэн ушла в сопровождении Дэйзи и Деми, которые восторженно смотрели на нее, как на настоящую героиню.

– Бедная тетя Джо так устала, что и ее следовало бы отнести наверх, – сказал Франц, поддерживая миссис Бэр, которая казалась слабой и измученной после пережитых волнений и долгой ходьбы.

– Сделаем кресло из рук и отнесем маму Бэр, – предложил Томми.

– Нет, спасибо, но, может быть, кто-нибудь из вас позволит мне опереться на свое плечо?

– Я! Я! Я! – наперебой закричали ребята, бросившись к ней: каждому хотелось, чтобы она выбрала его.

Видя, что они считают это большой честью, миссис Джо оказала ее тому, кто больше всех ее заслужил. И никто не заворчал, когда она положила руку на широкое плечо Дэна и, бросив на него такой взгляд, что он вспыхнул от радости и гордости, сказала:

– Так как Дэн нашел детей, то он и поможет мне подняться наверх.

Дэн был вполне вознагражден за свои труды: миссис Бэр не только выбрала его из всех остальных, но еще, прощаясь с ним, ласково сказала:

– Спокойной ночи! Да благословит тебя Бог, мой мальчик!

– Как я хотел бы быть вашим мальчиком! – сказал Дэн, чувствуя, что после всех сегодняшних тревог и опасностей миссис Джо стала ему гораздо ближе.

Ты и будешь моим мальчиком, моим старшим сыном, – ответила миссис Бэр и поцеловала Дэна, чем окончательно покорила его сердце.

На другой день маленький Роб был вполне здоров, но у Нэн болела голова, и она лежала на диване у мамы Бэр, а ее исцарапанное лицо было намазано кольдкремом[20] Она уже не чувствовала ни малейших угрызений совести и считала свое вчерашнее приключение очень забавным.

Это встревожило миссис Бэр, которая не желала, чтобы ее воспитанники собирали ягоды по ночам и спали на пастбище, и она заговорила с Нэн серьезно, стараясь объяснить ей разницу между свободой и своеволием и приводя в доказательство множество примеров. Миссис Бэр еще не придумала наказания для Нэн, но один случай из собственной жизни надоумил ее.

– Все дети убегают, – сказала Нэн, как будто это было чем-то вроде обычной детской болезни – кори или скарлатины.

– Положим, не все, – возразила миссис Джо, – а из тех, кто убегает, некоторые не находятся.

– А вы сами бегали из дома? – спросила Нэн, чьи острые глазки заметили кое-какие родственные черты между ней самой и этой серьезной леди, которая так прилежно шила, сидя возле нее.

Миссис Джо засмеялась и призналась, что с ней такое тоже случалось.

– Расскажите мне, пожалуйста, – попросила Нэн.

– Я делала это несколько раз, – с серьезным видом начала миссис Джо, как бы с раскаянием покачав головой, – и мучила своими проказами мою бедную маму, пока она меня не исправила.

– А как? – с любопытством спросила Нэн.

– Однажды мне купили новые башмачки, и мне ужасно захотелось всем их показать. И хотя мама и говорила мне, чтобы я не уходила из сада, я убежала и целый день гуляла по городу. Удивительно, как меня не задавили лошади и как я вообще осталась целой и невредимой. Я бегала по парку с собаками, пускала лодочки по воде с какими-то мальчишками и обедала с некоей маленькой ирландкой соленой рыбой с картофелем. Меня разыскали только поздно вечером; я лежала на крыльце какого-то дома и спала, обняв большую собаку. Я была грязной, как поросенок, и ходила так много, что новенькие башмаки совершенно истрепались.

– Как хорошо! – воскликнула Нэн, похоже, готовая при первой возможности проделать то же самое.

– На следующий день всё было уже не так хорошо, – сказала миссис Бэр, стараясь не улыбнуться при воспоминании о своих детских проказах.

– Мама вас высекла? – с любопытством спросила Нэн.

– Нет, она только один раз попробовала высечь меня, а потом сама же попросила у меня прощения.

– Почему же? Мой папа никогда не просит прощения.

– Потому что когда она наказала меня, я обернулась к ней и сказала: «Ты высекла меня за то, что я ужасно сердилась, а теперь ты и сама так же рассердилась, и тебя тоже следовало бы высечь!» Она посмотрела на меня с минуту, гнев ее прошел, и она, смутившись, сказала: «Ты права, Джо, я действительно очень рассердилась. Как же я могу тебя наказывать, если сама подаю тебе дурной пример? Прости меня, моя девочка, и будем впредь помогать друг другу исправиться». Я никогда не забывала этих маминых слов, и они принесли мне больше пользы, чем могли бы принести розги.

Нэн несколько минут сидела молча, задумчиво вертя в руках баночку с кремом; миссис Джо тоже молчала, давая ей время подумать над этим рассказом.

– Мне это нравится, – сказала наконец Нэн, и ее лукавое личико с бойкими глазками, вздернутым носиком и насмешливым ротиком сделалось серьезным. – А как же наказала вас мама, когда вы убежали из дому?

– Она привязала меня длинной веревкой к ножке кровати, так что я не могла выходить из комнаты и пробыла в ней целый день, а передо мной висели рваные башмачки, напоминавшие мне о моем проступке.

– Ну, такое наказание любого бы исправило! – воскликнула Нэн, больше всего любившая свободу.

– Мне это помогло; думаю, поможет и тебе. Попробуем? – сказала миссис Джо и вынула из ящика своего рабочего столика крепкую бечевку.

Растерянная Нэн молча смотрела, как миссис Джо обвязала один конец бечевки вокруг ее талии, а другой привязала к ручке дивана со словами:

– Мне неприятно привязывать тебя, как напроказившую собачонку. Но поскольку ты так себя ведешь, мне поневоле приходится это сделать.

– Я очень рада, что вы меня привязали. Я люблю изображать собачку!

И Нэн с самым беззаботным видом спрыгнула с дивана и принялась ходить возле него на четвереньках и прыгать.

Миссис Джо, не обратив на это внимания, положила на стол пару книг и платок, который нужно было подрубить, и ушла, предоставив юной леди изображать собачку в одиночестве.

Это было очень неприятно, и Нэн, посидев некоторое время на полу, попробовала было развязать бечевку, но неудачно, потому что та была привязана сзади, к поясу ее фартука. Тогда она принялась за другой конец и легко с ним справилась. Она уже собиралась выпрыгнуть в окно, как вдруг услышала голос миссис Джо, говорившей кому-то в зале:

– Нет, я уверена, что она не убежит. Нэн честная девочка и знает, что я сделала это для ее же пользы.

В одно мгновение Нэн снова завязала узел и, схватив носовой платок, с необыкновенным усердием начала его подрубать. Через несколько минут к ней пришел Роб, которому так понравилось новое наказание, что он разыскал веревку и из солидарности привязал себя к другой ручке дивана.

– Я тоже заблудился, и меня нужно привязать, как Нэн, – объяснил он маме, когда та вошла в комнату и увидела нового пленника.

– И правда, небольшое наказание и для тебя не лишнее, – сказала она. – Ты же знал, что нехорошо уходить далеко от других.

– Но ведь Нэн взяла меня с собой, – возразил Роб, который ничего не имел против такого веселого наказания, но не хотел признавать свою вину.

– А тебе не следовало соглашаться. Останься тут до обеда вместе с Нэн. Я уверена, что вы не станете отвязываться, пока я вам не скажу.

– Не станем, – в один голос ответили Роб и Нэн.

Час прошел незаметно, но потом детям наскучило сидеть в комнате, им захотелось на свободу.

Никогда еще зал не казался им таким привлекательным; даже маленькая спальня теперь представлялась необыкновенно интересной, и они с удовольствием поиграли бы там, например, устроили бы палатку из полога. Открытые окна манили к себе; на воздухе было так хорошо, что пленники удивлялись, как это они иногда могли там скучать. Нэн ужасно хотелось пробежаться вокруг лужайки, а Роб вспомнил, что сегодня еще не накормил своего щенка, и с ужасом думал о том, что теперь будет с бедным Поллуксом.

Заключенные часто посматривали на часы. Нэн производила сложные вычисления над минутами и секундами, а Роб учился называть часы – от одного до двенадцати. Они начали волноваться, когда стало приближаться время обеда и до них донесся запах еды. Ведь сегодня должен быть пудинг с черникой!

Когда Мэри-Энн стала накрывать на стол, они чуть не разрывались от желания узнать, что будет на обед, а Нэн даже предложила помогать ей застилать постели, если она даст ей посмотреть, много ли приготовлено соуса для пудинга.

По окончании уроков мальчики выбежали из класса и увидели привязанных к дивану Нэн и Роба, которые натягивали свои веревки, как упрямые маленькие телята. Это зрелище всех рассмешило, но вместе с тем послужило предостережением против увлекательных ночных похождений.

– Отвяжи меня, мамочка, – сказал Роб, когда зазвонил колокол, а Тедди пришел вместе с мамой и грустно посмотрел на брата. – Я больше никогда не буду так делать.

– Посмотрим, – сказала миссис Джо, выпуская его на свободу.

Малыш радостно пробежал по залу, потом влетел в столовую и, сияя от восторга, вернулся к Нэн.

– Можно мне будет принести ей обед, мамочка? – спросил он, жалея своего товарища по заключению.

– Хорошо, мой милый. Принеси сюда прибор и подай стул.

И миссис Бэр вышла, чтобы успокоить мальчиков, у которых к полудню всегда разыгрывался волчий аппетит.

Нэн обедала в одиночестве, ее не отвязали и после обеда. Миссис Бэр только удлинила веревку, чтобы Нэн могла подходить к окну. Она стояла и смотрела, как играют мальчики и как Дэйзи устроила на лугу пикник для своих кукол. Все это было очень интересно, но она только видела, как резвятся другие, и не могла принять участие в этом веселье. Чтобы утешить ее, Томми кувыркался изо всех сил; Деми на крыльце читал вслух для ее развлечения, а Дэн принес показать ей маленькую древесную лягушку, что было величайшей любезностью с его стороны.

Но ничто не могло вознаградить Нэн за лишение свободы, которую после стольких часов заключения она стала еще больше ценить.

Наконец дети закончили играть, и шум затих. Много новых мыслей проносилось в голове Нэн, когда она стояла, облокотившись на подоконник, и смотрела на опустевший луг. Дети убежали к ручью – смотреть на спуск нового корабля Эмиля. Она должна была окрестить его, назвать Джозефиной в честь миссис Бэр и разбить о нос корабля бутылочку вина. А теперь ее место займет Дэйзи, у которой никогда не выйдет так хорошо, как вышло бы у нее самой. Слезы навернулись на глаза девочки, когда она подумала, что все это вышло по ее же собственной вине. В это время пчела подлетела к розовому кусту, что рос под окном, и закружилась вокруг цветка.

– Если ты улетела из дому, – громко сказала Нэн, – то лучше вернись поскорее и скажи своей маме, что ты виновата и никогда больше не будешь так делать.

– Мне очень приятно, что ты даешь такие умные советы пчеле. И смотри, она тебя послушалась, – с улыбкой сказала миссис Джо, подходя к Нэн и глядя на улетавшую пчелу.

Нэн смахнула слезинки и прижалась к миссис Бэр, которая посадила ее к себе на колени.

– Ну, как по-твоему, хорошее наказание придумала моя мама для беглянок? – спросила миссис Джо.

– Да, – потупившись, ответила Нэн.

– Я надеюсь, что тебе не придется больше его испытывать.

– Не придется, – ответила Нэн так горячо, что миссис Бэр осталась довольна и не стала больше ничего говорить. В эту минуту прибежал Роб, осторожно державший в руке «кастрюльный пирожок», как называла его Азайя, потому что он жарился в кастрюле.

– Этот пирожок с моей черникой. Я дам тебе половину, потому что мы вместе заблудились, – сказал он Нэн. – Ведь ты больше не будешь?

– Никогда не буду, – твердо ответила Нэн.

– Тогда пойдем к Мэри-Энн и попросим ее разрезать пирожок. Ведь скоро уже чай!

Нэн вскочила, чтобы бежать вместе с ним, но вспомнила, что привязана.

– Ах, я и забыла, что мне нельзя! – воскликнула она.

– А ты попробуй, – посоветовала ей миссис Бэр, которая незаметно развязала и сняла бечевку с пояса Нэн.

Почувствовав себя на свободе, девочка горячо поцеловала миссис Джо и пулей вылетела из комнаты, а за ней бросился Роб с пирожком, оставляя за собой дорожку из черничного сока.

Глава 13

Маленькая принцесса

После этой истории, взволновавшей весь Плумфилд, в течение нескольких недель в нем царили мир и спокойствие. Старшие мальчики сознавали, что это трагическое событие произошло отчасти по их вине, и стали с тех пор необыкновенно внимательны и заботливы. А младшие, наслушавшись рассказов Нэн об опасностях, которым подвергались они с Робом, начали смотреть на подобные приключения как на величайшее зло. Они теперь едва осмеливались высунуть нос за пределы аллеи, опасаясь, как бы вдруг не наступила ночь и из темноты не показались призрачные черные коровы.

– Это что-то слишком уж хорошо, так не может долго продолжаться, – говорила порой миссис Джо, по опыту знавшая, что за таким затишьем обычно следует буря. И в то время как другая, менее опытная женщина вообразила бы, что ее мальчики превратились чуть не в ангелов, она готовилась к внезапному извержению домашнего вулкана.

Одной из причин такого временного затишья было прибытие маленькой Бесс. Родители оставили ее на неделю в Плумфилде, а сами уехали по делам.

Мальчики смотрели на златокудрую принцессу как на что-то среднее между ребенком, ангелом и феей. Она действительно была очень мила – со своими длинными, спускавшимися ниже талии золотистыми волосами, унаследованными от матери. Они казались блестящим покрывалом, из-за которого она улыбалась, когда была довольна, и за которым скрывалась, если чувствовала себя обиженной. Все баловали маленькую принцессу, но это, по-видимому, ей не вредило. Она только привыкла к тому, что ее присутствие радует всех, как солнечный свет, что на ее улыбку все отвечают улыбками, а к ее маленьким горестям относятся с горячим сочувствием.

Совершенно бессознательно она делала во благо своим «подданным» гораздо больше, чем многие настоящие правители, потому что управляла кротко, и ее власть скорее чувствовалась, чем проявлялась в действительности. Она никому не позволяла дотронуться до себя грубо или грязными руками, поэтому, когда она гостила в Плумфилде, мыла уходило гораздо больше, чем обычно: мальчики считали величайшей честью позволение сопроводить куда-нибудь ее высочество и глубочайшим позором, если она презрительно говорила: «Уйди от меня, грязнуля!»

Громкие голоса и ссоры пугали ее, поэтому все старались при ней говорить тише и мягче, а ссоры при ее приближении немедленно прекращались. Она любила, чтобы ей прислуживали, и старшие мальчики охотно исполняли ее приказания, а младшие просто были ее покорными рабами во всем. Они просили разрешения возить ее колясочку, носить за ней корзиночку, когда она ходила за ягодами, и передавать ей тарелку за столом. Никакая услуга для нее не казалась им унизительной. Томми и Нед как-то даже чуть не подрались, добиваясь чести почистить ее башмачки.

Общество Бесс оказало благотворное влияние и на Нэн. Вначале, когда та начинала кричать или буянить, маленькая принцесса с удивлением и тревогой устремляла на нее свои голубые глазки и убегала, как будто считала Нэн каким-то диким зверьком.

Для Нэн, с ее горячим сердечком, это было очень больно, хотя она и говорила: «Пусть ее! Мне решительно все равно!» – но на самом деле ей было далеко не все равно, и когда Бесс как-то сказала: «Я люблю больше мою кузину, потому что она тихая», Нэн принялась так трясти Дэйзи, что у той застучали зубы. А потом она убежала на гумно, где долго и горько плакала. В этом убежище скорбящих душ она нашла утешение и добрый совет. Выйдя оттуда, она внимательно осмотрела фруктовый сад и отыскала один сорт ранних яблок, которые Бесс очень любила, потому что они были маленькие, розовые и сладкие.

С этим подношением Нэн приблизилась к принцессе. Дар, к ее величайшему удовольствию, был милостиво принят, а когда Дэйзи в знак примирения поцеловала Нэн, Бесс последовала ее примеру. После этого они всегда играли вместе, и Нэн пользовалась расположением ее высочества. Однако временами она чувствовала себя как запертая в клетке птичка. Тогда она расправляла крылышки, улетала куда-нибудь подальше и громко пела, не опасаясь потревожить пухленькую голубку Дэйзи и золотистую канарейку Бесс. Но общество принцессы все же принесло ей пользу. Видя, как все любят тихую, изящную девочку, Нэн стала подражать ей – она горячо желала, чтобы ее тоже любили, и старалась добиться этого.

Не было ни одного мальчика в доме, который не испытывал бы на себе влияния Бесс, и все они, сами не сознавая как и почему, вели себя всё лучше. Бедный Билли с величайшей преданностью смотрел на маленькую Бесс; Дик и Долли подносили ей ивовые свистульки – единственное, что они умели делать, – а она благосклонно их принимала, но никогда не пользовалась; Роб верно и преданно служил ей, а Тедди бегал за ней, как собачонка. Джека она не любила – за то, что у него были бородавки на руках и грубый голос; Фаршированный Кочан не нравился ей, потому что слишком жадно и неопрятно ел, и он старался исправиться, чтобы не возбуждать отвращения в маленькой леди, сидевшей напротив него. Нед впал в полнейшую немилость и был удален от двора после того, как Бесс увидела, как он мучил какую-то несчастную полевую мышку. Бесс не могла забыть этого ужасного зрелища, закрывалась волосами, когда Нед подходил к ней, повелительно махала ручкой и говорила:

– Нет, я не люблю тебя. Ты отрезал хвостик у маленькой мышки, и она пищала!

Когда приехала Бесс, Дэйзи спокойно уступила ей первое место и взяла на себя скромную роль главной поварихи; Нэн стала фрейлиной, Эмиль занял должность канцлера казначейства и щедро тратил общественные деньги на театральные представления, которые обходились по девять пенсов; Франц был первым министром, он заведовал государственными делами и вступал в отношения с иностранными державами; Дэн командовал войсками и охранял владения принцессы, Деми был придворным философом, Нэт – музыкантом, а Томми взял на себя роль придворного шута.

Дядя Фриц и тетя Джо с удовольствием смотрели на эту игру, в которой дети невольно подражали взрослым, но обходились без трагических элементов, обычных в подобных пьесах, разыгрывающихся на более реальной сцене.

– Они учат нас – так же, как и мы их, – сказал как-то раз мистер Бэр.

– Да, и они бессознательно сами же показывают нам, как лучше ими руководить, – согласилась миссис Джо.

– Я вижу, что ты была права, считая общество девочек полезным для школы. Нэн расшевелила Дэйзи, а Бесс старается сделать из наших медвежат благовоспитанных джентльменов, и это ей удается, пожалуй, лучше, чем нам. Боюсь только, как бы они не впали в другую крайность, – сказал профессор и засмеялся увидев, как Томми не только сам снял шляпу, но и сбил шляпу с Неда, войдя в зал, где принцесса каталась на лошади-качалке, а по вокруг нее гарцевали на стульях Роб и Тедди, изображавшие ее верных пажей.

– Не беспокойся, американские мальчики слишком любят свободу, – ответила миссис Джо и придвинулась поближе к дивану, на котором профессор отдыхал после долгой дневной работы в своих садиках. – А у меня есть еще доказательство хорошего влияния Бесс. Нэн терпеть не может шить, но из любви к ней она несколько часов подряд шила какой-то необыкновенный мешок, в который хочет положить дюжину наших лучших яблок и поднести их при расставании своему кумиру. Я похвалила ее за то, что она прилежно работает, а она сказала: «Я люблю шить для других, а шить для самой себя – глупо!» Ну вот я и решила этим воспользоваться и дать ей сшить несколько рубашечек и фартучков для детей миссис Карни. Нэн так великодушна, что это будет для нее не трудом, а удовольствием.

– В наш век шитье не в ходу, моя дорогая.

– Очень жаль. Но мои девочки будут заниматься шитьем, и я научу их всему, что знаю сама; это не помешает им изучать алгебру, латынь и прочие науки. Эмми рассчитывает дать Бесс самое лучшее образование, но у маленькой принцессы уже немного исколот указательный пальчик, а у ее матери хранится несколько образцов ее работы. Эмми ценит их гораздо больше, чем безносую птичку, которую Бесс вылепила из глины для отца и которой тот так гордится.

– У меня тоже есть доказательство влияния принцессы, – сказал мистер Бэр, глядя на миссис Джо, пришивавшую пуговицу. – Джеку ужасно неприятно, что она ставит его на одну доску с Недом и Фаршированным Кочаном. И вот он недавно пришел ко мне и попросил свести ему бородавки ляписом. Я уже несколько раз предлагал ему прижечь их, но он все не соглашался; теперь же решился – в надежде, что разборчивая девица наконец подаст ему руку.

Пока миссис Бэр смеялась над этим рассказом, в комнату вошел Фаршированный Кочан и спросил, можно ли ему подарить принцессе конфеты, которые ему прислала мама.

– Бесс не позволяют есть сладкое. Но если ты подаришь ей вот эту миленькую коробочку и красную сахарную розу, то, наверное, доставишь ей удовольствие, – ответила миссис Бэр, обрадованная таким порывом великодушия со стороны мальчика, который редко делился с кем-либо своими лакомствами.

– А она не съест розу? Я не хочу, чтобы она заболела, – сказал Фаршированный Кочан. Он с вожделением взглянул на аппетитную конфетку, но все-таки положил ее в коробочку.

– Нет, Бесс не дотронется до нее, если я скажу, что на эту розу можно только смотреть. Она будет долго беречь ее, но ни за что не попробует. А ты так мог бы?

– Почему же нет? Ведь я намного старше Бесс! – с негодованием воскликнул мальчик.

– Хорошо, давай попробуем. Положи свои конфеты вот в этот пакет, и посмотрим, сколько времени они там пролежат. Давай сосчитаем: два сердечка, четыре красных рыбки, три лошадки из ячменного сахара, девять миндалинок и дюжина шоколадных лепешечек. Согласен?

– Согласен, – со вздохом ответил Фаршированный Кочан, положив запретный плод в карман. Потом он взял коробочку с розой и отнес ее Бесс, которая улыбнулась, получив подарок, и позволила Фаршированному Кочану пройтись с ней вокруг сада.

– Сердце наконец взяло верх над желудком, – сказала миссис Бэр, когда дети прошли мимо окна. Лицо мальчика сияло от удовольствия, а Бесс с интересом рассматривала сахарную розу, хотя получить настоящую, душистую ей было бы гораздо приятнее.

Когда мистер Лоренс приехал за своей маленькой дочкой, весь дом огласился жалобными воплями. Прощальные подарки градом посыпались на нее; сувениров было так много, что мистер Лоренс уже начал поговаривать о найме большой фуры для их перевозки в город.

Каждый подарил что-нибудь маленькой принцессе. Было очень сложно уложить вместе столь разные дары: белую мышку, сладкий пирог, низку раковин, яблоки, кролика, отчаянно бившегося в мешке, большой кочан капусты для него, бутылочку с пескарями и огромный букет.

Прощание было в высшей степени трогательным. Принцесса села в зале на стол, а все подданные окружили ее. Она поцеловала двоюродного брата и сестру, а потом стала подавать руку мальчикам, которые тихонько пожимали ее и говорили что-нибудь ласковое и нежное, так как научились не стыдясь выказывать свои чувства.

– Возвращайся поскорее, милая моя крошка, – сказал Дэн и прикрепил к ее шляпке самого красивого зеленовато-золотистого жучка.

– Не забывай меня, принцесса, – сказал Томми, поглаживая ей волосы.

– Я надеюсь, что буду у вас в доме на следующей неделе и опять увижу тебя, Бесс, – сказал Нэт, находя утешение в этой мысли.

– Теперь ты позволишь мне пожать тебе руку? – спросил Джек, протягивая ей свою, на которой уже не было бородавок.

– Вот тебе еще два новеньких свистка на память, – сказали Дик и Долли, подавая ей два свистка и не догадываясь, что прежние семь были тихонько выброшены в кухонную печь.

– Моя милочка! Мое сокровище! – воскликнула Нэн, горячо обнимая Бесс. – Я сегодня же начну вышивать тебе закладку для книг, а ты должна сохранить ее навсегда.

Но трогательнее всего прощался с принцессой бедный Билли. Мысль о том, что она уезжает, была так невыносима для него, что он бросился перед ней на колени и, прижимая к себе ее голубенькие башмачки, с отчаянием воскликнул: «Не уезжай! Пожалуйста, не уезжай!»

Это порыв так тронул принцессу, что она склонилась над головой бедного мальчика, поцеловала его и нежно промолвила:

– Не плачь, бедный Билли! Я скоро опять приеду!

Это обещание и поцелуй утешили Билли, лицо которого просияло от выпавшей на его долю необыкновенной чести.

– И меня!.. И меня!.. – закричали Дик и Долли, считая, что их преданность тоже заслуживает награды. Остальные хоть и молчали, но, несомненно, думали то же самое.

– Хорошо, я поцелую всех, – сказала принцесса, протягивая руки.

Мальчики окружили свою маленькую подругу, и некоторое время не было видно ничего, кроме верхушки ее шляпы. Щечки девочки так раскраснелись, что она стала похожа на розу. Наконец папа выручил ее, и она уехала, улыбаясь и махая ручками, а мальчики кричали ей вслед, пока она не скрылась из виду:

– Приезжай скорее! Приезжай скорее!..

Все жалели о ней; каждый чувствовал, что стал лучше благодаря близости к такому милому, изящному и нежному существу. Маленькая Бесс сумела пробудить в мальчиках рыцарские чувства любви, восхищения и благоговейной преданности.

Глава 14

Лучшие друзья

Миссис Бэр не ошиблась: затишье было лишь временным, в воздухе уже чувствовалось что-то недоброе, и через два дня после отъезда Бесс произошел-таки взрыв, потрясший Плумфилд до основания.

Побудительной причиной послужили куры Томми; если бы они не несли столько яиц, он не смог бы выручить от их продажи так много денег. Деньги – корень всех зол, но, к сожалению, настолько полезный, что без него так же трудно обойтись, как, например, без хлеба или картофеля. Томми до того безрассудно тратил свои доходы, что мистер Бэр счел необходимым вмешаться и подарил ему копилку. Это был жестяной домик с именем владельца над дверью и высокой трубой, в которую следовало опускать монеты. Вынуть их оттуда было нельзя, и они могли только соблазнительно звенеть внутри – до тех пор, пока владелец не отпирал выпускную дверку в полу.

Вес домика увеличивался так быстро, что Томми уже начал мечтать о покупке на свой капитал всяких неслыханных драгоценностей. Он вел счет своим деньгам, и ему было позволено вскрыть кассу, когда в ней наберется пять долларов, но с условием истратить деньги разумно. Томми не хватало всего одного доллара, и когда он наконец получил его от миссис Джо за четыре дюжины яиц, то пришел в неописуемый восторг и прибежал на гумно, чтобы показать блестящие монеты Нэту, который тоже копил деньги – на скрипку.

– Эх, если бы они были моими! – сказал Нэт, пристально глядя на деньги. – Я приложил бы их к моим трем долларам и тогда смог бы скоро купить себе скрипку.

– Я, пожалуй, дам тебе взаймы, – сказал Томми, подбрасывая монеты. – Я еще не решил, что на них купить.

– Идите скорее к ручью! – крикнул кто-то около гумна. – Дэн поймал большую змею!

– Идем! – сказал Томми и, положив деньги в старую веялку, убежал вместе с Нэтом.

Змея была очень интересна, и сначала она, а потом охота за хромой вороной и ее пленение так поглотили внимание Томми, что он и думать забыл о своих деньгах; он вспомнил о них только вечером, ложась в постель.

«Ну, ничего, – подумал он, – ведь никто, кроме Нэта, не знает, куда я их положил».

На следующее утро, когда дети собрались в классе, Томми, запыхавшись, вбежал в комнату и крикнул:

– Кто взял мой доллар?

– Какой доллар? – спросил Франц.

Томми объяснил, в чем дело, и сослался на Нэта, который подтвердил его слова.

Все объявили, что ничего не знают о пропавшем долларе и стали подозрительно поглядывать на Нэта; мальчик встревожился и засмущался.

– Но ведь кто-то же взял его, – сказал Франц, а Томми сжал кулаки и крикнул:

– Если я узнаю, кто вор, то так его отделаю, что он долго не забудет!

– Успокойся, Том, мы разыщем его. Воры всегда попадаются, – сказал Дэн как человек, имеющий об этом понятие.

– Может быть, какой-нибудь бродяга ночевал на гумне и стащил деньги, – предположил Нед.

– Нет, Сайлес не позволил бы ему спать там, да бродяга и не стал бы искать деньги в веялке, – возразил Эмиль.

– А не сам ли Сайлес взял их? – сказал Джек.

– Не может быть! Сайлес такой честный, он ни за что не возьмет ничего чужого, – заступился за Сайлеса Томми.

– Кто бы это ни был, ему лучше признаться сейчас же, чем ждать, пока его откроют, – предложил Деми, глубоко потрясенный позором, падавшим на всю школу.

– Я вижу, что вы все подозреваете меня! – воскликнул покрасневший Нэт.

– Ты один знал, где лежат деньги, – заметил Франц.

– Я не виноват… Я не брал их… Говорю вам, что я их не брал, не брал!..

– Тише, тише, мой мальчик! – сказал, входя в класс, мистер Бэр. – Что значит весь этот шум?

Томми начал рассказывать о том, как у него пропали деньги, и по мере того как он говорил, лицо мистера Бэра становилось все серьезнее: несмотря на все свои недостатки и шалости, мальчики до сих пор были безупречно честными.

– Садитесь по местам, – сказал он и, когда все сели, медленно заговорил, переводя глаза с одного лица на другое с таким грустным выражением, что вынести этот взгляд было гораздо тяжелее, чем получить самый строгий выговор.

