Генри Райдер Хаггард

Копи царя Соломона. Приключения Аллана Квотермейна. Бенита

(сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2015

* * *

Африка никогда не даст тебе умереть…

Так часто бывает в жизни: вы долго колеблетесь и не знаете, как быть, а в конце концов решаете вопрос в один миг…

Генри Райдер Хаггард

Мы отправляемся в Африку. Но Африку не сегодняшнюю, а викторианскую. В те дни, которые были отлично знакомы девятнадцатилетнему Генри Райдеру Хаггарду, секретарю вице-губернатора провинции Наталь.

Перед нами огромный континент, контуры которого нанесены на карты, но просторы которого все еще остаются белым пятном. Путешественник рискует собой с первого мига. Что же говорить о тех, кто избрал Африку своим домом? Только одно: они настоящие смельчаки.

Таков Аллан Квотермейн, уже сорок лет без малого охотящийся на слонов, хотя обычно век таких охотников очень короток. Ведь не зря же туземцы называют Квотермейна Макумазан, что буквально означает «человек, который встает после полуночи» (то есть человек, который всегда начеку). Сорок лет этот седовласый мужчина живет в Африке, но по-прежнему не может сказать, что знает об этом удивительном крае достаточно, чтобы назвать его своим домом. И пусть Аллану известны многие легенды Черного континента, но он не только не торопится проверять их подлинность, но даже пытается отговорить тех, кто решается на столь безрассудные экспедиции, — капитана Гуда и сэра Генри Куртиса.

Капитаном Гудом движут цели приземленные: он хочет разбогатеть. И именно в самом богатом месте Африки, где-то в копях царя Соломона, теряются следы брата сэра Генри.

Волею случая в руках Аллана оказывается карта, ведущая к загадочным копям…

Конечно, здесь нет смысла пересказывать историю странствий этих троих. Куда интересней взглянуть на континент, лежащий перед ними.

Континент без дорог, еще ждущий цивилизацию.

Обжигающие пустыни и горы без перевалов, колодцы, в которых неведомые болезни поджидают доверчивых путников, сочная и яркая зелень кустов и деревьев, прячущих под своими кронами кровожадных животных и коварных змей.

Отчаянные и отважные местные жители, защищающие свои земли от любых чужаков, но в то же время верящие в неведомых богов.

Тайны, которыми наполнены песни и танцы, тайны, которые хранят колдуны и правители, тайны, о которых лишь иногда догадывается наивный европеец, ступивший на каменистые тропы Африканского континента. Буйство красок и запахов, буйство волшебства и опасностей…

Невероятный коктейль, который может вскружить даже самую холодную голову. Что уж говорить о тех, кто живет здесь годами, как Аллан Квотермейн или отчаянная Бенита, вернувшаяся из Англии на жаркие просторы Африки и любящая этот невероятный континент всей душой….

Как, книга уже закончилась?! Закончилась, а мы еще не узнали всего, что происходило с героями?

Должно быть, именно это сожаление было бы самой большой наградой автору, подарившему нам удивительные приключения и позволившему взглянуть на Африку, которая навсегда осталась в его душе и которая явила миру его героев, которые стали нашими друзьями.

Должно быть, бесценные копи царя Соломона все же существуют. И готовят нам куда более щедрые подарки, чем золото или драгоценные камни…

Копи царя Соломона

Теперь, когда напечатана и скоро разойдется по свету эта книга, мне очевидны ее недостатки как по стилю, так и по содержанию. Относительно последнего скажу, что она не задумывалась как исчерпывающий отчет обо всем, что мы видели и сделали. Мне очень хотелось бы подробнее остановиться на многом, связанном с нашим путешествием в Страну Кукуанов, о чем я лишь мельком упоминаю, например: о собранных легендах, о кольчугах, спасших нас от смерти в великой битве при Луу, а также о Молчаливых, или Колоссах, у входа в сталактитовую пещеру. Если бы я пошел на поводу у своих желаний, я бы рассказал подробнее о различиях между зулусским и кукуанским диалектами, над которыми можно долго размышлять, и посвятил бы несколько страниц флоре и фауне[1] этой удивительной страны. Еще одна интереснейшая тема, не описанная должным образом в книге, — блестящая организация войск, по моему мнению значительно превосходящая систему, установленную королем Чакой в Стране Зулусов. Она обеспечивает быструю мобилизацию и делает ненужной пагубную систему насильственного безбрачия. И наконец, я лишь вскользь упомянул о любопытнейших семейных обычаях кукуанов, а также об их искусстве выплавки металлов и сварки. Это искусство они довели до совершенства, прекрасным примером чего служат толлы — тяжелые металлические ножи с искусно приваренными лезвиями из великолепной стали.

Посоветовавшись с сэром Генри Куртисом и капитаном Гудом, я решил рассказать простым языком только о наших приключениях, а обо всем прочем поговорить как-нибудь в другой раз, если, конечно, возникнет желание. Я с превеликим удовольствием поделюсь собранными сведениями со всеми, кто этим заинтересуется.

Осталось лишь попросить читателя извинить меня за мой стиль. В свое оправдание могу лишь сказать, что я более ловок в обращении с оружием, чем с пером, и потому не могу претендовать на изящные литературные обороты и пышность стиля, встречающиеся в романах, которые я иногда почитываю.

Вероятно, эти обороты и пышность уместны, но, к сожалению, я совсем не умею ими пользоваться.

На мой взгляд, книги, написанные простым и доходчивым языком, производят самое сильное впечатление и их легче понять. Впрочем, мне не совсем удобно высказывать свое мнение по этому поводу. «Острое копье, — гласит кукуанская пословица, — не нужно точить». Поэтому я смею надеяться, что правдивый рассказ, каким бы необычайным он ни был, не следует приукрашивать высокопарными словами.

Аллан Квотермейн

Глава I

Я встречаюсь с сэром Генри Куртисом

Допускаю, выглядит странно то, что, дожив до пятидесяти пяти лет, я впервые берусь за перо. Не знаю, что получится из моего рассказа и хватит ли терпения довести его до конца.

Оглядываясь на прожитую жизнь, я удивляюсь, сколь много успел сделать и сколь много мне пришлось пережить. Наверно, и жизнь мне кажется такой длинной оттого, что я оказался предоставлен самому себе слишком рано. В том возрасте, когда мальчики еще учатся в школе, я уже вынужден был работать, торгуя всякой мелочью в старой колонии[2]. Чем только я не занимался с тех пор! Мне пришлось и торговать, и охотиться, и работать в копях, и даже воевать. И только восемь месяцев назад я разбогател. Теперь я обладаю огромным состоянием — хотя еще сам не знаю, насколько оно велико, — но не думаю, что ради этого я согласился бы вновь пережить последние пятнадцать или шестнадцать месяцев, даже если бы заранее знал, что все кончится благополучно и я буду так богат. Я скромный человек, не люблю крови и насилия, и, откровенно говоря, мне изрядно надоели приключения. Не знаю, зачем я собираюсь писать эту книгу: это ведь совсем не по моей части. Да и образованным я себя не считаю, хоть и очень люблю читать Ветхий Завет и легенды Инголдзби[3].

Все же попробую изложить причины, побудившие меня написать эту книгу. Во-первых, меня просили об этом сэр Генри Куртис и капитан Гуд. Во-вторых, делать мне все равно нечего, я сейчас нахожусь у себя в Дурбане, так как боль в левой ноге снова приковала меня к постели. Я страдаю от этой боли с тех самых пор, как в меня вцепился этот проклятый лев; сейчас она усилилась, и я хромаю более обычного. Вероятно, в львиных зубах содержится яд, потому что зажившие раны снова открываются, причем — заметьте! — ежегодно и в то же самое время.

На своем веку я застрелил шестьдесят пять львов и при этом жив и невредим, и не обидно ли, что какой-то шестьдесят шестой изжевал мою ногу, как кусок табака! Это нарушает естественный ход вещей, а я, помимо всех прочих соображений, люблю порядок, и мне это очень не нравится.

Кроме того, я хочу, чтобы мой сын Гарри, который сейчас работает в лондонской больнице, готовясь стать врачом, читая этот рассказ, отвлекся хотя бы ненадолго от своих сумасбродств.

Работа в больнице порой приедается — ведь можно пресытиться даже вскрытием трупов. Полагаю, рассказ мой Гарри развлечет и хоть на денек-другой внесет немного разнообразия в его жизнь, тем более что я собираюсь поведать самую удивительную историю, когда-либо случившуюся с человеком. Но в ней нет ни одной женщины, за исключением Фулаты. Впрочем, нет! Есть еще Гагула, хотя неизвестно, женщина она или дьявол. Однако ей не меньше ста лет, поэтому как женщина особого интереса она не представляла и в счет идти не может. С уверенностью могу сказать одно: во всей этой истории нет ни одной юбки.

Однако не пора ли мне впрягаться в ярмо? Почва здесь сложная, и я чувствую, что увяз по самую ось. Но волы справятся с этим без особого труда. Сильные животные всегда в конце концов вытянут, со слабыми же волами, конечно, ничего не поделаешь! Итак, я начинаю!

«Я, Аллан Квотермейн из Дурбана, Наталь[4], джентльмен, приношу присягу и заявляю…» — так начал я свои показания в суде по поводу печальной кончины Хивы и Вентфогеля, но, пожалуй, для книги это не совсем подходящее начало. И вообще, могу ли я назвать себя джентльменом? Что такое джентльмен? Мне это не совсем ясно. В своей жизни я имел дело не с одним ниггером. Нет, я зачеркну это слово — оно мне не по душе! Я знал туземцев, которые были джентльменами, с чем ты согласишься, Гарри, мой мальчик, прежде, чем прочтешь эту книгу до конца. Знавал я также очень скверных и подлых белых, которые, однако, джентльменами не являлись, несмотря на огромное количество денег. Во всяком случае, я родился джентльменом, хоть и был в течение всей жизни всего-навсего бедным странствующим торговцем и охотником.

Остался ли я джентльменом, не знаю, — судите об этом сами. Богу известно, что я старался!

На своем веку мне пришлось убить много людей, однако невинной кровью я своих рук не запятнал и убивал, только защищаясь.

Господь даровал нам жизнь и, полагаю, хотел, чтобы мы ее защищали; по крайней мере, я всегда действовал на основании этого убеждения. И надеюсь, что, когда пробьет мой смертный час, это мне простится. Увы! В мире много жестокости и безнравственности, поэтому такому скромному человеку, как я, пришлось принимать участие во многих кровавых делах. Не знаю, правильно ли сужу об этом, но я никогда не воровал, хотя однажды выманил у кафра[5] стадо скота. И несмотря на то что он тоже подложил мне свинью, до сих пор чувствую угрызения совести.

Итак, с тех пор как я впервые встретил сэра Генри Куртиса и капитана Гуда, прошло примерно восемнадцать месяцев. Произошло это следующим образом. Во время охоты на слонов за Бамангвато[6] мне с самого начала не повезло, и в довершение всего я подхватил сильную лихорадку. Немного окрепнув, я добрался до Алмазных россыпей, продал всю слоновую кость с фургоном и волами в придачу, рассчитался с охотниками и сел в почтовую карету, направляющуюся в Кап[7]. В Кейптауне я прожил неделю в гостинице, где, кстати сказать, меня изрядно обсчитали, и осмотрел все его достопримечательности. Видел я и ботанические сады, которые, по моему мнению, приносят стране огромную пользу, и здание парламента, который, полагаю, никакой пользы не приносит. В Наталь я решил вернуться на пароходе «Данкелд»: судно в это время стояло в доке в ожидании «Эдинбург Кастла», прибывающего из Англии. Я оплатил проезд, взошел на пароход, и в тот же день пассажиры, направляющиеся в Наталь, пересели с «Эдинбург Кастла» на «Данкелд». Мы снялись с якоря и вышли в море.

Среди новых пассажиров на борту нашего парохода мое внимание сразу же привлекли двое. Один из них — джентльмен лет тридцати. Я никогда не встречал человека такого богатырского сложения. У него были соломенного цвета волосы, густая борода, правильные черты лица и большие, глубоко посаженные серые глаза. В своей жизни я не видел более красивого человека, к тому же он чем-то напоминал мне древнего викинга. Это, конечно, не значит, что мне много известно о викингах; я был знаком только с одним датчанином, которому, кстати, проиграл десять фунтов. Однажды я видел картину, изображающую несколько таких господ, очень похожих на белых зулусов. У них в руках были кубки из рога, и длинные волосы ниспадали им на спину. Глядя на этого человека, стоявшего у трапа, я подумал, что если бы он немного отрастил себе волосы, надел стальную кольчугу на свою могучую грудь, взял боевой топор и кубок из рога, то вполне смог бы позировать для этой картины. И между прочим, странная вещь (как сказывается происхождение!): позже я узнал, что в жилах сэра Генри Куртиса — так звали высокого джентльмена — текла датская кровь. Он очень напоминал мне еще кого-то, но кого — я не мог вспомнить.

Другой человек, который разговаривал с сэром Генри, был совсем другого типа. Я тот час же подумал, что он морской офицер. Не знаю почему, но морского офицера сразу видно. Мне приходилось с ними бывать на охоте, и должен признаться, что они всегда оказывались необыкновенно храбрыми и симпатичными людьми, каких редко можно встретить. Одно в них плохо: уж очень они любят ругаться.

Несколько раньше я задал вопрос: что такое джентльмен? Теперь я на него отвечу: это офицер Британского Королевского флота, хотя, конечно, и среди них иногда встречаются исключения. Широкие морские просторы и свежие ветры, несущие дыхание Господа Бога, омывают их сердца и выдувают скверну из сознания, делая их настоящими людьми. Но вернемся к рассказу. Я опять оказался прав. Действительно, этот человек был морским офицером. Безупречно прослужив во флоте ее величества семнадцать лет, неожиданно и вопреки его желанию он был зачислен в резерв в чине капитана. Вот что ожидает людей, которые служат королеве. В полном расцвете сил и способностей, когда они приобретают большой опыт и знания, их выбрасывают в холодный, неприветливый мир без средств к существованию. Возможно, они и примиряются с этим; но я предпочитаю зарабатывать на хлеб охотой. Денег у тебя будет так же мало, но пинков ты получишь меньше! Его фамилия — я отыскал ее в списке пассажиров — была Гуд, капитан Джон Гуд. Это был коренастый человек лет тридцати, среднего роста, темноволосый, плотный, довольно интересного вида. Одет он был чрезвычайно опрятно, гладко выбрит и с неизменным моноклем в правом глазу. Казалось, что монокль врос ему в кожу, так как носил его капитан без шнура и вынимал, только чтобы протереть. По простоте душевной я думал, что он и спит с ним, но потом узнал, что ошибался. Когда он ложился спать, то клал монокль в карман брюк вместе со вставными зубами, которых у него было два прекрасных комплекта, что часто заставляло меня завидовать, нарушая десятую заповедь, так как своими я похвастаться не могу. Но я забегаю вперед.

Вскоре после того, как мы снялись с якоря, наступил вечер и погода неожиданно испортилась. Пронизывающий ветер подул с суши, спустился густой туман с изморосью, и все пассажиры вынуждены были покинуть палубу. Наше плоскодонное судно было недостаточно нагружено, потому его сильно качало — иногда казалось, что мы вот-вот перевернемся.

Но к счастью, этого не случилось. Находиться на палубе было невозможно, и я стоял около машинного отделения, где было очень тепло, и развлекался тем, что смотрел на кренометр. Стрелка его медленно раскачивалась взад и вперед, отмечая угол наклона парохода при каждом крене.

— Ну и кренометр! Он же не выверен! — послышался рядом со мной чей-то раздраженный голос.

Оглянувшись, я увидел морского офицера, на которого уже раньше обратил внимание.

— Разве? Почему вы так думаете?

— Думаю? Тут и думать нечего! Как же, — продолжил он, когда наш пароход снова восстановил равновесие после очередного крена, — если бы судно действительно накренилось до градуса, показанного на этой штуке, — он кивнул на кренометр, — мы бы перевернулись. Но что еще можно ожидать от капитанов торгового флота! Они чертовски небрежны.

Как раз в этот момент прозвучал гонг, чему я очень обрадовался, потому что если офицер Британского флота начинает ругать капитанов торгового флота, то слушать его невыносимо. Хуже этого только одно: слушать, как капитан торгового флота выражает свое откровенное мнение об офицерах Британского флота.

Мы с капитаном Гудом спустились в кают-компанию и застали сэра Генри Куртиса уже за столом. Капитан Гуд сел с ним рядом, я же занял место напротив. Мы с капитаном разговорились об охоте. Он задавал мне много вопросов, и я старался давать исчерпывающие ответы. Вскоре разговор перешел на слонов.

— Ну, сэр, — сказал кто-то из сидевших недалеко от меня, — вам повезло: если кто-нибудь может толком рассказать вам о слонах, то это охотник Квотермейн.

Сэр Генри, не проронивший ни слова во время разговора, услыхав последнюю фразу вздрогнул.

— Простите меня, сэр, — раздался его низкий бас, несомненно именно такой звук и должен исходить из столь могучей груди, — простите меня, сэр, вы не Аллан Квотермейн?

Я ответил утвердительно.

Сэр Генри больше ко мне не обращался, но я слышал, как он тихо пробормотал: «Какая удача!»

После ужина, когда мы покидали кают-компанию, сэр Генри предложил мне зайти к нему выкурить трубку. Я с благодарностью принял приглашение, и мы с капитаном Гудом отправились в его каюту, которая выходила на палубу. Это была прекрасная просторная каюта, ранее состоявшая из двух. Кто-то из наших важных франтов совершал однажды путешествие на «Данкелде» вдоль побережья, перегородку сняли, однако позднее не вернули на прежнее место. В каюте был диван и маленький стол перед ним. Сэр Генри послал стюарда за бутылкой виски, мы втроем сели и закурили трубки.

— Мистер Квотермейн, — обратился ко мне сэр Генри, когда стюард принес виски и зажег лампу, — в позапрошлом году, примерно в это время, вы, кажется, были в поселке Бамангвато, к северу от Трансвааля?

— Да, был, — ответил я, озадаченный тем, что незнакомый джентльмен столь подробно осведомлен о моих странствиях, которые, как я полагал, особого интереса не представляли.

— Вы там торговали? — оживился Гуд.

— Да, я привез фургон с товаром, остановился у поселка и пробыл там, пока все не распродал.

Сэр Генри сидел против меня в плетеном кресле, облокотившись на стол. Он смотрел мне прямо в лицо своими проницательными серыми глазами, и казалось, что его взгляд выражает какое-то странное волнение.

— Вы случайно не встречали там человека по фамилии Невилль?

— О! Встречал, разумеется! Он остановился рядом с моим фургоном и прожил там две недели, чтобы дать возможность отдохнуть волам, перед путешествием вглубь страны. Несколько месяцев назад я получил письмо от какого-то стряпчего, который просил меня сообщить, не знаю ли я, что сталось с Невиллем. Я сразу же написал ему все, что мне известно.

— Да, — сказал сэр Генри, — тот стряпчий переслал мне ваше письмо. В нем вы сообщили, что джентльмен по фамилии Невилль покинул Бамангвато в начале мая в фургоне с погонщиком, проводником и охотником-кафром по имени Джим. Этот джентльмен сообщил, что намеревается по возможности добраться до Айнайти, своего конечного торгового пункта Земли Матабеле. В указанной точке он предполагал продать фургон и двигаться дальше пешком. Вы также писали, что он действительно продал свой фургон, потому что шесть месяцев спустя вы видели его у какого-то португальского торговца. Этот человек рассказал вам, что купил его в Айнайти у белого, имени которого он не помнит, и нужно полагать, что белый со слугой-туземцем отправился вглубь страны на охоту.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

Наступило молчание.

— Мистер Квотермейн, — неожиданно произнес сэр Генри, — я думаю, что вы ничего не знаете и не догадываетесь о том, каковы были причины, заставившие моего… мистера Невилля предпринять путешествие на север?

— Кое-что я об этом слышал, — только и ответил я. Мне не хотелось говорить на эту тему.

Сэр Генри и капитан Гуд переглянулись, и последний многозначительно кивнул.

— Мистер Квотермейн, — обратился ко мне сэр Куртис, — я хочу рассказать вам одну историю и попросить вашего совета, а возможно, и помощи. Мой поверенный передал мне ваше письмо со словами, что я могу вполне на вас положиться: в Натале вас хорошо знают и вы пользуетесь всеобщим уважением. Кроме того, он подчеркнул, что вы из тех людей, кто умеет хранить тайны.

Я поклонился и отпил немного разбавленного виски, чтобы скрыть свое смущение, так как я скромный человек. Сэр Генри продолжил:

— Мистер Квотермейн, я должен сказать вам правду: мистер Невилль — мой брат.

— О! — промолвил я, вздрогнув.

Теперь стало ясно, кого напоминал мне сэр Генри Куртис, когда я его впервые увидел. Мистер Невилль был гораздо меньше ростом, с темной бородой, но глаза у него были такие же проницательные и того же серого оттенка, что и у сэра Генри. В чертах лица также прослеживалось некоторое сходство.

— Мистер Невилль — мой младший и единственный брат, — объяснил сэр Генри, — и мы впервые расстались с ним пять лет назад. До этого времени я не помню, чтобы мы разлучались даже на месяц. Но около пяти лет назад нас постигло несчастье: мы с братом поссорились не на жизнь, а на смерть (это иногда случается даже между очень близкими людьми), и я поступил с ним несправедливо.

Капитан Гуд, словно в подтверждение этих слов, энергично закивал. В это время наш пароход сильно накренился, и отражение отчаянно кивающего капитана Гуда появилось в зеркале над моей головой.

— Как вам, полагаю, известно, — продолжил сэр Генри, — если человек умирает, не оставив завещания, и не имеет иной собственности, кроме земельной, называемой в Англии недвижимым имуществом, все переходит к его старшему сыну. Случилось так, что как раз в то время, когда мы поссорились, умер наш отец, не оставив завещания. В результате брат остался без гроша, не имея при этом никакой профессии. Конечно, мой долг заключался в том, чтобы обеспечить его, но наши отношения настолько обострились, что, к моему стыду (тут он глубоко вздохнул), я ничего для него не сделал. Не то чтобы я хотел несправедливо поступить с ним, нет, — я ждал, чтобы он сделал первый шаг к примирению, но он на это не пошел. Простите, что утруждаю вас этими подробностями, но хочу все прояснить. Правда, Гуд?

— Само собой разумеется, — ответил капитан. — Я уверен, что мистер Квотермейн никого в это дело не посвятит.

— Конечно, — подтвердил я, — можете не сомневаться. — Надо заметить, что я очень горжусь тем, что умею хранить тайны.

— На текущем счету моего брата было несколько сот фунтов стерлингов, — вел дальше сэр Куртис. — Ничего мне не сказав, он взял эту ничтожную сумму и под вымышленным именем Невилля отправился в Южную Африку с безумной мечтой нажить себе состояние. Это стало известно уже позже. Прошло около трех лет, в течение которых я не имел никаких сведений о брате, хотя писал ему несколько раз. Конечно, письма до него не доходили, и я все более и более о нем беспокоился. Я понял, мистер Квотермейн, что такое родная кровь.

— Это верно, — промолвил я и подумал о своем Гарри.

— Я отдал бы половину своего состояния, чтобы только узнать, что мой брат Джордж жив и здоров и я его снова увижу!

— Но на это надежды мало, сэр Генри, — отрывисто произнес капитан Гуд, взглянув на него.

— Мистер Квотермейн, чем дальше, тем больше я тревожился, жив ли мой брат, и если он жив, то как вернуть его домой. Я принял все меры, чтобы его разыскать, в результате чего получил ваше письмо. Известия меня подбодрили, поскольку указывали, что до недавнего времени Джордж был жив, но дальнейших сведений о нем до сих пор нет. И вот я решил приехать сюда и искать его сам, а капитан Гуд любезно согласился меня сопровождать.

— Видите ли, — вмешался капитан, — мне все равно делать нечего. Лорды Адмиралтейства вышвырнули меня из флота умирать с голоду на половинном окладе. А теперь, сэр, расскажите нам все, что знаете или слышали о мистере Невилле.

Глава II

Легенда о копях царя Соломона

Я медлил с ответом, набивая табаком свою трубку.

— Так что же вы слышали о дальнейшем путешествии моего брата? — спросил в свою очередь сэр Генри.

— Вот что мне известно, — произнес я, — и до сегодняшнего дня ни одна живая душа от меня об этом не слышала. Я узнал тогда, что он отправляется в копи царя Соломона.

— Копи царя Соломона! — воскликнули вместе оба мои слушателя. — Где же они находятся?

— Не знаю, — сказал я. — Мне только приходилось слышать, что болтают об этом люди. Правда, я как-то видел вершины гор, по другую сторону которых находятся Соломоновы копи, но между мною и этими горами простиралось сто тридцать миль пустыни, и, насколько мне известно, никому из белых людей, за исключением одного, не удалось когда-либо пересечь эту пустыню. Но может быть, мне лучше рассказать вам легенду о копях царя Соломона? А вы дадите мне слово ничего не разглашать без моего разрешения. Вы согласны? У меня есть серьезные основания просить вас об этом.

Сэр Генри утвердительно кивнул, а капитан Гуд заверил:

— Безусловно!

— Итак, — начал я, — вам, вероятно, известно, что охотники на слонов — грубые, неотесанные люди и их мало что интересует, кроме обычных житейских дел да кафрских обычаев. Правда, изредка среди них можно встретить человека, который увлекается собиранием преданий среди туземцев, пытаясь восстановить хоть малую часть истории этой таинственной страны. Как раз от такого человека я впервые услышал легенду о Соломоновых копях. Было это почти тридцать лет назад, во время моей первой охоты на слонов в Земле Матабеле.

Звали этого человека Иванс. На следующий год бедняга погиб — его убил раненый буйвол — и был похоронен у водопадов Замбези. Однажды ночью, помню, я рассказывал Ивансу об удивительных приисках, увиденных мною на охоте на антилоп куду и канну в той местности, которая теперь называется Лиденбургским районом Трансвааля. Я слышал, что недавно золотопромышленники снова нашли эти разработки, но я-то знал о них много лет назад. Там в сплошной скале проложена широкая проезжая дорога, ведущая к входу в прииск. Внутри, в галерее, лежат груды золотоносного кварца, приготовленного для дробления. Это указывает на то, что рабочим, кем бы они ни были, пришлось поспешно покинуть свое занятие. На расстоянии шагов двадцати вглубь находится искусно облицованная камнем поперечная галерея.

«А я расскажу вам нечто еще более удивительное!» — пообещал Иванс и поведал о том, как далеко, во внутренних областях страны, случайно набрел на развалины города. По его мнению, это был Офир[8], упоминаемый в Библии. И скажу вам, другие, более свежующие люди подтвердили мнение Иванса спустя много лет после того, как бедняга преставился. Помню, я слушал как зачарованный историю об этих чудесах. Я был молод, и рассказ о древней цивилизации и сокровищах, которые выгребали оттуда иудейские и финикийские авантюристы, когда страна вновь впала в состояние самого беспросветного варварства, подействовал на мое воображение. Внезапно Иванс поинтересовался, слышал ли я когда-нибудь о Сулеймановых горах к северо-западу от земли Машукулумбве[9]. Я о таких не слышал.

«Именно там находились принадлежавшие царю Соломону копи… — сообщил он, — алмазные копи!» — «Откуда вам это известно?» — спросил я. «Откуда известно? Как же! Ведь же что такое „Сулейман“, если не исковерканное арабами слово „Соломон“? И кроме того, одна старая изанузи[10] в Земле Маника мне много об этом рассказывала. Она говорила, что народ, живший за этими горами, представлял собою ветвь племени зулусов и говорил на зулусском наречии, но эти люди были красивее и выше ростом, чем зулусы. Среди них встречались великие маги, которые научились своему искусству у белых людей тогда, когда „весь мир был еще темен“, и владели тайной чудесных копей, где находили „сверкающие камни“».

Но в то время эта история показалась мне смешной, хоть и заинтересовала, поскольку алмазные россыпи тогда еще не были открыты. А бедный Иванс вскоре уехал и погиб, и на целых двадцать лет я совершенно позабыл его рассказ. Но как раз двадцать лет спустя — а это долгий срок, господа, потому что охота на слонов — опасное ремесло и редко кому удается прожить столько времени, — так вот, двадцать лет спустя я услышал нечто более определенное о горах Сулеймана и о стране, лежащей по ту сторону гор. Я находился в краале[11] Ситанди, за пределами Земли Маника. Скверное это место: есть нечего, а дичи почти нет. У меня был приступ лихорадки, и чувствовал я себя очень плохо. Однажды туда прибыл португалец в сопровождении слуги-метиса. Надо сказать, что я хорошо знаю португальцев из Делагоа[12] — нет на земле хуже дьяволов, жиреющих на крови и страданиях своих рабов.

Но этот человек являл собой полную противоположность тем, с кем я привык иметь дело. Он напоминал мне вежливых испанцев, о которых я читал в книгах. Это был высокий худощавый мужчина с темными глазами и вьющимися седыми усами. Мы побеседовали, так как он объяснялся на ломаном английском языке, а я немного понимал по-португальски. Он сказал мне, что его имя Хозе Сильвестр и у него есть участок земли у залива Делагоа. Когда на следующий день он отправился в путь со своим слугой-метисом, то попрощался со мной, сняв шляпу изысканным старомодным жестом.

«До свиданья, сеньор, — произнес он. — Если нам суждено встретиться вновь, я буду уже самым богатым человеком на свете и тогда вспомню о вас!»

Это меня позабавило, хотя я и был слишком слаб, чтобы смеяться. Я видел, как Хозе Сильвестр направился на запад, к великой пустыне, и подумал: «Не безумен ли он, да и что он рассчитывает там найти?»

Через неделю я выздоровел. Как-то вечером я сидел перед маленькой палаткой, которую возил с собой, и обгладывал последнюю ножку жалкой птицы, купленной у туземца за кусок ткани, стоивший двадцать таких птиц. Я смотрел на раскаленное красное солнце, погружающееся в бескрайнюю пустыню, как вдруг на склоне холма, находившегося напротив меня на расстоянии около трехсот ярдов, заметил какого-то человека. Судя по одежде, это был европеец. Сначала он полз на четвереньках, затем поднялся и, шатаясь, прошел несколько ярдов. Затем вновь упал и пополз дальше. Понимая, что с незнакомцем произошло что-то неладное, я отправил ему на помощь одного из моих охотников. Вскоре бедолагу привели, и оказалось, что это — как вы думаете, кто?

— Конечно, Хозе Сильвестр! — воскликнул капитан Гуд.

— Да, Хозе Сильвестр, вернее, его скелет, обтянутый кожей. Его лицо было ярко-желтого цвета от лихорадки, и большие темные глаза, казалось, торчали из черепа — так он оголодал. Его кости резко выступали под пергаментной кожей, волосы были полностью седы.

«Воды, ради бога, воды!» — простонал он; губы его растрескались, а язык распух и почернел.

Я поднес ему воды, добавив немного молока, и он выпил не менее двух кварт[13] залпом, огромными глотками. Больше ему дать я побоялся. Затем у него начался приступ лихорадки, он упал и стал бредить о горах Сулеймана, об алмазах и пустыне. Я поместил его в свою палатку, старался облегчить его страдания, насколько это было в моих силах. Многого сделать я, конечно, не мог. Я понимал, что неизбежное без сомнения наступит. Около одиннадцати часов он немного успокоился. Я прилег отдохнуть и заснул. На рассвете я проснулся и в полумраке разглядел его странную худую фигуру. Он сидел и пристально смотрел в сторону пустыни. Вдруг первый солнечный луч осветил широкую равнину, расстилавшуюся перед нами, и скользнул по отдаленной вершине одной из самых высоких гор Сулеймана, которая находилась от нас на расстоянии более сотни миль.

«Вот она! — прошептал умирающий по-португальски, протянув по направлению к вершине свою длинную тощую руку. — Но мне уже никогда не дойти до нее, никогда! И никто никогда туда не доберется! — Вдруг он замолчал, что-то обдумывая. — Друг, — повернулся он ко мне, — вы здесь? У меня темнеет в глазах».

«Да, — ответил я, — я здесь. А теперь лягте и отдохните».

«Скоро я отдохну, — отозвался он. — У меня будет много времени для отдыха — целая вечность. Я умираю! Вы были добры ко мне, поэтому я отдам вам один документ. Быть может, вы доберетесь туда, если выдержите путешествие по пустыне, погубившее и меня, и моего бедного слугу».