– Ну, мальчики, – сказал он, – теперь я задам каждому из вас только один вопрос и попрошу дать на него правдивый ответ. Я не стану пугать вас наказаниями или выведывать у вас правду: у каждого из вас есть совесть, и она подскажет вам, как следует поступить. Сейчас еще есть время сознаться и исправить положение. Я могу простить того, кто не выдержал и поддался искушению, но не лгуна. Не прибавляйте к воровству лжи; признайтесь откровенно, и мы постараемся простить и забыть.

Он остановился на минуту; в комнате стояла такая тишина, что можно было бы расслышать легкий стук от падения булавки. Потом мистер Бэр стал обращаться с вопросом к каждому мальчику по очереди и получал ото всех один и тот же ответ. Все без исключения краснели, и потому это не могло служить признаком вины, а некоторые из младших мальчиков до того перепугались, что дрожали с головы до ног, хотя их невиновность была очевидна.

Когда очередь дошла до Нэта, голос мистера Бэра смягчился; бедный мальчик казался таким несчастным, что учителю стало жаль его. Он считал Нэта виновным и хотел избавить его от лжи, заставить честно сознаться в своем проступке.

– Ну, мой мальчик, теперь отвечай мне правду. Ты взял эти деньги?

– Нет, сэр, – и Нэт с умоляющим видом посмотрел на мистера Бэра.

Кто-то сзади зашикал.

– Перестаньте! – крикнул мистер Бэр, стукнув по своей конторке, и строго взглянул в ту сторону, откуда раздался звук.

Там сидели Нед, Джек и Эмиль. Первые двое смотрели сконфуженно, а Эмиль крикнул:

– Это не я, дядя! Я счел бы позорным бить лежачего!

– И это очень хорошо с твоей стороны, – сказал Томми, которого сильно огорчила суматоха, поднятая из-за его несчастного доллара.

– Перестаньте разговаривать, – остановил их мистер Бэр и, когда все затихло, спокойно сказал:

– Мне очень жаль, Нэт, но все говорит против тебя, а твой прежний недостаток невольно заставляет нас сомневаться в тебе, и мы не можем доверять тебе так, как доверяли бы, если бы ты никогда не лгал. Не думай, впрочем, что я обвиняю тебя в воровстве; я не накажу тебя до тех пор, пока не буду вполне уверен, что ты действительно виноват. И расспрашивать тебя я больше не стану. Я предоставлю все тебе самому и твоей совести. Если ты виноват, приди ко мне в любое время и откровенно во всем сознайся. Я прощу тебя и помогу тебе загладить твою вину. Если же ты невиновен, истина обнаружится, и тогда я первый попрошу у тебя прощения за то, что сомневался в тебе, и с радостью восстановлю твое доброе имя в глазах всей школы.

– Я не брал этих денег! Я не брал их! – рыдая, прошептал Нэт и закрыл лицо руками, потому что был не в силах вынести недоверчивые и неприязненные взгляды товарищей.

– Надеюсь, что так, – сказал мистер Бэр и немного помолчал, чтобы дать виновному, кто бы он ни был, еще одну возможность сознаться. Но все молчали, и только сочувственные всхлипывания малышей нарушали тишину. Тогда мистер Бэр грустно покачал головой и прибавил:

– Ну что ж, больше я ничего сделать не могу. Скажу вам только одно: я не буду упоминать об этой пропаже и хочу, чтобы вы последовали моему примеру. Я не могу рассчитывать на то, что вы будете относиться так же дружески, как прежде, к тому, кого подозреваете. Но прошу вас никак его не мучить – ему и без того будет очень тяжело… Ну, а теперь пора приниматься за уроки.

– Папа Бэр был слишком уж снисходителен к Нэту, – шепнул Эмилю Нед, когда они доставали книги.

– Придержи язык! – проворчал Эмиль, расстроенный тем, что это происшествие запятнало честь Плумфилда.

Многие мальчики были согласны с Недом, но тем не менее понимали, что мистер Бэр поступил правильно. А со стороны Нэта было бы, конечно, гораздо разумнее сразу сознаться, потому что даже самое суровое наказание было бы для него не так мучительно, как холодные, презрительные взгляды и отчуждение товарищей. Целую неделю бедный Нэт выносил эту пытку, хотя ни одна рука не поднималась на него и никто его не упрекал.

Это было хуже всего. Если бы мальчики говорили о том, что он украл деньги, или даже побили его, он перенес бы это легче, чем молчаливое недоверие, с каким смотрели на него все, не исключая даже миссис Бэр, хотя ее обращение осталось почти таким же ласковым, как прежде. Но больше всего мучил Нэта грустный, тревожный взгляд папы Бэра, потому что он горячо любил своего учителя и знал, что обманул его ожидания.

Только один человек во всем доме полностью доверял Нэту и защищал его от всех, – это была Дэйзи. Она не смогла бы объяснить, почему верит ему, несмотря на всю очевидность его проступка; она только чувствовала, что он не виноват, и горячо защищала его. Она никому не позволяла ни слова сказать против Нэта и даже стукнула своего дорогого Деми, когда тот пытался убедить ее, что деньги взял именно Нэт, так как никто, кроме него, не видел, куда их положил Томми.

– Может быть, куры их проглотили – они ужасно жадные, – возразила Дэйзи.

А когда Деми засмеялся, она вышла из себя и отшлепала своего остолбеневшего от изумления брата, а потом заплакала и убежала с криком:

– Он не брал их! Не брал! Не брал!

Ни дядя, ни тетя не пытались поколебать веру Дэйзи в ее друга. Они как будто еще больше полюбили ее за это и надеялись, что ее инстинктивное доверие оправдается. Нэт не раз говорил потом, когда все уже выяснилось, что он не выдержал бы, если бы не Дэйзи. В то время как все остальные избегали его, она постоянно искала его общества. Теперь она уже не сидела на лестнице, когда он играл у себя на скрипке; она входила к нему в комнату и слушала его игру, а ее лицо в это время выражало такую любовь и доверие, что Нэт забывал о своем горе и был счастлив. Она просила его помогать ей с уроками. Она стряпала для него на своей плите всевозможные блюда, которые он мужественно съедал, не обращая внимания на их качество: благодарность служила для них лучшей приправой и делала их необыкновенно вкусными. Она предлагала ему поиграть с ней в крикет или в мяч, когда замечала, что ему хотелось бы присоединиться к играм товарищей. Она клала букетики цветов из своего садика ему на стол и вообще старалась показывать всем, чем могла, что она его искренний друг, верный ему и в радости, и в горе.

Скоро и Нэн последовала примеру Дэйзи. Она придерживала свой острый язычок и не вздергивала носик при встрече с Нэтом в знак презрения, что было очень мило с ее стороны, так как, в отличие от подруги, она была вполне уверена, что деньги взял именно он.

Большая часть мальчиков отдалилась от Нэта, но Дэн, хотя и говоривший, что презирает его за трусость, относился к нему со своеобразным суровым покровительством и был готов побить всякого, кто стал бы обижать его бывшего товарища. У Дэна были такие же высокие понятия о дружбе, как у Дэйзи, и он поступал согласно им.

Как-то после обеда, когда Дэн сидел у ручья и наблюдал повадки водяных пауков, до него донесся разговор, происходивший по ту сторону забора.

Неда, который был страшно любопытен, мучило желание узнать наверняка, кто взял деньги. В последнее время некоторым мальчикам начало казаться, что они несправедливо обвинили Нэта, который так упорно отрицал свою вину и так кротко переносил свое изгнание из их общества. Это сомнение невыносимо тревожило Неда, и он уже несколько раз тайком от всех приставал к Нэту с расспросами, несмотря на запрет мистера Бэра. И сейчас, увидев, что тот сидит один в тени забора и читает книгу, Нед не выдержал и заговорил о пропаже. Он приставал к Нэту уже минут десять, когда Дэн обратил внимание на их разговор и услышал умоляющий голос Нэта:

– Оставь меня, Нед! Пожалуйста, оставь! Я не могу сказать тебе ничего, потому что сам не знаю. И нехорошо с твоей стороны так мучить меня – ведь папа Бэр это запретил! И ты не решился бы расспрашивать меня, если бы рядом был Дэн.

– Я не боюсь Дэна. Он страшный хвастун, и больше ничего. Может быть, это он взял деньги, и ты знаешь об этом, да не хочешь сказать. Ну, говори же!

– Он не брал их, а если бы и взял, то я стал бы защищать его, потому что он всегда был добр ко мне, – сказал Нэт так горячо, что Дэн забыл про своих пауков и вскочил, чтобы поблагодарить его, но остановился, услышав слова Неда:

– А я знаю, что Дэн взял деньги и отдал их тебе. Очень может быть, что он был карманным воришкой – до того как пришел сюда. Ведь никто не знает про него ничего, кроме тебя, – сказал Нед. Он сам не вполне верил тому, что говорил; ему хотелось только разозлить Нэта и выведать у него правду.

Желание его отчасти исполнилось, потому что Нэт действительно рассердился.

– Если ты еще раз осмелишься сказать это, – крикнул он, – я пойду к мистеру Бэру и все ему расскажу. Я не люблю фискалить, но не выдержу, если ты не оставишь в покое Дэна!

– Тогда ты будешь не только лгуном и вором, но и негодяем, – с усмешкой сказал Нед.

Он не верил, что Нэт, так кротко переносивший оскорбления, касавшиеся его самого, решится пойти к мистеру Бэру из-за Дэна.

На этом разговор закончился. Но только Нед успел раскрыть рот, собираясь прибавить еще что-то, как чьи-то сильные руки схватили его сзади за шиворот и, перекинув через низкий забор, бросили на середину ручья.

– Повтори то, что ты сказал, и я заставлю тебя купаться здесь до тех пор, пока ты не захлебнешься! – крикнул Дэн, стоя одной ногой на одном берегу узенького ручейка, а другой – на другом и глядя вниз на барахтавшегося в воде Неда.

– Я это в шутку! – попытался оправдаться Нед.

– Ты сам поступаешь низко, втихомолку мучая Нэта! Если я застану тебя за этим еще раз, то брошу уже не в ручей, а в реку. Вылезай и убирайся! – в ярости крикнул Дэн.

Нед поспешно вылез из воды и убежал. Это неожиданное купание принесло ему несомненную пользу, потому что после этого он стал очень почтительно относиться к обоим мальчикам – по-видимому, утопив свое любопытство в ручье. Когда Нед пропал из виду, Дэн перепрыгнул через забор к Нэту, который лежал на траве, измученный и ослабевший от волнения и горя.

– Он больше не будет тебя мучить! – воскликнул Дэн, стараясь успокоить товарища. – А если попробует, только скажи мне, и я его отделаю.

– Я не обращаю внимания на то, что он говорит про меня, я уже привык к этому, – грустно ответил Нэт, – но я не выношу, когда он начинает клеветать на тебя.

– А может быть, он говорил правду? Откуда ты знаешь? – спросил Дэн, отвернувшись в сторону.

– Ты это про деньги? – удивился Нэт.

– Да.

– Ну нет, я ни за что не поверю, что ты их взял! Ты не заботишься о деньгах; тебе не нужно ничего, кроме жуков, камешков и тому подобных вещей, – с улыбкой сказал Нэт.

– Мне хочется купить сачок для бабочек – так же, как тебе скрипку, – продолжал Дэн, все еще глядя в сторону и ковыряя в земле своей палкой. – Почему бы мне не украсть деньги?

– По-моему, ты не мог. Ты любишь драться, но ты никогда не лжешь, и я не поверю, что ты мог украсть, – ответил Нэт и решительно покачал головой.

– Я делал и то, и другое. Я лгал самым ужасным образом, я крал овощи с огородов, когда убежал от Пейджа, потому что мне нечего было есть. Видишь теперь, каков я? – Дэн произнес эти слова своим прежним, грубым и беззаботным тоном, от которого в последнее время уже почти избавился.

– О нет, Дэн, не говори, что это ты! Я предпочел бы, чтобы это был кто-то другой! – воскликнул Нэт с таким отчаянием, что Дэн остался доволен. И это было заметно по выражению его лица, когда он обернулся к Нэту. Но он ограничился только тем, что сказал:

– Не будем больше говорить об этом. Но не беспокойся, мы все уладим, вот увидишь!

Что-то в его лице и голосе навело Нэта на новую мысль. Он с умоляющим видом сложил руки и сказал:

– Мне кажется, ты знаешь, кто это сделал. Если знаешь, то попроси его сознаться. Мне так тяжело, что все отворачиваются от меня, когда я ни в чем не виноват! Если бы мне было куда уйти, я убежал бы, хотя очень люблю Плумфилд; но я не такой сильный и смелый, как ты, и поэтому должен оставаться и ждать, пока не выяснится, что я говорил правду.

Нэт сказал это так грустно, с таким отчаянием, что Дэн не выдержал.

– Тебе не придется долго ждать, – отрывисто бросил он и торопливо ушел. И потом никто не видел его в продолжение нескольких часов.

– Что это с Дэном? – спрашивали друг друга мальчики в воскресенье, наступившее после долгой, тяжелой недели, которой, казалось, не будет конца. Дэн часто бывал угрюм, но в этот день он был такой молчаливый и мрачный, что никто не мог добиться от него ни слова.

Когда все отправились гулять, он отошел куда-то и вернулся домой поздно. Он не принимал никакого участия в вечерней беседе и молча сидел в уголке, погруженный в свои мысли. Когда миссис Джо показала ему особенно хорошую отметку о нем в своем журнале, он даже не улыбнулся и, взглянув на нее, спросил:

– Вы думаете, что я исправляюсь?

– Конечно, Дэн! И я так рада – ведь я всегда думала, что нужно только немножко помочь тебе, и из тебя выйдет мальчик, которым можно гордиться.

Дэн взглянул на нее со странным выражением гордости, любви и печали в глазах, которого она не смогла понять, но о котором впоследствии часто вспоминала.

– Боюсь, как бы вы не обманулись во мне, но постараюсь, чтобы этого не случилось, – сказал он и закрыл журнал, никак не выразив своего удовольствия, хотя раньше всегда перечитывал свою страницу и любил поговорить по поводу сделанной о нем отметки.

– Не болен ли ты, мой милый? – спросила миссис Джо, положив ему руку на плечо.

– У меня немножко болит нога; я лучше лягу в постель. Спокойной ночи, мама, – сказал Дэн и, приложив на минуту ее руку к своей щеке, ушел.

«Бедный Дэн! Он слишком близко к сердцу принимает горе Нэта. Какой странный мальчик! Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь до конца понять его», – сказала про себя миссис Джо, с большим удовольствием думая о том, как Дэн в последнее время изменился к лучшему, но в то же время сознавая, что многое в нем ей неясно.

Особенно огорчил Нэта поступок Томми. После пропажи доллара Томми сказал ему спокойно, но твердо:

– Я не хочу обидеть тебя, Нэт, но, видишь ли, я не желаю терять свои деньги, а поэтому, мне кажется, нам нужно перестать быть компаньонами.

И Томми стер надпись «Т. Банг и К°».

Нэт очень гордился этим «и К°»; он очень ловко разыскивал яйца, вел им счет и прибавил к своим деньгам приличную сумму от продажи достававшихся на его долю яиц.

– Ах, Том! Зачем ты это сделал? – воскликнул он, чувствуя, что его доброе имя в школьном торговом мире погибло навсегда.

– Я должен, – твердо ответил Томми. – Эмиль говорит, что если один компаньон злоупотребит доверием другого и растранжирит капитал фирмы, то есть если он стащит деньги и убежит с ними, то другой компаньон судится или дерется с ним и после этого уже не имеет с ним никакого дела. Ты злоупотребил моим доверием и растранжирил мой капитал. Я не буду судиться или драться с тобой, но я должен уничтожить наше товарищество, потому что не могу доверять тебе и не желаю обанкротиться.

– Я не могу заставить тебя поверить мне, – сказал Нэт, – и ты не захочешь взять мои деньги, хотя я с радостью отдал бы тебе все свои доллары, если бы ты только сказал, что не считаешь меня вором. Позволь мне по-прежнему разыскивать для тебя яйца; я буду делать это даром, без всякой платы. Теперь я знаю все места, куда куры кладут свои яйца, и мне нравится искать их, – упрашивал он.

Но Томми отрицательно покачал головой; на его хорошеньком круглом личике появилось подозрительное и жесткое выражение, когда он резко ответил:

– Нет, не могу! И очень жалею, что ты знаешь все места. Не вздумай разыскивать яйца втихомолку и продавать их!

Эти слова обидели Нэта до глубины души. Он почувствовал, что не только лишился своего компаньона и покровителя, но потерял честное имя и навсегда изгнан из общества деловых людей. Никто не верил ему, несмотря на все его старания загладить свои прежние прегрешения. Вывеска снята, фирма распалась, а сам он – разорившийся неудачник. Гумно, сборное место мальчиков, было теперь закрыто для него. Куры кудахтали, тщетно призывая его, и, казалось, принимали его несчастье близко к сердцу, потому что стали нести меньше яиц, а некоторые из них нашли себе новые гнезда, и Томми не мог разыскать их.

– Только куры верят мне, – сказал Нэт, узнав об этом и, хоть мальчиков рассмешили его слова, Нэт находил утешение в этой мысли – ведь когда кто-нибудь падает слишком низко в мнении света, его может утешить даже доверие курицы.

Томми не взял, однако, никакого нового компаньона, потому что подозрительность омрачила его некогда доверчивую душу. Нед предлагал ему свои услуги, но Томми – из чувства справедливости, делавшего ему честь, отклонил это предложение.

– Может быть, еще выяснится, что Нэт не брал моих денег, – сказал он, – и тогда он снова станет моим компаньоном. Хоть я и не думаю, что это случится, но пока все-таки никого не возьму на его место.

Билли был единственным человеком, которому Томми считал возможным доверять. Он выучил Билли разыскивать яйца и приносить их неразбитыми, а вместо платы за труды время от времени давал ему яблоко или конфетку, чем тот был очень доволен. В понедельник утром, на другой день после того, как Дэн поразил всех своим мрачным видом, Билли, подавая своему патрону яйца, сказал.

– Только два.

– Да, дела идут все хуже и хуже. Эти скверные куры могут, право же, вывести из терпения, – проворчал Томми, вспомнив о счастливых днях, когда он получал по шесть яиц в день. – Положи их в мою шляпу и дай мне новый кусочек мела. Нужно все-таки и эти записать.

Билли встал на корзину и взглянул на верхушку веялки, на которой Томми держал свои письменные принадлежности.

– Ой, сколько здесь денег! – воскликнул он.

– Нет там никаких денег, – возразил Томми. – Я больше никогда их туда не положу!

– А я вижу их. Один – четыре – восемь – два доллара, – настаивал Билли, еще не вполне научившийся считать.

– Какой же ты глупый! – воскликнул Томми и вскочил сам, чтобы взять кусочек мела, но чуть не упал, увидев четыре блестящие монетки по двадцать пять центов. Они лежали в ряд, накрытые бумажкой, на которой, во избежание недоразумений, было написано: «Т. Бангу».

– Что это значит? – воскликнул Томми и, схватив деньги, бросился к дому, крича во все горло:

– Деньги нашлись! Где Нэт?

Нэта скоро разыскали, и он так удивился и обрадовался, увидев деньги, что почти все поверили ему, когда он сказал, что ничего о них не знает.

– Как же я мог положить их назад, когда не брал? – сказал он. – Поверьте мне хоть теперь и будьте со мной добры по-прежнему, прибавил он таким умоляющим голосом, что Эмиль хлопнул его по спине и объявил, что верит ему.

– Я тоже верю и очень рад, что не ты взял деньги, Нэт, – сказал Томми, дружески пожав ему руку. – Но кто же тогда это сделал?

– Не все ли равно, раз деньги нашлись, – заметил Дэн, глядя на счастливое лицо Нэта.

– Вот это мило! Я не желаю, чтобы мои вещи исчезали неизвестно куда, а потом вдруг появлялись, как у фокусников! – воскликнул Томми, глядя на свои деньги и как будто подозревая во всем этом какое-то колдовство.

– Мы разыщем вора, как он ни хитер, – сказал Франц, взяв бумажку, лежавшую около денег. – Видите, он написал «Т. Вангу» печатными буквами, чтобы не узнали его почерк.

– Деми отлично пишет, – сказал Нед, не понимавший, из-за чего вся эта суматоха.

– Ну, уж я ни за что не поверю, что деньги взял он! – воскликнул Томми.

Остальные мальчики тоже возмутились при мысли об этом, потому что Деми был вне всяких подозрений.

Тут Нэт убедился, как различно относятся товарищи к Деми и к нему самому, и сердце его сжалось. Чего бы он только не отдал, чтобы и в него верили так же! Он уже знал по опыту, как легко лишиться доверия и как трудно заслужить его вновь, и высоко ценил правдивость.

Мистер Бэр был очень доволен, что дело начинает проясняться, и ждал дальнейших новостей. Они появились раньше, чем он ожидал, хотя мистер Бэр был сильно удивлен и огорчен ими. В тот же день вечером, когда все сидели за ужином, мистеру Бэру передали сверток, присланный соседкой, миссис Бэтс. К свертку была приложена записка. В то время как мистер Бэр читал ее, Деми развернул сверток и воскликнул:

– Да ведь это книга, которую дядя Тедди подарил Дэну!

– Черт возьми! – забывшись, пробормотал Дэн, который еще не совсем отвык от крепких выражений, хоть и старался поменьше их употреблять.

Мистер Бэр быстро поднял глаза и взглянул на него. Дэн старался выдержать его взгляд, но не смог. Он опустил глаза и сидел, кусая губы и все больше и больше краснея.

– Что случилось? – тревожно спросила миссис Бэр.

– Я предпочел бы поговорить об этом с Дэном наедине, но Деми помешал мне, и поэтому я должен все объяснить теперь же, – сказал мистер Бэр, лицо которого стало таким строгим, как бывало всегда, когда ему приходилось иметь дело с обманом или другим низким поступком. – Это записка от миссис Бэтс. Она пишет, что в субботу ее сын Джимми купил у Дэна за один доллар вот эту книгу. Так как миссис Бэтс видит, что она стоит гораздо дороже и думает, что тут вышла какая-то ошибка, она и посылает книгу мне. Ты ее продал, Дэн?

– Да, сэр, – медленно ответил тот.

– Зачем же?

– Мне нужны были деньги.

– Для чего?

– Что бы заплатить.

– Кому?

– Томми.

– Он никогда в жизни не занимал у меня ни цента! – с испугом воскликнул Томми. Он догадывался, чем кончатся эти расспросы, и чувствовал, что любое колдовство было бы лучше такой развязки: он очень любил Дэна и от души восхищался им.

– А может быть, он взял их из веялки, – предположил Нед, не простивший Дэну своего купания.

– Ах, Дэн! – воскликнул Нэт, сжимая руки, несмотря на то, что держал в них хлеб с маслом.

– Как это ни тяжело, но дело нужно выяснить, – сказал мистер Бэр. – Ты положил этот доллар в веялку сегодня утром, Дэн?

– Да, я, – твердо ответил Дэн, глядя прямо в глаза учителя.

Шепот пронесся по столу. Томми уронил и разбил свою кружку; Дэйзи крикнула: «Я знала, что это не Нэт!»; Нэн заплакала, а миссис Джо вышла из комнаты такая расстроенная, грустная и пристыженная, что Дэн не выдержал и на минуту закрыл лицо руками.

Потом он поднял голову, распрямил плечи, как будто сбросив с них какую-то тяжесть, и, мрачно взглянув на мистера Бэра, сказал тем небрежным и резким тоном, каким говорил, когда только появился в Плумфилде:

– Да, я продал книгу и положил деньги в веялку. Вы можете делать со мной все что угодно, но я об этом больше не скажу ни слова.

– И даже не скажешь, что жалеешь о том, что сделал? – спросил мистер Бэр, пораженный внезапной переменой в Дэне.

– Я не жалею.

– Я и без того ему все прощу! – воскликнул Томми, которому было гораздо тяжелее видеть унижение смелого Дэна, чем робкого Нэта.

– Мне не нужно прощение, – угрюмо ответил Дэн.

– Может быть, ты найдешь, что оно тебе нужно, – возразил мистер Бэр, – когда спокойно все обдумаешь. Не буду говорить тебе, как я огорчен и как обманулся в своих ожиданиях, но через некоторое время я зайду к тебе в комнату и мы потолкуем.

– Из этого ничего не выйдет, – сказали Дэн, стараясь говорить вызывающим тоном, но не решаясь взглянуть в лицо мистеру Бэру. И, приняв его слова за позволение уйти, Дэн вышел из комнаты, как будто не в силах больше здесь оставаться.

Но лучше бы он остался: мальчики говорили о нем с таким искренним сожалением, что это наверняка тронуло бы его. Никто, включая Нэта, не радовался тому, что дело завершилось таким образом.

Несмотря на недостатки Дэна – а их было вполне достаточно – все любили его, потому что под грубой внешностью в нем таилось много таких хороших качеств, которые нельзя было не оценить.

И миссис Джо, главная наставница Дэна, была огорчена до глубины души тем, что мальчик, в котором она принимала такое участие, обманул ее ожидания. Плохо было уже то, что он украл деньги; еще хуже было лгать и допускать, чтобы из-за несправедливого подозрения страдал невинный; но самое ужасное впечатление произвела на миссис Джо попытка Дэна вернуть деньги тайком, потому что это показывало не только недостаток мужества, но также лживость и хитрость, что не предвещало ничего хорошего в будущем. И он, кроме того, упорно уклонялся от всякого разговора об этом, не хотел признать, что виноват, или выразить сожаление о своем проступке.

Проходили дни. Дэн учился и работал, постоянно угрюмый и молчаливый, не выказывающий ни малейших признаков раскаяния. Зная, как обращались с Нэтом, он не искал участия ни у кого, отвергал любые попытки товарищей к сближению и проводил свободное время, бродя по полям и лесам.

– Если так пойдет и дальше, то я боюсь, что он опять убежит, – сказал как-то мистер Бэр, расстроенный безуспешностью всех своих усилий. – Он слишком молод, чтобы вести такую жизнь, как теперь.

– Некоторое время назад я поручилась бы, что ничто не заставит его уйти от нас; но он до того изменился, что теперь я готова ко всему, – ответила бедная миссис Джо, которую ничто не могло утешить. Дэн отдалился от нее даже больше, чем от других, и, когда она пыталась поговорить с ним наедине, смотрел на нее, как затравленный зверек.

Нэт повсюду следовал за Дэном, как тень, и тот не гнал его от себя так сурово, как других, но часто говорил своим обычным резким тоном:

– Теперь все знают, что ты не виноват. Не беспокойся обо мне. Я перенесу это лучше, чем ты.

– Но мне жаль, что ты всегда один, – грустно отвечал Нэт.

– А мне это нравится, – и Дэн уходил, сдерживая вздох, потому что на самом деле чувствовал себя одиноким.

Проходя как-то раз по березовой роще, он увидел нескольких мальчиков. Они забавлялись тем, что влезали на деревья и качались на них до тех пор, пока гибкий ствол не опускался низко к земле, и с него можно было спрыгнуть.

Дэн остановился на минуту посмотреть на эту забаву, но не выразил желания присоединиться к ней. В это время Джек стал карабкаться на дерево. К несчастью, он выбрал очень высокую березу, и, когда стал раскачиваться на ней, она только слегка нагнулась и он повис высоко над землей.

– Слезай с дерева! Отсюда ты не соскочишь! – крикнул ему снизу Нед.

Джек попробовал было слезть, но ветки выскальзывали у него из рук, а ствол он не мог обхватить ногами. Некоторое время он вертелся и цеплялся, но безуспешно. Наконец, задыхаясь от усталости, Джек снова повис на дереве и отчаянно крикнул:

– Помогите мне! Подхватите меня! Я сейчас спрыгну!

– Ты разобьешься насмерть, если спрыгнешь! – воскликнул перепуганный Нед.

– Подержись еще немного! – сказал Дэн и, вскарабкавшись на дерево, добрался до Джека, смотревшего на него с надеждой и страхом.

– Вы оба свалитесь! – кричал Нед, взволнованно бегая из стороны в сторону, тогда как Нэт протянул руки в безумной надежде подхватить падающих.

– Отойдите в сторону, – спокойно сказал Дэн.

Он тоже повис на березе, от лишней тяжести она согнулась гораздо сильнее, и теперь ребята оказались уже недалеко от земли.

Джек спрыгнул благополучно, но дерево, освободившись от половины груза, спружинило и поднялось вверх так стремительно, что Дэн упал тяжело.

– Я не ушибся, я сейчас встану, – сказал он, сидя на земле, побледневший и ошеломленный падением, в то время как мальчики смотрели на него с восхищением и тревогой.

– Ты молодец, Дэн, и я очень благодарен тебе! – воскликнул Джек.

– Не стоит, это такие пустяки, – пробормотал Дэн, медленно поднимаясь с земли.

– Нет, не пустяки, – возразил Нед, – и я готов пожать тебе руку, несмотря на то, что ты… – он проглотил злополучное слово, чуть не сорвавшееся у него с языка, и протянул руку, считая это исключительно благородным поступком со своей стороны.

– Но я-то не подам руки такому негодяю, – сказал Дэн и, презрительно взглянув на Неда, повернулся к нему спиной. А тот, вспомнив купание в ручье, торопливо удалился.

– Пойдем, Дэн, обопрись на мое плечо, – сказал Нэт и ушел вместе с ним. А мальчики еще долго толковали о Дэне, восхищаясь его смелостью, и очень жалели, что злополучные деньги Томми не провалились сквозь землю, прежде чем из-за них поднялся такой переполох.

Когда мистер Бэр на следующее утро вошел в класс, у него было такое счастливое лицо, что мальчики с удивлением смотрели на него, не понимая, что с ним случилось. Им даже пришло в голову, что их наставник немного не в себе, когда он подошел прямо к Дэну, взял обе его руки в свои и, крепко пожав их, с жаром сказал:

– Теперь я знаю всё и прошу тебя простить меня. Ты поступил великодушно, и я восхищаюсь тобой, несмотря на то что лгать нехорошо даже из дружбы.

– Что это значит? – спросил Нэт, а Дэн не сказал ни слова; он только выпрямился, как будто тяжесть свалилась с его спины.