Он пошарил за пазухой и выудил предмет, который я принял за бурский кисет для табака, сделанный из шкуры сабельной антилопы. Он был накрепко завязан кожаным ремешком-римпи. Умирающий попытался развязать его, но не смог и передал его мне. «Развяжите это», — шепнул он. Я повиновался и извлек клочок рваного пожелтевшего полотна [См. карту.], на котором что-то было написано ржавого цвета буквами. Внутри находилась бумага.

Он говорил очень тихо, потому что силы его таяли: «На бумаге написано то же, что и на обрывке материи. Я потратил многие годы, чтобы это разобрать. Слушайте! Мой предок, политический эмигрант из Лиссабона, был одним из первых португальцев, высадившихся на этих берегах. Он написал этот документ, умирая среди гор, на которые ни до этого, ни после не ступала нога белого человека. Его звали Хозе да Сильвестра, и жил он триста лет назад. Раб, ожидавший по эту сторону гор, отыскал его труп и принес записку домой, в Делагоа. С тех пор документ хранился в семье, однако никто не пытался ее прочесть, пока наконец не удалось мне. Это стоило мне жизни, но другому поможет достичь успеха и стать самым богатым человеком в мире — да, самым богатым в мире! Только не отдавайте эту бумагу никому, отправляйтесь туда сами!»

Бедняга снова начал бредить, и час спустя все было кончено.

Мир его праху! Он умер спокойно, и я похоронил его глубоко и положил валуны на могилу, поэтому не думаю, чтобы шакалы вырыли его труп. А потом я покинул те места.

— А что же сталось с документом? — спросил сэр Генри, слушавший меня с большим интересом.

— Да, да, что там было написано? — добавил капитан Гуд.

— Что ж, господа, если желаете, я поделюсь с вами и этим. Я еще никому не показывал документ, а пьяный португальский старик торговец, который перевел мне текст, забыл его содержание на следующее же утро.

Подлинный кусок материи хранится у меня дома, в Дурбане, вместе с переводом бедного дона Хозе, но у меня в записной книжке есть английский перевод и копия карты, если это вообще можно назвать картой. Вот она. А теперь слушайте: «Я, Хозе да Сильвестра, умирая от голода в маленькой пещере, где нет снега, на северном склоне вершины ближайшей к югу горы, одной из двух, которые я назвал Грудью Царицы Савской, пишу это собственной кровью в год 1590-й, обломком кости на клочке моей одежды. Если мой раб найдет эту записку, когда придет сюда, и принесет ее в Делагоа, пусть мой друг (имя неразборчиво) даст знать королю о том, что здесь написано, чтобы он мог послать сюда армию. Если она преодолеет пустыню и горы и сможет победить отважных кукуанов и их дьявольское колдовство, для чего следует взять с собой много священнослужителей, то он станет богатейшим королем со времен Соломона. Я видел собственными глазами несметное число алмазов в сокровищнице Соломона, за Белой Смертью, но из-за вероломства Гагулы, охотницы за колдунами, ничего не смог унести и едва спас свою жизнь. Пусть тот, кто пойдет туда, следует по пути, указанному на карте, и восходит по снегам, лежащим на левой Груди Царицы Савской, пока не дойдет до самой ее вершины. На северном ее склоне начинается Великая Дорога, проложенная Соломоном, откуда три дня пути до королевских владений. Пусть он убьет Гагулу. Молитесь о моей душе. Прощайте. Хозе да Сильвестра».

Когда я окончил чтение документа и показал копию карты, начерченной слабеющей рукой португальца — его собственной кровью вместо чернил, — наступила глубокая тишина. Мои слушатели были поражены.

— Да, — выдавил наконец капитан Гуд, — я дважды объехал вокруг света и побывал во многих местах, но пусть меня повесят, если мне когда-либо приходилось слышать или читать подобную историю.

— Да, это странная история, мистер Квотермейн, — в свою очередь нарушил молчание сэр Куртис. — Надеюсь, вы не подшучиваете над нами? Я знаю, что это иногда считается позволительным по отношению к новичкам.

— Если вы подобного обо мне мнения, сэр Генри, тогда лучше покончим с этим, — бросил я раздраженно, спрятал бумагу в карман, поднимаясь, чтобы уйти. — Я не люблю, когда меня принимают за одного из этих болванов, которые считают остроумным врать и постоянно хвастают перед приезжими выдуманными охотничьими приключениями.

Сэр Куртис примирительным жестом положил свою большую руку мне на плечо.

— Сядьте, мистер Квотермейн, — пробасил он, — и прошу меня извинить. Я прекрасно осознаю, что вы не стремитель нас обманывать, но согласитесь: ваш рассказ необычен и неудивительно, что я мог усомниться в его правдивости.

— Вы увидите подлинную карту и документ, когда мы приедем в Дурбан, — пообещал я, немного успокоившись. Действительно, когда я задумался над сказанным мной этим джентльменам, то понял, что сэр Генри совершенно прав. — Однако я еще ничего не сказал о вашем брате. Я знал его слугу Джима, который отправился в путешествие вместе с ним. Это был очень умный туземец, родом из Бечуаны, и прекрасный охотник. Я видел Джима в то утро, когда мистер Невилль готовился к отъезду. Он стоял у моего фургона и резал табак для трубки.

«Джим, куда вы отправляетесь? За слонами?» — спросил я. «Нет, баас[14], — ответил он, — мы идем на поиски чего-то более ценного, чем слоновая кость». — «Что же это может быть? — поинтересовался я. — Золото?» — «Нет, баас, нечто более ценное, чем золото». — И он усмехнулся.

Я более не задавал вопросов, потому что не желал показаться любопытным и тем самым уронить свое достоинство. Однако его слова сильно меня заинтриговали.

Вдруг Джим перестал резать табак и позвал меня. Я сделал вид, что не слышу. «Баас», — повторил он. «Да, дружище, в чем дело?» — откликнулся я. «Баас, мы идем за алмазами».

«За алмазами? Послушай, в таком случае вы совсем не туда отправляетесь, — вам нужно ехать в сторону россыпей». Джим спросил, известно ли мне о Сулеймановых горах, где найдены алмазы. Я подтвердил, что слышал какую-то дурацкую болтовню об этом.

«Это не болтовня, баас, — возразил Джим. — Я когда-то знал женщину, которая пришла оттуда со своим ребенком и добралась до Наталя. Она сама рассказывала мне об этом. Теперь она уже умерла». — «Твой хозяин пойдет на корм хищным птицам, Джим, если не откажется от намерения добраться до страны Сулеймана. Да и ты тоже, если, конечно, они смогут чем-нибудь поживиться на твоем никчемном старом скелете», — пошутил я.

Он усмехнулся: «Может быть, баас. Но человек должен умереть. А мне хотелось бы попытать счастья в новом месте. К тому же здесь скоро перебьют всех слонов». — «Вот что, дружище! — сказал я. — Подожди, пока „бледнолицый старик“[15] не схватит тебя за твою желтую глотку, тогда мы послушаем, какую ты запоешь песенку».

Полчаса спустя я увидел, что фургон Невилля двинулся в путь. Неожиданно Джим повернулся и подбежал ко мне. Он бормотал, что не хочет уезжать, не попрощавшись со мной, и они вряд ли вернутся обратно.

«Твой хозяин действительно собрался в Сулеймановы горы, Джим, или ты обманываешь?» — «Нет, — ответил Джим, — это правда. Он сказал, что ему необходимо во что бы то ни стало сколотить себе состояние. Так почему бы ему не попытаться разбогатеть на алмазах?»

Я передал слуге записку для его хозяина, взяв слово отдать ее только тогда, когда они достигнут Айнайти (это было на расстоянии около ста миль). Джим согласился. На клочке бумаги я написал: «Пусть тот, кто последует туда… восходит по снегам, лежащим на левой Груди Царицы Савской, пока не дойдет до самой ее вершины. На северном ее склоне начинается Великая Дорога, проложенная Соломоном».

«Джим, когда ты отдашь записку своему хозяину, скажи ему, что нужно точно придерживаться этого совета, — напутствовал я его. — Помни, что ты не должен сейчас вручать ему эту бумажку, потому что я не хочу, чтобы он вернулся и задавал мне вопросы, на которые у меня нет желания отвечать. А теперь иди, лентяй, — фургон уже почти скрылся из виду». Джим с запиской побежал догонять фургон. Вот и все, что мне известно о вашем брате, сэр Генри. Но я очень боюсь, что…

— Мистер Квотермейн, — прервал меня сэр Генри, — я отправляюсь на поиски моего брата. Я повторю его путь до Сулеймановых гор, а если потребуется, то и дальше. Я буду идти, пока не отыщу его или не узнаю, что он погиб. Вы со мной?

Кажется, я уже говорил, что я осторожный человек и к тому же тихий и скромный, поэтому меня ошеломило и испугало это предложение. Совершить подобное путешествие — значит обречь себя на верную смерть. Кроме того, я должен помогать сыну и не могу позволить себе так скоро умереть.

— Нет, благодарю вас, сэр Генри, я вынужден отказаться от вашего предложения. Я слишком стар для участия в сумасбродных мероприятиях подобного рода, которые несомненно окончатся для нас так же, как для моего незадачливого друга Сильвестра. У меня есть сын, нуждающийся в моей поддержке, и я не имею права рисковать своей жизнью.

Сэр Куртис и капитан Гуд выглядели очень разочарованными.

— Мистер Квотермейн, — обратился ко мне сэр Генри, — я состоятельный человек и от своего намерения не откажусь. За свои услуги вы можете потребовать любое вознаграждение. Оговоренная сумма будет вам уплачена до нашего отъезда. Одновременно с этим, на случай нашей гибели, я приму меры, чтобы ваш сын был соответствующим образом обеспечен. Из сказанного мною ясно, насколько важным я считаю ваше участие. Если же нам посчастливится добраться до Сулеймановых копей и отыскать алмазы, вы поделите их поровну с Гудом. Мне они не нужны: добраться туда — дело почти безнадежное. В то же время я не сомневаюсь в том, что по дороге мы сможем добыть слоновую кость, и вы поступите с нею таким же образом. Вы можете поставить мне свои условия, мистер Квотермейн. Кроме того, я, конечно, оплачу все расходы.

— Сэр Генри, — сказал я, — я никогда не получал более щедрого предложения, и бедному охотнику и торговцу следует о нем поразмыслить. Но мне еще не приходилось иметь дело с таким крупным предприятием. Мне требуется время, чтобы все обдумать. Я смогу дать вам ответ до нашего прибытия в Дурбан.

— Прекрасно, — ответил сэр Генри.

Затем я пожелал им доброй ночи и ушел к себе.

В эту ночь мне снились бедный, давно умерший Сильвестр и алмазы.

Глава III

Амбопа поступает к нам в услужение

Чтобы добраться морем от Кейптауна до Дурбана, нужно затратить четыре-пять дней — это зависит от погоды и скорости судна. В Ист-Лондоне[16] строительство порта еще не завершено, хотя на него истрачено много денег. Вместо того чтобы причаливать к пристани в прекрасно оборудованном порту, о котором давно прожужжали все уши, пароходы и сейчас бросают якорь вдали от берега. Если на море волнение, то порой приходится ждать сутками, пока наконец буксиры с шлюпками за пассажирами и грузом смогут отойти от берега. Но нам, к счастью, ждать не довелось.

Когда мы подошли к Ист-Лондону, море благоприятствовало, и буксиры, тянущие за собой вереницу безобразных плоскодонных шлюпок, не заставили себя ждать. С нашего парохода в страшном беспорядке вниз полети тюки с товаром. Матросы швыряли их, не заботясь, что внутри: шерсть, фарфор — все летело в одну кучу.

Я стоял на палубе и наблюдал, как вдребезги разбился ящик с четырьмя дюжинами бутылок шампанского и искристое вино брызнуло и запенилось по дну грязной грузовой шлюпки. Ужасно досадно было смотреть, как бессмысленно пропадает столько вина! Это быстро сообразили и находившиеся в лодке грузчики-кафры. Они нашли две случайно уцелевшие бутылки, отбили у них горлышки и выпили все до дна. Шампанское ударило им в голову, и они сразу же опьянели. Этого кафры никак не ожидали: в страшном испуге они начали кататься по дну лодки, крича, что добрый напиток «тагати», то есть заколдован. Я вступил с ними в разговор и подтвердил, что они выпили самую страшную отраву белого человека и должны умереть. В диком ужасе кафры налегли на весла, и лодка помчалась к берегу. Я уверен, что никогда в жизни они не дотронутся больше до шампанского.

Всю дорогу в Наталь я думал о предложении сэра Куртиса. Первые дня два мы не затрагивали этого вопроса, хотя и были все время вместе. Я рассказывал сэру Генри и капитану Гуду о своих охотничьих приключениях, причем ничего не выдумывал и не преувеличивал, как имеют обыкновение делать охотники. Считаю, что не имеет смысла нам, африканским охотникам, привирать и плести небылицы. У нас бывают такие необыкновенные приключения, что и без того есть чем поделиться. Впрочем, это к моему рассказу не относится.

Наконец в один прекрасный январский день — у нас ведь январь самый жаркий месяц — наш пароход приблизился к Наталю, и мы пошли вдоль его живописных берегов, рассчитывая к закату солнца обогнуть Дурбанский мыс. Их красные песчаные холмы и бесконечные просторы ярко-изумрудной зелени, где прячутся краали кафров, удивительно красивы. Набегающие волны, ударяясь о прибрежные скалы, поднимаются ввысь и, падая, образуют белоснежную полосу пены вдоль всего берега. Но особенно роскошна природа у самого Дурбана. В течение многих веков бурные потоки дождей промыли в холмах глубокие ущелья, по которым текут сверкающие на солнце реки; на фоне густых темно-зеленых зарослей кустарников, растущих так, как насадил их сам Господь, время от времени виднеются рощи хлебных деревьев и плантации сахарного тростника. Изредка среди этой пышной зелени вдруг выглядывает белый домик и словно улыбается безмятежно-спокойному морю, придавая особую законченность и домашний уют великолепной панораме.

Я думаю, как бы прекрасен ни был пейзаж, он непременно требует присутствия человека. Возможно, мне это кажется потому, что я слишком долго прожил в диких и безлюдных местах и знаю цену цивилизации, хотя она вытесняет и зверя, и птиц. Райский сад был, конечно, прекрасен и до появления человека, но убежден, что он стал еще прекраснее, когда в нем стала гулять Ева.

Но вернусь к рассказу. Мы немного ошиблись в расчете, и солнце давно уже село, когда мы бросили якорь неподалеку от Дурбанского мыса и услышали выстрел, извещающий добрых жителей Дурбана о прибытии почты из Англии. Ехать на берег было слишком поздно; мы посмотрели, как грузят в спасательную шлюпку почту, и пошли ужинать.

Когда мы снова вышли на палубу, луна уже взошла и ярко освещала море и берег. Быстро мелькающие огни маяка казались совсем бледными в ее ослепительном сиянии. С берега доносился пряный, сладкий аромат, который мне всегда напоминает церковные песнопения и миссионеров. Домики на Берейской набережной светились. С большого брига, стоявшего рядом с нами, доносились музыка и песни матросов, поднимавших якорь перед выходом в море. Стояла тихая, чудная ночь, одна из ночей, бывающих в Южной Африке. Как луна окутывала своим серебристым покровом всю природу, так и эта дивная ночь окутывала покровом мира все живущее на земле. Даже огромный бульдог, принадлежавший одному из наших пассажиров, под влиянием этой торжественной тишины и покоя забыл о своем желании вступить в бой с обезьяной, сидевшей в клетке на полубаке. Он лежал у входа в каюту и сладко храпел, — должно быть, ему снилось, что он прикончил обезьяну и поэтому был наверху блаженства.

Мы трое — то есть сэр Генри Куртис, капитан Гуд и я — пошли и сели у штурвала.

— Ну, мистер Квотермейн, — обратился ко мне сэр Генри после минутного молчания, — обдумали вы мое предложение?

— Да, да! — повторил за ним капитан Гуд. — Что же вы решили? Надеюсь, вы примете участие в нашей экспедиции? Мы были бы счастливы, если бы вы согласились сопровождать нас не только до копей царя Соломона, но и вообще всюду, где мог бы оказаться джентльмен, которого вы знали под фамилией Невилль.

Я молча встал, подошел к борту и стал вытряхивать трубку. Я не знал, что ответить, мне нужна была хотя бы еще минута, чтобы прийти к окончательному решению. И в то мгновение, когда горящий пепел блеснул в темноте, это решение было принято — я согласился. Так часто бывает в жизни: вы долго колеблетесь и не знаете, как быть, а в конце концов решаете вопрос в один миг.

— Хорошо, господа, — сказал я, садясь на свое место, — я согласен. С вашего разрешения, я расскажу вам, почему и на каких условиях я принимаю ваше предложение. Начну с условий.

Первое. Помимо того что вы оплачиваете все расходы, связанные с путешествием, вся слоновая кость и другие ценности, добытые нами в пути, должны быть поровну поделены между капитаном Гудом и мною.

Второе. Прежде чем мы тронемся в путь, вы уплачиваете мне за услуги пятьсот фунтов стерлингов. Я же обязуюсь честно служить вам до тех пор, пока вы сами не откажетесь от вашего предприятия или пока мы не достигнем нашей цели или не погибнем.

Третье. Перед походом в Сулеймановы горы вы должны оформить обязательство, по которому в случае моей гибели или тяжелого увечья обязуетесь выдавать моему сыну Гарри, изучающему медицину в Лондоне, ежегодно сумму в размере двухсот фунтов в течение пяти лет. К этому времени он уже станет на ноги и будет в состоянии зарабатывать на жизнь, если, конечно, вообще из него выйдет толк. Вот и все мои условия. Может быть, вы считаете, что я очень много прошу?

— Нет, нет! — с живостью возразил сэр Генри. — Я с удовольствием принимаю все ваши условия. Я решил во что бы то ни стало отправиться на поиски брата и от своего намерения не отступлюсь. Принимая во внимание ваш опыт и исключительную осведомленность в деле, которое меня интересует, я готов заплатить вам еще больше.

— Тогда жаль, что мне не пришло в голову попросить больше, — вздохнул я, — но своих слов я никогда не беру обратно. А теперь причины, почему я решил с вами идти в такую далекую и опасную дорогу… Но прежде хочу заметить: все эти дни я присматривался к вам, и не сочтите с моей стороны дерзостью, если скажу, что вы оба мне очень нравитесь. Уверен, мы великолепно пойдем в одной упряжке. А когда собираешься в такой длительный путь, это необычайно важно. Что касается самого путешествия — я имею в виду нашу попытку перейти Сулеймановы горы, — заявляю вам прямо: мы вряд ли вернемся живыми. Какова была судьба старого да Сильвестра триста лет назад? Какая судьба постигла его потомка двадцать лет назад? И какова судьба вашего брата? Господа, нас ждет та же участь.

Я остановился, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели мои слова. Мне показалось, что капитан Гуд был немного встревожен; лицо сэра Генри даже не дрогнуло.

— Мы должны рискнуть, — сказал он своим обычным, спокойным тоном.

— Вам может показаться странным, — продолжил я, — что, предвидя такой конец нашего путешествия, я все же не отказываюсь идти с вами, тем более что человек я робкий. Но на это есть две причины. Во-первых, я фаталист и убежден, что мой смертный час предопределен независимо от моих поступков и желаний. И если мне суждено идти в Сулеймановы горы и там погибнуть, это значит, что так предназначено мне судьбой. Конечно, всемогущий Господь знает, что собирается со мной делать, поэтому мне самому не надо об этом беспокоиться. Во-вторых, я человек бедный. Несмотря на то что я занимаюсь охотой почти сорок лет, я ничего не скопил, так как моих заработков хватает только на жизнь. Вы, конечно, знаете, господа, что охота на слонов — дело опасное и люди, занимающиеся этим ремеслом, живут в среднем четыре-пять лет. Я же эти установленные сроки превысил почти в семь раз и потому думаю, что час моей смерти не так уж далек. Если я погибну на охоте, то после уплаты моих долгов мой сын Гарри, которому еще надо учиться, чтобы стать на ноги, останется без всяких средств к существованию. Если же я отправлюсь с вами, он будет обеспечен на пять лет. Вот вам вкратце мои соображения.

— Мистер Квотермейн, — произнес сэр Генри, слушавший меня с большим вниманием, — причины, заставляющие вас присоединиться к нашей экспедиции, которая, по вашему мнению, может закончиться столь печально, делают вам честь. Конечно, только время и события покажут, правы вы или нет. Но иду ли я на верную гибель или нет, я решил довести это дело до конца, каков бы он ни был. Если уж нам суждено погибнуть, я надеюсь, что перед смертью мы все же сможем немного поохотиться. Как вы думаете, капитан Гуд?

— Разумеется, — подтвердил его товарищ. — Мы все трое привыкли смотреть опасности в лицо и сумеем постоять за себя. Поэтому отступать не следует. А теперь я предлагаю спуститься в кают-компанию и выпить за счастливый исход нашего путешествия.

На следующий день мы съехали на берег, и я предложил сэру Генри и капитану Гуду поселиться в моем скромном домике на Берейской набережной. В нем только три комнаты и кухня; выстроен он из необожженного кирпича, а крыша покрыта оцинкованным железом. Зато сад у меня прекрасный. В нем растут самые лучшие сорта японской мушмулы[17] и чудные манговые деревья, от которых я ожидаю великолепных плодов. Их подарил мне директор Ботанического сада. У меня есть садовник, один из моих бывших охотников, по имени Джек. Когда мы с ним охотились в Стране Сикукунис, буйволица так сильно искалечила ему бедро, что бедный Джек был вынужден навсегда забыть об охоте. Но он может кое-как ковылять и ухаживать за садом. Сам Джек — из миролюбивого племени гриква; зулуса вы никогда не заставите заниматься садоводством — мирные занятия ему не по душе.

В моем домишке было тесно, поэтому сэр Генри и капитан Гуд спали в палатке, которую я разбил в апельсиновой аллее в конце сада. Деревья стояли в цвету, и от них шел приятный аромат, а на ветках выделялись зеленые и золотые плоды (надо сказать, что у нас в Дурбане на деревьях можно видеть и цветы, и плоды одновременно). Место у нас красивое, и спать на воздухе очень приятно, тем более что москитов почти нет, если же они иногда и появляются, то лишь после сильных дождей.

Однако надо продолжать рассказ, иначе он тебе, Гарри, надоест раньше, чем мы доберемся до Сулеймановых гор. Итак, решив отправиться с сэром Генри, я немедленно занялся необходимыми приготовлениями. Прежде всего, мой мальчик, я получил от сэра Генри документ, обеспечивающий твое будущее. Здесь мы столкнулись с затруднениями: сэр Генри не был местным жителем, и деньги, которые тебе следовало бы получать в случае моей гибели, находились в Англии. Но в конце концов мы это дело уладили благодаря одному ловкому адвокату, содравшему с нас возмутительную цену — целых двадцать фунтов стерлингов.

Положив чек на пятьсот фунтов в карман и отдав таким образом дань предосторожности, я купил за счет сэра Генри фургон и упряжку превосходных волов. Фургон был длиной в двадцать два фута, на железных осях, очень прочный и легкий, правда не совсем новый. Один раз он уже побывал на Алмазных россыпях, но вернулся оттуда без повреждений. Это еще больше убедило меня в том, что повозка была сделана из сухого, хорошо выдержанного дерева. Если фургон плохо слажен или изготовлен из сырого материала, это обнаруживается при первой же поездке. Задняя часть нашей повозки на протяжении двенадцати футов была крыта брезентом в виде навеса, передняя же, предназначенная для багажа, открыта. Такие фургоны у нас называются полукрытыми. Задняя часть была приспособлена для жилья — в ней находилась постель из шкур, на которой могли спать два человека, полка для оружия и кое-какие необходимые вещи. Я дал за него сто двадцать пять фунтов и считаю, что это недорого.

Затем я купил великолепную упряжку из двадцати зулусских быков, которыми любовался уже около двух лет. Обычная упряжка состоит из шестнадцати голов, но на всякий случай я купил еще четыре. Зулусский скот низкорослый и легкий, почти наполовину меньше африкандерского, предназначенного для перевозки тяжелых грузов. Эти мелкие животные менее подвержены болезням ног, чем крупные, чрезвычайно неразборчивы в корме и приспособлены к самым тяжелым условиям. Они выживают там, где африкандерские мрут с голоду. Зулусские быки легче и быстроходнее; с легкой ношей они могут пройти пять миль в день. Кроме того, наши животные были хорошо «просолены», то есть закалены, так как исходили всю Южную Африку вдоль и поперек. Поэтому наша упряжка была застрахована от той страшной формы малярии, которая так часто губит целые стада, когда они попадают в непривычные им вельды[18]. Что касается ужасной легочной болезни, то есть чахотки, нередко уничтожающей скот, им была сделала прививка. Для этого на хвосте быка, примерно на один фут от основания, делается надрез и привязывается кусочек легкого, взятого у животного, погибшего от этой болезни. Через некоторое время бык заболевает легкой формой чахотки, хвост у него отмирает и отпадает на месте надреза, но зато сам он становится невосприимчив к чахотке. Жестоко, конечно, лишать животное хвоста, особенно в стране, где так много мух, но уж лучше пожертвовать хвостом, чем потерять и хвост, и быка. Хвост без быка ни на что не годен, разве только чтобы смахивать им пыль. Но все-таки довольно забавно идти за быками и видеть перед собой двадцать жалких огрызков вместо хвостов. Так и кажется, что природа напутала и вместо хвостов приставила быкам задние украшения целой своры премированных бульдогов.

После того как вопрос с животными был улажен, надо было подумать о провианте и лекарствах, что требовало самого тщательного обсуждения. Нельзя было перегружать фургон, и вместе с тем нужно было взять много вещей, необходимых для такого длительного путешествия. К счастью, оказалось, что капитан Гуд кое-что смыслит в медицине. Когда-то ему удалось прослушать курс хирургии, и время от времени он применял свои познания на практике. У капитана не было, конечно, звания доктора, но впоследствии мы убедились, что он понимает в этом деле больше, чем многие господа, получившие право писать после своей фамилии звание доктора медицины. У него была отличная походная аптечка и набор хирургических инструментов. Еще в Дурбане он отрезал у какого-то кафра большой палец ноги так ловко, что было просто приятно смотреть. Но капитан был совершенно ошеломлен, когда кафр, флегматично следивший за операцией, попросил приставить ему новый палец, говоря, что на худой конец подойдет и белый.

Благополучно уладив дела с провиантом и лекарствами, мы перешли к вопросу об оружии и найме прислуги. Что касается оружия, я лучше приведу список отобранного нами из того богатого запаса, который сэр Генри привез с собой из Англии, и того, что было у меня. Этот список сохранился в моей записной книжке, сейчас мне остается только его переписать:

«Три тяжелых двуствольных ружья, заряжающихся с казны, центрального боя, весом около пятнадцати фунтов[19] каждое, с зарядом в одиннадцать драхм[20] черного пороха».

Эти ружья предназначались для охоты на слонов. Два из них — для сэра Генри и капитана Гуда — изготовили искуснейшие мастера одной из знаменитых лондонских фирм. Не знаю, какой фирмы было мое ружье: правда, не такое красивое, но зато неоднократно проверенное мною в охоте на слонов.

«Три двуствольных ружья системы „экспресс-500“, стреляющие разрывными пулями, рассчитанные на заряд в шесть драхм», — превосходное оружие, в особенности на среднего зверя (как, например, на круторогую, или сабельную, антилопу), и незаменимое для самозащиты от врагов на открытой местности.

«Одно двуствольное киперовское дробовое ружье двенадцатого калибра, центрального боя, с обоими стволами — чок»[21]. Впоследствии это ружье оказало нам огромную помощь в обеспечении повседневной пищей.

«Три магазинные винтовки системы винчестер (не карабины)». Они служили нашим запасным оружием.

«Три самовзводных револьвера „кольт“ с патронами крупного калибра».

Таково было наше вооружение. Нужно отметить, что оружие каждого класса было одной системы и калибра, и поэтому мы могли обмениваться патронами, что было очень удобно. Я не прошу извинения у читателя за то, что, возможно, утомил его перечислением таких подробностей, потому что каждый опытный охотник знает, насколько важен выбор оружия для успеха экспедиции.

Теперь перехожу к прислуге, которая должна была нас сопровождать. После долгих обсуждений мы решили, что вполне достаточно взять с собой пять человек: проводника, кучера и трех слуг. И кучера, и проводника я нашел без особого труда. Это были два зулуса по имени Гоза и Том. Найти же слуг оказалось делом более сложным. Нам нужны были люди храбрые, надежные, на которых мы могли бы полностью положиться, так как от их поведения могла зависеть наша жизнь. Наконец мне удалось найти двух: готтентота[22] по имени Вентфогель, что значит «птица ветров», и маленького зулуса Хиву, обладавшего тем неоспоримым достоинством, что отлично говорил по-английски. Вентфогеля я знал давно и редко встречал лучшего охотника-следопыта. Необычайно выносливый, он, казалось, состоял из одних мускулов и сухожилий. Но к сожалению, у него был один недостаток, присущий его племени: он любил выпить. Поэтому полностью на него положиться было нельзя: стоило поставить перед ним бутылку грога — и он забывал все на свете. Но так как мы отправлялись в места, где не было ни трактиров, ни винных лавок, эта маленькая слабость не имела особого значения.

Третьего слугу я никак не мог найти, и мы решили отправиться только с двумя, надеясь, что в пути встретим подходящего человека. Но накануне нашего отъезда, вечером, когда мы ужинали, вошел Хива и доложил, что меня хочет видеть какой-то зулус. После того как мы встали из-за стола, я приказал Хиве его пригласить. В комнату вошел рослый красивый мужчина лет тридцати, с очень светлой для зулуса кожей. Вместо приветствия он поднял свою узловатую палку и молча уселся на корточках в углу комнаты. В течение некоторого времени я делал вид, что не замечаю его присутствия; с моей стороны было бы большой оплошностью поступить иначе: если вы сразу вступаете в разговор с туземцем, он может подумать, что вы человек ничтожный и лишены чувства собственного достоинства. Однако я успел заметить, что он был «кэшла», то есть «человек с обручем». В его волосы было вплетено широкое кольцо, сделанное из особого сорта каучука и для блеска натертое жиром. Такие обручи носят зулусы, достигшие известного возраста и имеющие высокое звание. Лицо его показалось мне знакомым.

— Ну, — сказал я наконец, — как тебя зовут?

— Амбопа, — ответил туземец приятным низким голосом.

— Я где-то тебя уже видел.

— Да, инкоози[23], отец мой, ты видел меня в местечке Литтл-Хэнд, в Изандхлуане[24], накануне битвы.

Тут я все вспомнил. Во время войны с зулусами я был одним из проводников лорда Челмсфорда[25]. К счастью, мне удалось покинуть лагерь с порученными мне фургонами как раз накануне битвы. Пока запрягали волов, я разговорился с этим человеком. Он командовал отрядом туземцев, сражавшихся на нашей стороне. В разговоре он высказал свои сомнения относительно безопасности нашего лагеря. Тогда я ему предложил попридержать язык, так как это было не его ума дело, но впоследствии не раз вспоминал его слова.

— Я помню, — произнес я. — Что тебе от меня нужно?

— Макумазан (так зовут меня кафры; в переводе это значит «человек, встающий после полуночи»; а по-нашему, это просто-напросто человек, который всегда находится начеку), я слышал, ты собираешься в длинный путь далеко на север с белыми вождями, прибывшими из-за великой воды. Правда ли это?

— Да, правда.

— Я слышал, что вы пойдете до самой реки Луганги, которая находится на расстоянии одной луны пути от земли Маника. Это тоже правда, Макумазан?

— Зачем тебе нужно знать, куда мы идем? Какое тебе дело? — ответил я, глядя на него с недоверием, поскольку цель нашего путешествия мы решили хранить в глубокой тайне.

— О белые люди! — воскликнул туземец. — Если вы действительно отправляетесь так далеко, то я хочу идти вместе с вами!

Меня поразили тон и манера разговаривать этого человека. Он держался с необычайным достоинством, и в нем чувствовалось какое-то внутреннее благородство. Особенно удивили меня его слова: «О белые люди» вместо обычного обращения к белым: «О инкоози», то есть вожди.

— Ты забываешься! — сказал я резко. — Думай, прежде чем обращаться с разговором к белым людям. Кто ты такой и где твой крааль? Ответь нам, чтобы мы знали, с кем имеем дело.

— Мое имя Амбопа. Я принадлежу к зулусскому племени, но на самом деле я не зулус. Жилища моего племени находятся далеко на севере. Мой народ остался там, когда другие зулусы спустились сюда. Это было тысячу лет назад, задолго до царя Чака, который правил Страной Зулусов. У меня нет крааля, я скитаюсь много лет. Я пришел в Страну Зулусов с севера, когда был ребенком. Затем служил королю Кетчвайо[26] в Нкомабакозийском полку. Из Страны Зулусов я бежал в Наталь, потому что хотел узнать, как живут белые люди. Потом я воевал против Кетчвайо. С тех пор я живу и работаю в Натале. Мне все надоело, и я хочу снова идти на север. Здесь мне не место. Денег от вас мне не надо. Я человек храбрый и буду вам полезен. Я отработаю пищу, которую съем, и заслужу место у костра, которое займу. Я сказал.

Я был озадачен просьбой этого человека. По его непосредственному поведению и разговору было видно, что в основном он говорит правду. Но этот туземец настолько отличался от обыкновенных зулусов и его предложение идти с нами без вознаграждения было настолько странно, что не могло не вызвать у меня подозрения. Не зная, что ему ответить, я перевел сэру Куртису и капитану Гуду наш разговор и спросил их совета. Вместо ответа сэр Генри попросил меня передать Амбопе, чтобы он встал.

Сбросив с себя длинный военный плащ, зулус выпрямился во весь свой исполинский рост и предстал перед нами совершенно обнаженным, если не считать мучи[27] и ожерелья из львиных когтей. Он был великолепен. Я никогда в жизни не видел такого красивого туземца. Роста он был шести футов и трех дюймов, широкоплечий и удивительно пропорционально сложенный. При вечернем освещении кожа его казалась чуть темнее обычной смуглой, только многочисленные следы от нанесенных ассегаями[28] ран выделялись на его теле темными пятнами. Сэр Генри подошел к нему и пристально посмотрел на его гордое, красивое лицо.

— Какая прекрасная пара! — воскликнул капитан Гуд, наклоняясь ко мне. — Посмотрите, они одинакового роста.

— Мне нравится ваша внешность, мистер Амбопа, — обратился по-английски к зулусу сэр Генри, — и я беру вас к себе в услужение. — Очевидно, Амбопа понял его, потому что ответил по-зулусски: «хорошо» — и, взглянув на могучую фигуру белого человека, добавил:

— Мы настоящие мужчины — ты и я.

Глава IV

Охота на слонов

Я не собираюсь подробно рассказывать обо всех событиях, происшедших в течение нашего продолжительного путешествия до крааля Ситанди, который находится на расстоянии более тысячи миль от Дурбана, у слияния рек Луканга и Калюкве. Последние триста миль или около того нам пришлось пройти пешком, потому что появились ужасные мухи цеце, а их укус смертелен для всех животных, за исключением ослов.

Мы оставили Дурбан в конце января, и шла уже вторая неделя мая, когда мы расположились лагерем у крааля Ситанди. По пути нас ждало много разнообразных приключений, но поскольку подобные приключения случаются с каждым африканским охотником, то, чтобы не сделать мое повествование слишком скучным, я не буду их излагать здесь, кроме одного.

В Айнайти — конечном торговом пункте Земли Матабеле, которой правит король Лобензула (кстати сказать, ужасный негодяй), — нам пришлось с огромным сожалением распрощаться с нашим удобным фургоном. В великолепной упряжке из двадцати волов, приобретенных в Дурбане, осталось только двенадцать. Один погиб от укуса кобры, три пали от истощения и недостатка воды, один заблудился и пропал, а еще три подохли, наевшись ядовитых растений из семейства тюльпановых. От этого же заболели еще пять, но нам удалось их вылечить вливанием отвара тюльпановых листьев. Это очень сильное противоядие, если ввести его своевременно. Фургон и быков мы поручили непосредственным заботам Гозы и Тома, вполне надежных юношей, попросив почтенного шотландского миссионера, который жил в этих диких местах, присматривать за нашим имуществом. Затем в сопровождении Амбопы, Хивы, Вентфогеля и полудюжины носильщиков-кафров мы двинулись пешком осуществлять наш безумный замысел.

Я помню, что, начиная путь, мы все были несколько молчаливы. Вероятно, каждый из нас думал о том, придется ли ему вновь увидеть этот фургон. Что касается меня — я совершенно на это не рассчитывал. Какое-то время мы шли в молчании. Неожиданно Амбопа, шедший впереди, запел зулусскую песню о том, как несколько храбрецов, которым наскучили однообразие повседневной жизни и привычные вещи, отправились в бескрайнюю пустыню, чтобы найти там что-то новое или умереть. И вдруг — о чудо! — когда они зашли далеко вглубь пустыни, то увидели, что это совсем не пустыня, а красивая местность, где много юных жен и тучного скота, много дичи для охоты и много врагов, которых можно убивать.

Мы воспряли духом и сочли это добрым предзнаменованием. Амбопа был веселым малым. Правда, у него случались периоды мрачного настроения, но в остальное время ему была свойственна удивительная способность поддерживать в людях бодрость, причем он сам никогда не терял чувства собственного достоинства. Мы очень полюбили его.

Теперь я доставлю себе удовольствие рассказать об одном происшествии, потому что я страстно люблю охотничьи рассказы.

На расстоянии двух недель пути от Айнайти нам встретился удивительно красивый уголок. Почва здесь была влажная. В ущельях между высокими холмами рос густой кустарник айдоро (как называют его туземцы), а кое-где — колючий кустарник wacht-een-beche («подожди-ка немного»). Там также росло очень много прекрасных деревьев мачабель, отягченных освежающими желтыми плодами с огромными косточками. Плоды этого дерева представляют собой любимое лакомство слонов, о присутствии которых в этой местности свидетельствовали многочисленные следы, а также сломанные и даже вырванные с корнем деревья: когда слон ест, он все вокруг разрушает.

Однажды вечером, после длительного дневного перехода, мы вышли на место поразительной красоты. У подножия холма, поросшего кустарником, находилось высохшее русло реки, в котором, однако, встречались небольшие водоемы, наполненные прозрачной, как хрусталь, водой и окруженные следами копыт диких животных. Перед холмом расстилалась равнина, похожая на парк; на ней группами росли мимозы с плоскими вершинами, а среди них — деревья мачабель с блестящими листьями. Нас обступало огромное молчаливое море кустарника, не прорезанное ни одной тропой. Как только мы вышли на дорогу, образованную ложем реки, то спугнули стадо высоких жирафов, которые ускакали или, вернее, уплыли своей странной поступью, подняв торчком хвосты и отбивая копытами дробь подобно кастаньетам. Когда они были на расстоянии около трехсот ярдов от нас, то есть фактически на дистанции, недосягаемой для огнестрельного оружия, капитан Гуд, шедший впереди, не смог противостоять искушению. Он поднял свое ружье, заряженное разрывной пулей крупного калибра, и выстрелил в молодую самку, бежавшую последней. По невероятной случайности пуля попала ей прямо в шею, повредив хребет, и жирафа полетела кувырком, через голову, как кролик. Мне никогда не приходилось видеть более удивительного зрелища.

— Черт бы ее побрал! — выругался капитан. (К сожалению, когда он волновался, у него была привычка употреблять сильные выражения, приобретенные несомненно во время его морской карьеры.) — Черт бы ее побрал! Ведь я ее убил!

— Ou, Bugwan![29] — воскликнули наши носильщики-кафры. — Ou, ou![30] — Они называли Гуда Бугван («стеклянный глаз») из-за его монокля.

— Да, Бугван! — отозвались, как эхо, мы с сэром Генри.

И с этого дня за капитаном закрепилась, по крайней мере среди кафров, репутация отличного стрелка. В действительности он был плохим стрелком, но всякий раз при его очередном промахе мы не придавали этому никакого значения, вспоминая его знаменитый выстрел.

Приказав нашим слугам вырезать лучшие куски мяса жирафы, мы принялись строить ограду, или шерму, на расстоянии около ста ярдов вправо от одного из водоемов. Делается это так. Срезают большое количество ветвей колючего кустарника и укладывают их в форме круглой изгороди. Пространство, находящееся внутри изгороди, выравнивают, в центре сооружают постель из сухой травы тамбуки, если она, конечно, имеется поблизости, и зажигают один или несколько костров.

К тому времени, как шерма была окончена, уже всходила луна, и наш ужин, состоявший из жирафьих бифштексов и жареных мозговых костей, был готов. С каким наслаждением мы угощались косточками, хоть их и трудновато было расколоть!

Я не знаю лучшего лакомства, чем мозг жирафы, — конечно, кроме слонового сердца, которым мы полакомились на следующий день.

При свете полной луны мы сидели за своей скромной трапезой, по временам прерывая ее, чтобы вновь поблагодарить капитана Гуда за его замечательный выстрел. Затем мы закурили трубки и начали рассказывать разные истории. Вероятно, мы, сидя на корточках вокруг костра, представляли собой очень любопытное зрелище.

Особенно резко бросался в глаза контраст между мною и сэром Генри. Я худ, небольшого роста, кожа у меня темная, седые волосы торчат, как щетка, и вешу я всего сто тридцать два фунта, а сэр Генри высокого роста, широкоплечий, белокурый и весит около двухсот десяти. Но, принимая во внимание все обстоятельства, вероятно, удивительнее всех выглядел капитан Джон Гуд, отставной офицер Королевского флота. Он сидел на кожаном мешке, и казалось, будто только что вернулся после приятно проведенного дня на охоте в цивилизованной стране, — совершенно чистый, аккуратный и хорошо одетый. На нем был охотничий костюм из коричневого твида, шляпа такого же цвета и элегантные гетры. Вообще говоря, мне никогда не приходилось видеть в дикой африканской пустыне такого великолепно выбритого, безукоризненно изящного и опрятного джентльмена. Его фальшивые зубы были в полном порядке, а в правом глазу, как обычно, красовался монокль. Он даже не забыл надеть воротничок из белой гуттаперчи, которых у него был изрядный запас.

— Видите ли, они весят так мало, — объяснил он мне простодушно, когда я выразил свое изумление по этому поводу. — А я люблю всегда выглядеть джентльменом.

Вот так мы и сидели, разговаривая при волшебном свете луны, наблюдая, как кафры на расстоянии нескольких ярдов посасывают свои трубки с мундштуком из рога южноафриканской антилопы, наполненные опьяняющей даккой. Наконец они один за другим заснули у костра, завернувшись в свои одеяла, кроме Амбопы, который сидел в стороне. (Я заметил, что он всегда мало общался с кафрами.) Он сидел, подперев голову руками, глубоко задумавшись.

Вдруг из чащи кустарника позади нас раздалось громкое рычанье.

— Это лев, — сказал я.

Мы вскочили и прислушались.

Сейчас же с водоема, за сто ярдов от нас, донесся оглушительный рев слона.

— Unkungunklovo Indlovu![31] — зашептали кафры.

И несколько минут спустя мы увидели процессию огромных туманных фигур, медленно движущуюся по направлению к зарослям кустарника. Капитан Гуд вскочил, полный жажды убийства, по-видимому считая, что убить слона так же легко, как жирафу, с которой ему повезло, но я схватил его за руку и заставил сесть.

— Ни в коем случае, — настоял я, — пусть они пройдут.

— Оказывается, здесь настоящий рай для охотника! Я предложил бы здесь остановиться на денек-другой и поохотиться, — вдруг произнес сэр Генри.

Я был несколько удивлен этим, поскольку до сих пор сэр Куртис всегда выступал за то, чтобы двигаться вперед как можно скорее, в особенности когда мы удостоверились в Айнайти, что около двух лет назад англичанин по фамилии Невилль действительно продал там свой фургон и ушел вглубь страны. Полагаю, инстинкт охотника взял в этом случае верх.

Капитан Гуд с радостью ухватился за эту мысль, потому что мечтал поохотиться на слонов. О том же, правду говоря, мечтал и я, так как не мог примириться с мыслью, что мы дадим спокойно уйти целому стаду слонов и не воспользуемся таким удобным случаем, чтобы поохотиться.

— Ну что ж, друзья мои, — сказал я, — думаю, нам не мешало бы немного поразвлечься. А теперь ляжем спать, потому что нам надо встать до восхода солнца. Тогда, может быть, нам удастся захватить стадо на пастбище, перед тем как оно двинется дальше.

Все согласились с моим предложением, и мы начали готовиться ко сну. Капитан Гуд снял свою одежду, почистил ее, спрятал монокль и искусственные зубы в карман брюк и, аккуратно свернув свои вещи, положил там, где их не могла намочить утренняя роса, прикрыв углом своей простыни из прорезиненной материи. Мы с сэром Генри довольствовались более скромными приготовлениями и вскоре улеглись, укрывшись одеялами, и погрузились в глубокий сон без сновидений, который вознаграждает путешественника.

Во сне нам казалось, что мы идем, идем, идем… Но что это? Внезапно оттуда, где была вода, донесся шум отчаянной схватки, а в следующее мгновение послышался ужаснейший рев. Было совершенно ясно, что это лев. Мы все вскочили, смотря туда, откуда доносился шум, и увидели беспорядочную массу желто-черного цвета, которая металась в смертельной борьбе, приближаясь к нам. Мы схватили свои ружья и, на ходу надев вельдскуны[32], выбежали из ограды шермы. К этому времени дерущиеся животные упали и катались клубком по траве. Когда мы до них добежали, драка уже прекратилась и они затихли. Вот что мы увидели: на траве лежал мертвый самец сабельной антилопы — самой красивой из африканских антилоп. Великолепный лев с черной гривой, пронзенный огромными изогнутыми рогами антилопы, был также мертв. Очевидно, произошло следующее. Антилопа пришла напиться к водоему, где залег в ожидании добычи лев, несомненно тот, чей рев мы слышали накануне. Когда антилопа пила, лев прыгнул на нее, но попал прямо на острые, изогнутые рога, пробившие его насквозь. Однажды в прошлом я уже видел подобную сцену. Лев, который никак не мог освободиться, рвал и кусал спину и шею антилопы, а та, доведенная до безумия страхом и болью, неслась вперед, пока не упала мертвой.

Закончив детальный осмотр животных, мы позвали наших слуг и носильщиков-кафров и общими усилиями перетащили туши к изгороди. Затем мы вошли в шерму, легли и более не просыпались до восхода солнца.

С первыми его лучами мы встали и начали готовиться к охоте. Мы взяли с собой три ружья крупного калибра, большое количество патронов и объемистые фляги, наполненные холодным слабым чаем, который я всегда считал лучшим напитком на охоте. Поспешно позавтракав, мы двинулись в путь — за нами следовали Амбопа, Хива и Вентфогель. Носильщиков-кафров мы оставили в лагере, приказав им снять шкуры со льва и сабельной антилопы и разрубить последнюю на куски.

Мы легко нашли широкую слоновью тропу. Осмотрев ее, Вентфогель сообщил, что она проложена двадцатью-тридцатью слонами, причем большая их часть — взрослые самцы.

В течение ночи стадо успело уйти на некоторое расстояние, и только часов в девять утра, когда жара становилась уже нестерпимой, мы увидели по сломанным деревьям, сорванным листам и коре, а также по дымящемуся помету, что слоны безусловно пребывают поблизости.

Внезапно мы заметили стадо, насчитывающее, как и говорил Вентфогель, двадцать-тридцать слонов. Закончив свой завтрак, они стояли в лощине, хлопая огромными ушами. Это было великолепное зрелище.

Слоны находились примерно за двести ярдов от нас. Взяв пучок сухой травы, я подбросил ее в воздух, чтобы установить направление ветра, потому что знал, что если они нас почуют, то скроются из виду до того, как мы успеем выстрелить.

Удостоверившись, что ветер дует в нашем направлении, мы стали осторожно ползти вперед, и благодаря тому, что нас скрывала высокая трава, нам удалось приблизиться к огромным животным на расстояние примерно в сорок ярдов. Как раз перед нами, повернувшись боком, стояли три великолепных самца; у одного из них были огромные бивни. Я шепнул своим спутникам, что буду целиться в среднего; сэр Генри взял на мушку стоявшего слева, а капитан Гуд — самца с большими бивнями.

— Пора, — прошептал я.

Бум! Бум! Бум! — выстрелили три крупнокалиберные винтовки, и слон сэра Генри упал замертво. Пуля попала ему прямо в сердце. Мой слон упал на колени, и мне показалось, что он смертельно ранен, но через мгновение он встал на ноги и бросился бежать, чуть не задев при этом меня. Я мгновенно разрядил второй ствол прямо ему в ребра, и на этот раз он свалился всерьез. Быстро вложив два новых патрона, я подбежал к нему вплотную и третьим выстрелом, в мозг, прекратил страдания бедного животного. Затем я обернулся, чтобы посмотреть, как капитан Гуд справляется с большим самцом, который ревел от ярости и боли, когда я приканчивал своего. Добежав до капитана, я нашел его в состоянии величайшего волнения. Оказалось, что, раненный первым выстрелом, слон повернулся и устремился прямо на своего обидчика, причем Гуд едва успел увернуться. Затем слон бросился бежать, не разбирая дороги, напрямик к нашему лагерю. Стадо в панике понеслось в противоположном направлении.

Мы посовещались, идти ли нам за раненым самцом или преследовать стадо, и наконец решили догонять стадо. Мы отправились, думая, что более никогда не увидим этих огромных бивней. С тех пор я часто думал, что так было бы лучше. Следовать за слонами было нетрудно, поскольку они оставляли за собой тропу примерно в ширину проезжей дороги, причем в своем паническом бегстве ломали густой кустарник, словно это была трава тамбуки. Однако приблизиться к слонам было не так просто, и мы тащились уже более двух часов под палящими лучами солнца, когда наконец увидели их. За исключением одного самца, все они стояли, сбившись в кучу, и по их беспокойным движениям и по тому, как они подымали хоботы, обнюхивая воздух, я понял, что они задумали недоброе. Одинокий самец, очевидно, стоял на страже ярдах в пятидесяти от стада и шестидесяти от нас. Думая, что, если мы попытаемся подойти поближе, он может нас заметить или почуять и что тогда стадо вновь обратится в бегство, мы все прицелились в этого самца и разом выстрелили по моей команде, поданной шепотом. Все три пули попали в цель, и он упал замертво. Стадо вновь бросилось бежать, но, к несчастью для него, на расстоянии около ста ярдов ему преградила дорогу нулла — высохшее русло с крутыми берегами. В него и попали с разбегу слоны, и когда мы достигли края впадины, то увидели, что они в диком смятении отчаянно пытаются выбраться на другой берег. Слоны оглашали воздух трубными звуками и, движимые эгоистическим инстинктом самосохранения, в панике отталкивали друг друга совсем так же, как в подобном случае действовало бы большинство человеческих существ.

Теперь нам представился удобный момент, и, поспешно зарядив ружья, мы выстрелили и убили пять бедных животных. Мы безусловно перебили бы все стадо, если бы слоны внезапно не прекратили попытки выбраться на берег и не пустились во всю прыть по нулле. Мы слишком устали, чтобы их преследовать, а возможно, нам уже немного надоело убивать, потому что восемь слонов и так неплохая добыча для одного дня.

Отдохнув немного и дав время нашим слугам вырезать сердца двух слонов, чтобы приготовить их на ужин, мы, довольные, направились к себе, решив послать на следующее утро носильщиков, чтобы они отпилили бивни убитых слонов.

Вскоре после того, как мы прошли то место, где капитан Гуд ранил самца-патриарха, мы наткнулись на стадо антилоп, но не стреляли, так как у нас и без того было много мяса. Они пробежали мимо нас и остановились позади небольшой группы кустов, на расстоянии около ста ярдов, и обернулись, чтобы на нас посмотреть. Гуду не терпелось разглядеть их поближе, поскольку он никогда не видел южноафриканскую антилопу. Он отдал свое ружье Амбопе и в сопровождении Хивы направился к кустарнику. Мы сели подождать его, не сожалея о том, что нашелся повод немного отдохнуть.

Солнце садилось в своем багряном великолепии, и мы с сэром Куртисом любовались красивой картиной, как вдруг услышали рев слона и увидели его огромный силуэт. Он несся в атаку с поднятым хоботом и хвостом, четко вырисовываясь на фоне красного солнечного диска. В следующее мгновение мы заметили, что капитан Гуд и Хива бегут что есть сил обратно к нам, а раненый слон (это был он) несется за ними. Миг мы не решались выстрелить, чтобы не попасть в капитана и слугу, хотя, правду говоря, от стрельбы с такой дистанции было бы мало толку.

А затем случилось нечто ужасное. Капитан Гуд пал жертвой своей страсти к европейской одежде. Если бы он, подобно нам, согласился расстаться со своими брюками и гетрами и охотился во фланелевой рубашке и вельдскунах, все обошлось бы. Но теперь брюки мешали ему в отчаянной гонке, и внезапно, когда он был ярдах в шестидесяти от нас, подошвы его европейских ботинок, отполированные бегом по траве, скользнули, и он упал прямо под ноги слону.

У нас вырвался вздох ужаса, потому что мы знали, что его гибель неизбежна, и бросились к нему.

Через три секунды все было кончено, но не так, как мы предполагали. Хива увидел, что его господин упал. Отважный юноша обернулся и бросил прямо в морду слону свой ассегай, который застрял у того в хоботе.

С воплем боли рассвирепевший слон схватил бедного зулуса, швырнул его на землю и, наступив на тело Хивы своей огромной ногой, обвил хоботом верхнюю его половину и разорвал его надвое.

Обезумев от ужаса, мы бросились вперед, стреляя наугад без перерыва, и наконец слон упал на останки зулуса.

Капитан Гуд поднялся и, ломая руки, предался отчаянию над останками храбреца, пожертвовавшего своей жизнью, чтобы его спасти. Хоть я и много испытал в своей жизни, но тоже почувствовал комок, подступающий к горлу. Амбопа стоял, созерцая огромного мертвого слона и изуродованные останки бедного зулуса.

— Что же, — вдруг сказал он, — Хива умер, но умер как мужчина.

Глава V

Мы идем по пустыне

Мы убили девять слонов, и у нас ушло два дня на то, чтобы отпилить бивни, перетащить их к себе и тщательно зарыть в песок под громадным деревом, которое было видно с расстояния нескольких миль вокруг. Нам удалось добыть огромное количество превосходной слоновой кости — лучшей мне не приходилось видеть: каждый клык весил в среднем от сорока до пятидесяти фунтов. Бивни громадного слона, разорвавшего бедного Хиву, весили, по нашему примерному подсчету, сто семьдесят фунтов.

Самого же Хиву, вернее то, что осталось от него, мы закопали в норе муравьеда и, по зулусскому обычаю, положили в могилу его ассегай на случай, если ему пришлось бы защищаться по пути в лучший мир.

На третий день мы снова тронулись, надеясь, что если останемся живы, то на обратной дороге откопаем нашу добычу. После долгого и утомительного пути и целого ряда приключений, о которых у меня нет времени подробно рассказывать, мы достигли крааля Ситанди, расположенного у реки Луканги. Собственно говоря, только отсюда должно было по-настоящему начаться наше путешествие.

Я очень хорошо помню, как мы туда пришли. Направо был маленький туземный поселок, состоящий из нескольких жалких лачуг и каменных пристроек для скота. Чуть пониже, у самой реки, виднелись клочки обработанной земли, где туземцы выращивали свой скудный запас зерна. За ними шли необозримые, уходящие вдаль просторы вельдов — лугов с высокой густой волнующейся травой, в которой бродят стада мелких животных.

Крааль Ситанди находится на самой границе этой плодородной местности. Налево от него начинается огромная пустыня. Трудно сказать, чему приписать такое неожиданно резкое изменение характера почвы, но контраст был настолько разителен, что невольно бросался в глаза.

Мы разбили наш лагерь немного выше маленькой речки. На ее противоположном берегу был каменный откос, по которому двадцать лет назад бедный Сильвестр возвращался ползком после безумной попытки добраться до копей Соломона. Как раз за этим откосом начинается безводная пустыня, поросшая низкорослым колючим кустарником.

Наступал вечер, и огромный солнечный шар медленно опускался в пустыню, освещая ее необозримое пространство последними сверкающими разноцветными лучами.

Предоставив капитану Гуду заниматься устройством лагеря, я пригласил сэра Генри прогуляться, и мы отправились на вершину откоса и оттуда стали смотреть на пустыню. Воздух был чист и прозрачен, и далеко-далеко на горизонте я мог различить неясные голубоватые очертания снежных вершин гор Сулеймана.

— Взгляните, — промолвил я после недолгого молчания, — вот стены, окружающие копи царя Соломона. Одному лишь Богу известно, сможем ли мы когда-нибудь на них взобраться!

— Там должен быть мой брат. А если он там, я во что бы то ни стало доберусь до него, — сказал сэр Генри с присущей ему спокойной уверенностью.

— Ну что ж, будем надеяться, что это нам удастся! — вздохнул я и повернулся, чтобы идти в лагерь, когда неожиданно заметил, что мы не одни. Позади нас, устремив пристальный взгляд на далекие горы, стоял наш царственный зулус Амбопа. Видя, что я смотрю на него, он заговорил, обращаясь к сэру Генри, к которому, как я уже убедился, он успел сильно привязаться.

— Так это и есть та страна, куда ты хочешь идти, Инкубу? (Это слово означает «слон» — так прозвали туземцы сэра Генри.) — сказал Амбопа, протягивая свой широкий ассегай в сторону гор.

Я возмущенно спросил его, какое он имеет право так фамильярно разговаривать со своим господином. Пусть туземцы называют друг друга какими им вздумается прозвищами, но недопустимо и неприлично с их стороны называть в лицо белого человека своими нелепыми языческими именами. Зулус тихо засмеялся, и этот смех меня еще больше рассердил.

— Откуда ты знаешь, что я не ровня вождю, которому служу? Конечно, мой господин принадлежит к королевскому роду — это видно по его росту и осанке, но, может быть, я тоже из королевского рода, как знать? О Макумазан! Будь моими устами и передай слова мои Инкубу, моему господину и вождю, ибо я хочу говорить с ним, да и с тобой тоже.

Я рассердился на Амбопу, потому что не привык, чтобы туземцы так со мной разговаривали, но он внушал мне невольное и совершенно непонятное для меня уважение. Кроме того, мне было интересно знать, о чем он собирается с нами говорить. Я тотчас же перевел его слова сэру Куртису, прибавив, что, с моей точки зрения, он нахал и его наглое поведение возмутительно.

— Да, Амбопа, — ответил сэр Генри, — я хочу попасть в эту страну.

— Пустыня широка, и в ней нет воды, а горы высоки и покрыты снегом. Ни один человек не может сказать, что находится за горами, за которыми прячется солнце. Как ты пойдешь туда, Инкубу, и зачем ты желаешь туда идти?

Я перевел и эти его слова.

— Скажите ему, — попросил сэр Генри, — что я иду туда, потому что думаю, что человек одной со мной крови уже давно туда ушел, и теперь я хочу его найти.

— Ты говоришь истину, Инкубу. По пути сюда я встретил одного готтентота, и он рассказал мне, что два года назад какой-то белый человек ушел в пустыню по направлению к тем горам. С ним был слуга-охотник. Они оттуда не возвратились.

— Откуда ты знаешь, что это был мой брат? — поинтересовался сэр Генри.

— Я этого не знаю. Но я спросил готтентота, каков этот человек с виду, и он ответил мне, что у него твои глаза и черная борода. Охотника, который был с ним, звали Джимом. Он был из племени бечуанов и носил на теле одежду.

— Нет никакого сомнения, что это ваш брат! — воскликнул я. — Я хорошо знал Джима!

Сэр Генри задумчиво кивнул.

— Я был в этом уверен, — промолвил он. — Джордж человек настойчивый, и если уж он вбил себе что-нибудь в голову, то от этого не отступится. Таким он был с детства. Если он решил перейти Сулеймановы горы, он их перешел; конечно, если с ним в пути не случилось несчастья. Поэтому мы должны его искать по ту сторону гор.

Амбопа немного понимал по-английски, но редко разговаривал на этом языке.

— Это далекий путь, Инкубу, — заметил он.

Я снова перевел его слова.

— Да, — согласился сэр Куртис, — путь далекий. Но на свете нет такого пути, что невозможно пройти, если для этого отдать все свои силы. Амбопа, если человека ведет любовь, то для него нет ничего непреодолимого. Нет для него таких гор, которых бы он не перешел, нет таких пустынь, которых бы он не пересек, кроме гор и пустынь, которых никому не дано знать при жизни. Ради этой любви он не считается ни с чем, даже с собственной жизнью, и готов пожертвовать ею, если на то будет воля Провидения.

Я перевел и эти слова.

— Великие слова ты произнес, отец мой! — молвил зулус (я всегда называл так Амбопу, хотя он не был зулусом). — Великие, возвышенные слова, достойные уст настоящего мужчины! Ты прав, отец мой Инкубу. Слушай! Что такое жизнь? Это легкое перышко, это семя травинки, которое ветер носит во все стороны. Иногда оно размножается и тут же умирает, иногда улетает в небеса. Но если семя здоровое, оно случайно может немного задержаться на предначертанном ему пути. Хорошо, борясь с ветром, пройти такой путь. Человек смертен. В худшем случае он может умереть немного раньше. Я пройду с вами через пустыню и горы, если только не паду на пути, отец мой!

Он замолк, но тотчас же продолжил в страстном порыве красноречия, которое иногда овладевает зулусами и доказывает, что это племя не лишено поэтического дара и интеллекта, несмотря на склонность к постоянным и излишним повторениям.

— Что такое жизнь? — говорил он. — Скажите мне, о белые люди! Вы такие мудрые, вы, кому известны тайны мироздания, тайны звезд и всего того, что находится над ними и вокруг них! О белые люди, вы, кто в мгновение ока передаете слова свои издалека без голоса, откройте мне тайну нашей жизни: куда она уходит и откуда появляется?

Вы не можете мне ответить; вы сами этого не знаете. Слушайте же меня: я отвечу сам. Из мрака мы явились, и во мрак мы уйдем. Как птица, гонимая во мраке бурей, мы вылетаем из Ничего. На одно мгновенье видны наши крылья при свете костра, и вот мы снова улетаем в Ничто. Жизнь — ничто, и жизнь — все. Это та рука, которая отстраняет Смерть. Это светлячок, который мерцает в ночной темноте и потухает к утру. Это белый пар дыханья волов в зимнюю пору, это едва заметная тень, которая стелется по траве и исчезает на закате солнца.

— Странный вы человек, Амбопа, — заметил сэр Генри, когда зулус умолк.

Амбопа засмеялся:

— Мне кажется, что мы очень похожи друг на друга, Инкубу. Может быть, и я ищу брата по ту сторону гор.

Я взглянул на него с подозрением.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я его. — Что ты знаешь об этих горах?

— Мало, очень мало. Говорят, что за ними находится прекрасная, таинственная страна, страна чудес и волшебства, страна храбрых воинов, высоких деревьев, бурных потоков, белоснежных вершин, страна великой белой дороги. Я слыхал о ней. Но стоит ли об этом говорить? Уже наступает вечер. Кому суждено, тот увидит ее.

Я снова посмотрел на него с недоверием. Этот человек определенно что-то знал.

— Не бойся меня, Макумазан, — сказал Амбопа в ответ на мой взгляд. — Я не рою яму, чтобы вы в нее упали. Я не замышляю ничего недоброго. Если нам когда-нибудь суждено перейти эти горы, которые находятся позади солнца, я скажу все, что знаю. Но Смерть бродит на их вершинах. Будьте мудрыми и вернитесь назад. Вернитесь, мои господа, и охотьтесь на слонов. Я сказал.

И, не говоря больше ни слова, он поднял в знак прощального приветствия свое копье, повернулся и пошел к лагерю. Когда мы пришли туда, то увидели, что он чистит ружье, как самый рядовой кафр-слуга.

— Какой странный человек! — задумался сэр Куртис.

— Более чем, — подтвердил я. — Его поведение не внушает мне доверия. Он что-то знает, но говорить не хочет. Впрочем, не стоит с ним ссориться. Нас ожидает впереди много загадочного, и наш таинственный зулус для этого как раз подходит.