– Дэн не брал денег Томми! – громко объявил мистер Бэр.

– Так кто же взял их? – закричали все в один голос.

Мистер Бэр показал на незанятое место – все взглянули на него и некоторое время молчали от удивления.

– Сегодня рано утром Джек ушел домой, оставив вот эту записку, – сказал мистер Бэр. – Она была привязана к ручке моей двери.

И он прочел ее вслух:

«Это я взял доллар Томми. Я смотрел в щелочку и видел, куда он положил его. Я боялся признаться раньше, хоть мне и хотелось. Нэта мне было не очень жаль, но Дэн настоящий парень, и я не могу больше молчать. Я не тратил этих денег; они лежат под ковром в моей комнате, как раз около умывальника. Мне очень жаль, что я взял их. Я иду домой и, наверное, никогда уже больше не вернусь, поэтому Дэн может взять мои вещи. Джек».

Это было не особенно изящное послание, скверно написанное, закапанное чернилами и весьма краткое, но для Дэна оно имело огромную цену. Когда мистер Бэр дочитал записку, Дэн подошел к нему и дрожащим голосом произнес:

– Вот теперь, сэр, я сознаюсь, что виноват, и прошу вас простить меня.

– Это была великодушная ложь, Дэн, и я не могу не простить ее; но, как видишь, она не принесла никакой пользы, – ответил мистер Бэр, положив ему руки на плечи и с любовью глядя на него.

– Она помешала ребятам мучить Нэта. Вот для чего я сделал это. Он был ужасно несчастлив. Я смог вынести это легче, – объяснил Дэн, очень довольный, что может наконец говорить после такого долгого и тяжелого молчания.

– Значит, ты сделал это для меня? Ах, как ты добр ко мне! – воскликнул Нэт, которому очень хотелось обнять своего друга и заплакать. Но он сдержался: Дэн считал такие нежности подходящими только для девчонок и был бы возмущен подобным проявлением чувств.

– Успокойся, ведь все кончилось хорошо, – сказал Дэн, заметив волнение Нэта и, проглотив комок, подступавший к горлу, рассмеялся так, как давно уже не смеялся. – А миссис Бэр знает? – вдруг с жаром спросил он.

– Знает. И она до того счастлива, что я, право, уже не знаю, что она с тобой сделает, – ответил мистер Бэр.

Взволнованные и обрадованные мальчики окружили Дэна. Но прежде чем он успел ответить на дюжину вопросов, кто-то крикнул:

– Троекратное «ура!» в честь Дэна! – и в дверях показалась миссис Бэр. Она размахивала кухонным полотенцем и, казалось, была готова плясать от радости, как делала в прежние времена, когда была девочкой.

– Раз, два, три! – крикнул мистер Бэр, и раздалось такое громогласное «ура!», что Азайя вздрогнула у себя на кухне, а старый мистер Робертс, проезжавший в это время мимо дома, покачал головой и проворчал:

– Да, школы теперь совсем не такие, как в мое время!

Дэн некоторое время держался молодцом, но вид радостной и довольной миссис Джо так его взволновал, что он бросился в зал, а оттуда в гостиную. Миссис Джо тотчас же побежала за ним, и оба они пропали на полчаса.

Мистеру Бэру стоило большого труда успокоить взволнованных мальчиков. Все были растроганы верностью двух друзей. Лгать, конечно, нехорошо, но любовь, вызвавшая ложь, и мужество, с которым Дэн выносил унижение за своего друга, сделали из него героя в глазах всей школы.

Томми с гордостью восстановил свою фирму. Нэт испытывал безграничную преданность к Дэну; все мальчики всячески старались загладить перед ними обоими свое былое недоверие. Миссис Джо радовалась за своих воспитанников, а мистер Бэр впоследствии никогда не упускал случая рассказать эту трогательную историю о верной дружбе.

Глава 15

На иве

В течение этого лета старая ива видела и слышала многое, так как стала любимым местом сбора детей. И она, по-видимому, была довольна этим, поскольку всегда радушно принимала гостей, и спокойные часы, которые они проводили в зеленом гнездышке на ее ветвях, приносили им пользу.

В один из субботних вечеров около ивы собралось целое общество.

Сначала пришли Нэн и Дэйзи с маленькими тазиками и кусочками мыла: временами на них нападала страсть к чистоплотности, и они принимались стирать в ручье платья и белье своих кукол. Азайя не позволяла им «устраивать брызготню» в своей кухне, а в ванной было запрещено стирать – с тех пор, как Нэн забыла завернуть кран, и вода, перелившись через край ванны, протекла сквозь пол на потолок нижней комнаты.

Дэйзи принялась за работу, как всегда, аккуратно. Сначала она постирала все белые, а потом цветные вещи, выполоскала их и повесила сушить на веревочку, протянутую между двумя барбарисовыми кустами, прикрепив тоненькими прищепками, которые сделал для нее Нед.

А Нэн положила в тазик сразу и белье, и платье, налила в него воды, чтобы все хорошенько помокло, а потом совсем забыла про свою стирку. Она стала собирать пух с репейника, которым хотела набить подушку для вавилонской царицы Семирамиды – так называлась одна из ее кукол. На это ушло довольно много времени. А когда Нэн вернулась и стала вынимать вещи из тазика, то оказалось, что все они в зеленых пятнах: она забыла отпороть зеленые шелковые ленты от чепчика, и они оставили свои следы на розовых и голубых платьях, на рубашечках и даже на самой нарядной гофрированной юбочке с оборками.

– Ах, у меня все испортилось! – со вздохом воскликнула Нэн.

– Положи их выбелить на траву, – посоветовала опытная Дэйзи.

– Ладно, так и сделаю. А мы пока посидим в гнездышке и посмотрим, чтобы их не унес ветер.

Гардероб вавилонской царицы был разложен на берегу, а прачки, перевернув вверх дном свои тазики, вскарабкались на иву и, устроившись в гнездышке, принялись болтать, как обыкновенно делают хозяйки, отдыхая от домашней работы.

– Я сделаю перину к этой новой подушке, – сказала мисс Сорвиголова и начала перекладывать пух из кармана в носовой платок, растеряв при этом чуть ли не половину.

– А я не стану делать. Тетя Джо говорит, что перины очень вредны. Мои дети всегда спят на матрасах, – решительно объявила миссис Шекспир Смит.

– Ну а мои дети такие здоровые, что часто спят даже на полу и не обращают на это внимания (что было чистой правдой). Я не могу сделать им девять матрасов, а набивать перины я люблю.

– Может быть, Томми даст тебе перьев?

– Может быть, но я не заплачу ему ничего, пусть так даст, – сказала мисс Сорвиголова, которая часто злоупотребляла добросердечностью мистера Томаса Банга.

– Мне кажется, что розовое платьице полиняет раньше, чем зеленое пятно на нем, – заметила миссис Смит, глядя вниз со своей вышки и меняя предмет разговора: она и ее собеседница во многом не сходились, а миссис Смит была осторожной особой.

– Не беда. Мне надоели куклы. Я, должно быть, скоро брошу их и займусь своей фермой – по-моему, это веселее, чем возня с детьми, – сказала мисс Сорвиголова.

– Но ты не должна их бросать! – воскликнула сострадательная миссис Смит. – Они пропадут без матери.

– Ну и пусть! Мне надоело с ними возиться, я лучше буду играть с мальчиками. За ними ведь тоже нужно присматривать, – возразила энергичная юная леди.

Дэйзи не имела понятия о правах женщин. Она спокойно делала то, что хотела, и никто не протестовал, потому что она никогда не бралась за то, что было ей не по силам.

Нэн же принималась за все, не падая духом от неудач, и горячо требовала права делать то же, что делали мальчики. Они смеялись над ней, гнали ее от себя и старались не допускать ее вмешательства в свои дела. Но она не смущалась и добивалась своего, потому что у нее была сильная воля.

Миссис Бэр сочувствовала девочке и старалась сдерживать ее страстное желание полной свободы, доказывая ей, что она должна прежде всего научиться владеть собой.

Нэн в свои редкие «кроткие» минуты соглашалась с этим, и влияние миссис Бэр мало-помалу оказывало на нее свое действие. Теперь девочка уже не стремилась сделаться кузнецом или кочегаром; она занималась фермой, и в этой работе нашла выход для своей неистощимой энергии. Впрочем, это занятие удовлетворяло ее не вполне: шалфей и майоран были бессловесными созданиями и не могли поблагодарить ее за заботу о них. Ей хотелось любить кого-нибудь, кто мог бы сознавать это, хотелось о ком-то заботиться и кому-то покровительствовать. И она бывала очень счастлива, когда мальчики приходили к ней с порезанными пальцами, шишками на голове и ссадинами, чтобы она их «полечила». Заметив это, миссис Джо предложила ей поучиться правильным приемам медицинской помощи у няни. Нэн оказалась очень прилежной ученицей и скоро уже могла весьма ловко делать перевязки, ставить компрессы и прикладывать пластыри, а мальчики стали звать ее «доктор Сорвиголова», что ей было очень приятно. Миссис Джо однажды сказала мужу:

– Теперь я знаю, Фриц, что мы можем сделать для Нэн. У нее уже сейчас есть потребность приносить пользу, и она может в будущем стать суровой, сварливой и вечно недовольной женщиной, если лишить ее этого. Не будем сдерживать ее пылкую, деятельную натуру, лучше постараемся дать ей работу по душе и убедим ее отца позволить девочке изучать медицину. Из нее выйдет отличный доктор, потому что у нее есть смелость, крепкие нервы, нежное сердце и врожденная любовь и жалость ко всему слабому и страдающему.

Мистер Бэр сначала улыбнулся, но потом согласился попробовать и поручил Нэн ухаживать за грядками с лекарственными травами. Он объяснил ей их свойства и позволил в случае легкого недомогания детей испытывать на них действие этих трав. Нэн занималась очень прилежно, быстро все запоминала и проявляла столько здравого смысла и интереса, что профессор был вполне ею доволен.

Она думала обо всем этом, сидя на иве, когда Дэйзи кротко промолвила:

– Я люблю заниматься хозяйством и постараюсь устроить хороший дом для Деми, когда мы вырастем и будем жить вместе.

– Ну а у меня нет брата, и я не люблю возиться с хозяйством, – решительно ответила Нэн. – У меня будет аптека, а в ней много-много пузырьков и коробочек с лекарствами. И я буду ездить к больным и лечить их. Вот это будет здорово!

– Ах, неужели тебе нравятся лекарства? Они так дурно пахнут! А эти скверные порошки и касторка!.. – воскликнула, вздрогнув от отвращения, Дэйзи.

– Но ведь я не буду принимать их сама, поэтому мне все равно, каковы они на вкус и на запах. Но они помогают от разных болезней, а я люблю лечить больных. Помнишь, как я вылечила маму Бэр от головной боли? А у Неда от моего хмеля зубная боль прошла через пару часов.

– И ты будешь ставить пиявки, и выдергивать зубы, и вырезать болячки? – спросила Дэйзи, дрожа от одной мысли о таких ужасах.

– Да, я буду делать все это. Если человек даже упадет с крыши и разобьется, я все-таки буду его лечить. Мой дедушка был доктором, и я видела, как он зашивал одному больному разорванную щеку. А я стояла рядом и держала губку, и ни капельки не боялась, и дедушка сказал, что я смелая девочка.

– Как это ты могла? Мне всегда очень жаль больных, и я люблю ухаживать за ними, но я не смогла бы смотреть, как их режут и зашивают, – у меня задрожали бы ноги, и я бы убежала. Нет, я вовсе не смелая девочка, – со вздохом сказала Дэйзи.

– Тогда ты будешь у меня сиделкой, будешь ухаживать за моими больными, когда я отрежу им что-нибудь и пропишу лекарство, – сказала Нэн, которая, очевидно, предвкушала практику самого героического свойства.

– Эй, Нэн! Где ты, Нэн? – послышался голос снизу.

– Мы здесь.

– Ай! Ай! – под деревом показался Эмиль со сморщенным от боли лицом, придерживавший одну руку другой.

– Что такое, что случилось? – тревожно спросила Дэйзи.

– Проклятая заноза попала мне в палец, и я не могу ее вытащить. Вынь ее, Нэн!

– Она очень глубоко, а у меня нет иголки, – сказала Нэн, внимательно осмотрев перепачканный в дегте палец Эмиля.

– Так возьми булавку, – посоветовал он.

– Нет, булавка слишком толстая и у нее нет такого острого кончика, как у иголки.

Дэйзи опустила руку в карман и вынула маленький пакетик, в котором нашлось четыре иголки.

– У Дэйзи всегда найдется все, что нужно, – сказал Эмиль.

А Нэн подумала про себя, что будет теперь всегда держать в кармане коробочку с иголками: в своей практике она очень часто имела дело с занозами.

Дэйзи закрыла лицо руками, а Нэн смело принялась исследовать палец и разыскивать занозу, причем Эмиль давал ей указания в таких выражениях, каких не найти ни в одной медицинской книге:

– Право руля!.. Так держать!.. На другой галс! Накренивай! Бросай якорь – вот она!

– Высоси ее! – приказала доктор, разглядев опытным глазом занозу.

– Палец уж больно грязный, – возразил пациент, тряся своей окровавленной рукой.

– Ну, погоди, я вытащу ее и завяжу тебе руку, если у тебя есть носовой платок.

– Нет у меня платка. Я возьму какую-нибудь из тех тряпок.

– Нет-нет, не смей! Это кукольные платья! – с негодованием крикнула Дэйзи.

– Возьми что-нибудь вон там, из моих вещей, я с удовольствием дам тебе, – сказала Нэн.

Эмиль спустился с дерева и схватил первую попавшуюся ему под руку «тряпку». Это оказалась та самая гофрированная юбка с оборочками. Нэн, ни на минуту не задумавшись, разорвала ее. И когда королевская юбочка превратилась в чистенькую повязку, доктор вынула занозу, перевязала палец и отпустила пациента с таким наказом:

– Держи повязку сырой и не снимай ее. Тогда палец у тебя не будет болеть и скоро заживет.

– А сколько прикажете заплатить вам, доктор? – смеясь, спросил командор.

– Ничего. У меня бесплатная лечебница. Сюда приходят бедные, и их лечат даром, – важно ответила Нэн.

– Благодарю вас, доктор Сорвиголова. Я всегда буду обращаться к вам в случае необходимости. – Эмиль ушел, но скоро вернулся и сказал, желая отплатить услугой за услугу:

– Ваше тряпье разлетается, доктор.

Не обратив внимания на непочтительное слово «тряпье», дамы торопливо спустились с дерева и, собрав выстиранные вещи, отправились домой, чтобы затопить плиту и заняться глажкой.

Порыв ветра налетел на старую иву, и она зашелестела листьями, как будто бы посмеиваясь над детской болтовней. Но только она успела успокоиться, как другая пара птичек взлетела на нее для тайного разговора.

– Ну, теперь я открою тебе секрет, – важно начал Томми.

– Говори, – сказал Нэт, пожалев, что не захватил с собой скрипки, – так тихо и прохладно было здесь.

– Видишь ли, мы рассуждали о разбирательстве последнего дела и о совокупности всех его обстоятельств, – продолжал Томми, повторяя некоторые выражения из речи Франца, которую тот произнес в клубе, и не особенно заботясь о смысле, – и я предложил сделать Дэну какой-нибудь подарок, чтобы загладить наши подозрения, ну и выразить ему уважение, и все такое. И подарок должен быть очень хороший и полезный, чтобы он мог сохранить его навсегда и гордиться им. Как ты думаешь, что мы решили ему подарить?

– Сачок для бабочек, ему очень хочется его иметь, – с тревогой в голосе сказал Нэт, так как ему самому хотелось сделать такой подарок Дэну.

– Нет, сэр! Мы решили купить ему микроскоп, настоящий микроскоп, в который можно рассматривать этих – как, бишь, их? – которые живут в воде, и звезды, и муравьиные яйца, и всякие штуки. Это будет хороший подарок, правда? – спросил Томми, путая микроскоп с телескопом.

– Великолепный! Ах, как я рад! Но он же будет стоить ужасно дорого! – воскликнул Нэт, очень довольный, что наконец оценили его друга.

– Конечно, но мы все сложимся. Я подписался на листе первый и пожертвовал все свои пять долларов. Уж если делать подарок, так хороший.

– Как? Ты отдашь все свои деньги? Какой ты щедрый и добрый! – сказал Нэт, глядя на Томми с самым искренним восхищением.

– Понимаешь, все эти неприятности вышли из-за моих денег, так что они мне опротивели, и я больше не хочу их копить. Я буду тратить их на что-нибудь хорошее, причем сразу же, как получу. Тогда никто не станет завидовать мне и пытаться стащить мои деньги. А сам я тогда не буду никого подозревать и бояться за свое имущество, – ответил Томми, которого слишком угнетали заботы и тревоги миллионера.

– А мистер Бэр позволит тебе так делать?

– Он говорит, что я отлично придумал. И еще он говорит, что многие хорошие люди тратили свои деньги на разные добрые дела, а не копили их. Он сам знает таких людей.

– Ведь твой папа богат. Он тоже тратит деньги на других?

– Точно не знаю. Я знаю только, что мне он дает все, что нужно. Я поговорю с ним об этом, когда поеду домой. Но, во всяком случае, я подам ему хороший пример.

Томми произнес это так серьезно, что Нэт не решился засмеяться и сказал с уважением:

– Ты сможешь сделать много хорошего на свои деньги, Томми.

– То же самое говорит и мистер Бэр. Он обещал посоветовать мне, как полезнее их тратить. Я начну с Дэна. А когда у меня наберется еще доллар-другой, я сделаю что-нибудь для Дика. Он такой славный мальчуган, а карманных денег у него очень мало, всего только один цент в неделю. Он не может много заработать, а я буду заботиться о нем, – сказал добрый Томми, которому ужасно хотелось поскорее начать свою благотворительность.

– По-моему, ты чудесно придумал. И я тоже не буду копить на скрипку. Я куплю на свои деньги сачок Дэну, а если он стоит дешевле трех долларов, то еще какой-нибудь подарок Билли. Он так любит меня и, хоть он и не бедный, ему будет приятно получить что-нибудь в подарок. А я лучше всех знаю, что ему больше всего понравится.

И Нэт начал раздумывать о том, как много счастья могут доставить кому-то его деньги.

– А теперь пойдем и спросим мистера Бэра, можно ли будет нам с тобой отправиться вместе в город в понедельник, после обеда, – сказал Томми. – Тогда ты купишь сачок, а я микроскоп. Франц и Эмиль тоже собираются в город, и нам будет очень весело походить по лавкам.

Взявшись за руки, мальчики пошли домой, с комической серьезностью обсуждая новые планы и уже начиная чувствовать то глубокое удовлетворение, которое является следствием даже самого маленького доброго дела.

– Влезем на иву и отдохнем, пока будем разбирать листья, что мы собрали, – сказал Деми. Тут так славно и прохладно.

– Хорошо, – ответил Дэн, и они взобрались на дерево.

– Отчего это листья у березы качаются больше, чем другие? – спросил любознательный Деми, уверенный, что у Дэна, как всегда, найдется ответ.

– Они висят иначе. Видишь, там, где стебель соединяется с листом, он прикреплен вот так, а где с веткой – по-другому. Вот поэтому березовые листья и дрожат от малейшего ветерка. У ивы листья висят прямо и колышатся меньше.

– Как интересно! А вот эти? – спросил Деми, взяв веточку акации, которую он сорвал, потому что она была очень красивой.

– Они закрываются, если до них дотронешься. Приложи палец к середине стебля и увидишь, как листья свернутся, – ответил Дэн рассматривая кусочек сланца.

Деми дотронулся до стебля, и листики тут же свернулись, так что на ветке остался как будто только один ряд листьев вместо двух.

– А эти? – спросил Деми, взяв новую ветку.

– Этими питаются шелковичные черви. Они живут на тутовых деревьях. Я однажды был на шелковой фабрике – там были комнаты со множеством полок, на которых лежали груды листьев. И шелковичные черви ели их так жадно, что слышен был шелест. Иногда они даже объедаются и умирают. Расскажи это Фаршированному Кочану, – засмеявшись, сказал Дэн и принялся изучать кусочек покрытого лишаями камня.

– А я знаю одну вещь про листья коровяка: феи покрываются ими, как одеялами, – сказал Деми, еще не потерявший веры в существование маленького мира эльфов и фей.

– Если бы у меня был микроскоп, я показал бы тебе кое-что поинтереснее фей, – сказал Дэн, думая, что едва ли у него когда-нибудь будет это желанное сокровище. – Я знал одну старуху, которая всегда носила чепчик из коровяка, потому что у нее болела голова.

– Как смешно! Это была твоя бабушка?

– У меня не было никаких бабушек. А это была очень странная старуха. Она жила с девятнадцатью кошками в маленьком развалившемся домике. Ее считали колдуньей, но она была не колдунья, хоть и очень страшная на вид. Ко мне она была очень добра и позволяла мне греться у ее огонька, когда в приюте со мной обращались слишком жестоко.

– А что, ты жил в приюте для бедных?

– Недолго. Ну довольно, я не хотел говорить об этом, – отрезал Дэн и замолчал.

– Расскажи, пожалуйста, про кошек, – попросил Деми, сожалея, что задал неловкий вопрос.

– Про них нечего рассказывать. У старухи было их очень много, и на ночь она сажала их в бочку. А я иногда их выпускал, и они разбегались по всему дому. Тогда старуха их ловила и опять сажала в бочку, причем злилась и бранилась, как фурия.

– Она любила их? – рассмеявшись, спросил Деми.

– Думаю, что так. Бедная старуха! Она подбирала всех бродячих и больных кошек в городе. И всякий, кому нужна была кошка, шел к тетке Уэббер; она позволяла выбирать любую и брала за них по девять пенсов. И так радовалась, когда ее кошки попадали в хорошие руки!

– Мне хотелось бы увидеть эту тетку Уэббер. Можно будет зайти к ней, если я попаду в те места?

– Она умерла. Все, кого я знал, умерли, – отрывисто произнес Дэн.

– Мне очень жаль, – сказал Деми и с минуту сидел молча, раздумывая, о чем бы безопасно заговорить. Ему казалось неловким продолжать разговор об умершей старухе, но кошки так интересовали его, что он не выдержал и спросил:

– А она лечила больных кошек?

– Да, иногда. У одной кошки была сломана нога. Тетка Уэббер привязала эту ногу к палочке, и она срослась; у другой кошки были какие-то припадки, от которых она ее вылечила. Некоторые кошки умирали, и она их хоронила. А если они не могли выздороветь и мучились, она сама убивала их так, чтобы они не чувствовали боли.

– Как же? – спросил Деми.

– Одна добрая леди, тоже очень любившая кошек, научила ее этому. Тетка Уэббер мочила губку в эфире, клала ее в сапог, а потом совала в него кошку головой вниз. Та в одно мгновение засыпала, и старуха топила ее прежде, чем она просыпалась.

– Я рад, что кошки не чувствовали боли. Я расскажу про это Дэйзи. Сколько интересного ты видел и узнал, правда? – сказал Деми, раздумывая о том, как велик должен быть опыт мальчика, который столько раз убегал и жил один, сам по себе, в большом городе.

– Иногда я думаю, что лучше бы я не видел и не знал.

– Почему же? Разве тебе неприятно вспоминать?

– О некоторых вещах – чертовски неприятно. Нет, я не то хотел сказать, – смущенно пробормотал Дэн и закрыл рот: запретное слово нечаянно сорвалось у него с языка, несмотря на то что он старался сдерживаться, особенно при Деми.

– Ничего, считай, что я не слышал, – успокоил его Деми, – я уверен, что в другой раз ты так не скажешь.

– Да, если смогу. Я стараюсь отвыкнуть, но мне никак не удается, – с досадой сказал Дэн.

– Нет, удается. Теперь ты не говоришь и половины тех гадких слов, которые говорил раньше. И тетя Джо очень довольна; она говорит, что от этой привычки очень трудно отвыкнуть.

– Она так говорила? – спросил Дэн, и лицо его сразу просветлело. – Кто это идет?

Выглянув из своего гнездышка, мальчики увидели миссис Джо, которая медленно шла, на ходу читая книгу; Тедди ковылял за ней и волочил перевернутую вверх колесами тележку.

– Подождем, пока они нас увидят, – шепнул Деми, и оба мальчика притаились. Миссис Джо была так погружена в чтение, что ступила бы в ручей, если бы Тедди не остановил ее:

– Мамочка, я хочу удить!

Миссис Джо подняла глаза от интересной книги, которую ей уже целую неделю не удавалось прочитать, и огляделась в поисках подходящей для удочки ветки. Но прежде чем она успела ее найти, гибкая ивовая ветка сама упала к ее ногам. Она взглянула вверх и увидела смеющихся в гнездышке мальчиков.

– Наверх! Наверх! – закричал Тедди, размахивая руками, как будто собирался взлететь.

– Влезай, а я пойду – мне нужно поговорить с Дэйзи, – сказал Деми и отправился рассказывать сестре увлекательную историю о девятнадцати кошках, о бочке и сапоге.

Тедди вскоре очутился наверху.

– Не угодно ли и вам? – смеясь, спросил Дэн миссис Джо. – Места еще много. Я подам вам руку.

Миссис Джо оглянулась: нигде никого не было видно.

– Хорошо, я влезу, если ты не будешь болтать об этом, – улыбнувшись, сказала она и через мгновение очутилась на иве.

– Я не взбиралась на деревья с тех пор, как вышла замуж, а прежде я это очень любила, – и миссис Джо огляделась, очень довольная тенистым укрытием.

– Вы почитайте, а я займусь с Тедди, – предложил Дэн, принимаясь мастерить удочку для малыша.

– Нет, мне что-то уже не хочется читать. О чем вы говорили с Деми? – спросила миссис Джо.

– Мы разбирали листья, и я рассказывал ему то, что о них знаю, – сказал Дэн, насаживая большую синюю муху на крючок, сделанный из булавки. – Ну, парень, можешь удить.

Тедди нагнулся, – все его мысли были заняты рыбой, которая, как он был уверен, непременно клюнет. Дэн держал малыша за рубашку, чтобы он не свалился в ручей.

– Я очень рада, что ты рассказываешь Деми о листьях и тому подобных вещах, – сказала миссис Джо, – именно это ему и нужно. Хорошо, если бы ты почаще говорил с ним и брал его с собой гулять.

– Я с радостью брал бы его, он такой славный, но…

– Но что?

– Но не думаю, чтобы вы доверили его мне.

– Почему же?

– Деми очень хороший и добрый мальчик, а я такой дурной, что вы, наверное, хотите держать его подальше от меня.

– Нет, ты совсем не дурной. И я могу вполне доверить тебе Деми, потому что ты искренне стараешься исправиться и становишься лучше с каждой неделей.

– В самом деле? – обрадовался Дэн.

– Конечно. Разве ты сам не чувствуешь?

– Мне кажется, но я точно не знаю.

– А я знаю. И теперь я охотно доверю тебе не только Деми, но и своего собственного мальчика, потому что ты можешь многому их научить, причем гораздо лучше, чем кто-либо другой.

– Неужели? – с удивлением спросил Дэн.

– Деми нужно как раз то, что есть в тебе, – твердость и мужество. Он считает тебя самым смелым мальчиком из всех, каких когда-либо знал, и восхищается энергией, с которой ты принимаешься за любое дело. Кроме того, ты многое знаешь, и твои рассказы о птицах, животных, пчелах и растениях для него интереснее всяких волшебных сказок. А так как это будут правдивые рассказы о том, что происходит в действительности, а не в его фантазиях, то они принесут ему несомненную пользу. Теперь понимаешь, как много ты можешь для него сделать и почему я хочу, чтобы он почаще бывал с тобой?

– Но я иногда еще грубо выражаюсь и могу научить его чему-нибудь дурному. Это, конечно, ненамеренно, но у меня может нечаянно вырваться какое-нибудь словечко, как, например, несколько минут назад, – честно признался Дэн.

– Я знаю, что ты постараешься не делать и не говорить ничего, что могло бы повредить мальчику. А Деми, со своей стороны, поможет тебе. Он по-своему очень благоразумен, у него необыкновенно чистая душа и есть то, что я очень хотела бы привить тебе, мой милый, – хорошее поведение.

Дэн был очень тронут похвалой и доверием миссис Джо. Ничто не могло бы доставить ему столько счастья, как право передавать свои скромные познания ребенку, которого он очень ценил, и ничто не могло бы так удержать его от всего дурного, как общество милого, чистого мальчика, порученного его попечению.

Миссис Джо и Дэн продолжали мирно беседовать, как вдруг Тедди восторженно вскрикнул. Он, к их величайшему изумлению, поймал форель, да еще в таком месте, где она не ловилась уже несколько лет. Тедди был в таком восторге от своей необыкновенной удачи, что хотел немедленно показать свою добычу всем, прежде чем Азайя пожарит ее к ужину. Все спустились с дерева и пошли домой.

Через некоторое время на иву взобрался Нед, но просидел там недолго, пока Дик и Долли ловили для него жуков и кузнечиков. Нед задумал сыграть шутку с Томми: подложить ему в постель с дюжину этих насекомых, чтобы тот провел полночи, гоняясь за ними по всей комнате. По окончании ловли Нед наградил охотников несколькими мятными лепешечками и отправился готовить к ночи постель Томми.

В продолжение часа ива что-то напевала про себя, разговаривала с ручьем и смотрела на тени, которые все удлинялись по мере того, как опускалось солнце. Когда багряные лучи заката осветили ее ветки, на аллее показался мальчик. Он двигался украдкой, осторожно оглядываясь. Перейдя луг и увидев около ручья Билли, мальчик подошел к нему.

– Пойди к мистеру Бэру, – таинственно прошептал он, – и попроси его потихоньку, так, чтобы никто не слышал, прийти сюда.

Билли кивнул и убежал, а мальчик вскарабкался на иву и тревожно огляделся по сторонам.

Через пять минут появился мистер Бэр. Он подошел к забору, встал на него и, облокотившись на край гнездышка, добродушно сказал:

– Очень рад видеть тебя, Джек. Но почему же ты не пришел прямо в дом?

– Мне хотелось сначала повидаться с вами, сэр. Дядя велел мне вернуться сюда. Я знаю, что виноват, но, надеюсь, ребята не будут слишком жестоки ко мне?

Бедному Джеку было крайне неловко. Он явно жалел о своем проступке, ему было стыдно, но он надеялся, что его примут не слишком сурово. Дядя отругал и жестоко высек Джека за то, что тот, в сущности, следовал его же примеру.

Мальчик просил, чтобы его не отсылали назад, но так как школа была дешевая, то мистер Форд настоял на своем. И Джек вернулся, но решил сначала повидаться с мистером Бэром, чтобы заручиться его покровительством.

– Я не могу отвечать за них, хоть постараюсь, чтобы они не были несправедливы к тебе. Если Дэну и Нэту, без всякой вины с их стороны, пришлось столько вынести, то, полагаю, что ты, действительно виноватый, должен подвергнуться наказанию, не так ли? – спросил мистер Бэр.

Он жалел Джека, но не хотел оставить безнаказанным проступок, которому трудно было найти оправдание.

– Да, это так. Но ведь я вернул деньги Томми и сказал, что раскаиваюсь. Разве этого мало? – недовольно спросил Джек. Он мог совершить низкий поступок, но был недостаточно смел, чтобы отвечать за его последствия.

– Конечно, мало. Я думаю, что тебе следует публично попросить прощения у всех троих мальчиков. Ты должен понимать, что в течение некоторого времени твои товарищи не смогут относиться к тебе с таким же доверием и так же дружески, как прежде. Но ты сможешь перенести это испытание, а я помогу тебе. Ложь и воровство – отвратительные недостатки, и я надеюсь, что этот случай послужит тебе полезным уроком. Я вижу, что ты стыдишься, – это хороший признак. Постарайся терпеливо перенести все, что тебя ждет, и снова заслужить доверие ребят.

– Я устрою аукцион и продам задешево все мои вещи, – сказал Джек, думая, что тем самым выкажет свое раскаяние.

– А лучше бы просто раздать их и начать жить по-новому. Будь честен в мыслях, на словах и на деле, и если даже ты не приобретешь ни цента этим летом, то все равно будешь богат осенью, – горячо сказал мистер Бэр.

Исполнить его предложение было очень тяжело, но Джек согласился: он понял, что обманом ничего не выиграешь, и очень хотел вернуть расположение товарищей.

– Хорошо, я так и сделаю, – сказал он с внезапной решимостью, которая понравилась мистеру Бэру.

– Отлично! А я помогу тебе. Пойдем и начнем сейчас же.

И мистер Бэр ввел провинившегося мальчика в прежний мирок, где его сначала приняли очень холодно. Но отношение к Джеку стало мало-помалу изменяться, когда он доказал, что полученный урок принес ему пользу и что он искренне желает исправиться.

Глава 16

Укрощение жеребенка

«Что там делает этот мальчик?» – подумала миссис Джо, глядя из окна на Дэна, который бегал, описывая круги по полмили, как будто побился с кем-то об заклад. Он был один и им, казалось, владело странное желание добегаться до изнеможения или свернуть себе шею, потому что, описав несколько кругов, он стал перепрыгивать через заборы, кувыркаться и, наконец, совершенно обессиленный, упал на траву около дома.

– Что это ты делаешь, Дэн? – спросила миссис Джо. – Ты готовишься к соревнованиям?

Дэн быстро взглянул на нее и, рассмеявшись, сказал:

– Нет, я только хочу как следует утомиться.

– А не можешь ты делать это каким-нибудь другим, более спокойным способом? – спросила миссис Джо, тоже засмеявшись и бросив ему веер из большого пальмового листа. – Ты заболеешь, если будешь метаться, как безумный, в такую жару.

– Я ничего не могу поделать. Мне нужно куда-нибудь убежать, – ответил Дэн с таким странным выражением в беспокойных глазах, что миссис Джо встревожилась и быстро спросила:

– Разве Плумфилд слишком тесен для тебя?

– Недурно, если бы он был побольше, но я люблю его и таким. Только временами как будто какой-то бес вселяется в меня, и тогда мне хочется убежать.

Эти слова, похоже, вырвались у него против воли, потому что он выглядел расстроенным: должно быть, ему пришло в голову, что его могут обвинить в неблагодарности. Но миссис Джо поняла, что с ним происходит, и не стала упрекать его, хотя ей было очень тяжело. Она тревожно взглянула на него и как будто только сейчас заметила, каким он стал высоким и сильным и какое энергичное у него лицо. И вспомнив, что Дэн несколько лет пользовался полной свободой, она поняла, что даже незначительные ограничения, как у них, в Плумфилде, могли быть тяжелы для него, когда им овладевал прежний своевольный дух.

«Да, моему дикому соколу нужна клетка побольше, – подумала она. – Но если я выпущу его на свободу, он может погибнуть. Нужно найти приманку, и достаточно сильную, чтобы удержать его».

– Я понимаю тебя, Дэн, – сказала она. – Это совсем не «бес», как ты выразился, а вполне естественное в молодости желание свободы. Я в свое время испытывала то же самое, и мне одно время казалось, что я действительно убегу.

– Почему же вы не убежали? – спросил Дэн, облокотившись на низкий подоконник; видно было, что ему хотелось продолжить этот разговор.

– Я поняла, что это безрассудно, и любовь к матери удержала меня.

– У меня нет матери, – заметил Дэн.

– А я думала, что теперь она у тебя есть, – возразила миссис Джо, ласково откинув жесткие волосы Дэна с его горячего лба.

– Вы очень, очень добры ко мне, и я никогда не буду в состоянии отблагодарить вас. Но ведь это не одно и то же, правда? – спросил Дэн, пристально взглянув на миссис Джо горячим взглядом, глубоко ее тронувшим.

– Да, это не одно и то же, мой дорогой, но иначе и не может быть. Если бы у тебя была родная мать, это было бы большим счастьем для тебя. Но так как ее нет, то ты должен позволить мне занять ее место. Боюсь, что я не сделала всего, что могла, иначе ты не стремился бы покинуть меня, – грустно прибавила миссис Джо.

– Нет, вы сделали все! – с жаром воскликнул Дэн. – Я не хочу уходить и не уйду, если только буду в силах; но временами со мной творится что-то странное. Мне хочется бежать без оглядки, разломать что-нибудь на куски, подраться с кем-нибудь. Не знаю, почему так бывает…

Дэн сказал это со смехом, сквозь который пробивалось горячее чувство: он сдвинул свои черные брови и с такой силой ударил кулаком по подоконнику, что наперсток миссис Джо подскочил и упал в траву. Дэн поднял его и подал миссис Джо, а она, взяв наперсток, удержала на минуту большую смуглую руку Дэна в своих руках и сказала:

– Хорошо, уходи, Дэн, если не можешь удержаться, только не уходи далеко и вернись ко мне поскорее, потому что ты мне очень нужен.

Взгляд миссис Джо, сопровождавший эти слова, ясно показывал, чего они ей стоили.

Это неожиданное позволение бродяжничать изумило Дэна и как-то сразу ослабило его желание уйти. Он не понимал, почему так вышло. А миссис Джо прекрасно знала свойства человеческой натуры. Она понимала, что чем больше стеснять Дэна, тем сильнее будет его желание убежать. Но если предоставить ему свободу, то одно сознание этой свободы может удовлетворить его. И тогда он, зная, как дорого его присутствие людям, которых он любит, не захочет их огорчать. Это был маленький опыт, и он удался: Дэн с минуту постоял молча, машинально разрывая на кусочки веер и размышляя. Мальчик почувствовал, что миссис Бэр обратилась с призывом к его сердцу и к его чести. Подумав, он твердо сказал:

– Пока я еще не уйду, а когда не выдержу, то предупрежу вас. Так можно?

– Да, пусть будет так. А теперь я постараюсь найти для тебя какое-нибудь дело, которое было бы полезнее беготни по лугу, поломки моих вееров и драк с товарищами. Что бы такое придумать?

И пока Дэн напрасно пытался починить безнадежно испорченный веер, миссис Джо раздумывала о том, какое бы занятие ему найти. И тут ей в голову пришла неожиданная мысль.

– Хотелось бы тебе стать моим комиссионером и выполнять мои поручения? – спросила она.

– То есть ездить в город и делать покупки? – уточнил явно заинтересованный Дэн.

– Да. Францу это надоело, Сайлесу сейчас нельзя надолго отлучаться, а у папы Бэра нет времени. Энди – надежная лошадь; ты умеешь хорошо править и знаешь дорогу. Попробуем; может быть, ты сочтешь, что лучше два-три раза в неделю совершать такие поездки, чем раз в месяц убегать из дому.

– Да, мне это нравится; только я хочу ездить один и делать все сам. Другие мальчики будут только мешать мне, – сказал Дэн, которого так увлекла эта новая мысль, что он уже принял важный вид и заговорил тоном делового человека.

– Если мистер Бэр не будет возражать, ты станешь ездить один. Эмиль, наверное, будет недоволен, но ему нельзя доверить лошадь, а тебе можно. Кстати, завтра базарный день, и я приготовлю тебе список покупок. Посмотри, в порядке ли телега, да скажи Сайлесу, чтобы он приготовил овощей и фруктов для мамы. Тебе придется встать очень рано, чтобы вернуться назад к началу уроков. Справишься?

– Я и так обычно рано встаю, – и Дэн торопливо надел куртку.

– А ранняя птичка всегда найдет червячка, – весело сказала миссис Джо.

– Да, и на этот раз очень хорошего червячка, – с улыбкой ответил Дэн и ушел, чтобы проверить кнут, приготовить телегу и с важным видом отдать распоряжения Сайлесу.

«К тому времени, как это ему надоест и у него снова появится желание убежать, я придумаю что-нибудь еще», – сказала себе миссис Джо, составляя список покупок и радуясь, что не все ее мальчики похожи на Дэна.

Мистеру Бэру не очень понравился этот план, но он согласился попробовать – в надежде, что благодаря таким поездкам Дэн откажется от мысли убежать из Плумфилда.

На другое утро Дэн встал очень рано. Приехав в город, он аккуратно исполнил все поручения и вернулся домой даже раньше начала уроков – к удивлению мистера Бэра и величайшему удовольствию миссис Джо.

Командор немножко поворчал, обидевшись на оказанное Дэну предпочтение, но его скоро утешили великолепный замок, который ему подарили для его шлюпочного сарая, и мысль о том, что моряки предназначены для более высокой и почетной цели, чем езда на телеге и закупка припасов.

В продолжение нескольких недель Дэн вполне добросовестно исполнял свои новые обязанности и не заводил разговоров о том, что ему хочется убежать. Как-то раз мистер Бэр увидел, что он, придавив коленом лежащего на земле Джека, колотит его, а тот отчаянно кричит и молит о пощаде.

– Я думал, ты уже перестал драться, Дэн, – сказал мистер Бэр, спеша на выручку Джеку.

– Мы не дрались, а боролись, – неохотно поднимаясь, ответил Дэн.

– А вышло очень похоже на драку. И ты, наверное, чувствуешь себя именно так, правда, Джек? – спросил мистер Бэр, когда потерпевший поражение джентльмен с трудом встал на ноги.

– Он больше никогда не заставит меня бороться. Чуть голову мне не разбил, – сказал Джек, придерживая голову, как будто она в самом деле неплотно держалась у него на плечах.

– Мы начали в шутку, – объяснил Дэн, которому, похоже, стало неловко, – но когда он упал, я не смог удержаться… Мне очень жаль, что я немного помял тебя, Джек.

– Я понимаю, в чем дело, – сказал мистер Бэр, которому жена передала свой разговор с Дэном. – Желание подраться с кем-нибудь было так сильно, что ты не мог устоять. Тебе, по-видимому, драка так же необходима, как Нэту музыка.

– Я не смог удержаться, – повторил Дэн и добавил, взглянув на Джека: – Если не хочешь получить хорошую трепку, держись от меня подальше.

Джек мгновенно исчез.

– Я хочу предложить тебе противника покрепче Джека, – сказал мистер Бэр и, пройдя с Дэном на дровяной двор, показал ему на толстые корявые пни, которые нужно было расколоть.

– Когда тебе захочется подраться, приходи сюда и здесь приложи свою силу. Если ты расколешь эти пни, я буду тебе очень благодарен.

– Хорошо, – ответил Дэн и, схватив топор, принялся за дело так энергично, что щепки полетели во все стороны, а мистер Бэр поспешил уйти, не на шутку опасаясь за свою жизнь.

После этого Дэн часто приходил на дровяной двор и воевал с неподатливыми сучковатыми пнями. Сбросив куртку и шляпу, он грозно смотрел на своих врагов. Некоторые из них приводили его в ярость, и он тихонько проклинал их – до тех пор, пока не одолевал. Тогда он с торжеством относил в сарай охапки узловатых дубовых дров. Руки Дэна были в волдырях, спина у него болела, но эта работа принесла ему большую пользу: каждый удар топора давал выход его неуемной силе, которая иначе проявилась бы каким-нибудь другим, возможно, не таким безобидным образом.

«А что с ним делать, когда он все перерубит?» – с тревогой думала миссис Джо.

Но Дэн сам нашел себе занятие, о котором некоторое время никто не знал. Мистер Лоренс отдал на лето в Плумфилд жеребенка, который бегал на свободе по обширному пастбищу за ручьем. Все мальчики заинтересовались этим красивым и умным маленьким конем; первое время они часто приходили посмотреть, как он бегает по пастбищу, распустив пышный хвост и вздернув изящную голову. Но скоро им это надоело, и они оставили Принца Чарли в покое.

Одному только Дэну никогда не надоедало смотреть на Чарли; он каждый день приходил поздороваться с ним и приносил ему кусочки хлеба, сахара или яблоко. Чарли с благодарностью принимал угощение, отвечая на дружбу Дэна, и скоро они полюбили друг друга. Как бы далеко ни был Чарли, он тотчас же во всю прыть прибегал к забору, если слышал свист Дэна. И мальчик чувствовал себя счастливым, когда красивое, быстрое животное клало ему голову на плечо и смотрело на него своими умными и любящими глазами.

– Мы без слов понимаем друг друга, правда? – говорил Дэн, радуясь, что Чарли привязался к нему, и так ревнуя его к другим, что не рассказывал об этой дружбе никому и, когда ходил к своему другу, не брал с собой никого, за исключением Тедди.

Мистер Лоренс, приезжая в Плумфилд, ходил взглянуть на Чарли и говорил, что с осени его уже можно будет запрягать.

– Он скоро привыкнет, и с ним будет немного хлопот, – сказал он как-то раз. – Это такое милое, кроткое животное. Я как-нибудь приеду и попробую оседлать его.

– Он позволяет мне надевать на него уздечку, – сказал Дэн, который всегда присутствовал при свиданиях мистера Лоренса с Чарли, – но не думаю, что он даже вам позволит надеть на него седло.

– Я попробую добиться этого лаской. Не буду возражать, если он поначалу пару раз меня сбросит. С ним никогда не обращались грубо, и его, конечно, удивят новые порядки, но полагаю, что он не испугается, и все пройдет благополучно.

«Интересно, что же тогда сделает Чарли?» – подумал Дэн, когда мистер Лоренс ушел вместе с профессором, а Чарли подбежал к забору, от которого отошел при их приближении.

Вдруг смелая мысль пришла в голову сидевшему на заборе мальчику. А что если он сам попробует сесть на Чарли, глянцевитая спина которого была так соблазнительно близка? Не думая об опасности, Дэн поддался искушению и вскочил на Чарли, в то время как тот, ничего не подозревая, грыз яблоко. Но недолго продолжалось торжество Дэна: испуганно фыркнув, Чарли поднялся на дыбы и сбросил его на землю. Дэн упал на траву но, к счастью, не ушибся.

– А все-таки я сел на него! – воскликнул он, вскочив на ноги. – Поди-ка сюда, негодный, дай мне попробовать еще раз!

Но Чарли не желал подходить, и Дэн пока оставил его в покое, решив все-таки добиться своего: такая борьба ему очень нравилась. Через некоторое время он принес уздечку и, надев ее на Чарли, стал бегать с ним по кругу, пока тот немного не утомился. Тогда Дэн присел на забор и стал кормить Чарли хлебом. Выждав удобный момент, он схватился за повод и вскочил на коня.

Чарли попробовал прежний способ отделаться от него, но Дэн сидел крепко: он уже практиковался на Тоби, на которого временами нападало упрямство и он старался сбросить с себя седока. Чарли удивился и пришел в негодование. Несколько раз поднявшись на дыбы, он поскакал во всю прыть, и Дэн, перекувырнувшись, на всем скаку свалился на землю.

Если бы он не принадлежал к той категории мальчиков, которые остаются целы и невредимы в любой опасной ситуации, то, наверное, сломал бы себе шею. Но он только тяжело упал и некоторое время лежал, ошеломленный падением, тогда как Чарли, очень довольный, что сбросил его с себя, носился по пастбищу, гордо подняв голову.

Потом ему, должно быть, пришло в голову, что с Дэном случилась какая-то беда, и он прибежал взглянуть на своего друга. Дэн позволил ему обнюхать себя и оставил его на несколько минут в недоумении, а потом серьезно посмотрел на Чарли и твердо сказал, как будто тот мог его понять:

– Ты думаешь, что одержал верх, но ты ошибаешься, дружок. Я все-таки буду ездить на тебе, вот увидишь!

В этот день он больше не пробовал садиться на Чарли, но вскоре придумал новый способ приучить его носить на себе тяжести. Он привязал ремнем на спину Чарли свернутое одеяло и предоставил ему бегать, подниматься на дыбы, валяться по земле и сердиться сколько угодно. После нескольких попыток избавиться от ноши Чарли покорился и спустя некоторое время позволил Дэну покататься на себе, хотя при этом часто останавливался и оглядывался вокруг, как бы пытаясь сказать – терпеливо, но с упреком: «Я не понимаю, что все это значит, но думаю, что ты не сделаешь мне ничего дурного, и поэтому позволяю тебе такую вольность».

Дэн ласкал и хвалил Чарли. Он ездил на нем понемногу каждый день; изредка мальчик падал, но несмотря на это не отказывался от своего намерения. Ему очень хотелось оседлать и взнуздать Чарли, но он никому не решался сознаться, что ездит на нем. Тем не менее желание его исполнилось – благодаря Сайлесу, который видел, как он объезжал Чарли, и замолвил за него словечко.

– Знаете, что в последнее время делает этот парень? – спросил он однажды вечером мистера Бэра, после того как тот отдал ему распоряжения на следующий день.

– Какой парень? – тревожно спросил мистер Бэр, ожидая услышать что-нибудь неприятное.

– Дэн. Он объезжает жеребенка, и умереть мне на этом месте, если он не добился своего, – усмехнувшись, ответил Сайлес.

– Откуда вы знаете?

– Ну, я часто присматриваю за мальчиками – за ними ведь нужен глаз да глаз, и я знаю, что они делают. И вот когда Дэн стал ходить на пастбище и возвращаться оттуда в синяках, то я понял, что тут что-то неладно. Я ничего ему не сказал, а спрятался на гумне и видел оттуда, как он ездит на Чарли. Часто лошадка его сбрасывала, и он падал, как мешок с мукой. Но Дэн не промах. Он все вынес и как-никак, а справился с делом.

– Вам следовало бы остановить его, Сайлес: ведь лошадь могла покалечить или даже убить Дэна, – сказал мистер Бэр, размышляя о том, какие еще фантазии могут прийти в голову его неугомонного воспитанника.

– Ну, настоящей опасности-то не было, – возразил Сайлес. – Чарли такая добродушная лошадка, каких редко встретишь. Да и не хотелось мне путаться и мешать Дэну, потому что я люблю смелых ребят, а он – настоящий храбрец. Теперь я знаю, что ему хочется иметь седло, но он не решается взять потихоньку даже старое. Так вот я и подумал рассказать вам все, может быть, вы позволите ему объездить лошадь. Мистер Лоренс ничего не скажет, а для Чарли это будет полезно.

– Посмотрим, – сказал мистер Бэр и пошел к Дэну.

Тот сейчас же сознался и с гордостью объявил, что Сайлес прав, говоря о его успехе. Ласками и настойчивостью он добился того, что мог теперь надевать на Чарли узду и ездить на нем, сидя на одеяле вместо седла.

Мистеру Лоренсу доставили большое удовольствие смелость и искусство Дэна, и он позволил ему принимать участие в дальнейшем обучении Чарли. Сам он тоже принялся за дело со словами, что не позволит мальчику перещеголять взрослого мужчину.

Благодаря Дэну Чарли позволил взнуздать и оседлать себя. Мистер Лоренс объездил его, а потом, к величайшей зависти и изумлению мальчиков, позволил Дэну ездить на нем верхом.

– Не правда ли, он красавец? – сказал как-то Дэн, соскочив с седла и обняв одной рукой шею Чарли. – И он так меня слушается!

– Да, теперь он стал гораздо спокойнее, чем прежде, когда был диким жеребенком, носился взад и вперед по пастбищу, перепрыгивал через заборы и время от времени убегал, – согласилась миссис Бэр, стоя на крыльце, куда она всегда выходила, когда Дэн занимался с Чарли.

– Точно. Теперь он не убежит, даже если я не стану удерживать его. А как только я свистну, он сейчас же прибегает ко мне. Я неплохо его приручил, правда?

Было видно, что Дэн очень доволен и гордится тем, что, несмотря на его муштровку, Чарли любит его больше, чем своего хозяина.

– Я тоже приручаю жеребенка и думаю, что и мне это удастся, если я буду так же терпелива и настойчива, как ты, – сказала миссис Джо, улыбнувшись и взглянув на Дэна так выразительно, что он понял, о каком жеребенке она говорит, и ответил смеясь, но совершенно серьезно:

– Нет, мы не будем прыгать через заборы и убегать. Мы останемся здесь и позволим сделать из нас надежную и полезную пару, не так ли, Чарли?

Глава 17

Сочинения

– Идите скорее, мальчики! Уж три часа, а дядя Фриц не любит, когда вы опаздываете, – сказал Франц однажды в среду, когда зазвонил колокол, и юные джентльмены с самым ученым видом направились к музею, держа в руках книги и бумаги.

Томми сидел в классе, нагнувшись над своим закапанным чернилами столиком и, охваченный пылом вдохновения, быстро писал: он очень спешил, потому что, по своему обыкновению, отложил дело до самой последней минуты. Когда Франц проходил мимо двери, собирая опоздавших, Томми посадил последнюю кляксу, написал последнюю каракульку и выскочил в окно, размахивая бумагой, чтобы чернила поскорее высохли. За ним последовала Нэн с очень важным видом и с большим бумажным свертком в руках, в сопровождении Дэйзи и Деми.

По случаю торжественного мероприятия музей был тщательно прибран. Солнце заглядывало в большое окно; на полу лежали легкие, точно кружевные, тени от вьющегося за окном хмеля. Мистер и миссис Бэр сидели возле столика, на который складывали сочинения по мере того, как их прочитывали. Дети расположились полукругом на складных стульях, ножки которых иногда сдвигались от неловкого движения, и сидящий падал, вызывая смех и веселье ученого собрания.

Так как для прочтения всех сочинений потребовалось бы слишком много времени, то была установлена очередь. В эту среду младшие ученики должны были читать свои произведения, а старшие только снисходительно слушать и критиковать.

– Дамам – первое место, – сказал мистер Бэр, когда все уселись и перестали шуршать бумагами. – Пусть начинает Нэн.

Девочка села около маленького столика и, хихикнув в качестве вступления, прочитала следующий замечательный доклад под названием «Губка»:

– Губка, друзья мои, очень интересное и полезное животное. Она живет на скалах, под водой, и люди отдирают ее оттуда, сушат и моют, потому что маленькие рыбки и насекомые живут в ее дырочках; в моей новой губке были раковинки и песок. Некоторые губки очень красивые и мягкие; ими моют маленьких детей.

Губки употребляются для разных вещей. Я скажу о некоторых из них и надеюсь, что вы, друзья мои, запомните мои слова. Губкой моют лицо. Мне самой это не нравится, но я все-таки мою, потому что хочу быть чистой. Некоторые люди не делают этого и бывают грязными.

Тут автор строго взглянула на Дика и Долли, которые оробели и решили про себя мыться как можно тщательней.

– Губка употребляется еще для того, чтобы будить людей (тут я подразумеваю преимущественно мальчиков).

Автор снова сделала небольшую паузу и с удовольствием отметила сдержанный смех слушателей.

– Некоторые мальчики не встают, когда их будят, тогда Мэри-Энн мочит губку и выжимает воду им на лицо. И это приводит их в такую ярость, что они тут же вскакивают с постели.

Тут раздался оглушительный взрыв хохота, а Эмиль, явно задетый, сказал:

– Мне кажется, ты отклонилась от предмета.

– Нет. Мы ведь должны писать о растениях или о животных. А разве мальчики не животные? – сказала Нэн и, нисколько не смущаясь дружным негодующим «Нет!», которое раздалось ей в ответ, продолжала:

– Доктора тоже употребляют губки. Они мочат губку в эфире и держат ее около носа людей, когда вырывают им зубы. Когда я вырасту, то тоже буду давать больным нюхать эфир, чтобы они заснули и не чувствовали, как я буду отрезать им руки и ноги.

– А я знаю кое-кого, кто убивал эфиром кошек, – сказал Деми, но Дэн заставил его замолчать, подбив ножки его складного стула и набросив ему шляпу на лицо.

– Я не хочу, чтобы меня прерывали, – сказала Нэн, нахмурившись от таких неприличных выходок. Порядок тотчас же восстановился, и юная леди закончила свой доклад так:

– В моем сочинении три нравоучения, друзья мои. – Некоторые при этом заворчали, но Нэн не обратила на это внимания. – Первое: держите лицо чистым. Второе: вставайте рано. И третье: когда губку с эфиром приложат вам к носу, вдыхайте его сильнее и не брыкайтесь ногами – тогда вам вытащат зубы без боли. Больше мне нечего добавить.

И Нэн, награжденная громом рукоплесканий, села на свое место.

– Это очень хорошее сочинение, и написано с юмором, – сказал мистер Бэр. – Ты отлично справилась, Нэн… Ну, а теперь Дэйзи.

Щечки Дэйзи раскраснелись, когда она подсела к столику.

– Я боюсь, что мое сочинение вам не понравится, – скромно сказала она. – Оно не такое хорошее и смешное, как у Нэн. Но я не сумела написать лучше.

– Нам всегда нравятся твои сочинения, Дэйзи, – возразил дядя Фриц, и сдержанный шепот, пронесшийся по музею, подтвердил, что мальчики с этим согласны. Дэйзи ободрилась и прочитала свое маленькое сочинение «Кошка», которое все выслушали с полным вниманием.

– Я очень люблю кошек. Это такие милые, симпатичные и чистенькие животные. Они ловят крыс и мышей, позволяют ласкать себя и привязываются к тем, кто добр к ним. Кошки очень умны и могут находить дорогу отовсюду. Маленьких кошек называют котятами, и они такие прелестные создания. У меня есть два котеночка; их мать зовут Топаз, потому что у нее желтые глаза. Дядя рассказал мне чудесную историю про человека, которого звали Магометом. У него была красивая кошка. Раз она заснула у него на рукаве, а ему нужно было куда-то идти. И он, чтобы не разбудить ее, отрезал у себя рукав. Он был добрый человек. Некоторые кошки ловят рыбу.

– И я ловлю! – крикнул Тедди и вскочил – ему очень хотелось рассказать про свою форель.

– Т-с-с! – остановила его миссис Джо и поскорее посадила, потому что Дэйзи терпеть не могла, когда ее прерывали.

– Я читала про одну кошку, которая очень ловко ловила рыбу. Я старалась приучить к этому Топаз, но она не любит воды и оцарапала меня. Ей очень нравится чай, и когда я играю в своей кухне, она трогает лапкой чайник до тех пор, пока я не налью ей немножко чаю. Топаз любит вкусные вещи и ест яблочный пудинг и патоку. Другие кошки этого не едят.

– Отличное сочинение! – крикнул Нэт, и Дэйзи села, радуясь похвале своего друга.

– Я вижу, что Деми ужасно хочется поскорее прочитать свое, – сказал дядя Фриц. – Нужно позволить ему начать первым, а то он не выдержит.

– Я написал стихи! – сказал Деми, вскочив с места, и громким, торжественным голосом прочитал свой первый опыт:

Жил червячок на свете.

Он ползать так устал,

Что на листке свернулся

И куколкою стал.

Но червячок недолго

В потемках просидел,

И бабочкою яркой

На воздух он взлетел.

Хотелось бы красивой

Мне бабочкою стать

И по цветам душистым

У нас в саду летать.

Боюсь я только Дэна -

Ведь кажется всё мне,

Что он, едва ступая,

Приблизится ко мне,

Что на мою головку

Нальет он камфару,

И я, хоть без мучений,

Но все-таки умру…

Эти вдохновенные строки привели аудиторию в полный восторг, и Деми должен был прочитать свое стихотворение во второй раз, что оказалось для него довольно трудной задачей: поэт чуть не задохнулся, дочитав его до конца на одном дыхании.

– Ну, право же, из него выйдет второй Шекспир! – воскликнула тетя Джо, от души хохоча. Это чудное поэтическое произведение напомнило ей одно из ее собственных стихотворений, которое она написала в десять лет. Оно начиналось такими заунывными строками:

Как хорошо в могиле тихой

Лежать спокойно под землей

И слушать лишь жужжанье пчелок

Да пенье птичек над собой…

– Ну, а теперь Томми! – сказал мистер Бэр, когда Деми наконец сел на место. – Если ты употребил столько же чернил, сколько их на наружной стороне бумаги, то твое сочинение должно быть очень длинным.

– Это не сочинение, а письмо. Видите ли, я только после уроков вспомнил, что сегодня моя очередь, и я не знал, что написать, а читать было уж некогда. Тогда я подумал, что будет неплохо, если я прочитаю письмо, которое написал бабушке. В нем есть немного про птиц, и поэтому, мне кажется, оно годится.