На следующий день мы начали готовиться в дорогу. Тащить через пустыню наши ружья и другое снаряжение было, конечно, немыслимо. Мы рассчитали носильщиков и договорились с одним жившим поблизости кафром, чтобы он позаботился о наших вещах, собираясь захватить их на обратном пути. У меня разрывалось сердце при мысли, что мы должны оставить наши чудные ружья у этого вора. От одного вида оружия у старого прохвоста разгорелись глаза, и он не мог оторвать от него своего жадного взгляда. Поэтому мне пришлось принять некоторые меры предосторожности.

Прежде всего я зарядил все ружья, взвел курки и заявил ему, что если он до них дотронется, то они тут же выстрелят. Кафр немедленно произвел эксперимент с моей двустволкой. Раздался выстрел, и пуля пробила дыру в одном из его быков, которых в это время гнали в крааль, а сам он от отдачи ружья полетел вверх тормашками. С испугом старик вскочил на ноги и, очень расстроенный потерей быка, имел наглость потребовать с меня возмещения его стоимости. При этом он клялся, что ничто на свете не заставит его дотронуться до нашего оружия.

— Спрячь этих живых дьяволов в солому, — ворчал он, — иначе они всех нас убьют!

Зная, что старик очень суеверен, я пригрозил ему, что в случае пропажи хоть одной вещи я убью колдовством и его, и всех его родичей, а если мы погибнем в пути и он осмелится украсть наши ружья, то явлюсь к нему с того света и мой призрак будет преследовать его и днем, и ночью. Затем я сообщил негодяю, что заговорю весь его скот и он взбесится, что все молоко его коров скиснет, а самого его доведу до такого состояния, что ему не захочется жить. Кроме того, я пообещал выпустить на него из ружей сидящих там чертей, чтобы они должным образом поговорили с ним. Словом, дал ему достаточно ясно понять, какое его ждет наказание, если он не оправдает нашего доверия. После этого старый прохвост поклялся, что будет хранить наши вещи, как дух своего покойного отца.

Договорившись с кафром и освободившись таким образом от лишнего груза, мы отобрали снаряжение, необходимое для дальнейшего путешествия. Но как мы не старались взять как можно меньше вещей, все же на каждого приходилось около сорока фунтов. Вот что мы взяли:

Три винтовки системы «экспресс» и к ним двести патронов.

Две магазинные винтовки (для Амбопы и Вентфогеля) и к ним тоже двести патронов.

Три револьвера «кольт» и шестьдесят патронов.

Пять походных фляг, каждая емкостью в четыре пинты[33].

Пять одеял.

Двадцать пять фунтов билтонга — вяленого мяса.

Десять фунтов лучших бус для подарков.

Небольшую аптечку с самыми необходимыми лекарствами, в которую не забыли положить одну унцию хинина[34] и пару маленьких хирургических инструментов.

Кроме этой поклажи, мы захватили кое-какую мелочь: компас, спички, карманный фильтр, табак, небольшую лопату, бутылку бренди и, наконец, ту одежду, что на нас. Для такого опасного и рискованного путешествия это было немного, но мы не решились взять больше, поскольку ноша в сорок фунтов была более чем достаточной. Идти по раскаленным пескам пустыни и тащить с собой большой груз — дело трудное; в таких случаях имеет значение каждая лишняя унция. Несмотря на все наши старания, мы никак не могли уменьшить поклажу, потому что взяли только то, без чего никак не могли обойтись.

С большим трудом я уговорил трех жалких кафров из поселка пройти с нами двадцать миль, что составляло первый этап нашего путешествия. Каждый из них должен был нести большую тыквенную бутыль, в которую вмещался галлон[35] жидкости, за что я обещал им подарить по охотничьему ножу. Мы рассчитывали пополнить наш запас воды после первого ночного перехода, так как решено было тронуться в путь ночью, когда сравнительно прохладно. Кафрам я сказал, что мы отправляемся охотиться на страусов — они действительно в изобилии водились в пустыне. В ответ они что-то тараторили, пожимали плечами, уверяя, что мы сошли с ума и неминуемо умрем от жажды, что, между прочим, было действительно весьма вероятно. Но поскольку кафры страстно желали получить ножи, о которых они не смели и мечтать, — в этих диких краях ножи были большой редкостью, — они все же в конце концов согласились идти с нами первые двадцать миль, по-видимому решив, что если мы все перемрем от жажды, то это, в сущности, не их дело.

Весь следующий день мы только и делали, что спали и отдыхали. На закате солнца, плотно поужинав свежей говядиной, мы напились чаю, причем капитан Гуд с большой грустью заметил, что неизвестно, когда нам придется его пить в следующий раз. Затем, закончив последние приготовления к походу, мы снова легли и начали ждать восхода луны. Наконец, около девяти часов вечера, она появилась во всем своем великолепии. Свет ее хлынул на дикие просторы и озарил серебряным сияньем убегающую вдаль пустыню, такую же торжественную и безмолвную, как усыпанный звездами небесный свод над нами. Мы встали, но не двигались с места, словно сомневались, и медлили трогаться в путь: думаю, человеку свойственно колебаться на пороге в невозвратное. Мы — трое белых — отошли в сторону. В нескольких шагах впереди нас стоял Амбопа с ружьем за плечами и ассегаем в руке; он вглядывался вдаль, в пустыню. Вентфогель и нанятые нами кафры с бутылями в руках собрались вместе и стояли несколько позади нас.

— Господа! — сказал после небольшого молчания сэр Генри своим звучным, низким голосом. — Мы отправляемся в необыкновенное путешествие, которое вряд ли когда-либо приходилось предпринимать человеку. Едва ли оно окончится благополучно. Нас трое. И я убежден, что во всех предстоящих испытаниях, что бы с нами ни случилось, мы будем стоять друг за друга до последнего вздоха. А теперь, прежде чем тронуться в путь, вознесем краткую молитву Всемогущему, который управляет судьбами человека и с сотворения мира предопределяет его пути. Положимся же на волю Бога, и да будет Ему угодно направить наши стопы по верному пути!

Он снял шляпу и, закрыв лицо руками, минуты две молился. Мы с Гудом последовали его примеру.

Я, как и большинство охотников, не умею горячо молиться. Что касается сэра Куртиса, то полагаю, что в глубине души он очень религиозный человек, хотя мне и не приходилось более слышать от него подобных речей, за исключением еще одного раза. Капитан Гуд тоже весьма набожен, хотя и любит чертыхаться. Помимо еще одного случая, не припомню, чтобы он так искренно молился. После молитвы у меня стало легче на душе. Наше будущее было совершенно неизвестно, но все неведомое и страшное всегда приближает человека к его Творцу.

— Ну, а теперь в дорогу! — воскликнул сэр Генри.

И мы тронулись в путь.

В сущности, идти нужно было почти наугад. Ведь, кроме отдаленных гор и карты Хозе да Сильвестра, начертанной триста лет назад на клочке материи полусумасшедшим умирающим стариком, нам нечем было руководствоваться. На этот обрывок холста было очень трудно положиться, тем не менее на него возлагались все наши надежды на успех. Меня беспокоило, удастся ли нам найти тот маленький водоем с «плохой водой», который, судя по карте старого португальца, находился посреди пустыни, то есть в шестидесяти милях от крааля Ситанди и на таком же расстоянии от гор Царицы Савской. В случае неудачи мы неминуемо должны были погибнуть мучительной смертью. У нас не было почти никаких шансов найти этот водоем в огромном море песка и зарослях кустарника. Если даже предположить, что да Сильвестра правильно указал его местонахождение, разве не мог он за эти три века высохнуть под палящим солнцем пустыни? Разве не могли затоптать его дикие звери? И наконец, не занесло ли его песками?

Молча, как тени, мы продвигались в ночном мраке, увязая в глубоком песке. Идти быстро было невозможно, так как мы беспрестанно натыкались на колючие кусты. Песок забирался в наши вельдскуны и охотничьи ботинки Гуда, так что время от времени мы были вынуждены останавливаться и вытряхивать обувь. Ночная прохлада смягчала и приятно освежала тяжелый, удушливый воздух пустыни, и мы, несмотря на частые остановки и трудности перехода, значительно продвинулись вперед. Кругом царило гнетущее безмолвие. Желая нас подбодрить, Гуд начал насвистывать песенку «Девушка, которую я оставил дома», но веселый мотив звучал мрачно и зловеще в бескрайных просторах, и он замолк.

Вскоре с нами произошло забавное происшествие. Сначала оно нас сильно напугало, но затем очень рассмешило. Капитан Гуд шел впереди, держа в руках компас, с которым он, как моряк, умел прекрасно обращаться, мы же брели друг за другом позади него. Вдруг он громко вскрикнул и исчез. В тот же момент вокруг нас раздались какие-то дикие звуки: фырканье, храпенье, стоны и тяжелый топот поспешно убегающих ног. Несмотря на почти полный мрак, мы, хоть и с трудом, могли различить неясные очертания каких-то странных существ, которые стремительно неслись вперед, поднимая вихри песка.

Туземцы побросали свою поклажу, намереваясь удрать, но, вспомнив, что бежать некуда, бросились ничком на землю и начали вопить, что это дьявол. Мы с сэром Генри стояли ошеломленные, но были еще больше поражены, когда внезапно увидели Гуда, несущегося во весь опор по направлению к горам. Нам показалось, что капитан мчится верхом на лошади, издавая при этом дикие вопли. Вдруг, взмахнув руками, он со всего размаха тяжело грохнулся на землю.

Тогда я понял, что случилось: в темноте мы наткнулись на стадо спящих квагг[36], и капитан Гуд упал на спину одного из животных, которое в испуге сразу же вскочило и ускакало вместе с седоком. Крикнув своим спутникам, чтобы они не беспокоились, я бросился к Гуду и, к моей величайшей радости, нашел его сидящим на песке. Я вздохнул с облегчением, увидев, что он нисколько не пострадал от падения. Конечно, капитан был сильно напуган и его основательно тряхнуло, хотя это никак не отразилось ни на нем, ни на его монокле, как обычно, красовавшемся в его глазу.

После этого забавного инцидента мы продолжали путь без всяких неприятных происшествий. Около часу ночи сделав привал, выпив немного воды (пить вволю мы не могли, так как помнили, насколько драгоценна для нас влага) и отдохнув с полчаса, мы двинулись дальше.

Мы шли, шли и шли, пока наконец восток не зардел румянцем, как вспыхнувшее от смущения лицо девушки. Показались нежные лучи желтовато-розового цвета; они быстро разгорались и вдруг превратились в огненно-золотые полосы, по которым в пустыню скользнул рассвет. Звезды становились все бледнее и наконец совсем исчезли. Золотая луна потускнела, и горные цепи обозначились на поблекшем ее лике, как тени на лице умирающего. Лучи света, похожие на копья, сверкнули где-то очень далеко и озарили бескрайнюю пустыню, пронизывая и зажигая покров тумана, окутывающий ее, пока она вся не затрепетала золотым блеском. Наступил день.

Мы решили не останавливаться, хотя нам и очень хотелось отдохнуть, так как знали, что, когда солнце поднимется выше, наступит такая жара, что вряд ли можно будет продолжать путь. Наконец примерно через час мы издали заметили несколько скал, возвышавшихся на ровной местности. Едва волоча ноги от усталости, мы поплелись к ним и с радостью увидели, что одна из них сильно выдается вперед, образуя навес, который мог служить хорошим убежищем от зноя. Земля под ним была покрыта мелким песком. Мы с наслаждением там укрылись, выпили немного воды, съели по кусочку билтонга и тотчас же заснули мертвым сном.

Когда мы проснулись, было уже три часа. Носильщики-кафры уже ждали нашего пробуждения, собираясь в обратный путь. Они были по горло сыты пустыней, и никакие ножи на свете не заставили бы их идти дальше. Мы с наслаждением выпили всю оставшуюся в флягах воду и, вновь наполнив их драгоценной влагой из тыквенных бутылей, принесенных туземцами, отпустили их домой.

В половине пятого мы двинулись дальше. В пустыне царила мертвая тишина. На всем видимом пространстве этой бесконечной песчаной равнины, кроме нескольких страусов, не было видно ни одного живого существа. Очевидно, для зверей здесь было слишком сухо, и, за исключением одной или двух смертоносных кобр, мы не повстречали ни единого пресмыкающегося. Тем не менее одно насекомое встречалось в изобилии: обычная комнатная муха.

Они летали по пустыне и следили за нами, как шпионы, но не «поодиночке, а целыми отрядами», как сказано, кажется, в Ветхом Завете. Комнатная муха — необыкновенное насекомое. Куда бы вы ни пошли, вы всюду встречаете ее. Так было, наверно, всегда, с начала мироздания. Однажды я видел это насекомое в куске янтаря, которому, как мне рассказывали, было не менее пятисот тысяч лет, и оно выглядело точно так же, как наша современная муха. Я почти не сомневаюсь в том, что когда на земле будет умирать последний человек, то муха (если, конечно, это случится летом) будет жужжать и кружиться вокруг него и внимательно следить, ожидая удобного случая, чтобы сесть ему на нос.

На закате солнца мы сделали привал и стали ждать восхода луны. Наконец она появилась на небе, спокойная и безмятежная, как всегда, и мы потащились дальше. Отдохнув только один раз около двух часов ночи, мы плелись всю ночь напролет, пока не взошло долгожданное солнце и мы не смогли наконец отдохнуть от мучительного ночного перехода. Выпив несколько глотков воды, совершенно уставшие, мы повалились на песок и тотчас же заснули. Оставлять кого-нибудь на страже не было никакой необходимости, так как на этой бесконечной песчаной равнине не было ни одного живого существа. Нашими единственными врагами были жара, жажда и мухи. Но я скорей согласился бы подвергнуться опасности со стороны человека или дикого зверя, чем иметь дело с этой ужасной троицей. К сожалению, на этот раз нам не посчастливилось укрыться от зноя под какой-нибудь гостеприимной скалой. В семь часов мы проснулись от нестерпимой жары, испытывая такое ощущение, что нас, словно кусок филея, насадили на вертел и держат над раскаленными углями. Солнце пропекало буквально насквозь; казалось, что его палящие лучи вытягивают нашу кровь. Мы сели, едва переводя дыхание.

— Убирайтесь вон! — воскликнул я в изнеможении, разгоняя тучу мух, неутомимо и звонко жужжавших над моей головой.

Счастливые! Они не чувствовали жары.

— Честное слово… — промолвил капитан Генри.

— Да, жарковато! — перебил его сэр Гуд.

Жара действительно была невыносимая, и негде было укрыться от этого адского пекла. Вокруг, куда ни кинь взгляд, расстилалась голая раскаленная пустыня. Не было ни бугорка, ни камня, ни единого деревца — ничего, что могло бы дать хоть чуточку тени. Нас ослеплял нестерпимо яркий блеск солнца, а жгучие, дрожащие струи воздуха, поднимающиеся над пустыней, как над накалившейся докрасна плитой, обжигали глаза.

— Что же делать? — спросил сэр Генри. — Долго выдержать этот ад невозможно.

В полном недоумении мы смотрели друг на друга.

— Вот что! — сказал капитан. — Нам нужно вырыть яму, забраться в нее, а сверху накрыться кустами.

Это предложение не вызвало особого энтузиазма, но все же это было лучше, чем ничего. Мы тотчас же принялись за работу, и с помощью рук и лопаты, которую с собой захватили, нам через час удалось вырыть яму около десяти футов длиной, двадцати шириной и двух футов глубиной. Затем охотничьими ножами мы нарезали стелющиеся по земле ветки кустарника, забрались в яму и накрылись ими. Один Вентфогель не последовал нашему примеру: он, как готтентот, привык к пеклу и нисколько от него не страдал. Убежище в определенной степени предохраняло нас от жгучих солнечных лучей. Я предоставляю читателю вообразить воздух в этой самодельной могиле, поскольку у меня нет слов его описать. Наверно, Черная Яма[37] в Калькутте была раем по сравнению с нашей дырой. Я до сих пор не понимаю, как мы пережили этот ужасный день, когда, задыхаясь от недостатка воздуха, лишь время от времени смачивали губы водой, которой оставалось совсем мало. Если бы мы дали себе волю, она была бы выпита в первые же два часа. Но мы вынуждены были соблюдать строжайшую экономию, так как слишком хорошо понимали, что без воды нам грозит гибель от жажды.

Время тянулось невыносимо медленно. Но всему на свете бывает конец — если, конечно, доживешь до него, — и этот страшный день начал клониться к вечеру. Около трех часов дня мы решили, что терпеть эту пытку больше невозможно. Лучше умереть в пути, чем медленно погибать от жажды и невыносимой жары в страшной яме. Отпив несколько глотков из нашего более чем скудного запаса воды, которая нагрелась до температуры человеческой крови, мы, шатаясь, вновь поплелись дальше.

Нам удалось уже пройти около пятидесяти миль вглубь пустыни. Если читатель вспомнит наставления старого да Сильвестра и посмотрит еще раз на его карту, он увидит, что пустыня простирается на сорок лье[38] и водоем с «плохой водой» указан почти посреди нее. Сорок лье составляет сто двадцать миль, следовательно, мы должны были находиться самое большее в двенадцати или пятнадцати милях от воды, если, конечно, она еще существовала.

Весь день до захода солнца, испытывая нечеловеческие мучения и едва волоча ноги, мы медленно продвигались вперед, делая не более полуторы мили в час. Когда солнце село, мы сделали привал и в ожидании восхода луны немного подремали, предварительно выпив несколько глотков воды. Перед тем как лечь, Амбопа указал нам на небольшой холм, очертания которого неясно вырисовывались на гладкой поверхности песчаной равнины на расстоянии около восьми миль от нашей стоянки. Издали он был похож на муравейник, и, засыпая, я недоумевал, что это могло быть.

Взошла луна. Мы встали обессиленные и, изнывая от мучительной жары и невыносимой жажды, потащились дальше. Кто не испытал этих мук сам, тот не может себе представить ни наших страданий, ни того, что мы в тот день пережили. Мы уже не шли, а шатались из стороны в сторону, время от времени падая от полного изнеможения. Почти каждый час нам приходилось садиться и отдыхать. У нас не было сил даже разговаривать. До сих пор капитан Гуд все время болтал и шутил, поскольку он веселый малый, но и его бодрость куда-то пропала.

Наконец около двух часов ночи, совершенно выдохшиеся и физически, и душевно, мы подошли к подножию странного маленького песчаного холма, который с первого взгляда показался нам похожим на огромный муравейник. Высотой он был примерно в сто футов и занимал площадь около двух акров. Здесь мы остановились и, доведенные до отчаяния нестерпимой жаждой, выпили до последней капли всю оставшуюся воду. Всего-то пришлось по полпинты на человека, тогда как каждый из нас с наслаждением выпил бы по галлону.

Затем мы легли вновь. Я уже засыпал, когда услышал, как Амбопа, обращаясь к самому себе, произнес по-зулусски:

— Если мы завтра не найдем воду, то все умрем, прежде чем взойдет луна.

Несмотря на жару, я содрогнулся. Нельзя сказать, что мысль о возможности такой страшной смерти была приятной, но даже она не помешала мне заснуть.

Глава VI

ВОДА! ВОДА!

Через два часа я проснулся. Было около четырех утра. Как только первая настоятельная потребность в сне, вызванная физической усталостью, была удовлетворена, я вновь ощутил мучительную жажду. Больше мне не удалось заснуть. Во сне я видел, будто купаюсь в реке, окаймленной зелеными берегами, поросшими деревьями, но, проснувшись, мне пришлось вернуться к печальной действительности. Нас окружала все та же бесплодная пустыня, и мне вспомнились слова Амбопы, что, если в этот день мы не найдем воды, нам грозит ужасная смерть. Ни одно человеческое существо не смогло бы долго прожить без воды в такую жару. Я сел и начал тереть свое грязное лицо сухими, заскорузлыми руками. Мои губы и веки слиплись, и, только протерев, мне удалось с усилием их открыть. Скоро должно было взойти солнце, но в воздухе не чувствовалось утренней свежести. Нас окружал не поддающийся никакому описанию душный, раскаленный мрак. Мои спутники еще спали. Наконец настолько рассвело, что уже можно было читать. Тогда я открыл маленькое карманное издание легенд Инголдзби, которое я захватил с собой, и прочел «Реймскую галку». Когда я дошел до места, где говорится:

Нес маленький мальчик кувшин золотой,

Чеканный и полный прозрачной водой,

Что лишь меж Намуром и Реймсом

Течет бирюзовой струей…

Я невольно начал причмокивать своими растрескавшимися губами или, вернее, попытался это сделать. Одна лишь мысль об этой чистой воде сводила меня с ума. Если бы здесь появился кардинал со своим колокольчиком, священной книгой и свечой, я бросился бы к нему и выпил бы всю воду, предназначенную для омовения рук, даже если бы она была уже полна пены от мыла, достойного омывать руки папы, и если бы я знал, что за это на мою голову падет тягчайшее проклятие всей католической церкви. Думаю, что тогда у меня от жажды, усталости и голода немного помутилось в голове. Мне вдруг живо представилось, какими изумленными глазами смотрели бы кардинал, сопровождающий его хорошенький маленький служка и сама реймская галка на невысокого загорелого седого охотника на слонов, когда он внезапно, одним прыжком, очутился бы около них и, сунув свою грязную физиономию в сосуд с водой, проглотил бы залпом драгоценную влагу до последней капли. Эта мысль показалась мне такой забавной, что я рассмеялся хриплым смехом и этим разбудил моих спутников, которые теперь тоже начали протирать свои грязные лица, слипшиеся веки и запекшиеся губы.

Как только все полностью очнулись ото сна, мы принялись обсуждать наше достаточно серьезное положение. Не оставалось более ни капли воды. Мы опрокинули фляги вверх дном и пытались лизать их горлышки, но из этого ничего не вышло: они были совершенно сухие. Капитан Гуд, захвативший бутылку бренди, начал посматривать на нее жадными глазами, но сэр Генри быстро взял у него бутылку и убрал ее, потому что в нашем положении напиться спирта означало бы приблизить свой конец.

— Если мы не найдем воду, то погибнем, — подытожил он.

— Если можно считать достоверной карту старого португальца, — отозвался я, — то где-то неподалеку должна быть вода.

Никто, по-видимому, не получил большого удовлетворения от этого замечания. Было очевидно, что не следует возлагать большие надежды на карту. Постепенно становилось все светлее и светлее. Мы сидели, безучастно глядя друг на друга. Внезапно я заметил, что готтентот Вентфогель поднялся и начал бродить вокруг, не отрывая глаз от земли. Вдруг он остановился и, издав гортанное восклицание, указал на землю.

— Что там такое? — воскликнули мы и, вскочив, разом кинулись туда, где он стоял, указывая на землю.

— Допустим, — сказал я, — что это довольно свежий след газели, что же из этого?

— Газели не уходят далеко от воды, — ответил он по-голландски.

— Да, — согласился я, — ты прав. Я забыл об этом и благодарю за это Господа.

Это маленькое открытие вдохнуло в нас новые силы. Удивительно, как человек даже в отчаянном положении цепляется за самую слабую надежду и чувствует себя почти счастливым! Когда ночь темна, то даже единственная звезда все же лучше, чем ничего.

Тем временем Вентфогель, подняв курносый нос, вдыхал горячий воздух точь-в-точь как старый горный баран, чующий опасность. Внезапно он снова заговорил:

— Я чувствую запах воды.

Нас охватило ликование, поскольку мы знали, каким исключительным природным чутьем обладают люди, выросшие в пустыне.

Как раз в этот момент взошло солнце во всем своем величии, и нашим изумленным глазам представилось столь потрясающее зрелище, что на мгновение мы даже забыли свою жажду.

На расстоянии не более сорока или пятидесяти миль от нас, сверкая, как серебро, в утренних лучах солнца, высилась грудь Царицы Савской; по обе ее стороны на сотни миль тянулись великие горы Сулеймана. Теперь, когда я сижу здесь, за своим столом, и пишу эти строки, пытаясь описать исключительное величие и красоту этого зрелища, я не нахожу нужных слов. Такое великолепие словами выразить нельзя. Прямо перед нами поднимались две огромные горы, по крайней мере в пятнадцать тысяч футов высотой, подобных которым, думаю, нет больше в Африке, да, вероятно, и во всем мире. Соединенные обрывистым скалистым отрогом, они отстояли не более чем на дюжину миль одна от другой, словно колонны гигантских ворот, торжественно вздымая прямо в небо свою царственную белизну. Но более всего их очертания напоминали грудь женщины.

От подножия горы мягко закруглялись кверху и с этого расстояния казались совсем гладкими. На вершине каждой из них возвышался огромный круглый, покрытый снегом бугор, по своей форме точно воспроизводящий сосок женской груди. Обрывистый отрог, соединявший обе горы, казалось, был в несколько тысяч футов высотой. По обе стороны от них, насколько мог охватить глаз, простирались такие же отроги, линия которых только изредка прерывалась горами с плоскими вершинами, несколько напоминающими знаменитую вершину возле Кейптауна. Это, между прочим, является весьма обычным геологическим образованием в Африке.

Я не в силах описать ослепительную красоту этого вида. В величественных очертаниях этих колоссальных вулканов — так как горы несомненно были потухшими вулканами — было нечто столь торжественное и подавляющее, что у нас захватило дыхание. Некоторое время утренний свет играл, переливаясь, на снегу и на конусообразных коричневых массах гор ниже линии снега. Затем, словно для того, чтобы скрыть необычайное зрелище от наших взоров, странные клубы тумана и облаков, постепенно сгущаясь, заволокли горы, пока наконец мы едва могли различить их чистый гигантский контур, вырисовывающийся, подобно видению, сквозь облачную пелену. Как мы позднее установили, горы обычно были скрыты прозрачным туманом, что, вероятно, и являлось причиной того, что никому из нас не удалось ранее ясно различить их очертания.

Как только горы исчезли в своем облачном тайнике, нас снова начала мучить неистовая жажда.

Хорошо было Вентфогелю говорить, что он чувствует запах воды, но, куда бы мы ни смотрели, мы нигде не видели ни малейших ее признаков. Насколько можно было окинуть взглядом, повсюду был только бесплодный, изнемогающий от зноя песок и низкорослый кустарник — обычная растительность безводных плато Южной Африки. Мы обошли вокруг холма, с тревогой всматриваясь в окружающую местность, в надежде найти воду по ту сторону холма, но и там было то же самое: нигде не было видно ни капли воды — ни ямки, наполненной водой, ни лужи, ни ручейка.

— Ты болван! — обругал я Вентфогеля. — Здесь нет воды!

Но он продолжал втягивать в себя воздух, задрав свой безобразный курносый нос.

— Я чувствую ее запах, баас, — ответил он, — я чувствую ее где-то здесь, в воздухе.

— Да, — усмехнулся я, — без сомнения, в облаках есть вода, и примерно месяца через два она прольется дождем и обмоет наши кости.

Сэр Генри задумчиво поглаживал свою белокурую бороду.

— Может быть, мы найдем ее на вершине холма, — сказал он.

— Чушь! — воскликнул капитан Гуд. — Кто когда-нибудь слышал о том, что можно найти воду на вершине холма!

— Пойдем и посмотрим, — предложил я.

И без всякой надежды мы начали карабкаться вверх по песчаному склону. Внезапно Амбопа, шедший впереди, остановился как вкопанный и громко крикнул:

— Manzia, manzia![39]

Мы бросились к нему, и действительно, там, на самой вершине холма, в углублении, похожем на чашу, увидели самую настоящую воду.

Мы не стали терять время на выяснение того, каким образом в таком неподходящем месте могла оказаться вода, и ее черный цвет и непривлекательный вид не заставили нас колебаться. С нас достаточно было того, что это вода или нечто чрезвычайно на нее похожее. Мы стремглав бросились к ней, и через некоторое мгновение, лежа на животе, пили эту неаппетитную жидкость с таким наслаждением, словно это был напиток богов. Боже мой, как мы ее пили! Утолив наконец свою жажду, мы сбросили одежду и сели в воду, чтобы наша иссушенная солнцем кожа могла впитать в себя живительную влагу.

Тебе, мой читатель, стоит только отвернуть пару кранов, чтобы из невидимого объемистого котла пошла горячая и холодная вода, поэтому тебе не понять всей глубины блаженства, которое доставило нам это барахтанье в грязной и солоноватой луже.

Через время, освежившиеся, мы вышли из воды и с аппетитом принялись за наш билтонг, до которого никто из нас не дотрагивался за последние сутки, и наелись досыта. Затем мы выкурили по трубочке, улеглись рядом с этой благословенной лужей в тени ее обрывистого берега и проспали до полудня.

Весь день мы провели, отдыхая около воды и благодаря судьбу за то, что нам посчастливилось ее найти, какова бы она ни была. Не забывали мы и воздать должное тени давно ушедшего от нас да Сильвестра, к которому мы испытывали глубокую признательность за то, что он сохранил для нас этот водоем, столь точно изобразив его на подоле своей рубашки. Нам казалось совершенно непонятным, каким образом вода могла так долго сохраняться. Единственным возможным объяснением этого я считал предположение, что какой-нибудь подземный источник, протекающий под толстым слоем песка, питает водоем.

Когда взошла луна, мы вновь тронулись в путь, предварительно наполнив водой до отказа свои желудки и фляги, и, конечно, в гораздо лучшем настроении, чем прежде. За ночь мы прошли почти двадцать пять миль, но, само собой разумеется, воды уж больше не встретили. Все же на следующий день нам повезло, так как мы нашли клочок тени за муравейником. Когда взошло солнце и на некоторое время разогнало таинственную завесу туманов, окутывающую горы, мы увидели, что гора Сулеймана и две потрясающие вершины гор Царицы Савской находятся от нас не более чем в двадцати милях.

Казалось, что они нависли прямо над нами и выглядят еще величественнее, чем прежде. С наступлением темноты мы пошли дальше и к рассвету следующего дня оказались у подножия левой груди Царицы Савской, куда мы твердо держали курс в течение всего нашего пути. К этому времени у нас окончился запас воды, и мы снова сильно страдали от жажды, причем, конечно, теперь не было никакой надежды утолить ее прежде, чем мы доберемся до линии снега, лежавшей высоко над нами. Отдохнув часок-другой, мы вновь двинулись вперед, гонимые мучительной жаждой. Под палящими лучами солнца мы с великим трудом ползли вверх по склону горы, покрытому застывшей лавой. Оказалось, что все гигантское основание горы состояло из пластов лавы, выброшенной вулканом много веков назад.

К одиннадцати часам наши силы иссякли и мы едва держались на ногах. Застывшая лава, по которой нам приходилось пробираться, была, правда, довольно гладкой по сравнению с известными ее видами, — например, той, что встречается на острове Вознесения, — однако и она была настолько неровной, что у нас разболелись ноги. Когда ко всем нашим несчастьям добавилось еще и это, мы почувствовали, что больше не выдержим. На несколько сот ярдов выше того места, где мы находились, выступали большие глыбы лавы, в тени которых можно было отдохнуть.

Кое-как добравшись до них, мы увидели с большим удивлением (странно, что у нас вообще еще сохранилась способность удивляться!), что лава на маленьком плато, расположенном неподалеку от нас, покрыта густой зеленой порослью. Очевидно, там из продуктов распада лавы образовался слой почвы, на который с течением времени попали семена, занесенные птицами. Однако эта зеленая поросль заинтересовала нас ненадолго, поскольку нельзя прожить, питаясь травой, подобно Навуходоносору[40]. Для этого требуется особое предначертание со стороны Провидения, а также особое устройство органов пищеварения. Мы сидели под прикрытием скал и тяжело вздыхали. Что касается меня, я искренне сожалел, что мы отважились на это безнадежное предприятие. Вдруг я увидел, что Амбопа встает и бредет к участку земли, покрытому травой, а несколько минут спустя я, к моему величайшему изумлению, заметил, что этот всегда исполненный достоинства человек пляшет и кричит, как сумасшедший, размахивая чем-то зеленым.

В надежде, что ему удалось найти воду, мы заковыляли к нему с максимальной скоростью, на которую были способны наши усталые конечности.

— В чем дело, Амбопа, сын дурака? — крикнул я по-зулусски.

— Это пища и вода, Макумазан! — И он вновь помахал какой-то зеленой штукой.

Тут я рассмотрел, что у него в руке. Это была дыня. Мы набрели на участок, заросший тысячами диких дынь, и все они были совершенно спелые.