После такого вступления Томми начал читать, время от времени останавливаясь, чтобы разобрать свои же собственные каракули:

– Милая бабушка, надеюсь, что ты здорова. Дядя Джемс прислал мне карманный пистолет. Это очень хороший пистолет, вот такой, – тут Томми показал собранию замечательный рисунок, изображавший что-то вроде очень сложного насоса или маленькой паровой машины. – Пистолет заряжается сзади и бьет очень сильно и метко. Я скоро буду стрелять белок. Я уже застрелил несколько птиц для музея. У них пестренькие грудки, и они очень нравятся Дэну. Он сделал из них великолепные чучела. Они совсем как живые, сидят на дереве, только одна немножко похожа на пьяную. У нас недавно работал один француз, и Азайя звала его так смешно, что я расскажу тебе про это. Его звали Жермен. Она сначала звала его Джерри, а когда мы стали смеяться над ней, то стала называть его Джереми; когда мы и после этого продолжали смеяться, она перекрестила француза в мистера Джермани, а потом в Джеримана. Так она до сих пор его и называет. Я не могу писать тебе часто, потому что очень занят; но я часто думаю о тебе и люблю тебя, и надеюсь, что тебе живется настолько хорошо, насколько это возможно без меня. Любящий тебя внук, Томас Беклинстер Банг.

Р. S. Если тебе попадется почтовая марка, вспомни обо мне.

Р. S. Целую всех, а в особенности тетю Эльмиру. Делает ли она по-прежнему свои вкусные торты с корицей?

Р. S. Миссис Бэр просит передать тебе поклон.

Р. S. Мистер Бэр тоже, наверное, попросил бы, если бы знал, что я пишу тебе.

Р. S. Папа хочет подарить мне на день рождения часы. Я очень рад, потому что не знаю, сколько времени, и часто опаздываю в класс.

Р. S. Надеюсь скоро увидеть тебя. Не хочешь ли прислать за мной? Т. Б. Б.

После каждого постскриптума раздавался взрыв хохота, а когда Томми дочитал последний, шестой, то так устал, что с удовольствием сел и вытер рукавом разрумянившееся лицо.

– Ну, а теперь я, – сказал Тедди, который выучил маленькое стихотворение и горел желанием его прочитать.

– Он все забудет, если ему придется ждать, – сказала миссис Джо, – а нам так трудно было выучить этот стишок.

Тедди подошел к столу, поклонился и сделал реверанс, должно быть, не желая никого обидеть, и своим тоненьким голоском протараторил стихотворение, делая ударения на совершенно неподходящих словах:

Из капелек, чуть видных,

Сливаются моря,

Из крошечных песчинок –

И горы, и земля.

От ласковых словечек

Вся счастлива семья,

И веселы все дети –

Вот так же, как и я!

Закончив, Тедди захлопал в ладоши, снова поклонился и сделал реверанс, а когда раздались оглушительные аплодисменты, подбежал к матери и спрятал голову у нее в коленях, совершенно растерявшись от своего успеха.

Дик и Долли не писали сочинений. Они должны были наблюдать нравы животных и насекомых, а затем рассказывать то, что им удалось подметить. Дику это нравилось, и у него всегда находилось, о чем рассказать. Когда его вызвали, он подошел к столу и, взглянув на собрание своими ясными, доверчивыми глазами, стал очень мило передавать слушателям свои наблюдения:

– Я наблюдал за стрекозами и читал про них в книге Дэна, – сказал он, – и постараюсь рассказать вам то, что запомнил. Над прудом летает множество голубых стрекоз, у них большие глаза и очень красивые, точно кружевные, крылья. Я поймал одну стрекозу и хорошо ее рассмотрел. По-моему, это самое красивое насекомое из всех, каких я когда-либо видел. Стрекозы ловят насекомых меньше себя и питаются ими; у них есть для этого такой странный крючочек, который свертывается, когда они перестают охотиться… Ну, что бы еще сказать? А, вспомнил! Они кладут яйца в воду, и те опускаются на дно, а потом в грязи из них выводятся маленькие, безобразные личинки. Они темного цвета, несколько раз меняют кожу и становятся все больше и больше. Только подумайте! Нужно целых два года, чтобы они сделались стрекозами! Ну, а теперь я расскажу вам самое интересное, и вы должны слушать внимательно, потому что, наверное, этого не знаете. Когда для безобразной личинки приходит время сделаться стрекозой, она почему-то узнает это, выбирается из воды на какую-нибудь травку, и ее спинка лопается…

– Ну, уж этому я никогда не поверю! – сказал Томми, который не отличался наблюдательностью, и решил, что Дик выдумывает.

– Правда, что у личинок лопается спина? – обратился Дик к мистеру Бэру, который, к величайшему его удовольствию, согласно кивнул головой.

– И оттуда выходит стрекоза, – продолжал рассказывать Дик. – Она сидит на солнышке становится все крепче, а потом, расправив крылышки, улетает и никогда уже не делается личинкой. Вот все, что я знаю. Но я постараюсь подстеречь личинку, когда она превращается в стрекозу. Как, должно быть, приятно сделаться стрекозой!

Рассказывая о том, как улетает стрекоза, Дик взмахнул руками, – казалось, он видел ее и хотел последовать за ней. Что-то в его лице вызвало у старших мальчиков мысль, что настанет время, когда его желание исполнится, и что он – после долгих лет страданий – выберется на солнышко и, сбросив свое жалкое тело, примет новую, прекрасную форму.

Миссис Джо притянула к себе Дика и, поцеловав его в худую щечку, сказала:

– Это очень хорошая история, мой милый, и ты отлично все запомнил. Я напишу об этом твоей маме.

Дик сидел у нее на коленях, радостно улыбаясь похвале.

Долли приготовил коротенький рассказ об утках, заучил его наизусть и проговорил монотонным голосом. Он не любил ни наблюдать, ни рассказывать.

– Диких уток очень трудно убивать. Охотники прячутся, пускают плавать домашних уток, чтобы те криками зазывали диких, и тогда стреляют в них. Иногда они пускают вместо живых – деревянных уток, и дикие приплывают посмотреть на них. Они, по-моему, ужасно глупые. Наши утки очень ручные. Они едят страшно много и постоянно суют свой нос в воду и грязь. Они не особенно заботятся о своих яйцах и позволяют их брать.

– Мои не позволяют! – крикнул Томми.

– А некоторые позволяют, так говорит Сайлес. Иногда куры высиживают утят и заботятся о них, но не любят, когда те идут в воду, и начинают страшно суетиться. Но маленькие утята совсем не боятся воды. Я люблю есть фаршированных уток с яблочным соусом.

– Мое сочинение про сов, – сказал Нэт, когда до него дошла очередь. И он прочитал сочинение, написанное не без помощи Дэна:

– У сов большие головы, круглые глаза, крючковатые клювы и крепкие, сильные когти. Перья их очень мягкие и топорщатся. Совы бывают разных цветов: серого, темного, белого и желтоватого. Они летают медленно и неслышно, охотятся за мышами, маленькими птичками, летучими мышами и устраивают гнезда в дуплах деревьев или захватывают гнезда других птиц. Большая ушастая сова кладет два яйца, крупнее куриных, красноватобурого цвета. Филины кладут пять белых яиц. Они очень страшно кричат по ночам, глотают мышей и летучих мышей целиком, а из того, чего не могут переварить, скатывают шарики и выплевывают их.

– Ах, как смешно! – воскликнула Нэн.

– Совы не могут видеть днем. Они мечутся при солнечном свете, как слепые, а другие птицы гоняются за ними и бьют их клювами. Ушастая сова очень большая, почти с орла. Она питается кроликами, крысами, змеями, птицами и устраивает гнездо в расщелинах скал или в старых, развалившихся домах. Белая сова похожа на ястреба, она живет около моря и в холодных странах. Есть совы очень маленькие, которые роют норы, как кроты. Чаще всего встречается овинная сова. Я видел такую сову в дупле дерева. Она была похожа на маленькую серую кошку и глядела одним глазом, а другой у нее был закрыт. Овинные совы охотятся по ночам и, сидя где-нибудь, подстерегают летучих мышей. Я поймал одну сову – вот она!

И Нэт вынул из-под курточки небольшую сову, которая щурила глаза, топорщила перья и казалась сонной и испуганной.

– Не трогайте ее, сейчас будет представление! – воскликнул Нэт, с гордостью глядя на свою сову. Он надел на нее вырезанную из бумаги треугольную шляпу и очки, которые придали ей такой ученый вид, что зрители не могли удержаться от смеха. Представление кончилось тем, что Нэт рассердил сову – так, что она уцепилась за носовой платок и повисла на нем вниз головой. В заключение ее пустили полетать, и она, усевшись на груду сосновых шишек, стала пристально и с большим достоинством осматривать присутствующих, что очень всех насмешило.

– Прочитаешь или расскажешь нам что-нибудь, Джордж? – спросил мистер Бэр у Фаршированного Кочана, когда шум затих.

– Я очень много читал и учил про кротов, но почти всё забыл. Они роют норы, – туда льют воду, когда хотят их поймать, – и они очень часто едят, – сказал Фаршированный Кочан и сел, жалея, что не записал свои наблюдения, и немного сконфуженный тем, что все улыбнулись, когда он привел последний из трех фактов, оставшихся у него в памяти.

– Значит, на сегодня закончили, – сказал, вставая, мистер Бэр, но Томми торопливо остановил его.

– Нет, не закончили! Разве вы не знаете? Ведь мы еще должны поднести кое-кому одну вещь! – и он отчаянно заморгал, сделав очки из своих пальцев.

– Ах да, я и забыл!.. Ну иди, Томми! – сказал мистер Бэр и снова сел, а все мальчики, кроме Дэна, чему-то усмехнулись.

Нэт, Томми и Деми вышли из музея и тут же вернулись с красным сафьяновым футляром, который Томми внес на лучшем серебряном подносе миссис Бэр. В сопровождении Нэта и Деми он подошел к ничего не подозревающему Дэну, который смотрел на них с таким видом, как будто думал, что они собираются подшутить над ним.

Томми приготовил для этого случая необыкновенно изящную и трогательную торжественную речь, но, когда настала минута говорить, все вылетело у него из головы, и он сказал только несколько простых, задушевных слов:

– Мы все, Дэн, хотим сделать тебе подарок. Тебе одно время было тяжело, и мы в этом виноваты. Вот нам и захотелось вознаградить тебя и показать, как мы тебя любим за то, что ты такой молодец. Пожалуйста, возьми наш подарок. Нам так хочется, чтобы он тебе понравился!

Дэн был до того удивлен, что покраснел до ушей и, сделавшись одного цвета с футляром, пробормотал:

– Благодарю вас, друзья!

Но когда он открыл футляр и увидел, что в нем лежит, его лицо просияло, и он схватил давно желанное сокровище с таким восторгом, что все остались довольны.

– Какая отличная вещь! Какие же вы славные ребята, что вздумали подарить мне эту штуку! Мне ужасно хотелось иметь микроскоп. Давай свою лапку, Томми!

В ответ к нему протянулось множество лапок: мальчики, в восторге от радости Дэна, окружили его, чтобы пожать ему руку и потолковать о красоте своего подарка. Во время этой веселой болтовни Дэн взглянул на миссис Джо, которая стояла в стороне, от души радуясь происходящему.

– Нет, я тут ни при чем, – сказала она в ответ на признательный взгляд Дэна, как бы благодарившего ее за эту счастливую минуту. – Мальчики все придумали сами.

Дэн улыбнулся и ответил тоном, понятным только ей одной:

– И все-таки это вы.

Пробравшись между мальчиками, он протянул руку сначала ей, а потом профессору, который так и сиял, глядя на своих воспитанников.

Дэн поблагодарил их обоих крепким, сердечным рукопожатием – за то, что они поддержали его и дали ему счастливый дом и семью. Он не произнес ни слова, но они и так поняли, что он мог бы сказать, а маленький Тедди выразил за них удовольствие, которое они испытывали. Он нагнулся из рук отца к своему другу и, обняв его, сказал:

– Мой милый Дэнни! Теперь все его любят!

– Подойди сюда, Дэн, и покажи нам что-нибудь в твой микроскоп, – сказал Джек, которому было так неловко во время этой сцены, что он наверняка ушел бы, если бы его не удержал Эмиль.

– Сейчас. Взгляни-ка сюда и скажи, что ты об этом думаешь, – сказал Дэн, которому очень хотелось продемонстрировать свой драгоценный микроскоп.

Он положил туда жука, случайно оказавшегося на столе. Джек наклонился к окуляру, но вдруг поднял голову и с изумлением воскликнул:

– Господи, какие у него челюсти! Так вот почему он так больно щиплется, когда его схватишь!

– Он мне подмигнул! – закричала Нэн, которая успела заглянуть в микроскоп, просунув голову под локоть Джека.

Все полюбовались на жука, а потом Дэн показал товарищам множество удивительных вещей: перышки на крыльях ночной бабочки, волос, прожилки листа, которые были едва видны невооруженным глазом, а под микроскопом казались толстой сетью, кожу их собственных пальцев, неровную, как будто на ней были холмы и долины, паутину, похожую на шелковые нити, и жало пчелы.

– Это точно волшебные очки, про которые говорится в моей книжке сказок, но только еще интереснее! – воскликнул восхищенный Деми.

– Теперь Дэн – настоящий волшебник, – сказал мистер Бэр, очень довольный, что микроскоп заинтересовал мальчиков. – Он сможет показать вам столько интересного! У него есть то, что для этого необходимо, – терпение и любовь к природе. Мы живем в полном чудес, прекрасном мире. И этот микроскоп может многому вас научить… Ну, прощайте, мои милые. Оставайтесь с вашим новым профессором естественной истории.

И мистер Бэр ушел, очень довольный этим днем.

Глава 18

Сбор урожая

Садики в это лето процветали, и в сентябре был весело собран обильный урожай.

Джек и Нед вырастили на своих грядках картофель – как самый выгодный продукт. У них вышло двенадцать бушелей[21], которые они и продали за хорошую цену мистеру Бэру, потому что в доме уходило много картофеля.

Эмиль и Франц посеяли пшеницу, смолотили ее на току, отвезли на мельницу и гордо вернулись домой с мукой, которой могло хватить на много пудингов и пирогов. Они не взяли за нее денег, потому что, как выразился Франц, «мы никогда не будем в состоянии заплатить дяде Фрицу за все, что он для нас сделал, хоть бы мы сеяли пшеницу всю нашу жизнь».

У Нэта уродилось столько бобов, что он приходил в отчаяние от мысли, что их надо шелушить. Но миссис Бэр придумала отличный способ: сухие стручья разложили на току; Нэт заиграл на скрипке, а мальчики принялись танцевать на них кадриль – до тех пор, пока все не вышелушили. Это развлечение доставило ребятам большое удовольствие.

Шестинедельные бобы Томми не удались. В начале лета им повредила засуха, потому что Томми их не поливал, а потом он был так уверен, что они вырастут и без его помощи, что оставил их на произвол судьбы. Несчастные бобы долго боролись с жуками и сорными травами, но в конце концов выбились из сил и погибли. Тогда Томми пересадил на свою грядку весь репейник, какой только смог найти, старательно ухаживал за ним и вырастил – для Тоби, который очень любил это колючее лакомство и с удовольствием съел весь урожай. Ребята долго смеялись над репейником Томми, но он уверял, что ему гораздо приятнее работать для Тоби, чем для самого себя, и объявил, что на следующий год предоставит всю свою землю червям, улиткам и репейнику, чтобы не только у ослика, но и у черепах Деми, и у совы Нэта была их любимая пища. Это было очень в духе доброго, беззаботного Томми!

Деми все лето поставлял своей бабушке салат, а осенью послал дедушке корзину репы, до того выскоблив ее, что она стала похожа на большие белые яйца.

На грядке Дэйзи не росло ничего, кроме цветов, и они отлично цвели все лето – яркие, красивые и душистые. Она очень любила свой садик и целыми часами копалась в нем, ухаживая за своими розами, анютиными глазками, душистым горошком и резедой так же заботливо и нежно, как за своими куклами. При каждом удобном случае она посылала маленькие букетики в город; все вазы в доме были предоставлены ей. Она придумывала разные фантастические истории про свои цветы и часто рассказывала их детям. На анютиных глазках она показывала, как мачеха, вся в пурпуре и золоте, сидит на зеленом стуле, как у двоих ее детей, в ярко-желтых платьях, у каждого есть свое местечко, тогда как пасынки, в темной одежде, сидят вместе на одном стульчике, а бедный маленький папа, в красном колпачке, едва виден из сердцевины цветка. Она уверяла, что канареечная трава похожа на маленьких канареек, размахивающих своими крылышками, и описывала это так живо, что слушателям начинало казаться, будто птички сейчас улетят. Она делала из белого и пунцового мака прелестных куколок в гофрированных платьицах, зеленых травяных поясах и удивительных шляпках на зеленых головках. Потом она сажала этих куколок в лодочки из стручков с парусами из лепестков роз и пускала их плавать по тихому прудику. Убедившись, что на свете нет эльфов, Дэйзи стала делать их сама и очень любила своих маленьких друзей.

Нэн посеяла лекарственные травы, за которыми ухаживала с необыкновенной любовью и заботой. В сентябре у нее было много дел. Она срезала, сушила и связывала в пучки свои травы и записывала в тетрадку, в каких случаях какие из них следует применять. Она сделала множество опытов и, конечно, нередко ошибалась. Теперь она хотела быть аккуратной, чтобы еще раз не повредить котенку Дэйзи, дав ему полыни вместо мяты.

Дик, Долли и Роб суетились на своих грядках больше всех остальных вместе взятых. Первые двое посадили петрушку и морковь и с нетерпением ждали, когда можно будет выдернуть эти драгоценные растения. Дик даже попробовал вытащить тайком свою морковку, но потом снова посадил ее, убедившись, что Сайлес был прав, когда сказал, что еще рано.

У Роба выросли четыре маленькие тыквы и одна огромная. Все находили, что это какая-то необыкновенная, чудовищная тыква. И в самом деле, на ней могли бы усесться рядом два маленьких ребенка. Она, казалось, забрала в себя все, что было питательного в грядке, а также весь солнечный свет. Робби так гордился своей тыквой, что показывал ее всем, а когда начались морозы, закрывал ее на ночь старым стеганым одеялом и подтыкал его со всех сторон, будто она была маленьким ребенком. В тот день, когда тыкву срезали, он не позволил никому до нее дотронуться и чуть не сломал себе спину, пока вез ее на тачке в амбар. А Дик и Долли бежали впереди, чтобы расчищать дорогу. Мама обещала Робу сделать из этой тыквы пирожки в День благодарения и намекнула, что у нее есть план, который покроет славой и эту чудесную тыкву, и ее владельца.

Бедный Билли посадил огурцы, но, к несчастью, сам их выполол, а лебеду оставил. Эта ошибка опечалила его минут на десять, но потом он забыл о ней и посеял пригоршню блестящих пуговиц. Он, должно быть, принял их за монеты и думал, что их число увеличится к осени, и у него будет столько же денег, сколько у Томми. Никто не останавливал его, и он делал со своей грядкой все, что хотел, и скоро она приняла такой вид, как будто вынесла несколько маленьких землетрясений. Когда же наступил день жатвы, у Билли не оказалось бы ничего, кроме камней и сорной травы, если бы добрая старая Азайя не повесила полдюжины апельсинов на сухой куст, который он воткнул в середину своей грядки. Билли был в восторге, и никто не испортил ему удовольствия объяснением этого чуда.

Фаршированному Кочану, с его дынями и арбузами, пришлось вынести немало испытаний. Так как ему ужасно хотелось поскорее их попробовать, он устроил себе пир и втихомолку съел зеленую дыню. После этого он так заболел, что казалось сомнительным, съест ли он когда-нибудь еще хоть кусочек. Однако он все-таки выздоровел и, когда поспела его первая дыня, всех ей угостил, а сам даже не попробовал. Дыни и арбузы поспели рано, потому что он сделал у своей грядки скат на юг, и были очень вкусными. Три последних и самых лучших арбуза Фаршированный Кочан оставил на грядке и объявил, что продаст их одному из соседей. Это было очень неприятно мальчикам, которые рассчитывали съесть их сами, и они выразили свое неудовольствие весьма оригинальным способом. Когда однажды утром Фаршированный Кочан отправился взглянуть на свои арбузы, он с ужасом увидел, что на зеленой корке каждого из них вырезано слово «свинья». Он пришел в страшную ярость и побежал жаловаться миссис Бэр. Она выслушала его, погоревала вместе с ним, а потом сказала:

– Если ты хочешь, чтобы смеялись не над тобой, а над теми, кто это сделал, то я помогу тебе. Но только ты должен будешь распроститься со своими арбузами.

– Хорошо, пусть так. Поколотить их всех я не могу, но непременно хочу хоть чем-нибудь им отплатить, – проворчал Фаршированный Кочан, еще продолжая кипятиться.

Миссис Джо отлично знала, кто проделал с ним эту шутку. Накануне вечером она заметила, что три мальчика уселись в уголке дивана, подозрительно близко сдвинув головы. А когда эти головы закивали и послышались сдержанное хихиканье и шепот, она сразу поняла, что замышляется какая-то проказа. Шелест вишневого дерева ночью под окном Эмиля и порезанный палец Томми подтвердили ее догадку.

Немножко успокоив рассвирепевшего Кочана, миссис Бэр попросила его принести в ее комнату несчастные арбузы, с которыми обошлись так дурно, и не говорить никому о том, что случилось. Он так и сделал, а три проказника были сильно удивлены тем, что их проделка не произвела никакого эффекта. Это испортило им все удовольствие, а внезапное исчезновение арбузов встревожило. К тому же добродушное и спокойное лицо Фаршированного Кочана, который казался в этот день еще более кротким, чем обычно, и смотрел на них как будто с сожалением, приводило их в крайнее недоумение.

За обедом все разъяснилось. Когда пудинг был съеден, Мэри-Энн, едва удерживаясь от смеха, внесла огромный арбуз; за ней шел Сайлес с другим таким же арбузом, а Дэн замыкал шествие, держа в руках третий. Арбузы поставили перед тремя виновниками, и они прочитали вырезанную на корке надпись, добавленную к слову, которое они вырезали сами: «С приветом от свиньи».

Остальные мальчики тоже прочитали эту надпись и громко расхохотались: им уже успели шепнуть, в чем тут дело.

Эмиль, Нед и Томми прятали глаза и не могли сказать ни слова в свое оправдание. В конце концов они поступили благоразумно, присоединившись к общему веселью. Они разрезали арбузы и стали угощать присутствующих, объявив, что Фаршированный Кочан поступил очень умно и великодушно, отплатив им добром за зло, и все присоединились к этому мнению.

У Дэна не было садика, потому что большую часть лета он отсутствовал, а потом у него болела нога. Потому он в свободное время помогал, чем мог, Сайлесу, колол дрова для Азайи и содержал лужайку в таком порядке, что около двери миссис Джо всегда были ровные дорожки, окаймленные аккуратно подстриженным газоном.

Дэну было немного досадно, что он ничем не может похвалиться. И с наступлением осени он стал собирать свой урожай – в лесу. Каждую субботу он уходил один, бродил по лесу или шел в поле и возвращался, нагруженный добычей. Он знал места, где растет самый лучший сассафрас, куда белки отправляются за орехами, где можно найти белый дуб, кора которого так высоко ценится, и где растет чемерица[22], которой няня лечит порезы. Для украшения гостиной миссис Джо Дэн приносил самые красивые желтые и красные осенние листья, разные травы, ягоды и мхи – то изумрудно-зеленые, то с красными краями.

– Мне теперь незачем ходить в лес: Дэн приносит его мне сюда, – говорила миссис Джо, украшая стены желтыми кленовыми листьями и гирляндами красной жимолости или ставя в вазы папоротник, ветки болиголовы с нежными шишечками и поздние осенние цветы. Урожай Дэна ей очень нравился.

Большой чердак был заполнен всевозможными припасами. Цветочные семена Дэйзи в чистеньких пакетиках с приклеенными к ним ярлычками лежали в ящике трехногого стола. Травы Нэн висели пучками на стене, наполняя воздух своим ароматом. У Томми была корзина с репейником и семенами, которые он рассчитывал посеять на будущий год. У Эмиля на чердаке сушились хлебные зерна, а Деми приготовил запас желудей и разных семян для своих любимцев. Но богаче и красивее всех была добыча Дэна. Чуть не половина чердачного пола была усыпана орехами, разложенными по сортам. Они темнели, сохли и постепенно становились все вкуснее.

Одно ореховое дерево, росшее недалеко от дома, Роб и Тедди считали своим. В этом году на нем уродилось очень много орехов, которые, созревая, падали в траву, откуда белки подбирали их гораздо шустрее, чем нерасторопные маленькие Бэры.

Отец сказал им (мальчикам, а не белкам!), что они получат все орехи, если будут собирать их сами, без посторонней помощи. Эта легкая работа очень нравилась Тедди, только он быстро уставал и оставлял свою корзиночку, до половины наполненную орехами, до следующего раза. Но следующий раз очень долго не наступал, а в это время белки усердно работали и доверху наполняли орехами свои дупла на деревьях. Их проделки забавляли Роба и Тедди, но как-то раз Сайлес спросил:

– Вы что, продали свои орехи белкам?

– Нет, – ответил Роб, не понимая, что хочет сказать Сайлес.

– Тогда вам лучше их поскорее собирать, а то они ничего вам не оставят.

– Ну, нам стоит только взяться! Орехов так много, что мы соберем, сколько захотим.

– Нет, теперь их падает уж немного, а с земли белки почти все подчистили, поглядите сами.

Робби побежал посмотреть и был страшно огорчен, увидев, как мало орехов осталось в траве. Он позвал Тедди, и они оба принялись за работу, а белки сердито сидели на заборе.

– Ну, Тедди, теперь нам нужно собирать орехи, как только они упадут, – сказал Роб, – а то мы не наберем и бушеля, и все будут над нами смеяться.

– Да, не нужно отдавать их белкам, – сказал Тедди и нахмурился, глядя на белку, которая в негодовании ворчала и махала хвостом.

Ночью сильный ветер сбил сотни орехов, и миссис Джо, придя будить сыновей, весело сказала:

– Вставайте скорее, дети. Белки уж принялись за дело, и вам сегодня придется крепко поработать, иначе они не оставят вам ни одного орешка.

– Нет уж, мы не им дадим! – сказал Робби и, торопливо вскочив, проглотил завтрак и побежал спасать свою собственность.

Тедди бросился за ним и работал изо всех сил, бегая взад и вперед то с полными, то с пустыми корзиночками. Скоро еще один бушель был сложен в амбар, а мальчики еще продолжали шарить в листьях, когда позвонил колокол перед началом уроков.

– Папа, папа, позволь мне остаться собирать орехи! А то эти подлые белки все заберут. Я потом выучу и отвечу мои уроки! – воскликнул Роб, вбежав в класс, растрепанный и раскрасневшийся от холодного ветра и активной работы.

– Если бы ты каждое утро вставал пораньше и собирал орехи понемногу, то теперь не к чему было бы так спешить. Я уже сколько раз говорил тебе, Роб, но ты не обращал внимания. Я не могу позволить тебе относиться к урокам так же небрежно, как ты относишься к своей работе. В этом году у белок будет орехов больше, чем обычно, и они это заслужили, так как хорошо работали. Ладно, я позволю тебе уйти из класса на час раньше, но это все.

Мистер Бэр подвел Роба к его месту, и тот уткнулся в свои книги.

Как же досадно было ему сидеть на месте и смотреть, как ветер сбрасывает последние орехи, а шустрые воришки бегают туда-сюда и еще иногда останавливаются, чтобы съесть орех чуть ли не под самым его носом. Да при этом вертят хвостом, как будто хотят сказать: «Мы все заберем назло тебе, ленивый Робби!»

Одно только поддерживало бедного мальчика в эти тяжелые минуты: он видел, что Тедди продолжает усердно работать. Мужество и настойчивость этого крошки были просто удивительны. У него заболела спина и страшно устали ножки. Но он не обращал внимания ни на ветер, ни на усталость. Наконец его мама не выдержала, бросила работу и примчалась на помощь, восхищаясь своим маленьким героем, который так старался помочь брату.

Когда Робу наконец позволили уйти из класса, Тедди, совсем выбившись из сил, сидел в корзине, но не покидал поле битвы. Держа в одной, перепачканной в земле, руке шляпу, он хлопал ей при приближении белок и подкреплял свои силы яблоком, которое держал в другой руке.

Роб принялся за работу, и до двух часов все орехи были подобраны и сложены под крышей амбара, а утомленные работники торжествовали, радуясь своему успеху.

Но одолеть белок оказалось не так-то легко. Через несколько дней Роб, зайдя взглянуть на свои орехи, с изумлением увидел, что их стало гораздо меньше. Никто не мог их взять, потому что амбар был заперт. Голуби не могли их склевать, а мышей и крыс в амбаре не было. Маленькие Бэры пришли в отчаяние и не знали, что делать.

– Я видел белку на крыше амбара, – сказал Дэн. – Может быть, она утащила орехи.

– Точно, она! – воскликнул возмущенный Роб. – Я поставлю на нее ловушку!

– Может быть, если вы последите за ней, то увидите, куда она складывает орехи, и тогда я их вам достану, – предложил Дэн, которого занимала эта война малышей с белками.

Роб начал следить, и ему удалось увидеть, как белки спрыгнули с ветки вяза на крышу амбара, проскользнули, перепугав голубей, в одно из маленьких окошек и выскочили оттуда с орехами в зубах. С таким грузом белки уже не могли вернуться прежней дорогой. Они спустились с низкой крыши и, пробежав вдоль стены, исчезли на минуту за углом, откуда вернулись уже без добычи.

Роб подбежал к этому месту и в ямке под листьями нашел целую груду своего похищенного имущества.

– Ах вы, гадкие белки! Теперь я перехитрю вас и не оставлю вам ни одного ореха! – воскликнул Роб.

Он перенес все орехи из амбара на чердак, куда белки уже никоим образом не могли пробраться. Они поняли, что борьба окончена, и удалились в свои гнездышки, но не могли удержаться, чтобы не швырять время от времени скорлупки на голову Роба. И при этом ворчали на него, как будто не могли простить, что он одержал над ними верх.