— Дыни! — закричал я капитану Гуду, шедшему следом за мной.

И секунду спустя он уже вонзил в одну из них свои искусственные зубы.

Мне кажется, что мы насытились не ранее, чем съели по крайней мере по шесть дынь каждый. Хоть они и не отличались особо приятным вкусом, но мне казалось, что никогда в жизни мне не приходилось есть ничего более упоительного.

Однако дыни не особенно сытная пища. Когда мы утолили жажду их сочной мякотью, то решили подготовить новый запас дынь — разрезали их пополам и оставили стоймя на солнце, чтобы они охлаждались посредством испарения. Почувствовав снова страшный голод, мы не стали есть билтонг, поскольку всех тошнило при одном воспоминании о нем. К тому же приходилось его экономить, ведь никто не мог сказать, когда нам удастся раздобыть пищу. Нам чрезвычайно повезло: в пустыне я увидел стаю из десятка крупных птиц. Они летели прямо на нас.

— Skit, Baas, skit![41] — шепнул мне готтентот, бросаясь плашмя на землю.

Мы последовали его примеру.

Теперь я увидел, что это была стая дроф и что они сейчас пролетят не более чем в пятидесяти ярдах над моей головой. Взяв один из винчестеров, я подождал, пока они не оказались почти над нами, и внезапно вскочил. Заметив меня, дрофы, как я и ожидал, сбились в кучу. Я дважды выстрелил, и мне посчастливилось сбить одну из них, прекрасный экземпляр, весивший около двадцати фунтов. Через полчаса птица уже жарилась над огнем костра, разведенного из сухих дынных стеблей.

Впервые за всю неделю у нас было такое пиршество. Мы съели дрофу целиком. От нее не осталось ничего, кроме костей и клюва. После этого мы почувствовали себя значительно лучше.

Ночью, когда взошла луна, мы вновь двинулись в путь, захватив с собой столько дынь, сколько можно было унести. По мере подъема воздух становился все прохладнее и прохладнее, и это было для нас большим облегчением. На рассвете мы оказались не более чем в дюжине миль от линии снега. Здесь мы вновь нашли дыни, и мысль о воде перестала нас волновать, так как мы знали, что скоро к нашим услугам будет масса снега. Но подъем теперь стал очень опасным, и мы продвигались вперед чрезвычайно медленно, делая не более одной мили в час. Кроме того, в эту ночь мы доели последний кусочек билтонга. За все это время мы не видели в горах ни одного живого существа, за исключением дроф, и нам не встретилось ни единого ручья или родника. Это казалось нам очень странным, ведь над нами высились огромные массы снега и он, как мы полагали, должен был время от времени таять. Но как мы обнаружили в дальнейшем, по какой-то причине, объяснить которую не в моих силах, все ручьи стекали по северному склону гор.

Теперь нас сильно начало беспокоить отсутствие пищи. Казалось вполне вероятным, что если нам и удалось избежать смерти от жажды, то лишь для того, чтобы умереть от голода. Краткие заметки, которые я тогда систематически заносил в свою записную книжку, лучше всего расскажут о печальных событиях последующих трех дней.

Двадцать первое мая. Вышли в одиннадцать часов утра, поскольку воздух был достаточно прохладен для дневного перехода. Взяли с собой несколько дынь. С трудом тащились вперед весь день, но дынь больше не встречали, — очевидно, вышли из той полосы, где они растут. Не видели никакой дичи. На заходе солнца остановились на ночлег. Ничего не ели в течение многих часов. Ночью сильно страдали от холода.

Двадцать второе мая. Снова вышли на рассвете, чувствуя большую слабость. За весь день прошли всего пять миль. Встретилось несколько небольших участков земли, покрытых снегом, которого мы и поели, так как больше есть нам было нечего. Расположились на ночлег под выступом огромного плато. Жестокий холод. Выпили понемногу бренди и легли, завернувшись в свои одеяла и прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть. Голод и усталость причиняют нам ужасные страдания. Боялись, что Вентфогель не доживет до утра.

Двадцать третье мая. Снова попытались идти дальше, как только солнце поднялось достаточно высоко и немного отогрело наши застывшие члены. Мы в ужасном состоянии, и я боюсь, что если не раздобудем пищи, то этот день станет последним днем нашего путешествия. Осталось только немножко бренди. Капитан Гуд, сэр Куртис и Амбопа держатся замечательно, но Вентфогель очень плох. Подобно большинству готтентотов, он не выносит холода. Я уже не ощущаю прежней острой боли в желудке, он как-то онемел. Остальные говорят, что чувствуют то же самое. Мы находимся теперь на уровне обрывистого хребта, или стены из лавы, соединяющей две горы. Вид отсюда великолепен. Позади нас до самого горизонта лежит огромная сверкающая пустыня, а перед нами расстилается много миль гладкого, твердого снега, образующего почти ровную поверхность, плавно закругляющуюся кверху. В центре ее находится горная вершина, вероятно несколько миль в окружности, вздымающаяся в небо тысячи на четыре футов. Не видно ни одного живого существа. Помоги нам, Господи! Боюсь, что настал наш последний час.

А теперь я отложу свой дневник в сторону, отчасти потому, что это не очень интересный материал для чтения, отчасти потому, что случившееся далее заслуживает, пожалуй, более детального изложения.

В течение всего дня (двадцать третьего мая) мы медленно взбирались по покрытому снегом склону, время от времени ложась, чтобы собраться с силами. Должно быть, странно выглядела наша компания: пятеро изможденных, подавленных людей, с трудом передвигающих свои усталые ноги по сверкающей равнине и озирающихся голодными глазами. Толку от этого было, конечно, мало, потому что, сколько ни озирайся, ничего съедобного вокруг не было. В этот день мы прошли не более семи миль. Перед самым заходом солнца мы оказались прямо у вершины левой груди Царицы Савской, у огромного гладкого бугра, покрытого смерзшимся снегом, который возвышался над нами на тысячи футов. Несмотря на плохое самочувствие, мы не могли не залюбоваться чудесным зрелищем, раскинувшимся перед нашими глазами. Волны света, струящиеся от заходящего солнца, увеличивали красоту пейзажа, местами окрашивая снег в кроваво-красный цвет и увенчивая снежные массы, вздымающиеся над нами, сверкающей диадемой.

— Знаете что? — вдруг произнес капитан Гуд. — Ведь мы должны быть сейчас близко от пещеры, о которой упоминал старый джентльмен.

— Да, — отозвался я, — если только она существует.

— Послушайте, Квотермейн, — со вздохом сказал сэр Генри, — не надо так говорить. Я полностью доверяю старому португальцу — вспомните-ка воду. Мы скоро найдем и пещеру.

— Если мы не найдем ее до наступления темноты, то можем считать себя покойниками, — утешительно прозвучал мой ответ.

Еще десять минут мы брели в молчании. Амбопа шел рядом со мной, завернувшись в одеяло, туго затянув свой кожаный пояс, чтобы, как он говорил, «заставить голод съежиться», так что талия его стала совсем девичьей. Вдруг он схватил меня за руку.

— Смотрите! — воскликнул он, показывая на склон.

Я посмотрел в этом направлении и заметил на расстоянии примерно двухсот ярдов от нас нечто похожее на дыру в гладкой снежной поверхности.

— Это пещера, — сказал Амбопа.

Напрягая последние силы, мы устремились к этому месту и убедились, что дыра действительно представляет собой вход в пещеру, и несомненно именно в ту, о которой писал да Сильвестра. Мы успели подойти туда как раз вовремя, потому что, едва мы добрались до места, солнце село с поразительной быстротой и все окружающее погрузилось во тьму. В этих широтах почти не бывает сумерек. Мы вползли в пещеру, которая казалась не очень большой, и, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, проглотили остатки нашего бренди — на каждого пришлось едва по глотку. Затем мы попытались забыть свои злоключения во сне, но жестокий холод не давал нам заснуть.

Я уверен, что на этой огромной высоте термометр показал бы не менее четырнадцати или пятнадцати градусов ниже ноля. Что это означало для нас, обессиленных перенесенными лишениями, недостатком пищи и нестерпимой жарой пустыни, моему читателю легче попытаться себе представить, чем мне описать. Достаточно сказать, что мне еще никогда не приходилось чувствовать, что смерть так близка. Час за часом тянулась эта страшная ночь. Мы сидели в пещере, и мороз бродил вокруг, жаля нас то в палец, то в ногу, то в лицо. Все теснее и теснее мы прижимались друг к другу, тщетно пытаясь согреться, поскольку в наших жалких телах не оставалось больше тепла. Иногда кто-нибудь из нас на несколько минут впадал в тревожный сон, но долго мы спать не могли, — может быть, к счастью, потому что не думаю, что, заснув, мы проснулись бы вновь. Уверен, что только сила воли сохранила нам жизнь.

Незадолго до рассвета я услышал, что готтентот Вентфогель, зубы которого стучали всю ночь, как кастаньеты, глубоко вздохнул и вдруг перестал стучать зубами. Тогда я не обратил на это особого внимания, решив, что он заснул. Он сидел, прижавшись ко мне спиной, и мне казалось, что она становится все холоднее и холоднее, пока не стала холодной как лед.

Наконец тьму сменила предрассветная мгла, затем быстрые золотые стрелы света начали вспыхивать на снегу, и ослепительное солнце поднялось над стеной из лавы и осветило наши замерзшие тела и мертвого Вентфогеля, сидевшего среди нас. Неудивительно, что его спина казалась мне холодной. Бедняга умер, когда я услышал его вздох, и теперь уже совершенно окоченел. Глубоко потрясенные, мы отползли подальше от трупа (странно, какой страх мы всегда испытываем при виде мертвеца!) и оставили его сидеть там, по-прежнему охватив колени руками.

К этому времени холодные лучи солнца (они действительно были холодными) проникли прямо в пещеру. Внезапно я услышал чье-то восклицание, полное ужаса, и обернулся, чтобы посмотреть вглубь пещеры.

И вот что я увидел. В конце пещеры, которая была не более двадцати футов длиной, сидела другая фигура. Голова ее была опущена на грудь, а длинные руки висели по бокам. Я вгляделся в нее и понял, что это тоже мертвец, и, кроме того, белый человек.

Мои спутники также заметили его, и наши расстроенные нервы не смогли вынести подобного зрелища. Охваченные одним общим желанием уйти из этого страшного места, мы бросились из пещеры со всей скоростью, на которую были способны наши замерзшие ноги.

Глава VII

Дорога царя Соломона

Выбежав из пещеры на залитое солнцем снежное плато, мы почти тотчас же остановились. Думаю, у каждого было чувство неловкости друг перед другом за проявленное при виде мертвеца малодушие.

— Я иду обратно, — сказал сэр Генри.

— Зачем? — удивился капитан.

— У меня появилась мысль, что… это мой брат, — взволнованно ответил сэр Генри.

Это предположение показалось нам вполне возможным, и мы вернулись в пещеру, чтобы его проверить. Какое-то время наши глаза, ослепленные ярким солнцем и сверкающей белизной снега, ничего не могли различить в полумраке пещеры. Но это продолжалось недолго. Вскоре мы освоились с темнотой и осторожно подошли к мертвецу.

Сэр Генри опустился на колени и стал пристально всматриваться в его лицо.

— Слава Богу! — воскликнул он с облегчением. — Это не Джордж!

Тогда я подошел к трупу и тоже начал его разглядывать. Это был человек высокого роста, средних лет, с тонкими чертами лица и орлиным носом; у него были длинные черные усы и темные с проседью волосы. Желтая кожа плотно обтягивала высохшее лицо. Из одежды на нем оставались полуистлевшие штаны, давно превратившиеся в лохмотья. На шее этого насквозь промерзшего трупа висело распятие из слоновой кости.

— Кто бы это мог быть? — заинтересовался я.

— Неужели вы не догадываетесь? — спросил капитан.

Я отрицательно покачал головой.

— Кто же это, как не старый дон Хозе да Сильвестра!

— Не может быть! — прошептал я прерывающимся от волнения голосом. — Ведь он умер триста лет назад!

— А что же тут удивительного? — спокойно ответил капитан Гуд. — В таком холоде он может просидеть и три тысячи лет. При столь низкой температуре кровь и мясо сохраняются свежими на веки вечные, как у замороженной новозеландской баранины. А в этой пещере, черт побери, довольно холодно. Солнце сюда никогда не проникает, и ни один зверь не может забрести в поисках пищи, потому что здесь вообще нет ничего живого. Вне всякого сомнения, раб, о котором дон Хозе упоминает в своей предсмертной записке, снял с него одежду и оставил здесь его труп: ему одному было не под силу похоронить сеньора. Вот этой костью да Сильвестра и начертил свою карту, — продолжил Гуд, нагибаясь и поднимая остро отточенный обломок кости довольно странной формы.

Мы были настолько потрясены этим открытием, что даже забыли собственные бедствия. Все это казалось нам почти сверхъестественным. В полном безмолвии мы глядели на обломок кости и на труп старого португальца.

— Смотрите, — выдавил наконец сэр Генри, указывая на едва заметную ранку на левой руке старого дона, — вот откуда он брал кровь, которой написана его записка. Приходилось ли кому-либо в жизни видеть нечто подобное?

Теперь не оставалось никакого сомнения, что перед нами был да Сильвестра. Должен признаться, мне стало жутко.

Перед нами сидел мертвец, чьи указания, начертанные почти десять поколений назад, привели нас в эту пещеру. В своей руке я держал тот самый грубый обломок кости, послуживший для написания предсмертных строк, и видел на его шее распятие, которое он, прощаясь с жизнью, прижимал к своим холодеющим устам.

Глядя на труп, я ясно представил себе последний акт этой драмы: путника, гибнущего в одиночестве от голода и холода и тем не менее стремящегося передать людям великую тайну. Мне даже показалось, что в его резких чертах лица я вижу сходство с его потомком, моим бедным другом Сильвестром, умершим на моих руках двадцать лет назад. Возможно, это был плод моего воображения. Но так или иначе, он сидел перед нами, как страшное предупреждение для тех, кто, презрев судьбу, пытается приоткрыть завесу неизвестного. Пройдут века, а он все так же будет сидеть с великой печатью смерти на челе и наводить ужас на случайного путника, который может, как и мы, забрести в эту пещеру и нарушить его покой. Несмотря на то что мы умирали от голода и холода, это зрелище потрясло нас до глубины души.

— Уйдем отсюда, — тихо сказал сэр Генри. — Впрочем, нет! Мы оставим ему товарища по несчастью, который разделит его одиночество.

И, подняв мертвое тело готтентота Вентфогеля, он усадил его рядом со старым доном да Сильвестра. Затем сэр Генри наклонился и резким движением разорвал гнилой шнурок с распятием на шее старого португальца. Он даже не пытался его развязать, потому что его пальцы не сгибались от холода. Думаю, это распятие находится у него и по сей день. Я же взял перо, сделанное из обломка кости. Оно сейчас лежит передо мной на столе. Иногда я им пользуюсь, когда подписываю свое имя.

Оставив гордого белого человека прошлых веков и бедного готтентота нести вечную стражу среди вечного безмолвия девственных снегов, мы в полном изнеможении вышли из пещеры на залитую благодатным солнцем снежную равнину и побрели дальше. В глубине души каждый из нас думал о том, что недалек тот час, когда и нас постигнет та же участь.

Пройдя около полумили, мы подошли к краю плато и обнаружили, что вершина, то есть бугор, венчающий гору, находится не посреди него, как это казалось нам со стороны пустыни. Из-за густого утреннего тумана мы не могли видеть того, что было ниже нас. Но вскоре его верхние слои начали рассеиваться, и мы заметили у самого края снежного откоса лужайку, покрытую зеленой травой. Она находилась ниже нас не более чем на пятьсот ярдов, и по ней протекал ручей. Но это было не все: на берегу, греясь на солнце, лежали десять-пятнадцать крупных антилоп. Находясь так далеко от них, мы, конечно, не могли установить, к какой породе они принадлежали. Невозможно передать то ликование, которое охватило нас при виде этих животных. Ведь это была пища, причем пища в изобилии, правда, ее нужно было еще добыть. Сразу же возник вопрос, как это сделать. Антилопы находились на расстоянии не менее шестисот ярдов от нас, то есть слишком далеко даже для хорошего стрелка, а от этого выстрела зависела наша жизнь. Мы поспешно стали совещаться, как нам поступить. Мысль о том, чтобы неслышно подкрасться к животным, пришлось оставить, поскольку нам не благоприятствовал ветер. Он дул в их сторону, и они могли нас почуять; кроме того, как бы осторожны мы ни были, нас нельзя было не заметить на ослепительно-белом снегу.

— Ну что ж, придется стрелять отсюда, — принял решение сэр Куртис. — Надо только определиться, из какой винтовки — винчестер или «экспресс»? Как вы думаете, Квотермейн?

Вопрос был серьезный. Магазинный винчестер (у нас их было два; Амбопа нес свой и бедняги Вентфогеля) бил на тысячу ярдов, двустволка же «экспресс» — всего на триста пятьдесят. Свыше этого расстояния стрелять из нее было рискованно, так как можно было не попасть в цель. С другой стороны, если бы попадание удалось, у нас было бы больше шансов убить животное, потому что «экспресс» стрелял разрывными пулями. Вопрос был трудный, но все же я решил, что мы должны пойти на риск и стрелять из «экспресса».

— Каждый будет целиться в ту антилопу, которая находится против него, — приказал я. — Цельтесь прямо в лопатку или чуть выше. А ты, Амбопа, дай сигнал, чтобы все стреляли одновременно.

Наступило молчание. Мы все трое старательно прицелились, как должен целиться человек, знающий, что от этого выстрела зависит его жизнь.

— Пли! — скомандовал Амбопа по-зулусски, и почти в тот же миг раздалось три оглушительных выстрела.

На мгновение перед нашими глазами повисли в воздухе три облачка дыма, и громкое эхо долго не смолкало, нарушая безмолвие снежных просторов. Но вскоре дым рассеялся, и — о радость! — мы увидели, что крупный самец лежит на спине и судорожно бьется в предсмертных конвульсиях. Нам больше не грозила смерть от голода, мы были спасены! Несмотря на слабость и полное истощение, с громким криком торжества и восторга мы бросились вниз по снежному склону, и через десять минут перед нами лежали сердце и печень убитого животного. Но тут возникло новое затруднение: не было топлива, чтобы развести костер и поджарить нашу добычу. С горестью и унынием мы глядели друг на друга.

— Когда человек умирает от голода, он не может быть разборчив, — заключил капитан Гуд. — Будем есть мясо сырым.

Действительно, в нашем положении другого выхода не было. Голод терзал нас до такой степени, что это предложение не вызвало чувства отвращения, неизбежного при других обстоятельствах.

Чтобы охладить сердце и печень антилопы, мы зарыли их на несколько минут в снег, затем промыли в ледяной воде ручья и с жадностью съели. Сейчас, когда я пишу эти строки, все это кажется ужасным, но должен честно признаться, что в жизни мне не приходилось есть ничего вкуснее. Через какие-нибудь пятнадцать минут нас нельзя было узнать — мы буквально ожили, силы наши восстановились, пульс ускорился и кровь заиграла в жилах. Однако, помня о пагубных последствиях переедания на голодный желудок, мы были очень осторожны и съели сравнительно немного, остановившись вовремя, пока были еще голодны.

— Слава Богу! — воскликнул сэр Генри. — Это животное спасло нас от смерти. Между прочим, Квотермейн, что это за зверь?

Я встал и подошел к убитому животному, чтобы как следует его рассмотреть, так как не был уверен, что это антилопа.

По величине оно не уступало ослу, его густую коричневого цвета шерсть перемежали красноватые, едва заметные полосы, большие рога загибались назад. Я никогда не видел таких животных — эта порода была мне совершенно незнакома, но впоследствии узнал, что жители этой удивительной страны называют их «инко». Это редкая разновидность антилопы, которая встречается только на очень больших высотах, где не живут никакие другие звери. Наше животное было убито наповал прямо в лопатку. Трудно сказать, чья пуля его сразила, но думаю, что капитан Гуд, помня свой чудесный выстрел, убивший жирафу, в глубине души приписал это своей доблести; мы с ним по этому поводу не спорили.

Поглощенные едой, мы не обратили внимания на то, где находимся. Но, утолив зверский голод, стали обозревать окружающую нас местность, предварительно приказав Амбопе вырезать самые лучшие части инко, чтобы обеспечить себя на дорогу достаточным количеством мяса. В восемь часов утра воздух был чист и прозрачен, — казалось, что солнце впитало в себя густой утренний туман. Не знаю, как описать величественную панораму, раскинувшуюся перед нашими глазами. За нами и над нами возвышались горы, белоснежные вершины гор Царицы Савской, а внизу, примерно в пяти тысячах футов ниже того места, где мы стояли, на много миль расстилался очаровательный сельский пейзаж. Прямо перед нами, меж холмов, равнин и темных лесов, текла широкая река; налево от нее простирались необозримые пастбища. В их волнистой траве мы издали видели многочисленные стада животных, диких или домашних — на таком расстоянии мы рассмотреть не могли. Вдали, на горизонте, вырисовывались горы. Направо страна была менее гориста. Одинокие холмы перемежались с полосами возделанных полей, и среди них просматривались группы куполообразных хижин. Вся панорама лежала перед нами, как карта, и сверкали, подобно серебряным змеям, реки. Пики, похожие на вершины Альп, застыли в торжественном величии, прихотливо украшенные снежными венцами, а над всем этим сияло радостное солнце и чувствовалось счастливое дыхание жизни.

Нас чрезвычайно удивило, что страна, раскинувшаяся перед нами, лежит по крайней мере на три тысячи футов выше, чем пустыня, которую мы пересекли, и что все реки текут с юга на север. Во время наших тяжких испытаний мы уже имели случай убедиться, что на всем протяжении южного склона хребта, где мы сейчас стояли, не было воды, в то время как по северному склону текли водные потоки; большая их часть впадала в могучую реку, которая, причудливо извиваясь, несла свои воды далеко вглубь страны.

Мы сидели и молча созерцали чудесный вид. Первым нарушил молчание сэр Генри.

— Скажите, Квотермейн, — обратился он ко мне, — нанесена ли на карту да Сильвестра Великая Дорога царя Соломона?

Я утвердительно кивнул, продолжая любоваться восхитительным пейзажем.

— Тогда посмотрите сюда, — и сэр Генри указал немного вправо: — Вот она!

Мы с капитаном Гудом взглянули в том направлении: в отдалении от нас вилась широкая проезжая дорога, сначала не замеченная нами, поскольку, дойдя до равнины, она сворачивала и терялась среди холмистой местности. Как ни странно, но это открытие не произвело на нас особого впечатления: после всего виденного мы уже перестали чему-либо удивляться. Нам даже не показалось необъяснимым, что в этой затерянной стране дорога напоминает древнеримские: мы приняли это как нечто естественное.

— Дорога должна проходить совсем близко, — размышлял капитан Гуд. — Где-нибудь направо от нас. Пойдем и поищем ее.

Совет был весьма благоразумный, и, умывшись в ручье, мы тотчас же двинулись дальше и пробирались по валунам и снежным прогалинам, пока наконец, пройдя около мили, не очутились на вершине небольшого холма и не увидели прямо у своих ног дорогу, высеченную в сплошной скале, шириной по крайней мере в пятьдесят футов, за которой, по-видимому, постоянно присматривали, поскольку она находилась в превосходном состоянии. Сначала мы подумали, что она тут же и начинается, но, спустившись на дорогу и взглянув назад по направлению к горам Царицы Савской, увидели, что она поднимается в горы, но на расстоянии около ста шагов от нас неожиданно исчезает. Дальше вся поверхность горного склона была покрыта теми же валунами и снежными прогалинами.

— Как вы думаете, в чем тут дело? Куда делась дорога? — спросил меня сэр Генри.

Я покачал головой в полном недоумении.

— Все ясно! — воскликнул капитан. — Уверен, что когда-то дорога пролегала через горный хребет и шла дальше через пустыню. Но с течением времени после извержений вулканов в горах была залита лавой, а в пустыне ее засыпали пески.

Это предположение было весьма правдоподобно; во всяком случае, мы согласились с ним и начали спускаться с горы. Но какая была разница между этим спуском и нашим восхождением на Сулеймановы горы!

Сейчас мы были сыты, и путь под гору по великолепной дороге казался необычайно легким, в то время как при подъеме мы едва передвигались, утопая в снегу, совершенно обессиленные, замерзшие и полумертвые от голода. Если бы не тяжелые воспоминания о грустной судьбе бедняги Вентфогеля и мрачной пещере, в которой мы его оставили со старым да Сильвестра, мы чувствовали бы себя просто превосходно, несмотря на то что шли в страну, где нас ждала полная неизвестность и, возможно, опасности.

По мере того как мы спускались вниз, воздух с каждой пройденной милей становился мягче и ароматнее, а страна, раскинувшаяся перед нами, все сильнее поражала нас своей красотой. Относительно дороги должен сказать, что никогда в жизни я не видел подобного сооружения, хотя сэр Генри утверждал, что дорога через Сен-Готард в Швейцарии очень на нее похожа. Строителей древнего мира, которые ее проектировали, не останавливали никакие препятствия и трудности, встречавшиеся им на пути. В одном месте мы подошли к ущелью шириной в триста футов и глубиной не менее ста и увидели, что все оно завалено огромными глыбами шлифованного камня с арками для протока воды; над рекой же величественно и горделиво пролегала дорога. В другом месте она вилась зигзагами у края пропасти в пятьсот футов глубиной, а в третьем шла через туннель в тридцать футов длиной, вырытый в горном кряже, преграждающем ей путь. Мы заметили, что стены туннеля были сплошь покрыты барельефами, изображавшими главным образом одетых в кольчуги воинов, управляющих колесницами. Один барельеф был особенно хорош: на переднем плане была изображена битва, а вдали шли побежденные, которых уводили в плен.

Сэр Куртис с большим интересом рассматривал это произведение искусства глубокой древности.

— Конечно, — заметил он, — можно называть этот путь Великой Дорогой царя Соломона, но все же осмелюсь выразить свое скромное мнение, что египтяне безусловно успели побывать здесь раньше, чем народы царя Соломона. Уж очень эта работа похожа на древнеегипетскую.

К полудню мы значительно продвинулись вниз и очутились в той части горного склона, где начинался лес. Сначала нам изредка попадался мелкий кустарник, но чем дальше мы шли, тем он становился чаще и гуще. Наконец мы достигли обширной рощи, прорезанной дорогой, и увидели, что там растут деревья с серебряной листвой, очень похожие на те, которые встречаются на склоне Столовой горы возле Кейптауна. Это меня очень удивило, поскольку за все время своих странствий я, кроме как в Капе, нигде их не видел.

— О! — воскликнул Гуд, с явным восхищением глядя на их блестящие листья. — Здесь же масса дров! Давайте сделаем привал и состряпаем ужин. Мой желудок уже почти переварил сырое мясо.

Никто не возразил против этого предложения. Мы отошли немного в сторону от дороги и направились к ручью, журчавшему поблизости, наломали сухих веток, и через несколько минут запылал прекрасный костер. Отрезав из принесенного с собой мяса несколько больших толстых кусков, мы поджарили их на конце заостренных палочек, как это делают кафры, и съели с огромным наслаждением. Наевшись досыта, мы зажгли трубки и впали в блаженное состояние, после наших мытарств и злоключений показавшееся нам почти божественным. Берега ручья возле нашего привала покрывали густые заросли гигантских папоротников, среди которых виднелись прозрачные, как кружево, пучки дикой спаржи. Ручеек весело журчал; нежный ветерок шелестел в серебряной листве деревьев; вокруг ворковали голуби, и птицы с ярким опереньем, порхая с ветки на ветку, сверкали, как живые драгоценные камни. Это был рай.

Сознание того, что бесконечные опасности и бедствия, пережитые нами в пути, миновали, что мы достигли земли обетованной, и, наконец, волшебная красота природы — все это так очаровало нас, что мы невольно приумолкли. Сэр Генри и Амбопа, сидя рядом, тихо разговаривали на ломаном английском и не менее ломаном зулусском языке. Я лежал на ароматном ложе из папоротника и, полузакрыв глаза, наблюдал за ними. Вдруг, заметив, что капитан Гуд исчез, я начал искать его глазами и увидел, что он сидит в одной фланелевой рубашке у ручья, в котором уже успел выкупаться. Привычка к исключительной чистоплотности была настолько сильна, что, вместо того чтобы отдыхать, капитан с увлечением занимался своим туалетом.

Он уже успел выстирать свой гуттаперчевый воротничок, тщательно вытряхнуть и почистить пиджак, жилет, брюки, порванные во время нашего путешествия, и грустно качал головой, рассматривая многочисленные прорехи и дыры. Затем, аккуратно сложив свою одежду на берегу, он пучком папоротника счистил с ботинок грязь. Смазав их куском благоразумно припрятанного жира, срезанного с мяса инко, Гуд начал их натирать, пока они не приобрели более или менее пристойный вид. Затем, внимательно осмотрев ботинки через монокль, он их надел и продолжил свой туалет. Вынув из маленького дорожного мешка, с которым он никогда не расставался, гребешок со вставленным в него крошечным зеркальцем, капитан тщательно рассмотрел свое лицо. Видимо, он остался недоволен увиденным, потому что начал аккуратно расчесывать и приглаживать свои волосы. Посмотревшись снова в зеркало, он, очевидно, опять себе не понравился и начал щупать подбородок, покрытый изрядной щетиной из-за того, что он не брился уже десять дней.

«Нет, — подумал я, — не может быть! Неужели капитан собирается бриться?»

Но я не ошибся. Взяв кусок жира, которым он только что смазывал ботинки, Гуд тщательно прополоскал его в ручье. Затем, снова порывшись в своем мешке, он вынул маленькую безопасную бритву, которыми обычно пользуются люди при путешествии по морю. Старательно натерев жиром подбородок и щеки, Гуд начал бриться. Процесс был весьма болезненный, потому что время от времени он охал и стонал, а я, наблюдая за ним, буквально корчился от смеха, видя, как он старается привести в порядок торчащую во все стороны густую щетину.

Наконец, когда ему удалось кое-как побрить правую часть лица и подбородка, я вдруг заметил луч, молнией мелькнувший над его головой.

Со страшным проклятьем капитан Гуд вскочил (уверен, что, будь у него обычная бритва, он наверняка перерезал бы себе горло). Я тоже вскочил, но без проклятий, и вот что я увидел. Шагах в двадцати от меня и десяти от Гуда стояла группа людей. Они были очень высокого роста, с медно-красным цветом кожи. У некоторых на голове развевались пышные султаны из черных перьев, а на плечи были наброшены плащи из шкур леопарда — это все, что я заметил в ту минуту.

Впереди стоял юноша лет семнадцати с еще поднятой рукой, в позе античной статуи дискобола. Очевидно, это он бросил нож, который, подобно молнии, сверкнул над головой капитана.

Пока я их разглядывал, из группы туземцев вышел старик с гордой осанкой воина и, схватив юношу за руку, что-то ему сказал. После этого все они направились к нам. Сэр Куртис, капитан Гуд и Амбопа угрожающе подняли ружья, но туземцы не обратили на это решительно никакого внимания и продолжали приближаться к нам. Я сразу сообразил, что они не понимают, что такое огнестрельное оружие, иначе не отнеслись бы к нему с таким пренебрежением.

— Бросьте ваши ружья! — крикнул я своим спутникам.

Я догадался, что нам нужно убедить туземцев в том, что мы пришли с мирными намерениями, и таким образом расположить их к себе. Это была единственная возможность сохранить жизнь. Мои спутники тотчас же повиновались; я выступил вперед и обратился к пожилому воину, только что удержавшему юношу от дальнейшего нападения.

— Приветствую вас! — сказал я по-зулусски, хотя не знал, на каком языке мне следует к нему обращаться.

Я был удивлен, что он меня понял.

— Приветствую! — ответил он, правда не на чисто зулусском языке, но на наречии, столь схожем с ним, что мы с Амбопой сразу его разобрали. Впоследствии мы узнали, что эти люди говорили на старом зулусском языке. Между старым и современным зулусским была примерно та же разница, что существует у нас между языком Чосера[42] и английским языком XIX века.

— Откуда вы пришли? — обратился к нам старый воин. — Кто вы? И почему у троих из вас лица белые, а лицо четвертого такое же, как у сыновей наших матерей? — добавил он, указывая на Амбопу.