Урожай папы и мамы Бэр был другого рода, и его не так-то легко описать. Они чувствовали, что их летняя работа не пропала даром, и были счастливы, пожиная ее плоды.

Глава 19

Джон Брук

– Проснись, Деми… Проснись, мой милый. Ты мне нужен.

– Да я только что лег! Нельзя ли подождать до утра? – заспанным голосом пробормотал Деми, с трудом открывая глаза.

– Сейчас только десять часов, но твой папа очень болен, и ты должен ехать к нему. Ах, мой маленький Джон! Мой бедный маленький Джон! – и миссис Джо, зарыдав, уронила голову на его подушку.

Это тут же разогнало сон Деми и наполнило его сердце тревогой. Он понял, что если тетя Джо называет его «Джоном» и плачет над ним, значит, случилось что-то ужасное. Деми молча прижался к ней, а она, увидев его расстроенное лицо, постаралась сдержать слезы и нежно поцеловала мальчика.

– Мы поедем проститься с ним, мой дорогой, – сказала она, – и времени терять нельзя. Одевайся поскорее и приходи в мою комнату. Я должна идти к Дэйзи.

– Хорошо, – ответил Деми и, когда тетя ушла, торопливо оделся. Оставив крепко спящего Томми, он шел по тихому дому, чувствуя, что случилось что-то новое и печальное, и это изменит его жизнь и на время отдалит от товарищей.

Экипаж, присланный мистером Лоренсом, стоял у крыльца. Дэйзи вскоре была готова, и дети вместе с дядей и тетей поехали проститься с отцом. Всю дорогу в город брат и сестра молча держали друг друга за руки.

Никто, кроме Франца и Эмиля, не знал, что случилось, и когда дети утром сошли вниз, они были удивлены и расстроены: без хозяина и хозяйки дом казался таким покинутым…

Завтрак прошел скучно, так как не было слышно обычной веселой болтовни миссис Джо. А когда пришло время уроков, место папы Бэра осталось незанятым. Мальчики мрачно ходили из угла в угол, поджидая известий и надеясь, что отец Деми выздоровеет, потому что все они очень любили Джона Брука. Пробило десять часов, но никто не явился их успокоить. Детям было не до игр; они сидели молчаливые, серьезные, и время тянулось страшно медленно. Наконец Франц встал и решительно сказал:

– Вот что я вам предлагаю, господа. Пойдем в класс и займемся уроками, как будто дядя Фриц здесь. Ему, я знаю, это понравится, а у нас время пройдет скорее.

– Но кто же будет вести уроки? – спросил Джек.

– Я. Хоть я знаю и ненамного больше вас, но я самый старший и поэтому постараюсь заменить дядю до его возвращения, если, конечно, вы на это согласитесь.

Серьезный тон Франца подействовал на мальчиков. Хотя его глаза и были красны от слез, – в эту долгую ночь он много плакал, думая о дяде Джоне, – в выражении лица Франца появилось что-то новое, мужественное. Казалось, он уже испытал жизненные тревоги и невзгоды и старался стойко их переносить.

– Я согласен, – сказал Эмиль и сел на свое место, вспомнив, что повиновение старшему офицеру – первый долг моряка.

Остальные последовали его примеру; Франц занял дядино место, и в продолжение часа никто не нарушал порядок.

Дети учили и отвечали свои уроки, а Франц оказался терпеливым и снисходительным учителем.

Младшие мальчики читали, когда в зале послышались шаги и в класс вошел мистер Бэр. Все взгляды устремились на него: дети старались угадать по его лицу, хорошие или дурные вести он привез. И оно, такое утомленное, бледное и грустное, без слов сказало им, что у Деми уже нет отца. А когда Роб подбежал к мистеру Бэру и с упреком спросил:

– Почему ты оставил меня ночью, папа? – тот был не в силах ему ответить. Он вспомнил о другом отце, который этой ночью оставил своих детей, чтобы уже никогда больше не вернуться к ним, и, прижав к себе мальчика, на минуту скрыл лицо в его кудрявых волосах. Эмиль опустил голову на стол, Франц с грустным, побледневшим лицом положил руку на плечо дяди, а все остальные мальчики сидели так тихо, что был слышен легкий шорох падающих листьев.

Роб не понял, что случилось, но он не любил видеть своего папу грустным, поэтому, подняв его опущенную голову, сказал:

– Не плачь, папа! Мы все вели себя хорошо и занимались без тебя, а Франц был нашим учителем.

Мистер Бэр постарался улыбнуться и ответил с такой благодарностью, что мальчики были глубоко тронуты:

– Спасибо, дети! Вы нашли самый лучший способ утешить меня. Я этого не забуду.

– Это Франц придумал, и он был отличным учителем, – сказал Нэт, и одобрительный гул, раздавшийся вслед за его словами, доставил большое удовольствие юному учителю.

Мистер Бэр встал, положил руку на плечо своего племянника и, с любовью взглянув на него, сказал:

– Это мне очень приятно, и я вижу, что могу положиться на всех вас. Я нужен в городе и должен на несколько часов уехать. Сначала я хотел было освободить вас от уроков и отпустить некоторых из вас домой, но если вы пожелаете остаться и продолжать так, как начали, я буду очень рад и стану гордиться моими милыми мальчиками.

– Мы останемся!.. Мы будем учиться!.. Франц займется с нами! – закричали дети, польщенные оказанным доверием.

– А мама разве не вернется домой? – быстро спросил Роб: дом без мамы был для него все равно, что мир без солнца.

– Мы оба вернемся вечером. Мама сейчас нужнее тете Мег, чем вам, и я знаю, что вы на время охотно уступите ее тете.

– Да, я-то уступлю, но Тедди плачет о маме, и он ударил няню, и был очень нехороший, – ответил Роб, надеясь, что это заставит маму поскорее вернуться домой.

– А где же Тедди? – спросил мистер Бэр.

– Дэн занялся с ним и успокоил, – сказал Франц, показав на окно: было видно, как Дэн катает ребенка в тележке, а собаки прыгают вокруг них.

– Я не покажусь Тедди, чтобы снова его не расстроить, – сказал мистер Бэр, собираясь уходить. – Скажите Дэну, что я поручаю мальчика ему. Надеюсь, что вы, старшие, сегодня сами позаботитесь о себе, Франц будет руководить вами, а Сайлес за всем присмотрит. До свидания, ребята, до вечера.

– Скажите же нам что-нибудь о дяде Джоне, – попросил Эмиль, удерживая мистера Бэра.

– Он был болен, но страдал всего несколько часов и умер так же, как жил, – тихо и спокойно. Даже как-то грешно омрачать такую светлую кончину слишком сильным и эгоистичным проявлением печальных чувств. Мы приехали вовремя, чтобы проститься с ним. Он обнимал Дэйзи и Деми, когда заснул на груди тети Мег. Ну все, довольно об этом, я больше не могу…

И мистер Бэр торопливо ушел, совершенно подавленный своим горем. В Джоне Бруке он потерял и друга, и брата, и никто не мог ему его заменить.

В продолжение всего этого дня в доме было очень тихо. Младшие мальчики играли в детской, старшие гуляли, сидели на иве и много говорили о добром, энергичном дяде Джоне, утрату которого они с каждым часом чувствовали все сильнее.

В сумерки вернулись мистер и миссис Бэр. Дэйзи и Деми были сейчас большим утешением для своей матери и не могли ее оставить. Бедная миссис Джо казалась страшно утомленной и, по-видимому, нуждалась в таком же утешении, потому что, вернувшись домой, прежде всего спросила:

– Где мой крошка?

– Вот он я! – ответил тоненький голосок, и в то время как Дэн передал его матери и та крепко прижала его к себе, Тедди прибавил:

– Мой Дэнни был со мной весь день, и я был хороший.

Миссис Джо повернулась, чтобы поблагодарить заботливую няню, но Дэн отошел от нее и, махнув рукой мальчикам, которые собирались встретить миссис Джо, тихонько сказал:

– Уходите, не надо сейчас ее беспокоить.

– Нет-нет, останьтесь. Вы все мне нужны. Подойдите ко мне, мои мальчики, ведь я не видела вас целый день, – и миссис Джо протянула им руки, а дети окружили ее и проводили до дверей комнаты. Они говорили мало, но всячески старались выказать ей свое сочувствие.

– Я так устала, что прилягу на диван с Тедди, – сказала миссис Джо, стараясь ради мальчиков говорить весело, – а вы принесите мне сюда чаю.

Все побежали в столовую, и на столе, накрытом для ужина, наверное, не осталось бы ничего, если бы не вмешался мистер Бэр. Было решено, что одна партия мальчиков отнесет маме чай, а другая отнесет назад посуду. Четверо самых близких и любимых были назначены в первую очередь. Франц понес чайник, Эмиль – хлеб, Роб – молоко, а Тедди настоял, чтобы ему дали сахарницу, в которой, кстати сказать, когда он донес ее до места, осталось на несколько кусков сахара меньше, чем было.

Многим женщинам в такой ситуации весь этот шум и беготня суетившихся мальчиков, ронявших чашки и стучавших ложками, несмотря на все свое старание быть как можно тише, были бы неприятны. Но миссис Джо это нравилось, потому что у нее было нежное сердце. И когда она вспоминала, что у многих ее мальчиков не было отца или матери, она переживала за них и находила утешение в их привязанности, пусть и неловко выраженной. Это участие подкрепило ее сильнее, чем тартинка с необыкновенно толстым слоем масла, которую ей принесли, а слова командора, шепнувшего ей: «Мужайся, тетя. Это очень тяжелый удар, но ты выдержишь», утешили ее больше, чем не вполне чистая чашка с чаем, у которого был такой странный вкус, как будто туда капали слезы принесшего ее мальчика. Когда ужин закончился, вторая партия ребят явилась за посудой.

– Можно мне уложить Тедди в постель? Вы так устали, мама, – сказал Дэн, протягивая руки к сонному Тедди.

– Хочешь ты пойти с ним, деточка? – спросила миссис Джо своего «повелителя», лежавшего на подушках дивана.

– Конечно, хочу, – не задумываясь ответил Тедди, и Дэн гордо унес его.

– Как бы мне хотелось сделать что-нибудь для вас! – со вздохом сказал Нэт.

– Ты можешь, мой милый. Принеси свою скрипку и сыграй мне те прелестные песенки, которые недавно прислал тебе дядя Тедди. Сегодня музыка успокоит меня лучше всего прочего.

Нэт бросился за своей скрипкой и, усевшись у двери комнаты миссис Джо, заиграл так, как не играл никогда: он вложил в музыку всю свою душу.

Остальные мальчики тихо сидели на ступеньках, наблюдая, чтобы никто не нарушал тишину в доме. И так, охраняемая своими мальчиками, которые всячески старались услужить ей и утешить ее, миссис Джо наконец заснула и на время забыла о своем горе.

В продолжение двух дней не случилось ничего особенного, на третий день, сразу после уроков, мистер Бэр вошел в классную с письмом в руке; он, казалось, был чем-то растроган и доволен.

– Я хочу прочитать вам кое-что, дети, – сказал он. Ребята окружили его, и он прочитал им письмо:

«Дорогой брат Фриц. Я слышала, что ты не хочешь привезти к нам сегодня твоих мальчиков, полагая, что это будет для меня утомительно. Ты ошибаешься, и я, напротив, прошу тебя их привезти. Присутствие товарищей поддержит Деми в эти тяжелые минуты, и мне хочется, чтобы они услышали, что скажет отец о моем Джоне. Я уверена, что это принесет им пользу.

А если они споют один из тех чудных старинных гимнов, которым ты их научил, мне это будет приятнее любой другой музыки. Пожалуйста, попроси их от меня.

Мег».

– Хотите поехать? – спросил мистер Бэр мальчиков, которых очень тронуло письмо и просьба миссис Брук.

– Да! – ответили все в один голос. И через час они отправились во главе с Францем, чтобы участвовать в скромных похоронах Джона Брука.

Маленький домик казался таким же тихим, веселым и уютным, как в тот день десять лет тому назад, когда Мег вошла в него молодой женой. Только тогда было начало лета и повсюду цвели розы, а теперь было начало осени и сухие листья тихо шуршали под ногами, а ветви деревьев были обнажены. Жена стала вдовой, но ее лицо было таким же ясным, и глубокая покорность истинно верующей души служила утешением для тех, кто пришел ее поддержать.

– О, Мег! Как ты можешь так переносить свое горе? – шепнула ей Джо, когда сестра встретила их с радушной улыбкой; ничто не изменилось в ее обращении – она как будто стала еще приветливее и ласковее.

– Любовь, которая была моим счастьем в продолжение десяти лет, поддерживает меня и сейчас. Она не может умереть, и Джон принадлежит мне теперь еще больше, чем прежде, – так же шепотом ответила Мег.

В маленьком домике собрались все. Тут были отец и мать, дядя Тедди, тетя Эми, старый мистер Лоренс, слабый и уже совсем седой, мистер и миссис Бэр со своими воспитанниками и множество друзей, пришедших отдать последний долг покойному. Казалось, что у Джона Брука, который вел такую уединенную и скромную трудовую жизнь, не было времени заводить друзей; но на самом деле их у него оказалось немало – старых и молодых, богатых и бедных, знатных и простых. И эта группа людей около его гроба была красноречивее всего, что мог бы сказать мистер Марч. Тут были люди, которым Джон Брук верно служил долгие годы; бедные старухи, которым он помогал из своих скудных средств в память своей матери; жена, которой он дал такое счастье, что его не смогла омрачить и сама смерть; братья и сестры, горячо любившие его; маленькие сын и дочь, которые уже чувствовали, что им недостает его твердой руки и нежного сердца; маленькие дети, горько плакавшие о том, кто так часто играл с ними; старшие, смотревшие с умиленными лицами на сцену, которая никогда не изгладится из их памяти.

Служба была простой и очень короткой. Голос мистера Марча, дрожавший еще во время свадебной церемонии, теперь совсем отказывался ему служить. Ничто, кроме доносившегося сверху лепета крошки Джози, не нарушало тишины после последнего «аминь». Потом, по знаку мистера Бэра, мальчики запели гимн, такой торжественный, полный возвышенной радости, что мало-помалу все присутствующие присоединились к их хору.

Мег чувствовала, что поступила правильно, пригласив детей. Не только ей самой было приятно слушать эти детские голоса, которые так любил ее покойный муж, но по лицам мальчиков она видела, что воспоминание об умершем хорошем человеке останется надолго у них в памяти.

Дэйзи прижалась к матери; Деми держал ее за руку и часто поднимал на нее глаза, которые были так похожи на глаза отца, как бы стараясь сказать: «Не беспокойся, мама, я здесь!», а кругом стояли любящие друзья, готовые поддержать ее. И терпеливая, набожная Мег старалась преодолеть свое тяжелое горе, чувствуя, что лучшим утешением для нее будет жить для других, как это делал ее Джон.

В этот же день вечером, когда взошла луна, мальчики сидели, как всегда, на ступеньках лестницы, разговаривая, как и следовало ожидать, о событиях дня.

Начал Эмиль.

– Дядя Фриц самый умный, дядя Тедди самый веселый, а дядя Джон был самый лучший, – с жаром сказал он. – Я хотел бы стать таким, как он.

– И я тоже. Слышали вы, что несколько джентльменов говорили о нем сегодня дедушке? Хотел бы я, чтобы обо мне говорили так, когда я умру, – подхватил Франц, жалея, что недостаточно ценил дядю Джона.

– Что же они говорили? – спросил Джек, на которого все происходившее днем произвело сильное впечатление.

– Один из компаньонов мистера Лоренса, у которого дядя Джон долго служил, говорил, что он был необыкновенно добросовестный и во всех отношениях безупречный человек. Другой джентльмен сказал, что никакими деньгами нельзя заплатить за верность и честность, с которыми служил ему дядя Джон, а потом дедушка стал рассказывать про него. Как-то у дяди Джона было место в конторе одного богатого человека, который вел дела не вполне честно и хотел, чтобы дядя помогал ему в этом; но дядя не согласился, хоть тот предлагал ему очень большое жалованье. Тогда этот богач рассердился и сказал: «Вы никогда не будете иметь успеха в делах с такими строгими правилами». А дядя ответил, что никогда не откажется от них, и оставил это место, перейдя на другое, где работы было больше, а вознаграждение меньше.

– Отлично! – с жаром воскликнули мальчики.

– Он не был богат? – спросил Джек.

– Нет.

– И он не сделал ничего особенного?

– Ничего.

– Значит, он просто был хороший человек?

– Да, именно так, – ответил Франц и, видя, что его ответы, похоже, разочаровали Джека, пожалел, что дядя Джон не сделал ничего такого, чем бы можно было похвалиться.

– Просто хороший человек – да ведь это всё! – сказал мистер Бэр, который услышал последние слова и понял, какое впечатление они произвели на мальчиков.

– Я расскажу вам кое-что про Джона Брука, – продолжал он, – и вы увидите, почему люди уважали его и почему он предпочитал быть хорошим и добрым, а не богатым и знаменитым. Он исполнял свой долг всегда и во всем и исполнял его так охотно и добросовестно, что был счастлив, несмотря на бедность и годы тяжелого труда. Он все выносил мужественно и терпеливо. Он был хороший сын и отказался от всех своих планов, чтобы жить с матерью, пока он был ей нужен. Он был хороший, верный друг, он научил Тедди многому, помимо латыни и греческого языка, – научил, бессознательно подавая ему пример хорошей, честной жизни. Он был верным служащим, и его так ценили те, у кого он работал, что им будет трудно заменить его. Он был прекрасным мужем и отцом – нежным, умным и заботливым, я и Тедди многому научились от него. И только теперь, когда оказалось, что он без всякой посторонней помощи так много сделал для своей семьи, мы поняли, как горячо он любил ее.

Мистер Бэр остановился на минуту; освещенные луной мальчики сидели неподвижно. А он, понизив голос, горячо продолжал:

– Когда он лежал умирающий, я сказал ему: «Не тревожься за Мег и за детей: я позабочусь, чтобы они ни в чем не нуждались». Он улыбнулся и, пожав мне руку, весело ответил: «Это лишнее. Я позаботился о них». Так оно и оказалось. Когда мы просмотрели его бумаги, то увидели, что денежные дела его в порядке, ни один долг не остался неоплаченным, а для Мег отложено вполне достаточно для того, чтобы она могла жить самостоятельно, ни в чем себе не отказывая. И тут мы поняли, почему он жил так скромно, отказывал себе во всем, кроме благотворительности, и работал, не жалея сил, из-за чего, может быть, и умер, не дожив до старости. Для себя он никогда ни у кого не просил помощи, но для других обращался за ней часто; он терпеливо нес свое бремя и трудился спокойно и мужественно. Никто не может упрекнуть его ни в чем, так добр и великодушен он был. И теперь, когда он умер, все говорят о нем с такой любовью и уважением, что я горжусь тем, что был его другом. И я скорее желал бы оставить своим детям такое же наследство, какое он оставил своим, чем самое большое состояние. Да, искренняя, сердечная доброта – самый лучший капитал. Он остается неприкосновенным, когда исчезают слава и деньги, это единственное богатство, которое мы можем взять с собой из этого мира. Помните это, мои мальчики, и, если хотите заслужить уважение, доверие и любовь, следуйте примеру Джона Брука.

Деми пробыл дома несколько недель, а когда вернулся в школу, то, казалось, уже примирился со своей потерей. Но на самом деле было не так. Он играл, учился и работал как прежде, и только немногие замечали, как он изменился. Однако перемены были. Это знала тетя Джо, которая заботливо следила за Деми, от души жалея его и стараясь по мере сил занять в его сердце место Джона. Деми редко говорил об отце, но тетя Джо часто слышала, его сдержанные рыдания по ночам. А когда она приходила к нему и старалась успокоить, он со слезами говорил: «Я хочу видеть папу! О, как я хочу видеть папу!» Они оба очень любили друг друга, и смерть отца принесла мальчику страшное горе.

Но время брало свое, и мало-помалу Деми решил про себя, что отец покинул его не навсегда, что он только некоторое время не увидит его, а потом снова свидится с ним, таким же здоровым и любящим, как прежде.

С Деми происходила не только внутренняя, но и внешняя перемена. В эти несколько недель он, казалось, вырос, бросил свои прежние детские игры – не потому, что стыдился играть в них, как бывает с некоторыми мальчиками, а просто потому, что они перестали его интересовать, ему стали нужны более серьезные занятия.

Он с жаром принялся за ненавистную арифметику и так усердно занимался, что дядя Фриц был в восторге, хоть и не мог понять причины такого прилежания – до тех пор, пока Деми не сказал ему:

– Когда вырасту, я стану бухгалтером, как папа. А поэтому мне нужно знать арифметику как можно лучше, чтобы вести счетные книги так же хорошо, как он.

В другой раз Деми пришел к тетке и серьезно спросил ее:

– Как может маленький мальчик зарабатывать деньги?

– Почему ты спрашиваешь об этом, мой милый?

– Папа сказал, чтобы я заботился о маме и сестрах, и я очень хочу исполнить его волю, но не знаю, как начать.

– Он говорил это не о нынешнем времени, а о той поре, когда ты станешь старше.

– Но мне хочется начать немедленно, если можно; мне кажется, я должен зарабатывать деньги, чтобы покупать разные вещи для дома. Мне десять лет, и некоторые мальчики в мои годы уже зарабатывают.

– Ну, хорошо. Тогда не хочешь ли ты сгрести все сухие листья на клубничную грядку? Я заплачу тебе за это доллар, – сказала тетя Джо.

– Не слишком ли это дорого? Я могу сделать это за один день. Ты должна поступать справедливо и не платить мне больше, чем следует. Я не хочу получать лишнее.

– Я буду платить справедливо, мой маленький Джон, и не дам тебе ни одного лишнего пенни, – заверила мальчика миссис Джо, тронутая желанием Деми помогать семье и таким же добросовестным отношением к делу, каким отличался его отец. – Не работай слишком много. А когда закончишь, я придумаю для тебя еще что-нибудь.

Когда Деми сгреб все листья на клубничную грядку, ему поручили собирать щепки в лесу и свозить их в тачке в амбар – за это он получил еще один доллар. А потом он помогал переплетать книги и, работая по вечерам под руководством Франца, терпеливо трудился над каждой книгой и не позволял никому помогать себе. Он был очень доволен, когда ему снова заплатили доллар.

– Теперь у меня три доллара – по одному для каждой, – сказал он. – Мне хотелось бы отнести их маме; тогда она увидит, что я не забыл папины слова.

И Деми отправился к матери, которая взяла заработанные им деньги как самое драгоценное сокровище и, конечно, ни за что бы не истратила их, если бы Деми не попросил ее купить что-нибудь «полезное» для себя самой и для девочек, поскольку, как он считал, они были оставлены на его попечение.

Это было ему очень приятно, и хотя он довольно часто забывал о своих обязанностях, желание поддерживать семью с годами не пропадало, а только укреплялось в нем. Говоря об отце, он всегда с гордостью произносил «мой папа» и часто, как бы добиваясь почетного титула, просил товарищей: «Не называйте меня Деми; я теперь Джон Брук».

Итак, маленький десятилетний мальчик вступил в жизнь, получив в наследство от своего разумного и доброго отца самое главное достояние – честное имя.

Глава 20

У камина

Когда наступили октябрьские холода, в больших каминах весело запылали дрова. От сухих сосновых щепок, собранных Деми, ярко разгорались и весело трещали в камине узловатые дубовые поленья, которые наколол Дэн.

Вечера стали длиннее, и все с удовольствием собирались у огня, чтобы поиграть, почитать или потолковать о планах на зиму. Но самым любимым занятием были рассказы. Дети, по-видимому, рассчитывали, что у мистера и миссис Бэр никогда не иссякнет запас всевозможных хороших историй. Но, в конце концов, он все-таки истощился, и мальчикам пришлось рассказывать самим, что далеко не всегда выходило удачно.

Одно время у них были очень популярны истории о привидениях. Дети тушили лампы, давали погаснуть огню в камине и, сидя в темноте, рассказывали самые страшные и невероятные байки. Но когда это повело к тому, что некоторые мальчики начали пугаться всякого вздора, Томми прошелся во сне по крыше амбара, а маленькие стали чересчур нервными, такие рассказы были запрещены, и пришлось придумывать что-то другое, более безвредное.

Как-то раз вечером, когда младшие уже улеглись в постели, а старшие мальчики сидели в классе у камина, стараясь придумать себе какое-нибудь развлечение, Деми нашел новый способ решить эту проблему.

Схватив кочергу, он начал ходить взад и вперед по комнате с криками:

– Стройся! Равняйсь!

А когда мальчики, смеясь и толкаясь, выстроились в ряд, Деми сказал:

– Даю вам две минуты: придумайте за это время, чем бы нам заняться!

Франц что-то писал, Эмиль читал биографию лорда Нельсона. Они не присоединились к обществу, но все остальные принялись усердно думать и к назначенному сроку были готовы.

– Ну, Том! – и кочерга дотронулась до головы Томми.

– Жмурки.

– Джек?

– Давайте играть в карты, ставка – цент.

– Дядя запрещает нам играть на деньги. Дэн!

– Устроим битву между греками и римлянами.

– Фаршированный Кочан!

– Давайте печь яблоки, делать воздушную кукурузу, жарить каштаны и щелкать орехи.

– Отлично! Отлично! – закричало несколько человек. Предложение Кочана было поставлено на голосование и немедленно принято.

Некоторые тут же отправились в подвал за яблоками, другие пошли на чердак за орехами и каштанами, а остальные – за кукурузными зернами.

– Не пригласить ли нам девочек? – предложил Деми.

– Дэйзи отлично жарит каштаны, – сказал Нэт, которому хотелось, чтобы пришла его маленькая подруга.

– А Нэн – кукурузу. Значит, нужно позвать и ее, – прибавил Томми. – Идем за ними!

Он взял Деми за руку, и они отправились за дамами. Дэйзи и Нэн шили с тетей белье для новорожденного ребенка миссис Карни.

– Пожалуйста, мэм, позвольте девочкам пойти ненадолго с нами, – сказал Томми, прищурив один глаз, чтобы намекнуть на яблоки, щелкнув пальцами для обозначения воздушной кукурузы и заскрежетав зубами, чтобы дать представление об орехах.

Девочки прекрасно поняли эту пантомиму и сняли наперстки еще раньше, чем миссис Джо успела решить, то ли на Томми напали конвульсии, то ли он придумал какую-то новую проказу.

Деми поспешил объясниться. Позволение тотчас же было дано, и джентльмены удалились вместе с дамами.

Вся компания грелась у камина. Яблоки поставили печь, каштаны весело подпрыгивали на разогретой лопатке, кукуруза отчаянно щелкала в своей проволочной темнице. Дэн колол свои самые лучшие орехи, все смеялись и весело болтали, хотя за окнами стучал дождь и завывал ветер.

– Почему Билли похож на этот орех? – спросил Эмиль, иногда шутивший очень зло.

– Потому что он расколот, – ответила Нэн.

– Вы не должны смеяться над Билли: ведь он не может отплатить вам тем же, – сказал Дэн, изо всей силы ударив по ореху. – Это низко!

– А к какому семейству насекомых принадлежит Блэк? – спросил всегдашний миротворец Франц, видя, что Эмиль сконфужен, а Дэн – мрачен.

– К семейству комаров, – ответил Джек.

– Почему Дэйзи похожа на пчелку? – спросил Нэт.

– Потому что она царица улья.

– Нет.

– Ну, говори сам.

– Потому что она делает вкусные вещи, всегда занята и любит цветы, – сказал Нэт, и Дэйзи покраснела от удовольствия, слушая эти похвалы.

– А почему Нэн похожа на осу? – спросил Томми, уже успевший поссориться с Нэн, и, не дожидаясь ответа, прибавил: – Потому что она злючка, жужжит из-за всякого вздора и жалит, как оса!

– А на какую вещь из посуды похож Томми? – немедленно отозвалась Нэн, тряхнув головой.

– На перечницу, – ответил Нед.

Видя, что разговор снова принимает неприятный оборот, Франц поспешил сменить тему.

– Давайте условимся, – сказал он, – что первый, кто войдет в комнату, должен будет рассказать нам какую-нибудь историю. Все равно, кто бы это ни был. Интересно будет посмотреть, кто придет первый.

Все согласились, и ждать долго не пришлось. Через несколько минут послышались тяжелые шаги, и вошел Сайлес с охапкой дров. Его встретили громкими криками, а он остановился, осматриваясь по сторонам, с удивленной усмешкой на своем красном лице. Франц объяснил ему, в чем дело.

– Вот как! Но я не могу рассказать никакой истории, – сказал Сайлес и, положив дрова, направился к двери. Тогда мальчики набросились на него, посадили на стул и с хохотом потребовали, чтобы он что-нибудь рассказал. В конце концов добродушный великан сдался.

– Я знаю только одну историю, да и то про лошадь, – проворчал он, очень польщенный таким приемом.

– Расскажите! Расскажите ее! – закричали мальчики.

– Ну, хорошо, – согласился Сайлес, и, отодвинув стул к стене, засунул пальцы в проймы жилета. – Я служил во время войны в кавалерии, и мне довелось участвовать во многих сражениях. Моя лошадь, Майор, была классной, и я очень любил ее – ну, все равно как человека. Она была не особенно красивая, но зато на редкость кроткая, выносливая и привязчивая. Во время первого же сражения она меня кое-чему научила и подала мне хороший пример. Вот об этом-то я вам и расскажу. Не стану описывать, как люди бились между собой и какой это ужас, – у меня и слов-то таких не найдется. Скажу только, что сам я до того растерялся от всего этого, что был как во сне. Нам велели идти в атаку, и мы поскакали вперед, туда, где шла самая резня. Меня ранили в руку, я свалился с седла и остался позади с несколькими ранеными и убитыми, а все остальные ускакали вперед. Опомнившись, я встал и огляделся, ища своего Майора. Мне казалось, что с меня уже довольно. Так как Майора нигде не было видно, я пошел в лагерь, но вдруг услышал ржание и, оглянувшись, увидел Майора, который смотрел на меня, как бы не понимая, почему я ухожу. Я свистнул, и он, как всегда, тут же подбежал ко мне. Я кое-как взобрался в седло – моя левая рука вся была в крови – и хотел ехать в лагерь, потому что чувствовал себя очень плохо и был слаб, как женщина. Говорят, это со многими бывает во время первого сражения. Но я ничего не смог поделать. Майор оказался храбрее меня, он не хотел идти в лагерь. Он пятился и фыркал, как будто обезумев от шума битвы и запаха пороха. Я старался настоять на своем, но не смог с ним справиться, и мне пришлось уступить. И что же сделал этот храбрый Майор? Он понесся во всю прыть туда, где дрались, и мы с ним попали в самую свалку.