Я взглянул на нашего зулуса, и у меня мелькнула мысль, что старик прав. Лицо Амбопы, как и его огромный рост и сложение, было такое же, как у этих туземцев. Но в то время мне некогда было об этом задумываться.

— Мы чужеземцы и пришли сюда с миром, — я старался говорить как можно медленнее, чтобы он меня понял. — А этот человек, — добавил я, указывая на Амбопу, — наш слуга.

— Ты лжешь, — возразил старый воин, — ни один человек не может перейти горы, где все живое погибает. Впрочем, ложь твоя ни к чему. Чужеземцы не имеют права вступать в Страну Кукуанов. Вы все должны умереть. Таков закон короля. Готовьтесь к смерти, о чужеземцы!

Признаюсь, эти слова меня несколько ошеломили, особенно когда я увидел, что каждый туземец поднес руку к поясу, на котором у него висело что-то весьма похожее на тяжелый, большой нож.

— Что говорит эта старая обезьяна? — поинтересовался капитан.

— Он говорит, что они собираются нас убить, — мрачно ответил я.

— О господи! — простонал Гуд и, как всегда, когда он был сильно взволнован, поднес руку ко рту и вынул свою искусственную верхнюю челюсть. Затем он быстро вставил ее обратно и, присасывая челюсть к нёбу, звонко прищелкнул языком.

Со стороны капитана это было необычайно удачным движением, поскольку при виде его у гордых кукуанов вырвался крик ужаса и все они отпрянули на несколько ярдов назад.

— Что случилось? В чем дело? — с недоумением спросил я сэра Куртиса.

— Зубы Гуда привели их в смятение, — взволнованно прошептал сэр Генри. — Он их вынул, и они испугались. Выньте их, Гуд, выньте их совсем!

Капитан тотчас же повиновался и преловко ухитрился всунуть обе челюсти в рукав своей фланелевой рубашки.

В следующую минуту любопытство преодолело страх и туземцы медленно, с опаской вновь приблизились к нам. Очевидно, они уже забыли о своем милом намерении перерезать нам глотки.

— Скажите нам, о чужеземцы! — торжественно воскликнул старик, указывая на Гуда, стоявшего в одной фланелевой рубашке, с наполовину бритым лицом. — Как это может быть, что этот толстый человек, тело которого покрыто одеждой, а ноги голые, у которого волосы растут лишь на одной половине бледного лица и совсем не растут на другой, у которого в одном глазу есть еще один глаз — прозрачный и блестящий, — как это может быть, что его зубы сами выходят изо рта и сами возвращаются на прежнее место?

— Откройте рот! — шепнул я Гуду.

Капитан тотчас же скривил рот и, глядя на старого джентльмена, оскалился на него, как рассерженный пес, обнажив две красные десны без малейшего признака зубов, как у только что родившегося слоненка.

У зрителей вырвался вздох изумления.

— Где его зубы? — в страхе закричали они. — Мы их только что видели собственными глазами!

Отвернувшись от дикарей с видом невыразимого презрения, капитан Гуд провел рукой по своему рту и, вновь повернувшись, оскалился на них, и — о чудо! — туземцы увидели два ряда прекраснейших зубов.

Тогда юноша, пустивший в него нож, бросился на землю и издал громкий, протяжный вопль ужаса. Что касается старого джентльмена, у него от страха заметно задрожали колени.

— Я вижу, что вы духи, — пробормотал он, запинаясь, — ибо ни один человек, рожденный женщиной, не имеет волос только на одной стороне лица, и такого круглого прозрачного глаза, и зубов, которые двигаются сами! Простите нас, о мои повелители!

Нечего говорить, как я обрадовался, услышав эти слова, и, конечно, тут же воспользовался этим неожиданно счастливым поворотом дела. Снисходительно улыбнувшись, я надменно провозгласил:

— Мы согласны даровать вам прощение. Теперь вы должны узнать правду: мы прибыли из другого мира, спустившись с самой большой звезды, которая светит ночью над вашей землей, хоть мы такие же люди, как и вы.

— О! О! — простонал в ответ хор изумленных туземцев.

— Да, мы прибыли со звезд, — продолжил я с милостивой улыбкой, сам удивляясь своей лжи. — Мы сошли на землю, чтобы погостить здесь и осчастливить ваш народ своим пребыванием в вашей стране. Вы видите, о друзья мои, что, готовясь посетить вас, я даже выучил ваш язык.

— Да, это так! Это так! — ответили хором туземцы.

— О, повелитель мой! — прервал меня старый джентльмен. — Только выучил ты его очень плохо!

Я взглянул на него с таким негодованием, что он испугался и тотчас же замолк.

— Теперь, друзья мои, — произнес я, — вы можете подумать, что после столь долгого странствия мы, встретив столь недружелюбный прием, пожелаем отомстить вам и поразить смертью того, чья святотатственная рука осмелилась бросить нож в голову человека с движущимися зубами…

— Пощадите его, мои повелители! — умоляющим голосом попросил меня старик. — Он сын нашего короля, а я его дядя. Если что-нибудь с ним случится, кровь его падет на мою голову, ибо отвечаю за него я.

— Можешь в этом не сомневаться, — отчетливо и злобно промолвил юноша.

— Вы, возможно, думаете, что мы не в состоянии вам отомстить? — продолжил я, не обращая никакого внимания на его слова. — Погодите, вы сейчас убедитесь. Эй ты, раб и собака, — обратился я к Амбопе самым свирепым тоном, на какой был способен, — подай мне заколдованную трубку, которая умеет говорить! — И я незаметно подмигнул ему, указывая на свой «экспресс».

Амбопа тотчас понял мою мысль и подал мне винтовку. Впервые в жизни я увидел на его гордом лице нечто похожее на улыбку.

— Вот она, о повелитель повелителей! — сказал он с глубочайшим поклоном.

Перед этим я заметил маленькую антилопу, стоявшую на скале на расстоянии ярдов семидесяти от нас, и решил ее застрелить.

— Вы видите это животное? — обратился я к туземцам, указывая на антилопу. — Может ли человек, рожденный женщиной, убить ее одним шумом?

— Это невозможно, мой повелитель, — ответил старик.

— Однако я это сделаю, — возразил я спокойным тоном.

Старый воин улыбнулся:

— Даже ты, повелитель, не сможешь этого сделать.

Я поднял винтовку и прицелился. Антилопа была очень маленькая и промахнуться на таком расстоянии было легко, но я знал, что должен в нее попасть во что бы то ни стало. Животное стояло совершенно неподвижно. Глубоко вздохнув, я спустил курок.

«Бум! Бум!» — раздался громкий выстрел, и антилопа, подскочив в воздух, замертво упала на месте. У туземцев вырвался крик ужаса.

— Если вы желаете иметь мясо, — бросил я равнодушно, — пойдите и принесите ее сюда.

По знаку старика один из туземцев побежал к скале и вскоре вернулся, неся убитое животное. С большим удовлетворением я увидел, что пуля попала как раз в то место, куда я целился, то есть чуть выше лопатки. Туземцы обступили тушу бедного животного и рассматривали дыру, пробитую пулей, с выражением суеверного страха и смятения.

— Вы видите, — сказал я, обращаясь к ним, — я не говорю пустых слов.

Ответа на это не последовало.

— Если вы все еще сомневаетесь в нашем могуществе, — произнес я, — пусть кто-нибудь из вас станет на ту же скалу и я с ним сделаю то же самое, что с антилопой.

Но желающих не нашлось. Наступило небольшое молчание, которое прервал сын короля:

— Дядя, прошу тебя, пойди и стань на скалу. Колдовство может убить лишь животное, но не человека.

Однако старому джентльмену предложение племянника совсем не понравилось, и он даже обиделся.

— Нет, нет! — воскликнул он с живостью. — Мои старые глаза видели достаточно. — И, обращаясь к своей свите, он сказал: — Эти люди — колдуны, и их надо отвести к королю. А если кто из вас захочет испытать чары чужеземцев на себе, тот может пойти и стать на скалу, чтобы с ним могла поговорить волшебная трубка.

Но среди кукуанов не нашлось желающих слушать заколдованную трубку.

— Не тратьте напрасно свою волшебную силу на наши презренные тела, — обратился один из туземцев, — нам достаточно того, что мы видели. Все наши колдуны не могут показать ничего подобного.

— Ты говоришь истину, — заметил старый джентльмен с чувством огромного облегчения, — это действительно так! Слушайте вы, дети звезд, дети блестящего глаза и движущихся зубов, вы, кто управляет громом и убивает издали! Я — Инфадус, сын Кафы, бывшего короля кукуанов. А этот юноша — Скрагга[43].

— Этот Скрагга чуть не отправил меня на тот свет, — прошептал Гуд.

— Скрагга, — продолжил торжественно Инфадус, — сын Твалы. Великий король Твала — супруг тысячи жен, глава и владыка кукуанского народа, хранитель Великой Дороги, страх своих врагов, мудрец, которому известны все тайны волшебства, вождь ста тысяч воинов, Твала Одноглазый, Твала Черный, Твала Грозный!

— В таком случае, — ответил я надменно, — веди нас к Твале. Мы не желаем разговаривать с подчиненными и слугами.

— Желание ваше будет исполнено, мои повелители! Мы проводим вас к королю, но путь наш долог. Мы пришли сюда охотиться и находимся в трех днях пути от жилища короля. Будьте терпеливы, повелители, через три дня вы увидите великого Твалу.

— Хорошо, — сказал я небрежно. — Мы с временем не считаемся и никогда не торопимся, ибо мы бессмертны. Мы готовы. Веди нас. Но слушай, Инфадус, и ты, Скрагга! Берегитесь нас обманывать! Не расставляйте нам ловушек! Прежде чем ваши жалкие мозги подумают сделать что-нибудь недоброе, мы это узнаем и отомстим вам, ибо обладаем чудодейственной силой читать мысли людей. Свет, исходящий из прозрачного глаза того, чьи ноги голые, а лицо обросло волосами лишь с одной стороны, убьет вас на месте и принесет бедствия вашей стране. Его движущиеся зубы выскочат, вопьются в ваше тело и пожрут не только вас, но и ваших жен и ваших детей, а волшебные трубки продырявят насквозь ваши тела так, что они станут похожи на сито.

Эта блестящая речь произвела огромное впечатление, хотя вряд ли была нужна, так как наши новые друзья и без того были уже потрясены нашими магическими талантами.

Старый воин раболепно склонился перед нами и пролепетал: «Куум, куум». Впоследствии я узнал, что это слово является приветствием, соответствующим зулусскому «байэте»; с ним кукуаны обращаются только к королю и членам королевского рода. Затем он что-то приказал своим людям. Они тотчас же схватили наше имущество, кроме оружия, к которому боялись прикоснуться, и даже одежду Гуда, которая, если помнит читатель, была аккуратно сложена на берегу ручья. Увидев это, капитан хотел ее отнять, в результате чего поднялся ожесточенный спор между туземцами и Гудом.

— Пусть мой повелитель и властелин прозрачного глаза не трогает свои вещи. Нести их — дело его рабов.

— Но я хочу надеть свои брюки! — ревел Гуд по-английски.

Амбопа перевел его слова.

— О повелитель мой! — воскликнул Инфадус. — Неужели ты хочешь скрыть свои прекрасные белые ноги от взора своих покорных слуг? — Гуд брюнет, но кожа у него необычайно белая. — Чем мы прогневили тебя, о повелитель, что ты хочешь это сделать?

Глядя на Гуда, я буквально разрывался от смеха. За это время один из туземцев уже успел схватить одежду капитана и убежать с нею.

— Проклятье! — рычал капитан. — Этот черный негодяй удрал с моими брюками!

— Послушайте, Гуд, — успокоил его сэр Генри, — вы появились в этой стране в известной роли и должны играть ее до конца. Пока вы здесь, брюк вы надевать уже не сможете. Отныне вам предстоит щеголять только во фланелевой рубашке, ботинках и монокле.

— Да, — подтвердил я, — и с одной бакенбардой. Если вы появитесь перед кукуанами в другом виде, они примут нас за обманщиков. Мне очень жаль, что вам придется ходить в таком виде, но я говорю совершенно серьезно, Гуд. У вас нет другого выхода. Если у них возникнет малейшее подозрение, наша жизнь не будет стоить и фартинга[44].

— Вы действительно так думаете? — угрюмо спросил капитан.

— Ну конечно! Ваши «прекрасные белые ноги» и монокль — наше спасенье. Сэр Генри прав: вы должны играть свою роль до конца. Благодарите Бога, что успели хоть обуться и что здесь тепло.

Капитан тяжело вздохнул и ничего не ответил. Только недели через две он свыкся со своим странным туалетом.

Глава VIII

Мы приходим в Страну Кукуанов

В течение всего этого дня мы продвигались по великолепной дороге, которая, никуда не отклоняясь, пролегала в северо-западном направлении. Инфадус и Скрагга шли вместе с нами, а их свита маршировала шагов на сто впереди.

— Скажи мне, Инфадус, — обратился я к нему после недолгого молчания, — не знаешь ли ты, кто проложил эту дорогу?

— Ее проложили в давние времена, мой повелитель. И никому не известно, как и когда это было сделано. Этого не знает даже мудрая женщина Гагула, пережившая много поколений. Мы же не так стары, чтобы помнить, когда ее строили. Теперь никто не умеет сооружать такие дороги, и король охраняет ее и не допускает, чтобы она зарастала травой.

— А кто высек человеческие фигуры на стенах пещер, через которые лежал наш путь? — спросил я, имея в виду скульптурные изображения, напоминающие египетские, увиденные нами по дороге.

— Те же руки, что построили дорогу, высекли на камне эти удивительные рисунки, мой повелитель. Мы не знаем, кто это сделал.

— А когда кукуанский народ пришел в эту страну?

— Мой повелитель, наш народ пришел сюда, подобно дыханию бури, десять тысяч лун назад, из великих земель, лежащих там, — и он указал на север. — Как говорят древние голоса наших отцов, которые дошли до нас, и как говорит Гагула, мудрая женщина, охотница за колдунами, кукуаны не могли пройти дальше — великие горы, окружающие кольцом эту страну, преградили им путь, — и он указал на покрытые снегом вершины. — Страна же эта была прекрасна, и они здесь поселились, стали сильными и могущественными, и теперь число наше равно числу песчинок в море. Когда Твала, наш король, созывает свои войска, то перья, украшающие его воинов, покрывают всю равнину, насколько может охватить глаз человека.

— Но если страна окружена горами, то с кем сражается это войско?

— Нет, господин, там страна открыта, — и он вновь протянул руку на север, — и время от времени воины из неведомой нам земли тучами устремляются на нас и мы их убиваем. С тех пор как мы воевали в последний раз, прошла третья часть жизни человека. Много тысяч погибло в этой войне, но мы уничтожили тех, кто пришел, чтобы убить нас. И с тех пор войны не было.

— Вашим воинам, должно быть, наскучило дремать, опершись на свои копья?

— Нет, мой повелитель, как раз после того, как мы уничтожили нападавших, здесь была еще война. Но то была междоусобица. Люди пожирали друг друга, как псы.

— Как это случилось?

— Я расскажу тебе это, мой повелитель. Наш король — мой сводный брат. У него же был родной брат, родившийся в тот же день, от той же женщины. По нашему обычаю, нельзя оставлять в живых обоих близнецов — более слабый из них должен умереть. Но мать короля спрятала более слабого ребенка, который родился последним, потому что сердце ее тянулось к нему. Этот ребенок и есть Твала, наш король. Я же — его младший брат, родившийся от другой жены.

— Что же было дальше?

— Кафа, наш отец, умер, когда мы достигли зрелости, и мой брат Имоту был возведен в сан короля вместо него. Некоторое время он правил страной, и у него родился сын от любимой жены. Когда ребенку исполнилось три года — это было как раз после великой войны, во время которой никто не мог ни сеять, ни собирать урожай, — в страну пришел голод. Голод заставил народ роптать и озираться подобно льву, когда он, умирая от истощения, ищет добычу для растерзания. И тогда Гагула, мудрая и вселяющая ужас женщина, живущая вечно, обратилась к народу, говоря: «Король Имоту — не законный король!» А в это время Имоту страдал от раны, полученной в сражении, и лежал недвижимо в своей хижине. Потом Гагула вошла в одну из хижин и вывела оттуда Твалу, моего сводного брата и родного брата-близнеца короля Имоту. Со дня его рождения она прятала его среди скал и пещер и теперь, сорвав с его бедер мучу, показала народу кукуанов знак священной змеи, обвившейся вокруг его тела, — знак, которым отмечают старшего сына короля при рождении. «Смотрите, — вот ваш король, жизнь которого я сохранила для вас по сей день!» — громко вскричала она. И люди, обезумевшие от голода, лишившиеся рассудка и забывшие, что такое справедливость, начали вопить: «Король! Король!» Но я знал, что это не так, потому что мой брат Имоту был старшим из двух близнецов и, значит, законным королем. Когда шум и крики достигли крайнего предела, король Имоту, хотя он и был очень болен, вышел, ведя за руку свою жену. За ними шел его малолетний сын Игнози (что означает «молния»). «Что это за шум? — спросил Имоту. — Почему вы кричите „король, король?“»

Тогда Твала, его родной брат, рожденный от той же женщины и в тот же час, подбежал к нему и, схватив его за волосы, нанес ему своим ножом смертельный удар прямо в сердце. Людям свойственно непостоянство, и они всегда готовы поклоняться восходящему солнцу, и все начали бить в ладоши и кричать: «Твала — наш король! Теперь мы знаем, что Твала — король!»

— А что сталось с женой Имоту и его сыном Игнози? Неужели Твала их тоже убил?

— Нет, мой повелитель, когда жена увидела, что господин ее мертв, она с воплем схватила ребенка и убежала. Два дня спустя голод загнал ее в какой-то крааль, но никто не хотел дать ей молока или другой пищи, потому что люди ненавидят несчастных. Однако, когда наступила ночь, какая-то девочка прокралась к ней и принесла еды, и она благословила ребенка и ушла со своим сыном до восхода солнца в горы, где, вероятно, и погибла. С тех пор никто не видел ни ее, ни ее сына Игнози.

— Так значит, если бы этот ребенок Игнози остался жив, он был бы настоящим королем кукуанского народа?

— Это так, мой повелитель. Знак священной змеи опоясывает его тело. Если он жив — он король. Но — увы! — он давно уже умер. Посмотри, мой повелитель, — и он указал вниз, на равнину, где стояла большая группа хижин, окруженных изгородью, которая, в свою очередь, была опоясана глубоким рвом. — Это тот крааль, где в последний раз видели жену Имоту с ее ребенком Игнози. Мы будем там спать сегодня ночью, если только, — добавил он с сомнением, — мои повелители вообще спят на этой земле.

— Когда мы находимся среди кукуанов, мой добрый друг Инфадус, мы поступаем так же, как кукуаны, — величественно произнес я и обернулся, чтобы что-то сказать Гуду, который мрачно плелся позади, полностью поглощенный тщетными попытками удержать на месте свою фланелевую рубашку, раздуваемую вечерним ветерком.

Обернувшись, я, к своему удивлению, чуть не столкнулся с Амбопой, который шел следом за мною и совершенно очевидно прислушивался с огромным интересом к моему разговору с Инфадусом. Лицо Амбопы выражало крайнее любопытство. Он был похож на человека, делающего отчаянные и только отчасти успешные попытки припомнить что-то давно им позабытое.

В течение всего этого времени мы шли быстрым шагом, спускаясь к холмистой равнине, расстилавшейся внизу. Громады гор, которые мы пересекли, теперь неясно вырисовывались высоко над нами; клубы тумана целомудренно окутывали грудь Царицы Савской прозрачной дымкой. По мере того как мы продвигались вперед, местность становилась еще красивее. Растительность была поразительно пышной, хотя и отнюдь не тропической, лучи яркого солнца — теплыми, но не обжигающими. Легкий ветерок обвевал благоухающие склоны гор. Эта страна была поистине настоящим земным раем, и никому из нас не приходилось раньше видеть равных ей по красоте, естественным богатствам и климату. Трансвааль — чудесная страна, но и она не может сравниться со Страной Кукуанов.

Как только мы отправились в свой поход, Инфадус послал гонца, чтобы тот предупредил о нашем прибытии обитателей крааля, которые, между прочим, находились под его военным командованием. Посланец побежал с невероятной быстротой. По словам Инфадуса, он мог сохранять такую скорость в течение всего пути, поскольку все кукуаны усиленно тренируются в беге.

Вскоре мы смогли воочию убедиться в том, что посланец успешно выполнил свое задание. Очутившись примерно в двух милях от крааля, мы увидели, что воины, отряд за отрядом, выходят из ворот и направляются к нам навстречу.

Сэр Генри положил мне руку на плечо и заметил, что все это сулит нам, кажется, «теплый» прием. Что-то в его тоне привлекло внимание Инфадуса.

— Пусть это не тревожит моих повелителей, — поспешно сказал он, — ибо в моем сердце не живет измена. Эти воины подчинены мне и выходят нам навстречу по моему приказу, чтобы вас приветствовать.

Я спокойно кивнул, хотя на душе у меня было не совсем спокойно.

Примерно в полумиле от ворот крааля начинался длинный выступ холма, отлого подымающийся от дороги; на этом выступе и построились отряды воинов. Это было поистине грандиозное зрелище. Отряды, каждый численностью около трехсот человек, быстро взбегали по склону холма и неподвижно застывали на предназначенном для них месте; их копья сверкали на солнце, развевающиеся перья украшали их головы. К тому времени, как мы подошли к холму, двенадцать таких отрядов, то есть три тысячи шестьсот воинов, взошли на него и заняли свои места вдоль дороги.

Мы подошли к ближайшему отряду и с изумлением увидели, что он сплошь состоит из рослых, статных воинов, подобных которым мне никогда не приходилось видеть, тем более в таком огромном количестве. Все они были людьми зрелого возраста, а в большинстве своем — ветераны лет сорока. Среди них не было ни одного человека ниже шести футов ростом, а многие были еще дюйма на три-четыре выше. Головы их украшали тяжелые черные плюмажи из перьев птицы сакобула, такие же, как и у наших проводников. Все воины были опоясаны белыми буйволовыми хвостами; повязки из таких же хвостов охватывали их ноги пониже правого колена. В левой руке каждый держал круглый щит около двадцати дюймов в поперечнике, сделанный из тонкого листового железа, обтянутого буйволовой кожей молочно-белого цвета.

Вооружение воинов было простым, но весьма внушительным. Оно состояло из короткого и очень тяжелого обоюдоострого копья с деревянным древком, лезвие которого в самой широкой его части было около шести дюймов в поперечнике. Копья не предназначались для метания, а, подобно зулусским бангванам или кинжальным дротикам, использовались только в рукопашном бою, причем раны, нанесенные ими, бывали ужасны. Кроме этих бангванов, каждый воин был также вооружен тремя большими тяжелыми ножами, каждый весом около двух фунтов. Один нож был заткнут за пояс из хвоста буйвола, а другие два укреплены на тыльной стороне круглого щита. Эти ножи, которые кукуаны называют толлами, заменяют им метательные ассегаи зулусов. Кукуанский воин может метать их с большой точностью с расстояния до пятидесяти ярдов, и обычно перед тем, как вступить в рукопашный бой с противником, кукуаны посылают навстречу противнику тучу этих ножей.

Отряды стояли неподвижно, как ряды бронзовых статуй, но, когда мы приближались к очередному отряду, по сигналу, данному командиром, которого можно было отличить по плащу из шкуры леопарда, отряд выступал на несколько шагов вперед, копья поднимались в воздух, и из трех сотен глоток неожиданно вырывался оглушительный королевский салют: «Куум!» Когда же мы проходили, отряд строился позади нас и следовал за нами по направлению к краалю, пока наконец весь полк «Серых» (получивший это название из-за серых щитов), лучшая военная часть кукуанской армии, не маршировал позади нас, сотрясая землю.

Немного уклонившись в сторону от Великой Дороги царя Соломона, мы подошли к широкому рву, окружавшему крааль, который занимал площадь не менее мили в окружности и был огорожен прочным частоколом из толстых бревен. У ворот через ров был перекинут примитивный подъемный мост, спущенный стражей, чтобы мы могли войти. Крааль был прекрасно распланирован. Через его центр проходила широкая дорога, которую пересекали под прямым углом другие, более узкие дороги, разделяя таким образом группы хижин на кварталы, причем в каждом из них располагался один отряд.

Хижины с куполообразными крышами имели, подобно зулусским, каркас из прутьев, очень красиво переплетенных травой, однако, в отличие от зулусских хижин, в них были двери, через которые можно было войти, не сгибаясь. Кроме того, они были гораздо обширнее и их окружала веранда шириной около шести футов, с красивым полом из крепко утрамбованного толченого известняка.

По обеим сторонам дороги, пересекавшей крааль, стояли сотни женщин, привлеченных сюда желанием посмотреть на нас. Для туземок эти женщины исключительно красивы. Они высокого роста, грациозны и великолепно сложены. Хотя волосы их и коротки, но они вьются и не похожи на шерсть, черты лица у многих из них тонкие и губы не такие толстые, как у большинства африканских народностей. Но что поразило нас более всего — это их удивительно спокойный, полный сознания собственного достоинства вид. Они были по-своему благовоспитаны, не уступая в этом отношении постоянным гостям светских салонов, и это выгодно отличало их от зулусских женщин и их родственниц — женщин народности мазаи, которые живут в области, лежащей южнее Занзибара. Хотя они и пришли сюда из любопытства, чтобы посмотреть на нас, но ни единое грубое восклицание, выражающее удивление, ни единое критическое замечание не сорвалось с их уст, когда мы устало брели мимо них. Даже когда старый Инфадус незаметным движением руки обращал их внимание на самое выдающееся из всех чудес — на «прекрасные белые ноги» бедного Гуда, — они не позволяли себе выразить вслух то чувство бесконечного восхищения, которое, очевидно, вызывало у них это ни с чем не сравнимое зрелище. Они не сводили внимательного взгляда своих темных глаз с их неотразимо прекрасной снежной белизны, и только. Но для Гуда, человека скромного по натуре, и этого было более чем достаточно.

Когда мы подошли к центру крааля, Инфадус остановился у входа в большую хижину, окруженную на расстоянии рядом хижин меньшего размера.

— Войдите, сыны звезд, — произнес он торжественным голосом, — и соблаговолите отдохнуть в нашем скромном обиталище. Сюда принесут немного пищи, чтобы вам не пришлось затягивать свои пояса от голода, немного меда и молока, одного или двух быков и несколько овец. Это, конечно, очень мало, о мои повелители, но все же это пища.

— Хорошо, — ответил я. — Инфадус, мы утомлены путешествием через воздушные пространства. Теперь дайте нам отдохнуть.

Мы вошли в хижину, которая оказалась великолепно подготовленной для отдыха. Для нас были разостланы ложа из дубленых шкур, где можно было отдохнуть, и была принесена вода, чтобы мы могли умыться.

Вдруг снаружи послышались крики, и, подойдя к двери, мы увидели процессию девиц, несших молоко, печеные маисовые лепешки и горшок меда. Позади них несколько юношей гнали жирного молодого быка. Мы приняли дары, вслед за тем один из молодых людей вытащил из-за пояса нож и ловко перерезал быку глотку. Через каких-нибудь десять минут они уже сняли с быка шкуру и разрубили его на куски. Лучшие куски мяса были отрезаны для нас, а остальное я от имени нас всех преподнес воинам, стоявшим вокруг. Они унесли мясо и поделили между собой «дар белых людей».

Амбопа с помощью весьма приятной на вид молодой женщины принялся за работу. Они сварили нашу порцию в большом глиняном горшке на костре, разложенном перед нашей хижиной. Когда мясо было почти готово, мы послали человека к Инфадусу, чтобы передать ему и королевскому сыну Скрагге приглашение присоединиться к нашей трапезе.

Они сейчас же пришли, сели на низенькие табуреты, которых в хижине было несколько штук (кукуаны обычно не сидят на корточках, как зулусы), и помогли нам справиться с ужином. Старый джентльмен был чрезвычайно вежлив и любезен, но нас удивило, что молодой смотрел на нас с явным подозрением. Подобно всем остальным, он испытывал благоговейный ужас перед нашей белой кожей и магическими талантами. Но мне казалось, что, когда он обнаружил, что мы едим, пьем и спим, как обыкновенные смертные, его ужас начал уступать место угрюмому подозрению, заставившему нас держаться настороже.

Во время еды сэр Куртис высказал предположение, что неплохо бы узнать, известно ли нашим хозяевам о судьбе его брата, — может быть, они его видели или слышали о нем. Однако я считал, что пока лучше не касаться этого вопроса.

После ужина мы набили табаком свои трубки и закурили. Это повергло Инфадуса и Скраггу в изумление. Очевидно, кукуаны были незнакомы с божественными свойствами табачного дыма. Эта трава произрастала у них в изобилии, но, подобно зулусам, они только нюхали табак и совершенно не знали его в этом новом для них виде.

Я спросил Инфадуса, когда нам предстоит продолжить путешествие, и с радостью услышал о том, что ведутся приготовления, чтобы отправиться дальше на следующее утро, и что уже посланы гонцы, чтобы уведомить короля Твалу о нашем прибытии. Оказалось, что Твала находится в своей главной резиденции, называемой Луу, и готовится к большому ежегодному празднеству, которое должно состояться на первой неделе июня. На этом празднестве обычно присутствуют и проходят торжественным маршем перед королем все военные части, за исключением нескольких полков, остающихся для несения гарнизонной службы. Там же обычно совершают великую охоту на колдунов, о которой речь будет дальше.

Мы должны были выступить на рассвете. Инфадус, сопровождавший нас, полагал, что если нас случайно не задержит в пути разлив рек, то мы достигнем Луу к ночи второго дня.

Сообщив это, гости пожелали нам доброй ночи. Мы договорились дежурить по очереди; трое из нас бросились на свои ложа и заснули блаженным сном, а четвертый бодрствовал, чтобы возможное предательство не застало нас врасплох.

Глава IX

Король Твала

Думаю, что не стоит особенно подробно рассказывать о нашем путешествии в Луу. Скажу только, что мы шли туда целых два дня по ровной широкой Дороге царя Соломона, ведущей в самую глубь Страны Кукуанов. По мере того как мы продвигались вперед, земля становилась все плодороднее, а краали, окруженные возделанными полями, все многочисленнее. Все они были выстроены по образцу того крааля, в котором мы останавливались накануне, и охранялись большими гарнизонами войск. В Стране Кукуанов, так же как у зулусов и племени мазаи, каждый годный к военной службе человек — воин. Поэтому в войнах, как наступательных, так и оборонительных, фактически участвует весь народ. На нашем пути нас обгоняли тысячи воинов — они спешили в Луу, чтобы присутствовать на торжественном ежегодном параде и после него на большом празднестве. Никогда в жизни мне не приходилось видеть столь внушительные войска.

На второй день пути, к вечеру, мы сделали привал на вершине небольшого холма, по которому пролегала наша дорога. С этого холма мы увидели красивую, плодородную равнину с городом Луу в центре. Он занимал огромную для туземного города площадь, — думаю, что с прилегающими к нему пригородными краалями он был не менее пяти миль в окружности. В этих краалях расквартировывались во время больших торжеств войска, прибывающие из отдаленных частей страны. В двух милях к северу от Луу возвышался холм, имеющий вид подковы, с которым нам впоследствии пришлось хорошо познакомиться. Город был построен в прекрасном месте. Широкая река, с несколькими переброшенными через нее мостами, та самая, что мы видели со склона гор Царицы Савской, протекала через главную королевскую резиденцию и делила ее на две части. Вдали, на расстоянии шестидесяти или семидесяти миль, на совершенно ровной местности высилось три горы, расположенные в форме треугольника. На вершине этих диких, крутых и неприступных скал лежал снег, и по очертаниям своим они сильно отличались от гор Царицы Савской, с округлыми и пологими склонами.

Видя, что мы их рассматриваем с большим интересом, Инфадус сказал:

— Там, у подножия гор, которые народ наш называет «Три колдуна», кончается Великая Дорога.

— Почему именно там? — спросил я.

— Кто это может знать? — продолжил старый воин, пожимая плечами. — В горах много пещер, и между ними есть глубокий колодец. Туда-то мудрые древние люди и отправлялись, чтобы найти то, за чем приходили в эту страну. И там же, в Чертоге Смерти, мы хороним своих королей.

— Что они там искали? — перебил я его нетерпеливо.

— Мне не ведомо. Вы, мои повелители, спустившиеся с далеких звезд, должны это знать сами, — ответил Инфадус, бросив на нас быстрый взгляд.

Очевидно, он не хотел нам говорить все.

— Ты прав, — согласился я. — Мы, жители звезд, знаем многое, что вам не известно. Вот, например, я слышал, что мудрые древние люди искали в этих горах красивые яркие камни и желтое железо.

— Повелитель мой мудр, — произнес он холодно. — По сравнению с ним я лишь неразумный ребенок, и потому мне не подобает говорить о таких вещах. Мой повелитель должен побеседовать об этом с престарелой Гагулой, когда он будет в жилище короля, ибо она столь же мудра, как и мой повелитель.

Сказав это, Инфадус ушел. Как только мы остались одни, я обратился к своим друзьям и, указывая на отдаленные горы, воскликнул:

— Вот где находятся алмазные копи царя Соломона!

Амбопа, стоявший около сэра Генри и Гуда, услышал эти слова. Я заметил, что за последнее время он стал как-то особенно задумчив и рассеян и редко вступал с нами в разговор.

— Да, Макумазан, — обратился он ко мне по-зулусски, — алмазы находятся там, и они, конечно, будут ваши, ибо вы, белые люди, очень любите деньги и блестящие камни.

— Откуда ты знаешь, что алмазы находятся в этих горах, Амбопа? — резко спросил я его.

Мне не нравилась таинственность его поведения и постоянные недомолвки.

— Я видел это сегодня ночью во сне, белые люди, — засмеялся Амбопа и, круто повернувшись, отошел.

— Что наш черный друг хотел этим сказать и что у него на уме? — задумался сэр Куртис. — Совершенно очевидно, он что-то знает, но предпочитает молчать. Между прочим, Квотермейн, не слышал ли он от наших проводников чего-нибудь о моем… брате?

— К сожалению, ничего. Он расспрашивал об этом всех, с кем за это время успел подружиться, но ему ответили, что в этой стране никто и никогда не видел ни одного белого человека.

— Неужели вы думаете, что ваш брат мог сюда добраться? — спросил Гуд. — Ведь сами-то мы попали сюда чудом. Кроме того, как бы он нашел дорогу, не имея карты?

— Не знаю. — Лицо сэра Генри омрачилось. — Но мне кажется, что я все-таки найду его.

Пока мы разговаривали, солнце медленно садилось за горизонт, и вдруг землю окутал мрак. В этих широтах нет сумерек, поэтому и нет постепенного, мягкого перехода от дня к ночи — день обрывается так же внезапно, как внезапно обрывается жизнь при наступлении смерти. Солнце село, и весь мир погрузился во тьму. Но вскоре на западе появилось слабое мерцание, затем серебряный свет, и наконец полный великолепный диск луны осветил равнину стрелами своих сверкающих лучей, озаряя всю землю нежным сиянием. Мы стояли и наблюдали это восхитительное зрелище. Я не могу описать все величие этой несказанной красоты, перед которой померкли звезды, и сердца наши, устремившиеся ввысь, наполнились благоговейным восторгом.

Жизнь моя была полна трудностей и забот, но есть воспоминания, вызывающие у меня чувство благодарности за то, что я жил. Одно из них — это воспоминание о том, как светит луна в Стране Кукуанов.

Созерцание было прервано нашим учтивым другом Инфадусом.

— Если мои повелители отдохнули, мы можем идти дальше. В Луу для вас уже приготовлено жилище. Луна светит ярко и будет освещать нам дорогу.

Мы тотчас же выразили свое согласие и немедленно тронулись в путь. Через час мы уже подошли к Луу, размеры которого нам показались бесконечными. Окруженный тысячами сторожевых костров, он казался опоясанным огромным огненным кольцом. Вскоре мы приблизились ко рву с перекинутым через него подъемным мостом и услышали бряцание оружия и глухой окрик часового. Инфадус произнес пароль, который я как следует не разобрал; стража, узнав своего начальника, приветствовала его, и мы вошли в город.

С полчаса мы шествовали по главной улице мимо бесчисленных рядов плетенных из травы хижин, пока Инфадус не остановился около небольшой группы домиков, окружавших маленький двор, вымощенный толченым известняком.

Войдя в этот двор, Инфадус объявил нам, что эти «жалкие обиталища» предназначены для нашего жилья. Каждому из нас была приготовлена отдельная хижина. Они были значительно лучше, чем те, что мы уже видели, и в каждой из них была очень удобная постель из душистых трав, накрытая дубленой шкурой; тут же стояли большие глиняные сосуды с водой. Ужин для нас был уже приготовлен, и не успели мы умыться, как несколько красивых молодых женщин с глубоким поклоном подали нам жареное мясо и печеные маисовые лепешки, красиво сервированные на деревянных тарелках.

Мы поели с большим аппетитом и затем попросили перенести все постели в одну хижину, причем эта мера предосторожности вызвала улыбку на лицах милых молодых леди. Смертельно уставшие от долгого путешествия, мы бросились на постели и заснули крепким сном. Когда мы проснулись, солнце было уже высоко. Наши прислужницы, лишенные чувства ложной стыдливости, находились уже в хижине, поскольку им приказали помочь нам одеться, чтобы идти на прием к королю.

— Одеться! — ворчал Гуд. — Для того чтобы надеть фланелевую рубашку и пару ботинок, не требуется много времени. Квотермейн, попросите их принести мои брюки.

Я исполнил его просьбу, но мне сказали, что эти священные реликвии уже отнесены королю и он ожидает нас к себе до полудня.

Попросив наших молодых леди удалиться, что, по-видимому, их чрезвычайно удивило и огорчило, мы начали одеваться, стараясь сделать это как можно тщательнее.

Капитан Гуд, конечно, не выдержал и снова побрил правую часть лица, намереваясь сделать то же самое с левой, на которой красовалась густая поросль щетины, но мы уговорили его ни в коем случае ее не трогать. Что касается меня и сэра Куртиса, мы только как следует умылись и расчесали волосы. Золотые локоны сэра Генри сильно отросли и ниспадали до плеч, что придавало ему, как никогда, сходство с древним викингом. Моя же седая щетина была по крайней мере на целый дюйм длиннее того полудюйма, который я считаю допустимой длиной.

После того как мы позавтракали и выкурили по трубке, к нам явился сам Инфадус и сообщил, что, если нам будет угодно, король Твала готов нас принять.

Мы ответили, что предпочли бы пойти к нему, когда солнце поднимется выше, что мы еще крайне утомлены после столь долгого пути, и выдумали еще ряд других причин. Так всегда следует поступать, когда имеешь дело с дикарями: нельзя немедленно откликаться на их зов, потому что они склонны принимать вежливость за страх и раболепство. Хоть нам и хотелось увидеть Твалу не менее, чем ему нас, мы все же не спешили и просидели у себя еще час, заняв это время тем, что отобрали из нашего скудного запаса вещей подарки для короля и его приближенных. Дары эти состояли из винчестера бедняги Вентфогеля и небольшого количества бус. Винтовку с патронами было решено подарить его величеству, а бусы — его женам и придворным. Инфадус и Скрагга уже получили от нас в подарок такие бусы и были от них в восторге, поскольку никогда в жизни не видели ничего подобного. Наконец мы заявили, что готовы идти на прием, и вышли из хижины в сопровождении Инфадуса и Амбопы, несущего наши дары.

Преодолев несколько сот ярдов, мы очутились у ограды, похожей на ту, которая окружала наши хижины, но раз в пятьдесят длиннее, так как она охватывала не менее шести или семи акров земли. Вокруг внешней стороны изгороди тянулся ряд хижин, где жили жены короля. Как раз напротив главных ворот, в глубине огромной площади, стояла особняком очень большая хижина — это была резиденция его величества. Вся остальная площадь была пуста, вернее была бы пуста, если бы ее не заполняли многочисленные отряды воинов, не менее семи-восьми тысяч человек. Когда мы проходили мимо них, они застыли, словно изваяния. Трудно передать словами, какое величественное зрелище представляли собой эти войска с развевающимися плюмажами, сверкающими на солнце копьями и железными щитами, обтянутыми буйволовыми шкурами. На пустой части площади перед королевской хижиной стояло несколько табуретов. Три из них мы заняли по указанию Инфадуса, Амбопа стал позади нас, а сам Инфадус остался у дверей королевского жилища.

На площади царила мертвая тишина. Более десяти минут мы ждали выхода его величества и все это время чувствовали, что нас с любопытством рассматривает около восьми тысяч пар глаз. Должен признаться, что ощущение было не из приятных, но мы делали вид, что это нас не касается. Наконец дверь большой хижины распахнулась, и из нее вышел гигантского роста человек, на плечи которого была наброшена великолепная короткая мантия из тигровых шкур; следом за ним шел Скрагга и, как нам сперва показалось, высохшая, совершенно сморщенная, закутанная в меховой плащ обезьяна. Гигант сел на один из табуретов, за ним стал Скрагга, а сморщенная обезьяна поползла на четвереньках и уселась на корточках в тени под навесом хижины.

Полное безмолвие продолжалось.

Вдруг гигант скинул с себя мантию и выпрямился во весь рост. Это было поистине жуткое зрелище. У него были безобразно толстые губы, широкий плоский нос и только один черный глаз, в котором сверкала злоба, на месте же второго глаза зияла дыра. Мне в жизни не приходилось видеть более отвратительное, свирепое, плотоядное лицо. На огромной голове развевался султан из роскошных белых страусовых перьев; грудь его охватывала блестящая кольчуга; вокруг пояса и правого колена висели обычные украшения из белых буйволовых хвостов. На шее этого страшного человека было надето золотое ожерелье в виде толстого жгута, а на лбу тускло мерцал громадный нешлифованный бриллиант. В руке он держал длинное тяжелое копье. Мы сразу догадались, что это Твала.

Молчание длилось недолго. Вдруг король поднял свое копье. В ответ на это восемь тысяч рук тоже подняли свои копья и из восьми тысяч глоток вырвался троекратный королевский салют: «Куум!» Казалось, что от этого рева, который можно было сравнить лишь с оглушительным раскатом грома, трижды содрогнулась земля.

— Будьте покорны, о люди! — пропищал пронзительный, тоненький голосок из-под навеса крыши, где сидела обезьяна. — Это король!

— Это король! — как эхо, прогремели в ответ восемь тысяч глоток. — Будьте покорны, о люди, — это король!

Снова на площади наступила мертвая тишина.

Внезапно один из воинов, стоявший на левом фланге, случайно уронил щит, который со звоном упал на вымощенную известняком площадь.

Твала холодно взглянул своим единственным глазом в ту сторону, где стоял воин, упустивший щит.

— Эй, ты, подойди сюда! — закричал он громовым голосом, обращаясь к нарушителю тишины.

Из рядов вышел красивый юноша и остановился перед королем.

— Это ты уронил щит, неуклюжий пес? Это ты опозорил меня перед чужеземцами, прибывшими со звезд? Как ты смел это сделать?

Как ни темна была кожа бедного юноши, мы увидели, что он побледнел.

— О Телец Черной Коровы, — прошептал юный воин, — это произошло случайно.

— За эту случайность ты должен заплатить жизнью. Ты поставил меня в дурацкое положение. Готовься к смерти.

— Я лишь бык короля! — тихо произнес юноша.

— Скрагга! — загремел король. — Покажи мне, как ты умеешь владеть оружием. Убей этого неуклюжего пса.

Со зловещей усмешкой Скрагга вышел вперед и поднял свое копье. Бедная жертва стояла неподвижно, закрыв лицо руками. Мы же окаменели от ужаса.

Скрагга два раза взмахнул копьем и вонзил его в грудь юноши; удар был настолько силен, что копье, пройдя насквозь, вышло на целый фут наружу между лопатками воина. Взмахнув руками, несчастный упал замертво. Ропот неодобрения, подобно отдаленному грому, пронесся по сомкнутым рядам войск и замер. Не успели мы осознать весь ужас этой кровавой трагедии, как у наших ног лежал распростертый труп несчастного юного воина. Со страшным проклятьем сэр Генри вскочил на ноги, но, подавленный всеобщим безмолвием, опустился обратно на свое место.

— Удар был хорош, — произнес король. — Уберите его отсюда!

Четыре человека вышли из рядов войск, подняли тело убитого юноши и унесли его.

— Засыпьте кровавые пятна, засыпьте их! — пропищал тоненький голосок обезьяноподобного существа. — Король сказал свое слово, и приговор его совершен!

Из-за хижины вышла девушка с сосудом, наполненным толченым известняком, и густо посыпала им лужи крови. Сэр Генри был в бешенстве и едва сдерживал клокотавшее в нем негодование. С большим трудом мы уговорили его успокоиться.

— Ради бога, сидите спокойно! — шепнул я ему. — Помните, что от нашего разумного поведения зависит наша жизнь.

Сэр Генри это понял и овладел собой.

Пока уничтожали следы только что разыгравшейся трагедии, Твала сидел молча, но, как только девушка удалилась, обратился к нам:

— Белые люди, пришедшие сюда не знаю откуда и зачем, приветствую вас!

— Приветствую тебя, Твала, король кукуанов! — ответил я.

— Белые люди, откуда вы пришли и что ищите в нашей стране?

— Мы спустились со звезд, чтобы посмотреть на Землю Кукуанов. Не спрашивай нас, как мы это сделали.

— Долгое же путешествие вы совершили, чтобы взглянуть на столь маленькую страну! А вот этот человек, — сказал он, указывая на Амбопу, — тоже спустился со звезд?

— Да, и он, — подтвердил я. — На небесах тоже есть люди твоего цвета. Но не спрашивай нас о вещах, которые выше твоего понимания, король Твала!

— Вы, люди звезд, очень смело со мной разговариваете, — произнес Твала странным голосом. — Не забывайте, что звезды далеко, а вы здесь. А что, если я сделаю с вами то же, что и с тем, кого только что унесли?

Я громко рассмеялся, хотя мне было вовсе не до смеха.

— О король! — промолвил я. — Будь осторожен, когда ступаешь по горячим камням, чтобы не обжечь себе ноги, держи копье за древко, чтобы не поранить себе руки. Если хоть один волосок упадет с головы моей или моих друзей, тебя поразит смерть. Разве твои люди, — продолжил я, указывая на Инфадуса и мерзавца Скраггу, который в это время вытирал кровь несчастного юноши со своего копья, — не сообщили тебе о том, что мы за люди? И видел ли ты человека, подобного этому? — И я указал на капитана Гуда, совершенно уверенный в том, что никогда ничего похожего он не мог видеть.

— Правда, таких людей я никогда не видел, — ответствовал король.

— Разве они не говорили тебе, как мы поражаем смертью издали?

— Говорили, но я им не верю. Дай мне посмотреть, как вы это делаете. Убей одного из тех воинов, что стоят вон там, — и он указал на противоположную сторону крааля, — и тогда я поверю.

— Мы не проливаем невинной крови, — возразил я. — Мы убиваем лишь тогда, когда человек в чем-нибудь провинился и заслуживает такой кары. Если же ты хочешь убедиться в нашем могуществе, вели своим слугам пригнать в твой крааль быка, и он упадет мертвым прежде, чем пробежит двадцать шагов.

— Нет, — рассмеялся король, — убей человека, и тогда я поверю.

— Хорошо, о король! Пусть будет по-твоему, — сказал я спокойно. — Пройди через площадь к воротам крааля, и, прежде чем ты дойдешь до них, ты будешь мертв. Если не хочешь идти сам, пошли твоего сына Скраггу (надо сказать, что в тот момент мне бы доставило большое удовольствие подстрелить этого негодяя).

Услышав эти слова, Скрагга с воплем ужаса бросился в хижину.

Твала высокомерно взглянул на меня и нахмурился: мое предложение ему было явно не по душе.

— Пусть пригонят молодого быка, — приказал он двум слугам.

Те со всех ног бросились исполнять его приказание.

— Стреляйте вы, — обратился я к сэру Куртису. — Я хочу показать этому бандиту, что я не единственный колдун в нашей компании.

Сэр Генри тотчас взял винтовку и взвел курок с тяжелым вздохом:

— Надеюсь, что я не промахнусь.

— Если не попадете с первого раза, стреляйте второй раз. Цельтесь на сто пятьдесят ярдов и ждите, пока животное не повернется к вам боком.

Снова наступило молчание.

Вдруг в воротах крааля показался бык. Увидев такое скопление народа, он остановился, обводя толпу испуганными, бессмысленными глазами, затем круто повернулся и замычал.

— Стреляйте! — прошептал я.

«Бум! Бум!» — раздался оглушительный выстрел, и все увидели, что бык лежит на спине, конвульсивно дергая ногами: разрывная пуля угодила ему прямо в ребра. Многотысячная толпа замерла от удивления и ужаса.

С невозмутимым видом я повернулся к королю:

— Ну что, солгал я тебе, о король?

— Нет, белый человек, ты сказал правду, — молвил Твала с почти благоговейным ужасом.

— Знай же, Твала, мы пришли сюда с миром, а не с войной. Посмотри! — И я высоко поднял винчестер. — Вот этой палкой с дырой посередине ты сможешь убивать, как мы. Только помни, что я ее заколдовал. Если ты поднимешь эту волшебную палку против человека, она убьет не его, а тебя. Погоди! Я хочу показать тебе еще кое-что. Пусть один из твоих воинов отойдет от нас на сорок шагов и вонзит в землю древко копья так, чтобы его лезвие было обращено к нам плоской стороной.

Это приказание было мгновенно исполнено.

— Теперь, о король, смотри! Отсюда я вдребезги разнесу это копье.

Тщательно прицелившись, я выстрелил, и пуля, ударив в середину лезвия, раздробила его на куски.

На площади снова пронесся вздох ужаса и изумления.

— Так вот, Твала, мы дарим тебе эту заколдованную палку, и со временем я научу тебя, как с ней обращаться. Но берегись направить волшебство жителей звезд против человека на земле! — С этими словами я подал ему винтовку.

Король взял наш подарок очень осторожно и положил его у своих ног. В эту минуту я заметил, что сморщенная обезьяноподобная фигурка появилась из-под навеса хижины. Она ползла на четвереньках, но, когда приблизилась к месту, где сидел король, поднялась на ноги, сбросила с себя скрывавший ее меховой плащ, и перед нами предстало самое необыкновенное и жуткое человеческое существо. Это была древняя старушонка, лицо которой так высохло и съежилось от возраста, что по величине было не больше, чем у годовалого ребенка. Его изрыли глубокие желтые морщины, среди которых проваленная щель обозначала рот, ниже выдавался далеко вперед острый, загнутый подбородок. Нос у этого существа отсутствовал, и вообще его можно было принять за высушенный на солнце труп, если бы на лице не горели ярким пламенем большие черные умные глаза, смотревшие осмысленно и живо из-под совершенно белых бровей, над которыми выступал желтый, как пергамент, лоб. На лысой голове желтого цвета сморщенная кожа двигалась и сокращалась, будто кожа на капюшоне кобры.

Мы невольно вздрогнули от ужаса и отвращения при виде этой страшной старухи. С минуту она стояла неподвижно, потом вдруг вытянула свою костлявую руку, похожую на лапу хищной птицы с когтями длиной почти в дюйм, и, положив ее на плечо Твалы, заговорила тонким, пронзительным голосом:

— О король, слушай меня! Слушайте меня, о воины! Слушайте, о горы, равнины и реки, и вся родная Страна Кукуанов! Слушайте, о небеса и солнце, о дождь и бури, и туманы! Слушайте, о мужчины и женщины, юноши и девушки, и вы, младенцы, лежащие в утробе матерей! Слушай меня все, что живет и должно умереть! Слушай меня все, что умерло и должно снова ожить и снова умереть! Слушайте! Дух жизни находится во мне, и я пророчествую. Я пророчествую! Я пророчествую!

Последние ее слова замерли в слабом вопле, и ужас охватил всех присутствующих, включая и нас. Старуха была поистине жутка.

— Кровь! Кровь! Кровь! Реки крови, кровь всюду! — снова завопила она. — Я вижу ее, слышу ее запах, чувствую ее вкус — она соленая! Она бежит по земле красным потоком и падает с неба дождем.

Шаги! Шаги! Шаги! Это поступь белого человека. Он идет издалека. Земля содрогается от его шагов; она дрожит и трепещет перед своим господином.

Как хороша эта кровь, эта красная, яркая кровь! Нет ничего лучше запаха свежей крови. Львы, рыча, будут жадно лакать ее, хищные птицы будут омывать в ней свои крылья и пронзительно кричать от радости!

Я стара! Стара! Я видела в своей жизни много крови. Ха! Ха! Ха! Но я увижу ее еще больше, прежде чем умру, и душу мою охватят радость и веселье. Сколько мне лет, как вы думаете? Ваши отцы знали меня, и их отцы знали меня, и отцы их отцов. Я видела белого человека и знаю его желания. Я стара, но горы старее меня. Скажите мне, кто проложил Великую Дорогу? Кто начертал изображения на скалах? Кто там воздвиг трех Молчаливых, что сидят в горах у колодца и созерцают нашу страну? — И она указала на три крутые скалистые горы, на которые мы обратили внимание еще накануне. — Вы не знаете, а я знаю. Задолго до вас здесь были белые люди. И они снова придут сюда, и вас не станет, ибо они пожрут и уничтожат вас. Да! Да! Да! И зачем они приходили сюда, эти белые, грозные, мудрые, могучие, настойчивые и столь искусные в колдовстве люди?

О король! Откуда у тебя блестящий камень, что украшает твое чело? О король! Чьи руки сделали железное одеяние, которое ты носишь на своей груди? Ты не знаешь, а я знаю. Я — Старая, Мудрая, я — Изанузи, великая колдунья!

Потом она повернула свою лысую голову хищной птицы в нашу сторону и воскликнула:

— Чего вы ищете у нас, белые люди, спустившиеся со звезд… да, да, со звезд! Вы ищете потерявшегося человека? Вы его здесь не найдете. Его нет в нашей стране. Уже давным-давно ни один белый человек не ступал на нашу землю, кроме одного, но и тот покинул ее, чтобы умереть. Вы пришли за блестящими камнями! Я знаю это, знаю. Вы найдете их, когда высохнет кровь. Но вернетесь ли вы туда, откуда пришли, или останетесь со мной? Ха! Ха! Ха!

А ты, ты, с темной кожей и горделивой осанкой, — и она указала своим костлявым пальцем на Амбопу, — кто ты и чего ты ищешь? Конечно, не сверкающих камней, не желтого мерцающего железа — это ты оставляешь для «белых жителей звезд». Мне кажется, я знаю тебя. Мне кажется, я чую запах крови в твоем сердце. Сбрось свою мучу…

Вдруг лицо этого отвратительного существа стало дергаться, изо рта ее выступила пена, и в припадке эпилепсии она забилась на земле. Ее подняли и унесли в хижину.

Король встал, дрожа с головы до ног, взмахнул рукой, и полки в безукоризненном строе направились к выходу.

Через десять минут огромная площадь опустела, и мы остались наедине с королем и его немногочисленными приближенными.

— Белые люди, — обратился он к нам, — всех вас нужно предать смерти. Гагула произнесла странные слова. Что скажете?

— О король, будь осторожен! — рассмеялся я. — Нас не так легко убить. Ты видел, что мы сделали с быком? Неужели ты хочешь, чтобы мы сделали с тобой то же самое?

Твала нахмурился.

— Не подобает угрожать королю!

— Мы не угрожаем, а говорим истину. О король! Попробуй нас убить, и тебе несдобровать.

Огромный дикарь приложил руку ко лбу и на минуту задумался.

— Идите с миром, — промолвил он наконец. — Сегодня вечером будет великая пляска. Вы увидите ее. Не бойтесь, я не готовлю вам западню. А завтра я подумаю, как мне с вами поступить.

— Хорошо, король, — ответил я равнодушно.

Мы встали и в сопровождении Инфадуса отправились в наш крааль.

Глава X

Охота на колдунов

Когда мы подошли к своей хижине, я знаком пригласил Инфадуса войти вместе с нами.

— Послушай, Инфадус, — обратился я к нему, — мы желаем говорить с тобой.

— Пусть мои повелители говорят.

— Нам кажется, Инфадус, что король Твала — жестокий человек.

— Это так, мои повелители. Увы! Страна стонет от его жестокости. Сегодня ночью вы многое увидите сами. Ночью будет великая охота на колдунов. Многих выследят и убьют. Никто не может быть спокоен за свою жизнь. Если король пожелает отнять у человека его скот или его жизнь или же если он подозревает, что человек может поднять против него мятеж, тогда Гагула, которую вы видели, или другая женщина из охотниц за колдунами, обученных ею, почуют, будто этот человек — колдун, его убьют. Многие умрут этой ночью, прежде чем побледнеет луна. Так бывает всегда. Может быть, и мне угрожает смерть. До сих пор меня щадили, потому что я опытен в военном деле и меня любят мои воины, но я не знаю, долго ли еще мне удастся сохранить жизнь. Страна стонет от жестокости короля Твалы. Она изнемогает под его кровавым гнетом.

— Так почему же, Инфадус, народ не свергнет его?

— О нет, повелитель, все же он король, да и если бы его убили, Скрагга правил бы вместо него, а сердце Скрагги еще чернее, чем сердце его отца Твалы. Если бы Скрагга стал королем, то ярмо, которое он надел бы на наши шеи, было бы тяжелее ярма Твалы. Если бы Имоту был жив или если бы не погиб его сын Игнози, все было бы иначе. Но их нет уже среди живых.

— Откуда ты знаешь, что Игнози умер? — спросил чей-то голос позади нас.

Мы оглянулись в изумлении, чтобы посмотреть, кто говорит. Это был Амбопа.

— Что ты хочешь сказать, юноша? — удивился Инфадус. — И почему ты осмеливаешься говорить?

— Выслушай мой рассказ, Инфадус, — сказал Амбопа. — Много лет назад в этой стране был убит король Имоту, а его жена вместе с сыном, которого звали Игнози, спаслась бегством. Не так ли?

— Это так.

— Говорили, что женщина и мальчик умерли в горах. Правда ли это?

— И это так.

— Хорошо. Но случилось иначе — и мать, и сын, Игнози, не умерли. Они перебрались через горы и вместе с кочевым племенем прошли через пески, лежащие за горами, и добрались до земли, где тоже есть вода и растут трава и деревья.

— Как ты узнал это?

— Послушай. Они шли все дальше и дальше в течение многих месяцев, пока не достигли наконец земли, где живет воинственный народ амазулу, родственный кукуанам. Среди этого народа они и влачили существование в течение многих лет, пока мать не умерла. Тогда сын ее, Игнози, вновь стал скитальцем и ушел в Страну Чудес, где живут белые люди, и там он еще много лет учился мудрости белых.

— Странную историю ты рассказываешь, — недоверчиво произнес Инфадус.

— Долгие годы он провел там — был и слугой, и воином, но в сердце своем хранил все, что его мать рассказывала о родине. Он измышлял способы вернуться, чтобы увидеть свой народ и дом своего отца прежде, чем ему самому суждено умереть. Много лет он ждал, и вот пришло время, когда судьба свела его с белыми людьми, которые хотели разыскать эту неизвестную страну, и он присоединился к ним. Белые люди отправились в путь и шли все вперед и вперед в поисках того, кто исчез. Они прошли через пылающую пустыню, они переправились через горы, увенчанные снегом, и достигли Страны Кукуанов и встретились с тобой, о Инфадус!

— Ты, конечно, безумен, иначе не говорил бы так, — ответил старый воин, пораженный тем, что услышал.

— Напрасно ты так думаешь. Смотри же, что я покажу тебе, о брат моего отца! Я Игнози, законный король кукуанов!

С этими словами он одним движением сорвал набедренную повязку и предстал перед нами совершенно обнаженный.

— Знаешь ли ты, что это такое? — И он указал на знак Великой Змеи, вытатуированный синей краской на его теле.

Хвост змеи исчезал в ее открытой пасти чуть-чуть повыше бедра.

Инфадус смотрел, и глаза его чуть не вылезли из орбит от изумления. Затем он упал на колени.

— Куум! Куум! — воскликнул он. — Это сын моего брата, это король!

— Разве я не сказал тебе то же самое, брат моего отца? Встань — я еще не король, но с твоей помощью и с помощью моих друзей, отважных белых людей, я буду королем. Престарелая Гагула сказала правду: сначала земля обагрится кровью, но я добавлю, что прольется и ее кровь, если она течет в жилах этой ведьмы, потому что она убила своими словами моего отца и изгнала мою мать. А теперь, Инфадус, выбирай. Пожелаешь ли ты вложить свои руки в мои и помогать мне? Пожелаешь ли ты делить со мною опасности, которые угрожают мне, и помочь мне свергнуть тирана и убийцу или не пожелаешь? Выбирай!

Старик задумался, приложив ко лбу руку. Затем он поднялся, приблизился к месту, где стоял Амбопа, или, вернее, Игнози, преклонил перед ним колени и коснулся его руки:

— Игнози, законный король кукуанов, я согласен вложить мои руки в твои, и я буду служить тебе до самой смерти. Когда ты был ребенком, я качал тебя на своем колене, теперь же моя старая рука возьмется за оружие, чтобы сражаться за тебя и за свободу.

— Ты хорошо сказал, Инфадус! Если я одержу победу, ты будешь первым человеком в стране после короля. Если меня ждет поражение, ты можешь всего лишь умереть, а твоя смерть и так недалека. Встань, брат моего отца. А вы, белые люди, поможете ли вы мне? Что я могу вам предложить? Если я одержу победу и смогу найти эти сверкающие камни, вы получите их столько, сколько будете в состоянии унести отсюда. Но достаточно ли будет этого?

Я перевел его слова.

— Скажите ему, — ответил сэр Куртис, — что он неправильно судит об англичанах. Богатство — хорошая вещь, и, если оно повстречается на нашем пути, мы не откажемся от него, но джентльмен не продается за богатство. Однако от своего имени я хочу сказать следующее. Мне всегда нравился Амбопа, и я буду стоять с ним рядом в борьбе за его дело. Я с большим удовольствием попытаюсь свести счеты с этим злобным дьяволом Твалой. А что скажете вы, Гуд, и вы, Квотермейн?

— Что ж, — отозвался капитан, — вы можете ему передать, выражаясь цветистым языком, от которого, кажется, в восторге все эти люди, что драка безусловно неплохая штука и радует сердце настоящего человека. Поэтому на меня он может рассчитывать. Я ставлю ему единственное условие — пусть он разрешит мне ходить в брюках.

Я перевел оба ответа.

— Благодарю, друзья мои, — сказал Игнози, в прошлом Амбопа. — А что скажешь ты, Макумазан? Останешься ли ты также со мной, старый охотник, более мудрый, чем раненый буйвол?

Я почесал в затылке, слегка призадумавшись.

— Амбопа, или Игнози, я не люблю революций. Я человек мирный и даже немного трусоват (тут Игнози улыбнулся), но, с другой стороны, остаюсь верным своим друзьям. Ты был верен нам и вел себя как настоящий мужчина, и я не оставлю тебя. Но имей в виду, что я торговец и вынужден зарабатывать на жизнь, поэтому я принимаю твое предложение алмазов, в случае если нам когда-нибудь удастся завладеть ими. И еще одно: мы пришли сюда, как тебе известно, на поиски пропавшего брата Инкубу. Ты должен помочь нам найти его.

— Я это сделаю, — пообещал Игнози. — Послушай, Инфадус, — продолжил он, повернувшись к старому воину, — заклинаю тебя священным знаком змеи, обвившейся вокруг моего тела, скажи мне правду: известно ли тебе, чтобы нога белого человека ступала на эту землю?

— Нет, о Игнози.

— Если бы белого человека видели здесь или слышали о нем, ты знал бы об этом?

— Конечно, знал бы.

— Ты слышишь, Инкубу? — обратился Игнози к сэру Генри. — Его здесь не было.

— Да, да, — со вздохом проговорил сэр Генри, — это так. Думаю, что ему не удалось добраться сюда. Несчастный Джордж! Итак, все наши усилия напрасны. Да будет воля Господня!

— Ну, а теперь к делу, — прервал его я, желая избежать дальнейшего разговора на эту печальную тему. — Конечно, очень хорошо быть королем по божественному праву, Игнози, но каким образом ты намереваешься стать королем в действительности?