– Какой молодец! – с жаром воскликнул Дэн, а остальные мальчики так увлеклись рассказом, что забыли о своих яблоках и орехах.

– Провалиться мне на этом месте, если мне не стало стыдно самого себя! – продолжал Сайлес, разгорячившись при воспоминании об этом дне. – Я совсем обезумел, забыл о своей ране, рубил направо и налево – до тех пор, пока рядом не взорвалась граната и не уложила многих из нас. Что было потом – не знаю. Когда я очнулся, битва уже кончилась. Я лежал около стены, а в нескольких шагах от меня лежал бедный Майор, тоже раненый. У меня была сломана нога, в плече засела пуля, а он – бедный Майор! – у него весь бок был разорван этой проклятой гранатой!

– Ах, Сайлес, и что же вы сделали? – воскликнула Нэн, подвигаясь поближе и глядя на него с горячим сочувствием.

– Я подполз к нему и старался остановить ему кровь, но мне это не удалось. Он лежал и стонал от страшной боли и смотрел на меня своими любящими глазами так, что у меня сердце сжималось. Я помог ему, как только мог, а когда солнце стало печь все сильнее и сильнее, он начал тяжело дышать. Я попробовал доползти до ручья, но не смог, потому что он был довольно далеко, а я был очень слаб. Тогда я стал обмахивать Майора своей шапкой. Какой-то раненый из наших врагов, с кем мы бились, лежал недалеко от меня. У него была прострелена грудь, и он умирал. Я предложил ему свой носовой платок, чтобы закрыть лицо от солнца, и он ласково поблагодарил меня; в такие минуты люди забывают, что они враги, и стараются помочь друг другу. Когда он увидел, что я горюю о Майоре и стараюсь облегчить его страдания, он повернул ко мне свое покрытое потом, бледное от боли лицо и сказал: «В моей фляжке есть вода; возьмите ее, мне она уже не поможет». А у меня с собой было немного водки. Я дал ему выпить, и ему стало полегче, а я так обрадовался, как будто сам ее выпил. Странно, как человеку становится приятно, когда ему удается кому-нибудь помочь!

Сайлес помолчал немного, как будто ему и сейчас было приятно вспомнить о том, как он и его враг забыли свою вражду и помогали друг другу, как братья.

– Расскажите про Майора! – закричали мальчики, которым хотелось поскорее узнать, что с ним сталось.

– Я смочил водою его горячий, сухой язык, и если бессловесная тварь может выказать благодарность, то он ее выказал. Но вода принесла ему мало пользы. Страшная рана мучила его, и я не мог вынести его страданий. То, что я сделал потом, было очень тяжело, но я совершил это из сострадания и знаю, что он простил меня.

– Что же вы сделали? – спросил Эмиль.

– Гм! – сказал Сайлес, и на его грубом лице появилось такое страдальческое выражение, что Дэйзи подошла к нему и положила свою ручку на его колени.

– Я застрелил его.

При этих словах все слушатели вздрогнули. Майор был в их глазах героем, и рассказ о его трагической смерти произвел на них сильное впечатление.

– Да, я застрелил его, чтобы избавить от страданий. Сначала я потрепал его по шее и сказал: «Прощай», а потом положил его голову поудобнее на траву, посмотрел в последний раз в его любящие глаза и прострелил ему голову. Он умер сразу, потому что я хорошо прицелился. И когда я увидел, что он лежит неподвижно и больше не стонет от боли, то порадовался за него. Но – нет, я не стыжусь этого! – я обнял его за шею и заплакал, как ребенок, – и Сайлес, растроганный воспоминанием о своем верном коне и рыданиями Дэйзи, провел рукавом по глазам.

С минуту никто не говорил ни слова; мальчики приняли рассказ о гибели Майора так же близко к сердцу, как Дэйзи, хотя и не заплакали.

– Мне хотелось бы иметь такую лошадь! – вполголоса сказал Дэн.

– А тот раненый тоже умер? – тревожно спросила Нэн.

– В то время он был еще жив. Мы лежали с ним целый день, а ночью несколько человек из наших пришли искать раненых. Они, конечно, хотели в первую очередь взять меня, но я попросил их отнести сначала его, так как он страдал больше меня. У него хватило еще силы протянуть мне руку и сказать: «Спасибо, товарищ!» Это были его последние слова, через час он умер в походном лазарете.

– Вам, наверное, было легче от того, что вы были добры к нему, – сказал Деми, на которого рассказ подействовал очень сильно.

– Да, мне было приятно думать об этом, когда я долго лежал совсем один, положив голову на шею Майора, и смотрел, как восходит месяц. Мне хотелось похоронить мою бедную лошадь как следует, но это было невозможно. Я отрезал прядку волос от ее гривы, она и теперь у меня. Хотите на нее взглянуть?

– Да, пожалуйста, покажите, – сказала Дэйзи, вытирая слезы.

Сайлес вынул из кармана свой «ранец», как он называл старый бумажник, и вынул из него сложенную бумажку, в которую была завернута прядь белых лошадиных волос. Дети молча глядели на эту прядку, которую Сайлес положил на свою широкую ладонь, и никому из них не казалась смешной его любовь к Майору.

– Это очень хорошая история, она мне нравится, хоть я и плакала. Большое вам спасибо, Сайлес, – сказала Дэйзи, помогая ему уложить и завернуть его сокровище, тогда как Нэн засунула ему в карман пригоршню поджаренных зерен, а мальчики расхваливали его историю, в которой, по их мнению, было два героя.

Сайлес ушел, растроганный оказанной ему честью, а маленькие заговорщики продолжали говорить о Майоре, поджидая новую жертву.

Этой жертвой оказалась миссис Джо. Она пришла примерить на Нэн пару новых фартучков, которые шила для нее. Ей позволили спокойно войти, а потом окружили и, объяснив, в чем дело, потребовали, чтобы она рассказала какую-нибудь историю. Миссис Джо рассмешила их выдумка, и она немедленно изъявила свое согласие: счастливые детские голоса звучали так весело, что она была рада побыть здесь и забыть на время тревогу о своей сестре Мег.

– Я – первая мышка, которую вам удалось поймать, хитрые коты в сапогах? – спросила она, когда ее подвели к уютному креслу и предложили угощение.

Ей ответили, что до нее попался Сайлес. Миссис Джо потерла свой лоб, вспоминая подходящую историю.

– Что же мне вам рассказать? – спросила она.

– Какую-нибудь историю про мальчиков, – раздался дружный ответ.

– Чтобы их было много, – сказала Дэйзи.

– И чтобы они ели что-нибудь вкусное, – прибавил Фаршированный Кочан.

– Вы напомнили мне рассказ, написанный много лет тому назад одной милой старушкой. Мне он очень нравился, думаю, что понравится и вам, потому что в нем речь идет о мальчиках и о вкусной еде. Ну, слушайте. У мисс Крэн была школа для мальчиков в маленьком, тихом городке. Это была очень хорошая, старинная школа. Шестеро мальчиков жили в доме и еще пятеро приходили учиться. Одного из них звали Льюис Уайт. Его нельзя было назвать дурным мальчиком, но он был очень робок и потому иногда говорил неправду. Однажды соседка прислала мисс Крэн корзиночку крыжовника. Для еды его было мало и на всех не хватило бы, а потому добрая мисс Крэн, любившая доставлять удовольствие своим мальчикам, сделала дюжину вкусных пирожков с крыжовником.

– Я как-нибудь попробую испечь пирожки с крыжовником, – перебила Дэйзи, в последнее время опять пристрастившаяся к стряпне, – хотелось бы мне знать, так ли она их делала, как я делаю пирожки с малиной.

– Т-с-с! – сказал Нэт и сунул ей в рот разбухшее кукурузное зерно, чтоб заставить замолчать: этот рассказ представлял для него особый интерес.

– Когда пирожки были готовы, мисс Крэн положила их в шкаф, а мальчикам не сказала о них ни слова, потому что хотела сделать им сюрприз во время вечернего чая. И вот, когда вечером все уселись за стол, она пошла за пирожками, но тут же вернулась, сильно расстроенная. Как вы думаете, что случилось?

– Кто-нибудь их стащил? – предположила Нэн.

– Нет, пирожки лежали в шкафу, но кто-то вытащил из них все ягоды, приподняв верхнюю корочку, а потом вернув ее на место.

– Какая низость! – возмутилась Нэн и взглянула на Томми, как будто подразумевая, что и он способен на такой поступок.

– Когда мисс Крэн все рассказала мальчикам и показала им пирожки, которые остались без ягод, они очень удивились и все в один голос заявили, что не брали крыжовника. «Может быть, его крысы съели?» – сказал Льюис, который громче всех кричал о своей невиновности. «Нет, крысы не стали бы вынимать ягоды, они просто съели бы все целиком. Это сделали чьи-то руки», – ответила мисс Крэн, которая была очень огорчена. О пирожках она не жалела, но ей было тяжело думать, что кто-то из ее мальчиков солгал. Ну вот, затем все поужинали и легли спать. Ночью мисс Крэн услышала стоны и пошла посмотреть, не заболел ли кто из детей. Оказалось, что стонет Льюис. Он, по-видимому, съел что-то не то и был так бледен, что мисс Крэн испугалась и хотела послать за доктором. «Это от крыжовника, – простонал Льюис, – я его съел и должен сознаться в этом, прежде чем умру». Он испугался, услышав, что позовут доктора. «Если ты заболел от крыжовника, то я дам тебе рвотного и все пройдет», – сказала мисс Крэн. Она дала Льюису большую дозу лекарства, и к утру он был здоров. «Пожалуйста, пожалуйста, не рассказывайте об этом мальчикам! Они будут смеяться надо мной!» – упрашивал он, и добрая мисс Крэн обещала молчать. Но служанка Салли все разболтала, и бедному Льюису пришлось туго. Товарищи прозвали его «Старым Крыжовником» и постоянно справлялись у него о цене на пирожки.

– И поделом ему, – заметил Эмиль.

– Дурной поступок всегда откроется, – нравоучительно произнес Деми.

– Ну, не всегда, – пробормотал Джек. Он вдруг особенно усердно занялся печением яблок; благодаря этому он мог сесть спиной к мальчикам и скрыть от них краску, выступившую на его лице.

– Это все? – спросил Дэн.

– Нет, это только первая часть, вторая гораздо интереснее. Через некоторое время после этого в школу пришел разносчик и стал показывать мальчикам свой товар, некоторые из них купили у него гребешки, губные гармошки и другие мелочи. У него был, между прочим, перочинный ножичек с хорошеньким черенком. Льюису очень хотелось купить его, но он истратил все свои карманные деньги, а занять ему было не у кого. Он долго держал этот ножичек в руке и любовался им до тех пор, пока разносчик не стал укладывать свой товар, тогда он очень неохотно вернул его, и разносчик ушел. Но на другой день он вернулся и сказал, что не может найти этого самого ножичка и думает, что он остался здесь. Ножичек был перламутровый, и разносчику было жалко потерять его. Все переглянулись и объявили, что не знают, где он. «Вы долго рассматривали ножичек и, по-видимому, хотели купить его, – сказал разносчик Льюису, которого очень смутила эта пропажа. – Действительно ли вы положили его на место?» «Да, положил», – ответил мальчик, но никто ему не поверил: все были убеждены, что именно он взял ножик. Кончилось тем, что после очень неприятной сцены мисс Крэн была вынуждена заплатить за ножик, и разносчик, ворча, ушел.

– Льюис его взял? – спросил взволнованный Нэт.

– А вот увидишь. Теперь бедному Льюису пришлось еще хуже. Мальчики постоянно говорили ему: «Дай-ка мне твой перочинный ножичек с перламутровым черенком, Старый Крыжовник», и тому подобное. Они измучили Льюиса, и он стал просить, чтобы его отослали домой. Мисс Крэн старалась унять мальчиков, но безуспешно – его продолжали дразнить. Действительно, в таких случаях очень трудно справиться с мальчиками. Они говорят, что «лежачего не бьют», но готовы без конца мучить свою жертву.

– Я это знаю, – сказал Дэн.

– И я тоже, – прибавил Нэт.

Джек ничего не сказал, но в душе не мог не согласиться с этим, он знал, что старшие мальчики презирают его по той же самой причине.

– Рассказывай дальше, тетя Джо, – попросила Дэйзи. – Мне кажется, что он не брал ножичка, но я хочу узнать наверняка.

– Прошло несколько недель, но дело не разъяснялось, – продолжала миссис Джо. – Мальчики сторонились Льюиса, и он, бедный, совсем измучился. Он решил никогда больше не лгать и так старался, что мисс Крэн стало жаль его, и она наконец поверила, что он не брал ножик. Через два месяца после того случая в школу снова пришел разносчик и первым делом сообщил мисс Крэн: «Я нашел тот ножик, сударыня. Он завалился за подкладку моего короба и выпал, когда я встряхнул короб, чтобы положить новый товар. Я решил прийти и рассказать вам об этом. Так как вы заплатили за ножик, то можете взять его. Вот он». Мальчикам, которые стояли тут же, стало очень стыдно, и они с таким раскаянием стали просить у Льюиса прощения, что он не мог им отказать. А мисс Крэн взяла ножичек и подарила ему. Он берег его много лет как воспоминание о том, сколько горя причинила ему ложь.

– Не понимаю, почему то, что съедено потихоньку, вредит, а если при всех, за столом, то нет, – задумчиво произнес Фаршированный Кочан.

– Может быть, совесть действует на желудок? – с улыбкой сказала миссис Джо.

– Он вспомнил об огурцах, – сказал Нед, и все засмеялись, потому что последнее происшествие, случившееся с Фаршированным Кочаном, было очень забавным.

Он втихомолку съел два огромных огурца, почувствовал себя нехорошо и попросил Неда помочь ему. Нед посоветовал ему приложить горчичники к животу и горячий утюг к ногам. Только он перепутал и приложил горчичник к ногам, а утюг – к животу. И бедного Кочана нашли на гумне с волдырями на подошвах и прожженной курточкой.

– А не расскажете ли вы еще что-нибудь? – спросил Нэт, когда хохот затих. – Это была очень интересная история.

Прежде чем миссис Джо успела отказать своим ненасытным воспитанникам, в комнату вошел Роб, таща за собой одеяло.

– Я услышал шум и подумал, что случилось что-нибудь нехорошее, – сказал он, бросившись к матери. – И вот я пришел посмотреть.

– Неужели ты подумал, что я забуду про тебя, если случится что-нибудь нехорошее? – спросила его мама, стараясь говорить строго.

– Нет, но я думал, что тебе будет приятно увидеть меня здесь, – вкрадчиво ответил хитрый Робби.

– Мне гораздо приятнее видеть тебя в постели. Беги скорее и ложись!

– Каждый, кто приходит сюда, должен рассказать какую-нибудь историю, а ты не сможешь, – добавил Эмиль. – Значит, тебе нужно уйти.

– Нет, могу! Я рассказываю Тедди разные истории про медведей, а еще про месяц, и про маленьких мушек, которые говорят разные вещи, когда жужжат.

– Так расскажи нам что-нибудь поскорее, – сказал Дэн.

– Хорошо, расскажу. Я только немножко подумаю, – ответил Роб и, взобравшись на мамины колени, прижался к ней.

– Это вскакивание с постели по ночам – наш фамильный недостаток, – сказала миссис Джо. – Деми тоже это проделывал, а я, бывало, целые ночи то вскакивала с постели, то опять ложилась. Мег часто казалось, что начинается пожар, и она посылала меня вниз посмотреть, а я оставалась там, и мне это было так же приятно, как теперь моему негодному маленькому сынишке.

– Ну вот, я придумал, – сказал Роб, очень хотевший, чтобы его приняли в этот веселый кружок.

Все устремили взгляды на Роба, который, завернувшись в яркое одеяло, сидел на коленях у матери и рассказывал свою коротенькую, но трагическую историю так серьезно, что трудно было удержаться от смеха.

– У одной леди был миллион детей и один хорошенький мальчик. Она пошла наверх и сказала: «Не ходи на двор!» Но он ушел, упал в колодец и утонул до смерти.

– Это все? – спросил Франц, когда Роб остановился, чтобы передохнуть после такого впечатляющего начала.

– Нет, остался еще кусочек, – ответил Роб и нахмурил свои мягкие, как пух, бровки, стараясь придумать еще что-нибудь.

– Что же сделала его мама, когда он упал в колодец? – спросила миссис Джо, стараясь помочь малышу.

– Она выкачала его оттуда, завернула в газетную бумагу и положила на полку сушиться вместе с семенами.

Взрыв хохота последовал за таким неожиданным заключением, а миссис Джо погладила кудрявую головку Роба и торжественно произнесла:

– Ты унаследовал от матери дар рассказывать истории, сын мой. Тебя ждет слава!

– Значит, теперь я могу остаться? Хорошую историю я рассказал? – воскликнул Роб в восторге от своего успеха.

– Ты можешь остаться до тех пор, пока не съешь вот эти двенадцать маленьких зерен, – сказала миссис Джо, уверенная, что он положит их в рот все сразу и покончит с ними в одну минуту.

Но Робби оказался не прост: он стал есть зерна по одному и очень медленно, наслаждаясь тем, что сидит со всеми.

– Не расскажешь ли ты нам еще какую-нибудь историю, тетя? Ведь тебе все равно придется его ждать, – предложил Деми.

– Я, право, не знаю, что и придумать. Могу рассказать вам историю про ящик для дров, – сказала миссис Джо, видя, что у Роба осталось еще семь зерен.

– А там говорится про какого-нибудь мальчика?

– Да.

– И это случилось на самом деле?

– Да.

– Отлично! Так, пожалуйста, расскажи ее.

– Джемс Сноу жил с матерью в маленьком домике в Нью-Гэмпшире. Они были бедны, и Джемсу следовало бы работать, чтобы помогать матери. Но он очень любил книги, терпеть не мог работать и готов был учиться целыми днями.

– Как странно! А я ненавижу книги и люблю работать, – заметил Дэн.

– Люди бывают разные. Нужны и рабочие, и ученые – дело всем найдется. Только мне кажется, что и рабочим не мешает учиться, а ученым – уметь работать в случае надобности, – ответила миссис Джо, многозначительно взглянув сначала на Дэна, а потом на Деми.

– Я могу работать, – сказал Деми, с гордостью показывая три маленьких мозоли на руке.

– А я учусь, – подхватил Дэн, взглянув на исписанную цифрами классную доску.

– Вот послушайте, что сделал Джемс. Он не хотел быть эгоистом, но мать очень гордилась им, позволяла ему делать, что угодно, и работала одна, чтобы у него были книги и достаточно времени для чтения. Как-то осенью Джемс задумал поступить в школу и пошел к пастору, надеясь, что тот поможет ему и прилично одеться, и купить учебники. Пастор слышал о лености Джемса, и ему не хотелось помогать мальчику, который не заботится о матери и заставляет ее работать на себя. Такой мальчик, как ему казалось, будет и плохим учеником. Однако он заинтересовался Джемсом, когда понял, что тот серьезно хочет учиться, и, чтобы узнать насколько искренне говорит мальчик, сказал:

– Я помогу тебе платьем и книгами, но с одним условием, Джемс.

– С каким, сэр? – спросил мальчик, и глаза его заблестели.

– Ты должен будешь всю зиму наполнять ваш ящик для дров, чтобы твоя мать не нуждалась в них. Как только ты перестанешь это делать, так и твое учение кончится.

Джемс засмеялся от такого странного предложения и согласился, полагая, что это будет нетрудно. Он стал ходить в школу, и сначала все было хорошо, потому что стояла осень, и в лесу было полно щепок и хвороста. Утром и вечером Джемс набирал полную корзину и рубил ветки потолще для маленькой кухонной печи. А так как его мать тратила топливо очень экономно, то работы у него было немного. Но когда в ноябре начались морозы, дело пошло хуже, так как дрова стали уходить очень быстро. Мать купила немного дров на свои с трудом заработанные деньги; их хватило ненадолго, и Джемс понял, что ему пора позаботиться о новом запасе. Миссис Сноу была слаба, страдала ревматизмом и уже не могла работать так много, как прежде. И Джемсу пришлось отложить свои книги и приняться за работу.

Это было очень тяжело для него, потому что он в школе хорошо учился и так интересовался своими уроками, что с трудом отрывался от них, когда мать звала его обедать или приходило время ложиться спать. Однако Джемс знал, что пастор сдержит свое слово, и поэтому, хоть и неохотно, стал в свободное время зарабатывать деньги на дрова. Он брался за любую работу, выполнял самые разные поручения: сторожил корову соседки, помогал старому церковному сторожу убирать и топить церковь по воскресеньям и таким образом зарабатывал достаточно, чтобы понемногу покупать дрова. Ему было очень трудно справляться. Дни были короткие, зима стояла страшно холодная, драгоценное время летело быстро, и ему все чаще приходилось бросать свои любимые книги для скучной и тяжелой работы, которой не было видно конца.

Пастор внимательно следил за Джемсом и, видя, что тот принялся за работу серьезно, решил ему помочь. Он часто встречал Джемса в лесу, где рубили дрова, видел, как тот возвращался домой, таща салазки с дровами, и одновременно что-то читал или учил. «Мальчик достоин помощи, – думал пастор. – Этот урок принес ему пользу, а потом я дам ему что-нибудь полегче».

В рождественский сочельник огромный воз с дровами подъехал к маленькому домику. Их свалили около двери и положили тут же новенькую пилу и листок бумаги, на котором было написано: «Бог помогает тем, кто сам себе помогает».

Проснувшись утром в первый день Рождества, Джемс, не мечтавший ни о каких подарках, увидел около своей постели пару теплых перчаток, которые мать связала ему своими больными руками. Он очень обрадовался подарку, но еще больше нежным словам матери, когда она назвала его «добрым сыном».

Когда же Джемс увидел около своей двери груду сосновых и дубовых дров и прочитал записку, он догадался, кто их прислал, и понял намерение пастора. Он поблагодарил его и усердно принялся за работу. В то время как другие дети играли и веселились в этот день, Джемс пилил дрова, и я думаю, что из всех городских мальчиков самым счастливым был именно тот, который, надев новые перчатки, весело наполнял ящик дровами для матери.

– Это чудесный рассказ! – воскликнул Дэн, который любил простые истории из реальной жизни больше всяких волшебных сказок. – Этот мальчик мне нравится.

– Я могу колоть для тебя дрова, тетя Джо, – сказал Деми, очень довольный, что нашел новый способ зарабатывать деньги для своей матери.

– А теперь расскажите что-нибудь про дурного мальчика, – попросила Нэн. – Мне такие истории больше нравятся.

– Нет, лучше про скверную, упрямую девчонку, – посоветовал Томми, все еще дувшийся на Нэн.

Но миссис Джо больше не рассказала ничего. Взглянув на Роба, она увидела, что малыш крепко спит, сжимая в пухленькой руке последнее кукурузное зерно. Завернув мальчика в одеяло, миссис Джо отнесла его наверх и уложила в постель.

– Посмотрим, кто еще придет, – сказал Эмиль, для большого соблазна приотворив дверь. Мэри-Энн прошла мимо первой; дети позвали девушку, но ее уже предупредил Сайлес, и она только засмеялась, но в комнату не вошла. Вдруг в зале послышался громкий голос, напевавший:

Ах, что же это значит,

Что так печален я…

– Это дядя Фриц, – обрадовался Эмиль. – Давайте дружно засмеемся, и он непременно войдет.

Громкий взрыв хохота последовал за этими словами, и дядя Фриц вошел в комнату, спрашивая:

– Чему это вы так смеетесь, дети?

– Ага! Попался! Попался! – закричали все и захлопнули дверь. – Вам нельзя будет выйти отсюда до тех пор, пока вы не расскажете какую-нибудь историю.

– Ах, так! Значит, вот в чем дело. Ну что же, я и не хочу уходить, тут так весело. Я сейчас же заплачу вам свою дань.

И мистер Бэр, усевшись поудобнее, начал рассказывать:

– Много-много лет тому назад твой дедушка, Деми, поехал в большой город. Он собирался произнести там проповедь, надеясь, что ему удастся собрать денег для приюта бедных сирот, который задумали открыть добрые люди. Проповедь его произвела впечатление; он положил в карман изрядную сумму денег и был очень доволен. Когда он уже поздно вечером ехал в другой город, ему попалось по дороге очень пустынное место. Только он успел подумать, какое это подходящее место для грабителей, как из леса вышел какой-то человек довольно подозрительного вида и тихо пошел, как бы поджидая, когда он подъедет. Дедушка встревожился, вспомнив о деньгах, и сначала хотел повернуть назад, но лошадь его очень устала, к тому же ему не хотелось подозревать, возможно, совершенно невинного человека. И он продолжал свой путь. Когда же он подъехал ближе и увидел, какой бледный, слабый и оборванный был этот человек, то ему стало стыдно за свои подозрения и, остановив лошадь, он сказал: «Вы, наверное, устали. Хотите, я подвезу вас?»

Незнакомец очень удивился, сначала пребывал как будто в нерешительности, а потом сел в экипаж. Он, по-видимому, не имел ни малейшего желания заводить разговор, но дедушка добродушно, как всегда, заговорил о том, какой тяжелый этот год, сколько приходится страдать бедным и как им иногда бывает трудно. Дедушкин спутник немного смягчился от ласкового обращения. Он рассказал, что был болен и не мог найти работу, что у него много детей и он уже дошел до отчаяния. Дедушке стало так жаль его, что он забыл свой страх и, спросив у бедняка имя, сказал, что постарается найти ему работу в ближайшем городе, где у дедушки были друзья. Он хотел записать его адрес и, чтобы достать бумагу и карандаш, вынул свой туго набитый бумажник, причем заметил, что незнакомец не может оторвать от него глаз. Тогда дедушка вспомнил о том, что лежит в бумажнике, испугался за деньги, но сказал как можно спокойнее: «Я везу немного денег для бедных сирот. Очень бы хотел, чтобы они были моими собственными – тогда я с радостью поделился бы с вами. Я не богат, но знаю, что приходится выносить бедным. Вот эти пять долларов мои, и мне хотелось бы дать их вам для ваших детей».

Мрачное лицо несчастного человека просветлело, и он взял эти пять долларов, не тронув денег сирот. Когда город был уже близко, он попросил выпустить его. Дедушка пожал ему руку и собирался ехать дальше, когда этот человек сказал: «Я был в отчаянии, когда мы встретились, и хотел ограбить вас, но вы были так добры ко мне, что я не смог решиться на это. Да благословит вас Бог, сэр, за то, что вы удержали меня от преступления».

– Дедушка встречался с ним после этого? – спросил Деми.

– Нет, но я уверен, что этот человек нашел работу и больше не пробовал заниматься грабежом.

– Расскажи еще что-нибудь, дядя! – воскликнула Дэйзи.

– Ты должен, потому что тетя Джо рассказала нам две истории, – поддержал ее Деми.

– Значит, я, напротив, ничего не должен и приберегу свои истории до другого раза. Слушать их чересчур много так же вредно, как есть слишком много конфет. Я заплатил вам свой штраф и ухожу.

И мистер Бэр убежал от детей, которые было погнались за ним, но ему удалось благополучно ускользнуть в свой кабинет, а мальчики с шумом вернулись назад.

Эта беготня так их развеселила, что им теперь уже не хотелось сидеть спокойно, и они принялись за веселую игру в жмурки. Рассказ мистера Бэра, очевидно, смягчил сердце Томми, потому что, поймав Нэн, он шепнул ей: «Мне очень жаль, что я назвал тебя скверной, упрямой девчонкой».

Нэн не осталась в долгу. Когда после жмурок начали прятать пуговицу и пришел ее черед, она шепнула ему: «Держи крепче то, что я тебе дам», и так ласково улыбнулась, что Томми не удивился, когда у него в руках вместо пуговицы очутилось кольцо, сплетенное из конского волоса. Нэн уже давно подарила его Томми, но сегодня, поссорившись с ней, он его вернул. Томми ничего не сказал, а только улыбнулся, взглянув на девочку. Но когда все пошли спать, он предложил Нэн самый лучший кусочек от своего последнего яблока. Она увидела кольцо у него на пальце, взяла кусочек, и мир был восстановлен.

Глава 21

День благодарения

Этот праздник всегда справлялся в Плумфилде по доброму старинному обычаю. За несколько дней до него девочки уже начали хлопотать и суетиться. Они помогали Азайе и миссис Джо делать пирожки и пудинги, отбирать фрукты, мыть посуду. Они ходили с важными, озабоченными лицами. Мальчики слонялись около заповедного места, вдыхали аппетитные запахи, взглядывали украдкой на таинственные приготовления и иногда получали позволение попробовать что-нибудь вкусненькое.

В этом году готовилось, похоже, что-то особенное. Девочки хлопотали и наверху, и внизу, мальчики – в классной и на гумне; в общем, во всем доме царила страшная суета.

Доставали откуда-то старые ленты и всякие украшения, резали и клеили золотую бумагу, натащили гору картона, а также ваты, фланели и крупного черного бисера для Франца и миссис Джо. Нед стучал молотком, создавая какие-то странные приспособления; Дэйзи и Деми ходили, что-то шепча про себя, как будто повторяли урок; страшный грохот раздавался временами в комнате Эмиля, а из детской, куда иногда отсылали на время Роба и Тедди, слышался веселый смех.

Мистера Бэра особенно интересовало, куда подевалась огромная тыква Роба. Ее торжественно принесли в кухню, где вскоре появилось с дюжину золотистых пирожков. Но на них пошло не больше четверти тыквы. Куда же девалось все остальное? Оно исчезло, но это нисколько не беспокоило Роба, и он только хихикал, когда заговаривали об этом, и повторял папе: «Погоди, увидишь». Дело в том, что для папы Бэра готовился сюрприз, и все ужасно боялись, как бы он не узнал о нем раньше времени.

И мистер Бэр послушно закрывал глаза и рот и затыкал уши, стараясь не замечать того, что делалось на виду у всех, не слышать слов, которые говорились во всеуслышание, и якобы не понимал совершенно явных таинственных приготовлений, происходивших вокруг него. Он, как немец, любил семейные праздники и поощрял их от всего сердца: благодаря им дома было так весело, что мальчикам и в голову не приходило искать развлечений в других местах.

Когда наконец наступил долгожданный День благодарения, мальчики отправились на дальнюю прогулку, чтобы хорошенько проголодаться к обеду. Как будто им было нужно об этом заботиться! Девочки остались дома: они помогали накрывать на стол и внимательно осматривали все в последний раз. Классная комната была закрыта еще накануне вечером, и мистеру Бэру было запрещено в нее входить. Тедди охранял дверь, как дракон, хотя ему ужасно хотелось все рассказать папе. И только геройское самоотвержение отца, не желавшего слушать, помогло ему не выдать тайны.

– Ну вот, все готово и все великолепно! – с торжеством воскликнула Нэн, когда приготовления были закончены.

– Это… знаешь… все идет отлично, и Сайлес помнит, что ему нужно делать, – прибавила Дэйзи, радуясь, что все так хорошо устроилось.

– Это самая хитрая штука из всех, какие я видел, – сказал посвященный в тайну Сайлес, хохоча, как ребенок.

– Ой, они идут! Слышишь, как распевает Эмиль? Бежим одеваться! – воскликнула Нэн и вместе с Дэйзи бросилась со всех ног наверх.

Мальчики пришли домой с таким аппетитом, что огромная индейка, наверное, задрожала, если бы могла испытывать страх. Они тоже пошли одеваться и в продолжение получаса так старательно мылись, причесывались и наряжались, что сердце любой женщины возрадовалось бы.

Когда прозвонил колокол, мальчики с только что вымытыми лицами, гладко причесанными волосами, в чистых воротничках и воскресных курточках вошли в столовую. Миссис Джо в черном шелковом платье, с букетиком своего любимого златоцвета на груди, сидела во главе стола и была, по выражению мальчиков, «великолепна». Дэйзи и Нэн сами были похожи на цветы в своих новых зимних платьицах с яркими поясами и бантиками в волосах. Тедди был очень мил в пунцовой блузке и самых лучших своих башмачках на пуговицах, которые поглощали все его внимание.

Когда мистер и миссис Бэр, сидевшие на противоположных концах стола, взглянули друг на друга и на счастливые лица детей, одна и та же мысль пришла им в голову: «Наши труды не пропали даром. Поблагодарим за это Бога и будем продолжать».

В течение нескольких минут все молчали, слышался только стук ножей и вилок. Мэри-Энн с розовым бантиком в волосах так и летала вокруг стола, подавая чистые тарелки и новые блюда. Почти все доставили какие-нибудь припасы для этого обеда, и потому он особенно интересовал участвующих в пиршестве: каждый старался обратить внимание на свои продукты.

– Лучше этого картофеля я никогда не едал, – заметил Джек, получив четвертую крупную и рассыпчатую картофелину.

– Некоторые из моих трав пошли на фаршировку индейки, вот почему она такая вкусная, – сказала Нэн, с удовольствием кладя в рот кусочек жареной индейки.

– Мои утки – первого сорта, – похвастался Томми. – Азайя говорит, что ей никогда не приходилось жарить таких жирных.

– Наша морковка великолепна, правда? И петрушка будет такая же вкусная, когда мы ее выдернем, – сказал Дик, а Долли, обгладывавший кость, только пробормотал что-то невразумительное.

– Я помогал делать пирожки из моей тыквы! – крикнул Роб.

– Я рвал яблоки, из которых сделан сидр, – подхватил Деми.

– Я – бруснику для соуса, – не отставал Нед.

– А я – орехи, – прибавил Дэн.

– Кто придумал этот праздник, День благодарения? – спросил Роб. Он в этот день первый раз надел штанишки и курточку, и в связи с этим почувствовал живейший интерес к истории своей родины.

– Кто может ответить на этот вопрос? – спросил мистер Бэр, взглянув на мальчиков, лучше других знавших историю.

– Я могу, – сказал Деми. – Пилигримы[23].

– А почему? – спросил Роб, не дожидаясь, чтобы ему объяснили, кто такие «пилигримы».

– Я забыл, – честно ответил Деми.

– Кажется, потому, что когда они чуть не умирали с голоду, у них очень хорошо уродился хлеб. И тогда они сказали: «Поблагодарим за это Бога» – и установили праздник, День благодарения, – сказал Дэн, которого интересовала история мужественных пилигримов.

– Хорошо. Никак не думал, что ты можешь запомнить что-нибудь, кроме сведений из естественной истории, – похвалил Дэна мистер Бэр.

– Ну, теперь ты понял, Роб? – спросила миссис Джо.

– Нет, не понял. Я думал, что «пилигрины» – это такие большие птицы, которые живут на скалах. Они нарисованы в книжке Деми.

– Он говорит о пингвинах. Ах ты, гусенок! – и Деми, откинувшись на спинку стула, громко захохотал.

– Не смейся над ним, а лучше объясни ему, если можешь, – сказал мистер Бэр, добавив Робу еще соуса из брусники, чтобы утешить его за улыбку, которая пробежала по всем лицам во время его рассказа.

– Хорошо, – и Деми, собравшись с мыслями, начал рассказывать о пилигримах, которые, наверное, улыбнулись бы, если бы могли услышать его версию. – Видишь ли, Роб, некоторые англичане не любили короля или что-то в этом роде. И они сели на корабли и уехали в эту страну. Тут была пропасть индейцев, и медведей, и диких зверей, и они жили в крепостях.

– Медведи? – уточнил Роб, слушавший с большим интересом.

– Нет, пилигримы, потому что индейцы на них часто нападали. У них было очень мало еды, и они ходили в церковь с ружьями, и многие из них умерли. Они сошли с кораблей около утеса, который называется Плимутским. Тетя Джо видела его и дотрагивалась до него. Пилигримы убили всех индейцев и разбогатели, и повесили всех колдуний, и были очень хорошие. Мой пра-пра-пра-прадедушка приехал сюда на одном из этих кораблей, который назывался «Мэйфлауэр». И они устроили праздник, День благодарения, и мы празднуем его каждый год, и я это очень люблю… Пожалуйста, дайте мне еще немножко индейки.

– Полагаю, что из Деми выйдет историк: он так ясно и обстоятельно излагает события, – с улыбкой сказал жене дядя Фриц, отрезая потомку пилигримов третий кусок индейки.

– Я думал, что в День благодарения можно есть сколько хочешь, а Франц говорит, что нельзя, – недовольно проворчал Фаршированный Кочан.

– Франц прав. Не ешь слишком много, а то ты не сможешь участвовать в сюрпризе, – сказала миссис Джо.

– Я постараюсь. Но все много едят в этот праздник, и это нравится мне больше, чем воздерживаться от еды, – заметил Фаршированный Кочан. Он придерживался народного поверья, по которому в День благодарения нужно есть как можно больше, чуть ли не до расстройства желудка и головной боли.

– Ну, мои пилигримы, не поднимайте большой возни до чая, поберегите себя для вечера, – сказала миссис Джо, когда разлили сидр, и обед закончился провозглашением тоста за всеобщее здоровье.

– Я заберу с собой детей и поеду с ними кататься, это будет лучше всего, – сказал мистер Бэр. – А ты отдохни, моя дорогая, а то к вечеру ты совсем выбьешься из сил.

Так и сделали. Все надели пальто и шляпы и поехали кататься, оставив миссис Бэр отдыхать.

Чай пили раньше обычного. После него повторилось причесывание и мытье рук, а потом дети стали с нетерпением ждать гостей. Должны были приехать только свои: праздники всегда справлялись у Бэров по-семейному. Приехали мистер и миссис Марч с тетей Мег, милой и красивой, несмотря на траурное платье и вдовий чепчик, обрамлявший ее спокойное лицо; дядя Тедди с тетей Эми и принцессой, которая была больше чем когда-либо похожа на венценосную особу – в голубом, как небо, платьице и с огромным букетом оранжерейных цветов. Она воткнула по цветку в петличку каждому мальчику, что придало им еще более элегантный и праздничный вид. Приехал только один незнакомый гость, которого Бэрам представил дядя Тедди:

– Это мистер Хайд. Он расспрашивал меня о Дэне, и я предложил ему приехать к вам и убедиться самому, насколько мальчик изменился к лучшему.

Бэры приняли мистера Хайда дружески, довольные тем, что он вспомнил о мальчике. Но поговорив со своим гостем несколько минут, они порадовались и тому, что познакомились с ним, – таким интересным, веселым и простым собеседником он оказался.

Лицо Дэна просияло, когда он увидел своего друга, а тот был приятно удивлен, заметив, какая разительная перемена произошла в наружности и поведении мальчика. Потом друзья уселись в уголок и, забыв о разнице лет и образования, горячо заговорили о том, что так интересовало их обоих.

– Пора начинать, а то артисты заснут, – сказала миссис Джо.

Она сама, ее муж и гости отправились в класс и уселись перед занавесом, сделанным из двух одеял. Все дети скрылись, но сдержанный смех и восклицания за занавесом выдавали их присутствие.

Первыми на сцену вышли гимнасты под предводительством Франца и стали показывать свою силу. Шесть старших мальчиков в синих панталонах и красных рубашках поднимали гири и тяжести под музыку миссис Джо, игравшей на рояле за сценой. Дэн с таким увлечением проделывал упражнения, что некоторые начали опасаться, как бы он не сбил с ног своих товарищей или не швырнул в зрителей мешок с бобами. Его воодушевляло присутствие мистера Хайда, и он горел желанием порадовать своих воспитателей.

– Славный, сильный мальчик, – сказал мистер Хайд, еще больше заинтересовавшись Дэном, после того как выслушал о нем подробный отчет. – Если я через год или два отправлюсь в Южную Америку, то попрошу вас, мистер Бэр, уступить мне его на время.

– Хоть нам и будет жалко расстаться с нашим юным Геркулесом, – ответил мистер Бэр, – но я с удовольствием отпущу его с вами. Такое путешествие принесет ему большую пользу.

Дэн слышал этот разговор, и его сердце забилось от радости – ведь он увидит новые страны и будет путешествовать вместе с мистером Хайдом.

После гимнастических упражнений Деми и Томми разыграли маленькую старинную пьеску «Деньги заставят бежать и лошадь». Деми играл очень хорошо, а Томми в роли старого фермера был просто великолепен. Он так искусно подражал Сайлесу, что зрители смеялись до упаду. И даже сам Сайлес так расхохотался, что Азайя была вынуждена несколько раз ударить его по спине.

Затем Эмиль в костюме моряка пропел песню, в которой много говорилось о «бурных ветрах» и «тихих берегах», а от припева: «Руль под ветер, братцы!», который подхватывали все хором, дрожали стены.

После Эмиля Нед в широкополой шляпе исполнил забавный китайский танец, прыгая при этом, как огромная лягушка.

Так как в Плумфилде никогда не бывало публичных экзаменов, то дети решили воспользоваться случаем, чтобы похвалиться своими познаниями в арифметике, правописании и чтении.

Джек изумил публику необыкновенной быстротой, с какой делал всевозможные вычисления на классной доске, Томми отличился в правописании, а Деми так мило прочел французскую басню, что дядя Тедди пришел в восторг.

– А где же остальные дети? – спрашивали гости, когда занавес опустился.

– Вот это-то и есть сюрприз, да какой! – сказал Деми. Он подошел поцеловать мать и остался около нее, чтобы давать пояснения по ходу представления.

Тетя Джо увела маленькую принцессу – к изумлению ее папы, который еще сильнее, чем мистер Бэр, выражал свое удивление, нетерпение и желание поскорее узнать, что будет дальше.

Наконец, после довольно продолжительного шуршания, стука и слышных всей публике приказаний главного распорядителя занавес под звуки тихой музыки поднялся, и зрители увидели Бесс, которая сидела около очага, сделанного из темного картона. Она была необыкновенно мила в роли Золушки. Ее серое платьице было все в лохмотьях, маленькие башмачки разорваны, а грустное личико, обрамленное длинными золотистыми волосами, было так прелестно, что зрители смотрели на маленькую актрису не только с улыбкой, но и со слезами на глазах. Она сидела тихо до тех пор, пока кто-то не шепнул:

– Начинай!

Тогда она вздохнула и сказала:

– Ах, как бы мне хотелось поехать на бал! – да так натурально, что ее папа отчаянно захлопал, а мама воскликнула:

– Ну что за прелесть!

Эти знаки одобрения вынудили Золушку забыть свою роль, и она, покачав головой, сказала:

– Вы не должны со мной разговаривать.

Тотчас же наступила глубокая тишина, и послышались три удара в стену. Золушка казалась испуганной, но прежде чем она вспомнила, что должна сказать: «Что это такое?», задняя сторона очага открылась, как дверь, и оттуда с некоторым затруднением вылезла ее крестная мать – волшебница. Ее изображала Нэн – в красном плаще, остроконечной шляпе и с волшебным жезлом в руках, взмахнув которым, она сказала необыкновенно торжественно:

– Ты поедешь на бал, моя дорогая!

– Так сними с меня это и покажи всем мое чудесное платьице! – воскликнула Золушка.

– Нет-нет, ты должна сказать: «Как же могу я ехать в таких лохмотьях?» – остановила ее крестная, причем своим обычным голосом.

– Ах, да! – и принцесса, нисколько не смущаясь, повторила эту фразу.

– Я превращу эти лохмотья в великолепное платье, потому что ты хорошая и добрая девочка, – произнесла волшебница уже подходящим к роли тоном и, расстегнув серый фартучек Золушки, сняла его.

Под ним оказался роскошный наряд. Мама одела Бесс как придворную даму – в атласное платье, к которому был пристегнут длинный розовый шелковый шлейф. Крестная надела на Золушку корону с розовыми и белыми перьями и дала ей пару туфелек из серебряной бумаги. Девочка надела их и, приподняв юбку, обратилась к публике:

– Это мои хрустальные туфельки! Какие они хорошенькие, правда?

Она была в таком восхищении от них, что с трудом вернулась к своей роли:

– Но у меня нет экипажа, крестная!

– Он сейчас приедет! – воскликнула Нэн и так взмахнула жезлом, что чуть не сбила корону с головы принцессы.

И тут наступил самый эффектный момент представления. Сначала зрители увидели веревку, которая хлестала по полу. Затем Эмиль громко скомандовал за сценой: «Наклоняй!», а Сайлес пробасил: «Держи так!» Веревка натянулась, послышался хохот, и появились четыре огромные серые крысы с трясущимися ногами и довольно странными хвостами, но с великолепными мордочками, на которых, как настоящие глазки, блестели большие черные бисеринки.

Они везли или, вернее, делали вид, что везут, великолепный экипаж, сделанный из половины гигантской тыквы Роба. Он стоял на колесах от тележки Тедди, выкрашенных желтой краской, под цвет кареты. Впереди было устроено сиденье, на котором помещался прехорошенький маленький кучер в белом парике из ваты, треугольной шляпе, красных панталонах и украшенном позументами кафтане. Он так громко хлопал длинным бичом и так натягивал вожжи, что его кони самым натуральным образом поднимались на дыбы. Кучером был Тедди. Когда он с сияющим от восторга личиком взглянул на публику, все невольно зааплодировали ему, а дядя Тедди сказал:

– Если бы я встретил такого великолепного кучера, то нанял бы его немедленно!

Экипаж остановился. Крестная мать посадила в него Золушку, и та укатила, послав публике воздушный поцелуй. Ее хрустальные туфельки торчали впереди, а розовый шлейф тащился сзади, потому что при всей элегантности экипажа он все-таки был немного тесноват для ее высочества.

Второе действие открылось балом, на котором присутствовали Нэн и Дэйзи, разукрашенные, как павлины. В особенности хорошо изображала старшую сестру Нэн, которая, прохаживаясь по зале дворца, бросала презрительные взгляды на воображаемых дам. Принц сидел в одиночестве на весьма неустойчивом троне и, поглядывая из-под величественной короны, вертел шпагой и с восхищением смотрел на розетки своих башмаков.

Когда вошла Золушка, он воскликнул:

– Ах, кто это? – и тут же пригласил ее танцевать, а сестры нахмурились и стали смотреть в сторону.

Очаровательная парочка танцевала как нельзя лучше. Правда, шлейф принцессы очень мешал ей, а принц Роб несколько раз спотыкался о свою шпагу, но оба они успешно преодолели все затруднения и с блеском закончили танец.

– Урони с ноги туфельку, – шепнула миссис Джо, когда по окончании танца дама хотела сесть.

– Ах, я и забыла, – сказала Золушка и, сняв серебряную туфельку, аккуратно поставила ее посреди сцены.

– Ну, теперь ты должен отыскивать меня! – крикнула она принцу и побежала, а он, схватив туфлю, бросился за ней.

В третьем действии появляется, как известно, герольд[24] с туфелькой. Герольдом был Тедди в том же самом кучерском костюме. Он затрубил в рожок, и надменные сестры попробовали надеть туфельку. Нэн даже сделала вид, как будто хочет отрезать себе большой палец ножом для бумаги, и так хорошо проделала эту операцию, что герольд испугался и попросил ее быть поосторожнее.

Затем позвали Золушку. Она пришла, примерила туфельку и, когда та оказалась ей впору, крикнула:

– Я принцесса!

Дэйзи заплакала и стала просить у нее прощения, а Нэн, любившая трагические сцены, немножко изменила пьесу и в притворном обмороке упала на пол, где и пролежала до конца, с большим интересом наблюдая представление.

До финала оставалось уже немного. Тотчас же вбежал принц, упал на колени и с жаром поцеловал руку Золушке, а герольд так громко затрубил в рог, что чуть не оглушил всех присутствующих.

Не успел опуститься занавес, как принцесса сбежала со сцены к отцу с криком:

– Хорошо я играла?

А принц и герольд, вооружившись жестяным рожком и деревянной саблей, принялись фехтовать.

– Все было великолепно! – в один голос повторяли зрители, осыпая похвалами артистов.

Когда шум затих, появился Нэт со своей скрипкой.

– Т-с-с! Тише! – закричали дети. Все смолкло, и Нэт заиграл.

Бэры думали, что он выберет какую-нибудь из прежних, хорошо разученных пьес, но, к своему удивлению, услышали новую, прелестную мелодию, которую Нэт играл так уверенно и с таким чувством, что они с удивлением переглянулись, не веря своим ушам. Это была одна из тех песен без слов, которые трогают сердце, говорят о тихих семейных радостях и надеждах и доставляют слушателям высочайшее наслаждение. Тетя Мег положила голову на плечо Деми, бабушка вытерла глаза, а миссис Джо взглянула на мистера Лоренса и шепнула:

– Это ты сочинил?

– Я хотел, чтобы мальчик поблагодарил вас по-своему, – ответил, наклонившись к ней, Тедди.

Когда Нэт закончил и хотел уйти, раздались бурные аплодисменты, и его попросили сыграть еще раз. Он повторил песню, причем казался таким счастливым, что все зрители были растроганы. А потом он заиграл веселые старинные танцы, под которые ноги задвигались сами собой, и не было никакой возможности усидеть на месте.

– Отодвинем мебель! – крикнул Эмиль.

В одну минуту стулья были придвинуты к стене, старики уселись в безопасные уголки, а дети собрались на сцене.

– Приглашайте дам! – снова крикнул Эмиль, и мальчики бросились к девочкам, любезно приглашая их на танец. Всем младшим мальчикам хотелось танцевать с принцессой, но она выбрала Робби, и юный принц гордо повел ее на место. Миссис Джо не позволили отказаться от танцев; пришлось подняться и дяде Фрицу. Тетя Эми привела Дэна в неописуемый восторг, отказав Францу и выбрав его. Нэн танцевала с Томми, Дэйзи с Деми, а дядя Тедди пригласил Азайю, которой очень хотелось поплясать и которая была в восторге от оказанной ей чести. Даже Сайлес подхватил в танце Мэри-Энн, и в продолжение получаса весь Плумфилд веселился на славу.

По окончании бала дети устроили торжественное шествие. Впереди ехал тыквенный экипаж с принцессой и кучером; запряженные в карету крысы подпрыгивали самым отчаянным образом.

Позже взрослые долго сидели вместе и говорили о своих детях.

– Какое у тебя счастливое лицо, Джо, – сказал Тедди, присаживаясь к ней на диван. – О чем ты думаешь?

– Я думаю о своей летней работе, Тедди, – с улыбкой ответила она, – и о будущем моих мальчиков.

– И, должно быть, все они выходят у тебя знаменитыми поэтами, художниками, государственными деятелями и храбрыми воинами?

– Нет, теперь я уже не так честолюбива, как прежде, и буду довольна, если из них выйдут просто хорошие, честные люди. Но должна сознаться, что мечтаю о славе для некоторых из них. Деми – незаурядный мальчик, и я уверена, что он совершит что-то прекрасное и великое. С остальными, по-моему, тоже все будет хорошо, в особенности с двумя последними. Слушая сегодня игру Нэта, я пришла к мысли, что из него выйдет выдающийся музыкант.

– Ну, до этого еще далеко, но талант у него несомненно есть, и он скоро будет в состоянии зарабатывать себе на хлеб своим любимым занятием. Оставь его у себя на год или два, а потом я займусь им и, надеюсь, дам ему возможность развиваться.

– Это блестящая перспектива для бедного Нэта. Когда он пришел к нам полгода назад, он был такой одинокий и заброшенный… Будущее Дэна тоже, кажется, определилось. Мистер Хайд возьмет его с собой, и я рассчитываю, что мальчик станет для него верным и мужественным помощником. Дэн один из тех, кто готов служить верой и правдой, если их вознаграждают доверием и любовью. И он такой энергичный, что сумеет сам устроить свою судьбу. Да, я очень рада, что нам удалось справиться с этими двумя мальчиками, из которых один был таким слабым и беспомощным, а другой – таким необузданным. А теперь оба они изменились к лучшему и много обещают в будущем.

– Каким чудом ты этого добилась, Джо?

– Я просто любила их и открыто проявляла свою любовь. Фриц сделал остальное.

– Дорогая моя, глядя на тебя, можно подумать, что «просто любить» очень непросто, – с этими словами Тедди ласково погладил Джо по худенькой щеке и поглядел на нее еще нежнее, чем когда-то в молодости.

– Я отцветающая старуха, но я очень счастлива, поэтому не надо меня жалеть.

– Да, твоя работа с каждым годом идет все лучше и лучше, – сказал Тедди.

– Конечно – ведь все вы так мне помогаете! – ответила миссис Джо, с благодарностью взглянув на своего самого щедрого помощника.

– Я вижу, что воспитывать детей – твое призвание, Джо.

– А помнишь, как ты смеялся вначале, да и теперь ты часто подтруниваешь над моими планами. Не ты ли говорил, что ничего хорошего не выйдет, если я буду брать в свою школу и девочек. А посмотри, как все славно получилось! – и она показала на группу мальчиков и девочек, которые смеялись и дружески болтали между собой.

– Признаюсь, что был неправ, а в доказательство отдам тебе мою златокудрую принцессу, когда она подрастет.

– Что ж, я буду гордиться, если ты доверишь мне свое сокровище. На самом деле, Тедди, влияние девочек оказалось очень полезным. Я знаю, что ты снова будешь смеяться надо мной, но мне все равно – я уже к этому привыкла. И вот я признаюсь тебе, что мне нравится смотреть на мою школу как на маленький мирок. Я люблю следить за успехами маленьких мужчин и наблюдать, как благотворно действует на них влияние маленьких женщин. Дэйзи обещает стать прекрасной женой и хозяйкой, и все мальчики подпадают под очарование ее спокойного женственного обращения. Нэн – энергичная, деятельная девочка, с сильной волей. И посмотри, как мальчики восхищаются ее мужеством, они не мешают ей поступать по-своему, зная, что она обладает не только сильным характером, но и нежным сердцем, и может многое сделать в их мирке. Твоя Бесс – прелестная, грациозная, изящная девочка. Благодаря ее влиянию мальчики становятся менее резкими и грубыми, она бессознательно облагораживает их и помогает сделаться джентльменами в самом лучшем смысле этого слова.

– Не всегда это делают хрупкие леди, Джо. Иногда энергичная, мужественная женщина, поддерживая мальчика своим влиянием, делает из него человека, – сказал Тедди и с многозначительной улыбкой поклонился ей.

– Нет, я думаю, что прелестная девушка, на которой женился тот мальчик, о котором ты говоришь, сделала для него больше, чем необузданная, как Нэн, подружка его юности. А еще вернее, что та умная, любящая женщина, которая заботилась о нем как о сыне, помогла ему сделаться таким, каким он стал.

С этими словами Джо обернулась к матери, которая сидела немного в стороне рядом с Мег.

Тедди тоже обернулся и, взглянув на миссис Марч с сыновним уважением и любовью, сказал:

– Все трое много для него сделали, и я прекрасно понимаю, насколько эти три девочки могут помочь твоим мальчикам.

– Не больше, чем мальчики им самим. Нэт доставляет удовольствие Дэйзи своей музыкой, Дэн справляется с Нэн лучше, чем кто либо из нас, а Деми учит твою Бесс так успешно, что приводит в изумление Франца. Ах, если бы мужчины и женщины так же доверяли и помогали друг другу, как эти дети, – как прекрасен был бы тогда мир!

– Ты, со своей стороны, делаешь для этого все, что можешь, моя дорогая, – сказал мистер Марч, который уже собирался уходить и подошел к дочери вместе с провожавшим его профессором. – Продолжай верить в свое дело и докажи на своем примере, что твоя мечта осуществима.

– Я не настолько честолюбива, папа. Я просто стараюсь привить детям то, что впоследствии сделает их жизнь менее тяжелой. Честность, мужество, привычка к труду, вера в Бога, в других людей и в самих себя – вот все, чему я стараюсь их научить.

– А больше ничего и не нужно. И мне кажется, что независимо от того, добьются они успеха или нет, они в любом случае будут благословлять ваши старания, мои милые дети, – сказал мистер Марч и, простившись со всеми, ушел.

В то время как миссис Джо с мужем спокойно разговаривали между собой, счастливые тем, что хорошо исполнили свою работу, и гордые одобрением отца, по знаку Тедди все дети вбежали в класс и, схватившись за руки, запели и закружились вокруг Бэров. Они пели о том, как счастливо живут дети в Плумфилде, и что в этот День благодарения они хотят поблагодарить папу и маму Бэр за их любовь и заботы и сказать им, как горячо они сами их любят.

Круг все сужался – до тех пор, пока профессор и его жена не оказались посреди букета смеющихся детских лиц – живого символа любви.

Любовь – это такой цветок, который может расти на любой почве, цветет круглый год, несмотря на осенний ветер и зимние морозы, и делает счастливым и тех, кто дарит его, и тех, кто получает.

Примечания

1

О м н и́ б у с (от лат. omnibus – «для всех») – общественный транспорт второй половины XIX века; многоместная (15–20 мест) повозка на конной тяге; предшественник автобуса.

2

К р и к е́ т – командная игра в мяч.

3

П е к л е в а́ н н ы й – хлеб из сеяной ржаной муки.

4

Приставка demi-  (англ.) означает «половина».

5

C o l e – «капуста» (англ.).

6

Капитан Кидд – знаменитый пират XVII века.

7

Г у м н о́ – сарай для сжатого хлеба или площадка для молотьбы.

8

D a i s y – «маргаритка» (англ.).

9

Ф и с к а́ л и т ь – доносить.

10

К о л и з е́ й – арена в Древнем Риме, где происходили бои гладиаторов.

11

М а т а д о́ р – участник корриды, боя быков.

12

Ц е л л у л о́ и д – пластик, изобретенный американским ученым Джоном Хайеттом (1837–1920) в 1869 г.

13

«Школьные годы Тома Брауна» (1857) – классическая английская повесть Томаса Хьюза (1822–1896).

14

Post scriptum – «после написанного» (лат.) – дополнение к письму; обозначается первыми буквами латинских слов.

15

Э с к в а́ й р – почетный титул в Великобритании; часто употребляется как равнозначный термину «джентльмен».

16

Р и д и к ю́ л ь – дамская сумочка.

17

К а м ф а р а́ – сильнодействующее лекарственное средство.

18

«Крофтонские мальчики» (1841) – школьная повесть английской писательницы Гарриет Мартино (1802–1876).

19

С а с с а ф р а́ с – дерево или кустарник семейства лавровых.

20

К о л ь д к р е́ м – косметический крем для смягчения кожи.

21

Б у́ ш е л ь – единица объема, используемая в английской системе мер (примерно 35 литров).

22

Ч е м е р и́ ц а – лекарственное растение.

23

П и л и г р и́ м – странствующий богомолец, паломник. Отцы-пилигримы – название, закрепившееся в истории за первыми переселенцами, прибывшими из Англии для создания новой колонии в Северной Америке.

24

Г е р о́ л ь д – вестник, глашатай.

Content

Луиза Мэй Олкотт
Маленькие мужчины

Предисловие от издательства

Глава 1 Нэт

Глава 2 Мальчики

Глава 3 Воскресенье

Глава 4 Со ступеньки на ступеньку

Глава 5 Пышки

Глава 6 Пожар

Глава 7 Отчаянная Нэн

Глава 8 Игры и шалости

Глава 9 Бал у Дэйзи

Глава 10 Снова дома

Глава 11 Дядя Тедди

Глава 12 Черника

Глава 13 Маленькая принцесса

Глава 14 Лучшие друзья

Глава 15 На иве

Глава 16 Укрощение жеребенка

Глава 17 Сочинения

Глава 18 Сбор урожая

Глава 19 Джон Брук

Глава 20 У камина

Глава 21 День благодарения

Примечания