— Не знаю. Есть ли у тебя какой-нибудь план, Инфадус?

— Игнози, сын молнии, сегодня ночью будет великая пляска и охота на колдунов. Многих выследят, и они погибнут, и в сердцах живых останутся горе, боль и гнев на короля Твалу. Когда пляска окончится, я обращусь к главным военачальникам, которые в свою очередь, если мне удастся привлечь их на свою сторону, будут говорить со своими полками. Сначала я побеседую с военачальниками тайно и приведу их сюда, чтобы они могли воочию убедиться в том, что ты король. К рассвету ты будешь иметь под своим командованием двадцать тысяч копий. А теперь я должен удалиться, чтобы думать, слушать и готовиться. Когда окончится пляска, если мы останемся в живых, я встречусь с тобой здесь, и мы поговорим. Знай, что в лучшем случае нам предстоит война.

В этот момент наше совещание было прервано громкими возгласами, возвещавшими прибытие посланцев короля. Подойдя к двери хижины, мы приказали их пропустить, и тотчас вошли трое гонцов. Каждый из них нес сверкающую кольчугу и великолепный боевой топор.

— Дары нашего повелителя короля белым людям, спустившимся со звезд! — провозгласил сопровождавший их герольд.

— Мы благодарим короля, — ответил я. — Ступайте.

Посланцы ушли, а мы с огромным интересом принялись рассматривать доспехи. Такой великолепной кольчуги нам никогда не приходилось видеть. Звенья ее были настолько тонки, что, сложив целиком, можно было накрыть ее двумя ладонями.

— Неужели эти вещи делают в вашей стране, Инфадус? — воскликнул я. — Они очень красивы.

— Нет, мой господин, они дошли до нас от наших предков. Мы не знаем, кем они изготовлены. Теперь их осталось совсем мало, и только люди, в жилах которых течет королевская кровь, имеют право их носить. Это заколдованные одеяния, защищающие от копий. Тем, кто их носит, почти не грозит опасность в бою. Король или чем-то очень доволен, или же очень страшится чего-то, иначе не прислал бы их. Наденьте их сегодня вечером, повелители.

Остаток дня мы провели спокойно. Мы отдыхали и обсуждали свое положение, которое, надо сказать, вселяло беспокойство. Наконец солнце село, вспыхнули сотни сторожевых костров, и в темноте мы услышали тяжелую поступь многих ног и лязг сотен копий — это шли полки, чтобы занять предназначенное для каждого из них место и подготовиться к великой пляске. Взошла ослепительная полная луна. Мы стояли, любуясь лунной ночью, когда прибыл Инфадус. На нем было полное военное одеяние, и его сопровождал эскорт из двадцати человек, который должен был доставить нас на место пляски. По совету Инфадуса, мы уже облачились в кольчуги, присланные королем, причем поверх них мы надели обычную одежду. К своему удивлению, мы обнаружили, что в них нам было легко и удобно. Стальные рубашки, очевидно когда-то созданные для людей огромного роста, свободно болтались на капитане Гуде и на мне, но могучую фигуру сэра Генри кольчуга облегала, как перчатка. Затем мы пристегнули к поясу револьверы, взяли боевые топоры, подаренные королем вместе с кольчугой, и отправились.

Когда мы прибыли в большой крааль, где утром нас принимал король, мы увидели, что весь он заполнен людьми. Около двадцати тысяч воинов построилось по кругу, каждый полк в отдельности. Полки, в свою очередь, делились на отряды, между которыми были оставлены узкие проходы, чтобы дать возможность охотницам за колдунами двигаться по ним взад и вперед. Невозможно себе представить зрелище более грандиозное, чем это огромное скопление вооруженных людей, застывших в безупречном строю. Они стояли в абсолютном молчании, и луна заливала своим светом лес их поднятых копий, их величественные фигуры, развевающиеся перья и разноцветные щиты. Куда бы мы ни бросили взгляд, всюду ряд за рядом виднелись неподвижные лица, над которыми вздымались бесчисленные копья.

— Наверно, вся армия здесь? — спросил я Инфадуса.

— Нет, Макумазан, лишь третья ее часть. Одна треть ежегодно присутствует на этом празднестве, другая треть собрана снаружи, вокруг крааля, для охраны в случае, если произойдут беспорядки, когда начнется избиение, а еще десять тысяч несут гарнизонную службу на передовых постах вокруг Луу, остальные же охраняют по всей стране краали. Ты видишь — это великий народ.

— Они очень молчаливы, — заметил Гуд.

Действительно, напряженная тишина при таком огромном скоплении живых людей вызывала какое-то тяжелое чувство.

— Что говорит Бугван? — поинтересовался Инфадус и, когда я перевел, мрачно ответил: — Те, над кем витает тень Смерти, всегда молчаливы.

— Многие из них будут убиты?

— Очень многие!

— Кажется, — обратился я к своим спутникам, — нам предстоит присутствовать на гладиаторских играх, на организацию которых не жалеют затрат.

По телу сэра Генри пробежала дрожь, а капитан Гуд заявил, что ему очень хотелось бы, чтобы мы могли уклониться от участия в этом развлечении.

— Скажи мне, Инфадус, не угрожает ли нам опасность? — задал я волновавший нас вопрос.

— Не знаю, мой повелитель. Думаю, что нет. Во всяком случае, не проявляйте боязни. Если вы переживете эту ночь, все еще может обойтись благополучно. Воины ропщут на короля.

Все это время мы шли к свободному пространству посередине крааля, где стояло несколько табуретов. Направляясь туда, мы увидели другую маленькую группу людей, приближающуюся со стороны королевской хижины.

— Это король Твала, его сын Скрагга и престарелая Гагула, и с ними те, кто убивает. — Инфадус указал на людей, сопровождающих короля.

Их было человек двенадцать, все гигантского роста и устрашающей внешности. В одной руке каждый держал копье, а в другой — тяжелую «кэрри», то есть дубину.

Король опустился на табурет в самом центре, Гагула скорчилась у его ног, а Скрагга и палачи стали позади него.

— Приветствую вас, белые повелители! — воскликнул Твала, когда мы очутились рядом. — Сядьте, не тратьте напрасно драгоценного времени — ночь слишком коротка для тех дел, которые должны свершиться. Вы пришли в добрый час, вам предстоит увидеть великое зрелище. Оглянитесь вокруг, белые повелители, оглянитесь! — Своим единственным злобным глазом он обвел полки один за другим. — Могут ли звезды показать вам подобное зрелище? Смотрите, как они трепещут в своей низости, — все те, кто хранит в сердце зло и страшится небесного правосудия!

— Начинайте! Начинайте! — крикнула Гагула своим тонким, пронзительным голосом. — Гиены голодны, они воют и просят пищи. Пора! Пора!

Затем на мгновение наступила напряженная тишина, ужасная из-за предчувствия того, что должно было произойти.

Король вознес свое копье, и внезапно двадцать тысяч ног поднялись, как будто они принадлежали одному человеку, и гулко опустились на землю, сотрясая ее. Это повторилось трижды.

Затем в какой-то отдаленной точке круга одинокий голос затянул песню, похожую на причитание. Припев ее звучал примерно так:

— Каков удел человека, рожденного от женщины?

И из груди каждого участника огромного сборища вырвался ответный вопль:

— Смерть!

Постепенно отряды один за другим подхватывали песню, пока наконец ее не запела вся масса вооруженных людей. Мне было трудно разобрать ее слова, но я понял, что в ней говорилось о человеческих страстях, печалях и радостях. Казалось, это была то любовная песня, то величественно нарастающий боевой гимн и, наконец, погребальная песня, которая внезапно завершилась надрывающим сердце возгласом. От его эха, прокатившегося по окрестностям, кровь застыла в жилах. Затем вновь воцарилось молчание, но король поднял руку, и тишина была нарушена. Послышался быстрый топот ног, и из рядов воинов выбежали к нам странные и зловещие существа.

Когда они приблизились, мы увидели, что это женщины, почти все старые. Их седые космы, украшенные рыбьими пузырями, развевались на бегу. Лица их были раскрашены полосами желтого и белого цвета, змеиные шкуры болтались у них за плечами, вокруг талии постукивали пояса из человеческих костей. Каждая из них держала в сморщенной руке маленький раздвоенный жезл. Всего их было десять. Возле нас они остановились, и одна из них, протянув свой жезл по направлению к скорченной фигуре Гагулы, воскликнула:

— Мать, старая Мать! Мы пришли!

— Так! Так! Так! — отозвалось престарелое олицетворение порока. — Зорки ли ваши глаза, изанузи, те, которые видят во тьме?

— Наши глаза зорки, Мать.

— Так! Так! Так! Открыты ли ваши уши, изанузи, те, которые слышат слова, не сошедшие с языка?

— Наши уши открыты, Мать.

— Так! Так! Так! Бодрствуют ли ваши чувства, изанузи, можете ли вы почуять запах крови, можете ли вы очистить страну от преступников, которые злоумышляют против короля и своих соседей? Готовы ли вы вершить правосудие Небес, вы, кого я обучила, кто вкусил от хлеба моей мудрости и утолил жажду из источника моего волшебства?

— Мы готовы, Мать.

— Тогда идите! Не мешкайте вы, хищницы. Посмотрите на убийц, — и она показала на зловещую группу палачей, стоявших позади нас. — Пусть они наточат свои копья. Белые люди, пришедшие сюда издалека, хотят видеть. Идите.

С диким воплем страшные исполнительницы ее воли рассыпались, подобно осколкам разбившейся вазы, по всем направлениям и, сопровождаемые стуком костей, висящих у них на поясе, направили свой бег в различные точки плотного круга, образованного массами людей. Мы не могли следить за ними всеми и поэтому сосредоточили свое внимание на изанузи, оказавшейся ближе других. В нескольких шагах от воинов она остановилась и начала дикий танец, кружась с почти невероятной быстротой и выкрикивая нечто вроде: «Я чую его, злодея!», «Он близко, тот, кто отравил свою мать!», «Я слышу мысли того, кто злоумышлял на короля!»

Все быстрее и быстрее становилась ее пляска, пока она не довела себя до такого безумного возбуждения, что пена хлопьями полетела с ее скрежещущих челюстей, глаза ее, казалось, выкатились из орбит, и видно было, что все ее тело сотрясает дрожь. Внезапно она замерла на месте и вся напряглась, как охотничья собака, почуявшая дичь. Затем, вытянув вперед свой жезл, она начала крадучись подползать к воинам. Нам казалось, что, по мере того как она приближалась, их стоическая выдержка поколебалась, и они подались назад. Что касается нас, мы следили за ее движениями, окаменев от ужаса. Передвигаясь на четвереньках, она оказалась перед ними вновь, остановилась, как собака, делающая стойку, и затем проползла еще шага два.

Конец наступил внезапно. С криком она вскочила и коснулась высокого воина своим раздвоенным жезлом. Сейчас же два его товарища, стоявшие рядом с ним, схватили за руки обреченного на смерть человека и вместе с ним приблизились к королю.

Воин не сопротивлялся, но мы заметили, что он с трудом переставляет ноги, как будто они парализованы, а его пальцы, из которых выпало копье, безжизненны, как у только что умершего человека.

Пока его вели, двое из группы отвратительных палачей вышли ему навстречу. Поравнявшись со своей жертвой, они повернулись к королю, словно ожидая приказа.

— Убить! — сказал король.

— Убить! — проскрипела Гагула.

— Убить! — эхом отозвался Скрагга с довольным смешком.

Не успели еще отзвучать эти слова, как страшное дело уже свершилось. Один из палачей вонзил свое копье в сердце жертвы, а другой для полной уверенности разбил ему череп своей огромной дубиной.

— Один, — открыл счет король Твала.

Тело оттащили на несколько шагов в сторону и бросили.

Едва успели это сделать, как привели другого несчастного, словно быка на бойню. На этот раз по плащу из шкуры леопарда мы увидели, что это важный человек. Вновь прозвучали ужасные слова, и жертва упала мертвой.

— Два, — считал король.

Кровавая игра продолжалась, пока около сотни мертвых тел не было уложено рядами позади нас. Я слышал о состязании гладиаторов при цезарях и о боях быков в Испании, но возьму на себя смелость усомниться в том, что это хоть вполовину настолько ужасно, как кукуанская охота на колдунов. Во всяком случае, состязание гладиаторов и испанские бои быков доставляли хоть какое-то развлечение зрителям, чего здесь, конечно, не было совершенно. Самый отъявленный любитель острых ощущений постарался бы избежать подобного зрелища, если бы знал, что именно он, собственной персоной, может стать участником следующего «номера».

Один раз мы не выдержали, поднялись и пытались протестовать, но Твала резко остановил нас.

— Пусть свершается правосудие, белые люди. Эти собаки — преступные колдуны, и то, что они должны умереть, справедливо. — Таков был единственный ответ, которым он нас удостоил.

Около половины одиннадцатого наступил перерыв. Охотницы за колдунами собрались вместе, очевидно утомленные своей кровавой работой, и мы думали, что представление закончено. Но это было не так. Неожиданно, к нашему удивлению, старуха Гагула поднялась со своего места, где она сидела скрючившись. Опираясь на палку, она заковыляла по открытой площадке.

Отвратительная старая ведьма с головой стервятника, согнувшаяся почти вдвое под грузом неисчислимых лет, представляла собой омерзительное зрелище, в особенности когда, постепенно набираясь сил, наконец начала метаться из стороны в сторону с не меньшей энергией, чем ее зловещие ученицы. Она металась вперед и назад, монотонно напевая себе под нос, и наконец бросилась на высокого мужчину во главе одного из полков и коснулась его. В рядах его подчиненных послышалось нечто вроде стона. Тем не менее два воина из полка схватили жертву и повели на казнь. Впоследствии мы узнали, что командир обладал огромным богатством и влиянием, поскольку приходился королю двоюродным братом.

Его прикончили, и король подвел итог: было убито сто три человека. Затем Гагула вновь начала скакать туда-сюда, постепенно приближаясь к нам.

— Пусть меня повесят, если она не собирается испытать свои фокусы на нас! — в ужасе воскликнул капитан Гуд.

— Глупости! — сказал сэр Куртис.

Должен сказать, что, когда я увидел, как старая ведьма, продолжая дьявольскую пляску, подходит все ближе и ближе, у меня буквально душа ушла в пятки. Я оглянулся на длинные ряды трупов, и меня охватила дрожь.

Все ближе и ближе вальсировала Гагула точь-в-точь как ожившая кривая палка. Глаза ее сверкали дьявольским огнем.

Все ближе подходила она, все ближе и ближе. Глаза огромного количества людей следили за ее движениями с напряженным вниманием. Наконец она замерла и сделала стойку.

— Кто из нас? — прошептал сэр Генри.

Через секунду все сомнения развеялись — старуха стремительно коснулась плеча Амбопы, или Игнози.

— Я чую его! — вскричала она. — Убейте его, убейте его — он исполнен зла! Убейте его, незнакомца, прежде чем из-за него прольются потоки крови. Убей его, о король!

Наступила пауза, которой я немедленно воспользовался.

— О король, — воскликнул я, поднимаясь со своего места, — этот человек — слуга твоих гостей, он их собака. Тот, кто прольет кровь нашей собаки, тем самым прольет нашу кровь. Во имя священного закона гостеприимства я прошу у тебя защиты для него.

— Гагула, мать всех знахарок, почуяла его. Он должен умереть, белые люди, — угрюмо ответил Твала.

— Нет, он не умрет, — ответил я, — умрет тот, кто осмелится его коснуться.

— Схватить этого человека! — громовым голосом крикнул Твала палачам, которые стояли вокруг, с ног до головы покрытые кровью своих жертв.

Они шагнули было к нам, но вдруг заколебались. Что же касается Игнози — он поднял свое копье, очевидно намереваясь дорого продать свою жизнь.

— Назад, глупцы, — приказал я, — если хотите увидеть свет завтрашнего дня! Коснетесь хоть одного волоса на его голове, и ваш король умрет, — и я навел на Твалу револьвер.

Сэр Генри и капитан Гуд также схватили револьверы. Сэр Куртис наставил свой на главного палача, сделавшего шаг вперед, чтобы привести приговор в исполнение, а Гуд тщательно прицелился в Гагулу.

Твала заметно вздрогнул, когда ствол моего револьвера остановился на уровне его широкой груди.

— Ну, — прошипел я, — что же будет, Твала?

— Уберите ваши заколдованные трубки, — заговорил он. — Вы просили меня во имя гостеприимства, и ради этого, а не из страха перед тем, что вы можете сделать, я пощажу его. Идите с миром.

— Хорошо, — ответил я спокойно. — Мы устали от кровопролития и хотели бы отдохнуть. Пляска окончена?

— Окончена, — угрюмо произнес Твала. — Пусть этих собак, — он ткнул на трупы, — выбросят на корм гиенам и хищным птицам, — и он поднял свое копье.

Сейчас же в глубоком молчании полки начали один за другим выходить из ворот крааля. Осталась только команда, получившая задание убрать трупы несчастных жертв.

Затем мы также поднялись, распрощались с его величеством, причем он едва соблаговолил выслушать нас, и отбыли в свой крааль.

Войдя в хижину, мы прежде всего зажгли лампу, которой пользуются кукуаны. Фитиль ее сделан из волокон какой-то разновидности пальмового листа, а горит в ней очищенный жир гиппопотама.

— Знаете ли, — сказал сэр Генри, когда мы сели, — я ощущаю сильнейшую тошноту.

— Если у меня и оставались сомнения, помогать ли Амбопе поднять мятеж против этого дьявольского негодяя, — заметил капитан Гуд, — то теперь они рассеялись. Я едва мог усидеть на месте во время избиения. Я пытался закрывать глаза, но они, как нарочно, открывались в самый неподходящий момент. Интересно, где сейчас Инфадус? Амбопа, мой друг, ты должен быть нам благодарен — твою шкуру чуть не продырявили насквозь.

— Я благодарен вам, Бугван, — ответил Амбопа, когда я перевел ему слова Гуда, — и никогда не забуду этого. А Инфадус скоро будет здесь. Подождем его.

Мы зажгли свои трубки и стали ждать.

Глава XI

Мы совершаем чудо

В течение долгого времени — думаю, что не менее двух часов, — мы сидели в полном молчании, ожидая прихода Инфадуса. Никто из нас не разговаривал: слишком мы были подавлены воспоминаниями о тех ужасах, которые только что видели во время охоты на колдунов.

Наконец перед самым рассветом, когда мы уже собирались ложиться спать, послышались шаги и оклик часового, стоящего у ворот нашего крааля. Шаги продолжали приближаться, поскольку, очевидно, на оклик ответили, но так тихо, что слов нельзя было разобрать. Затем дверь распахнулась, и вошел Инфадус. За ним следовали шесть исполненных величия и достоинства вождей.

— Мои повелители и ты, Игнози, законный король кукуанов, — обратился он к нам, — я пришел, как обещал, и привел этих людей, — Инфадус указал на выстроившихся в ряд военачальников. — Это великие люди нашей страны. Каждый из них командует тремя тысячами воинов, которые беспрекословно выполняют их приказания по указу короля. Я рассказал им, что видели мои глаза и что слышали мои уши. Пусть эти люди тоже взглянут на священную змею, опоясывающую тебя, Игнози, и выслушают твой рассказ, чтобы решить, перейти ли им на твою сторону и выступить ли против Твалы, нашего короля.

Вместо ответа Игнози сорвал с себя набедренную повязку, и все увидели на его теле знак королевского достоинства — змею, вытатуированную вокруг его бедер. Каждый вождь по очереди подходил к Игнози, рассматривал ее при тусклом свете лампы и, не говоря ни слова, отходил в сторону.

Затем Игнози снова надел свою набедренную повязку и, обратившись к военачальникам, поведал историю своей жизни, которую мы уже слышали от него.

— Что вы скажете, вожди, после того как сами выслушали этого человека? — спросил их Инфадус, как только Игнози закончил свой рассказ. — Будете ли вы стоять за него и поможете ли ему занять трон его отца? Страна стонет под игом Твалы, и кровь нашего народа заливает ее, как выступившие из берегов вешние воды. Вы видели это вечером. Были еще два вождя, с которыми я хотел поговорить об этом же, и где они? Гиены воют над их трупами. Если вы не выступите против Твалы, то и вас скоро постигнет та же участь. Выбирайте же, братья мои!

Самый старый из шести вождей, плотный, небольшого роста человек с седыми волосами, выступил вперед и промолвил:

— Ты верно сказал, Инфадус: страна стонет и люди ропщут под игом Твалы. Мой родной брат был среди тех, кто погиб вечером. Ты задумал великое дело, но нам трудно поверить тому, что мы сейчас слышали. Откуда мы знаем, не поднимем ли мы копья за обманщика?.. Дело это великое, говорю я, и никто не может сказать, чем оно кончится. Прольются реки крови, прежде чем оно совершится. Многие останутся верными Твале, ибо люди преклоняются перед солнцем, которое светит на небесах, а не перед тем, которое еще не взошло. Колдовство белых жителей звезд велико, и Игнози находится под защитой их крыльев. Если он действительно законный король нашей страны, пусть белые люди совершат какое-нибудь чудо, чтобы мы могли его увидеть. Тогда народ пойдет за нами, убедившись, что колдовство белых людей — на нашей стороне.

— Но вы же видели знак змеи! — возмутился я.

— Повелитель мой, этого недостаточно. Может быть, изображение священной змеи было начертано на его теле много позже его рождения. Совершите чудо, говорю я, иначе мы не тронемся с места.

То же самое повторили остальные вожди. В полном недоумении, обратившись к сэру Генри и Гуду, я объяснил им положение вещей.

— Я знаю, что нам делать! — воскликнул капитан, и его лицо просияло от радости. — Только попросите их дать нам несколько минут на размышление.

Я сказал об этом вождям, и они вышли. Гуд тотчас же бросился к маленькому ящику, где он держал лекарства, открыл его и вынул записную книжку с календарем на первых страницах.

— Друзья, какой завтра день? Четвертое июня?

Мы тщательно вели счет дням и, взглянув на наши записи, подтвердили, что он не ошибся.

— Прекрасно! Так вот, слушайте: «Четвертого июня, в восемь часов пятнадцать минут вечера по Гринвичскому времени начнется полное затмение Луны. Его можно будет наблюдать на Тенерифе, в Южной Африке…» ну и прочих местах… Вот вам и чудо! Квотермейн, известите вождей, что завтра вечером мы потушим Луну.

Идея была превосходная, но нас несколько смущало, что календарь Гуда мог оказаться не совсем точным. Если бы мы ошиблись в предсказании, наш престиж был бы навсегда подорван, и тогда все шансы возвести Игнози на престол разлетелись бы прахом.

— А что, если ваш календарь неверен? — усомнился сэр Куртис.

— Нет никаких оснований так думать, — возразил Гуд, сосредоточенно ведущий подсчеты на отрывном листе записной книжки. — Затмения всегда происходят в определенное время — в этом убедил меня личный опыт. А в сообщении, которое я только что вам прочел, подчеркивается, что это затмение можно будет наблюдать в Южной Африке. Сейчас я сделал только приблизительные вычисления, поскольку не знаю нашего точного местонахождения. Я высчитал, что оно должно начаться завтра около десяти часов вечера и продолжаться до половины первого, поэтому в течение примерно полутора часов здесь будет полная темнота.

— Ну что ж, — подытожил сэр Генри, — мы должны рискнуть.

Я согласился с ним, хотя в глубине души очень сомневался, удастся ли наша затея, так как, с моей точки зрения, затмения — штука хитрая и на них полагаться довольно рискованно. «А вдруг, — думал я, — небо затянут тучи и луны вообще не будет видно?»

Озабоченный этими размышлениями, я послал Амбопу за вождями, которые тотчас же явились, и обратился к ним со следующей речью:

— Великие люди Страны Кукуанов и ты, Инфадус, слушайте! Мы не любим хвастаться нашим могуществом, ибо это значит вмешиваться в естественный ход природы и погружать мир в страх и смятение. Но поскольку наше дело великое и мы разгневаны на короля за кровавую резню и на изанузи Гагулу, желавшую умертвить нашего друга Игнози, то решили совершить чудо и подать вам знамение, которое увидят все ваши люди.

Отворив дверь хижины и подозвав вождей, я указал на красный шар заходящей луны:

— Что вы видите?

— Мы видим умирающую луну, — ответил один из них, по-видимому избранный для того, чтобы вести с нами переговоры.

— Ты прав. Теперь скажи мне, может ли смертный человек погасить Луну до назначенного часа ее захода и набросить покров черной ночи на всю Землю?

Вождь тихо засмеялся:

— Нет, повелитель, ни один человек не может этого сделать. Луна сильнее человека. Люди могут только смотреть на нее, но не нарушать ее небесный путь.

— Ты так думаешь? А я говорю тебе, что завтра вечером, за два часа до полуночи, мы сделаем так, что Луна исчезнет с неба и Землю окутает глубокий мрак, который будет продолжаться час и еще полчаса в знак того, что Игнози действительно является законным королем кукуанов. Если мы это сделаем, поверите вы в это?

— Да, мои повелители, — ответил с улыбкой старый вождь, и остальные вожди тоже улыбнулись. — Если вы это совершите, мы поверим.

— В таком случае это произойдет. Мы трое — Инкубу, Бугван и Макумазан — заявляем вам, что завтра вечером мы потушим Луну. Ты слышишь, Инфадус?

— Слышу, мой повелитель. Ты обещаешь потушить Луну, мать нашего мира, да еще в полнолуние, когда она ярче всего светит. Но то, что ты говоришь, слишком удивительно.

— Однако мы это сделаем, Инфадус.

— Хорошо. Сегодня, через два часа после захода солнца, Твала пошлет за повелителями, чтобы они присутствовали на пляске дев. Через час после начала пляски та девушка, которую Твала сочтет самой прекрасной, будет умерщвлена королевским сыном Скраггой. Она будет принесена в жертву Молчаливым, охраняющим горы, — и он протянул руку в сторону трех скалистых вершин, где, как мы уже слышали, кончалась Великая Дорога царя Соломона. — Пусть мои повелители потушат Луну и спасут жизнь девушки. Тогда наш народ уверует в них.

— Да, — подтвердил старый вождь, все еще слегка улыбаясь, — тогда наши люди вам поверят.

— В двух милях от Луу, — продолжил Инфадус, — находится холм, изогнутый, как молодой месяц. В этом укрепленном месте расположен мой полк и еще три полка, которыми командуют эти вожди. Утром мы подумаем о том, как перебросить туда еще два или три полка. Если мои повелители в самом деле потушат Луну, я в темноте возьму их за руку, выведу из Луу и провожу туда. Там они будут в безопасности. И оттуда мы будем сражаться против короля Твалы.

— Прекрасно! — согласился я. — А теперь оставьте нас, потому что мы хотим немного отдохнуть и подготовить все нужное для колдовства.

Инфадус встал и, отдав нам салют, вышел из хижины в сопровождении вождей.

— Друзья мои! — обратился к нам Игнози после их ухода. — Неужели вы действительно можете потушить Луну или говорили этим людям пустые слова?

— Мы полагаем, что сможем это сделать, Амбопа… то есть я хотел сказать — Игнози, — подтвердил я.

— Это очень странно… Если бы вы не были англичанами, я ни за что бы этому не поверил. Но английские джентльмены не говорят лживых слов. Если нам суждено остаться в живых, вы можете быть уверены, что я вознагражу вас за все.

— Игнози, обещай мне только одно, — попросил сэр Генри.

— Я обещаю тебе все, друг мой Инкубу, прежде чем даже выслушаю тебя, — ответил наш гигант с улыбкой. — О чем ты хочешь меня просить?

— Если ты станешь королем кукуанов, то запретишь выслеживание колдунов, которое мы видели вчера вечером, и не будешь карать смертью людей без справедливого суда.

После того как я перевел эти слова, Игнози на момент задумался.

— Обычаи черных людей не похожи на обычаи белых, Инкубу, и они не ценят свою жизнь так высоко, как вы, белые. Но все же я тебе обещаю, что, если я справлюсь с охотницами за колдунами, они не будут больше выслеживать людей и ни один человек не будет умерщвлен без суда.

— Я верю тебе, Игнози. Ну а теперь, когда мы решили этот вопрос, — сказал сэр Генри, — давайте немного отдохнем.

Мы смертельно устали и тут же крепко уснули, проспав до одиннадцати часов утра. Нас разбудил Игнози. Мы встали, умылись и, плотно позавтракав, вышли погулять. Во время прогулки мы с любопытством рассматривали кукуанские постройки и с большим интересом наблюдали быт женщин.

— Я надеюсь, что затмение все же состоится, — произнес сэр Куртис, когда мы возвращались домой.

— Если же его не будет, то всем нам крышка, — ответил я мрачно. — Ручаюсь головой, что кто-нибудь из вождей непременно расскажет королю все, о чем мы с ним говорили, и он устроит такое «затмение», что нам не поздоровится.

Вернувшись к себе, мы пообедали, остальная же часть дня ушла на прием гостей. Некоторые приходили с официальным визитом, другие просто из любопытства.

Наконец солнце зашло, и мы, оставшись одни, насладились двумя часами покоя, насколько позволяло наше невеселое настроение и невеселые мысли. Около половины девятого явился гонец от Твалы и пригласил нас на ежегодное празднество — великую пляску дев, которая должна была скоро начаться.

Мы быстро надели кольчуги, присланные королем, и, взяв оружие и патроны, чтобы они были у нас под рукой в случае, если бы нам пришлось бежать (как говорил Инфадус), довольно храбро направились к королевскому краалю, хотя в душе трепетали от страха и неизвестности. Большая площадь перед жилищем короля имела совсем другой вид, чем накануне. Вместо серьезных, стоявших сомкнутыми рядами воинов она вся была заполнена девушками. Одежды на них — скажу прямо — почти не было, но зато головы украшали венки, сплетенные из цветов. Каждая держала в одной руке пальмовую ветвь, а в другой — большую белую лилию.

В центре площади, на открытом месте, залитом лунным светом, восседал сам король, а у его ног пристроилась Гагула. Позади него стояли Инфадус, Скрагга и двенадцать телохранителей. Тут же присутствовали десятка два вождей, среди которых я узнал большую часть наших новых друзей, приходивших ночью с Инфадусом.

Твала сделал вид, что очень рад нашему приходу, и сердечно нас приветствовал, хотя я заметил, что он злобно устремил свой единственный глаз на Амбопу.

— Приветствую вас, белые люди звезд! — провозгласил он. — Сегодня вас ожидает совсем иное зрелище, чем то, которое видели ваши глаза при свете вчерашней луны. Но это зрелище будет хуже, чем вчерашнее. Вид девушек ласкает взор, и если бы не они, — он обвел их рукой, — то и нас здесь сегодня бы не было. Лицезреть мужчин приятнее. Сладки поцелуи женщин, но звон копий и запах человеческой крови гораздо слаще. Хотите иметь жен из нашего народа, белые люди? Если так, выбирайте самых красивых и столько, сколько пожелаете. Все они будут ваши. — И он замолк, ожидая ответа.

Такое предложение было бы, конечно, заманчиво для Гуда, поскольку он, как, впрочем, и большинство моряков, имеет большое пристрастие к женскому полу. Я же, как человек пожилой и умудренный опытом, заранее предвидел, что это повлечет за собой одни лишь бесконечные осложнения и неприятности, которые женщины, к сожалению, всегда приносят (что так же неизбежно, как то, что за днем следует ночь).

— Благодарю тебя, о король! — поспешно воскликнул я. — Но белые люди женятся только на белых, то есть на подобных себе. Ваши девушки прекрасны, но они не для нас!

— Хорошо, — рассмеялся король, — пусть будет по-вашему, хотя в нашей стране есть пословицы: «Женские глаза всегда хороши, какого бы они ни были цвета» и «Люби ту, которая с тобой, ибо знай, что та, которая далеко, наверно тебе неверна». Но может быть, у вас на звездах это не так. В стране, где люди белые, все возможно. Пусть будет так. Наши девушки не станут умолять вас взять их в жены! Еще раз приветствую вас и также тебя, черный человек. Если бы вчера Гагула добилась своего, ты был бы мертв и труп твой уже окоченел бы! Твое счастье, что ты тоже спустился со звезд! Ха! Ха!

— О король! Я убью тебя раньше, чем ты меня, — спокойно возразил Игнози, — и ты окоченеешь раньше, чем мои члены утратят свою гибкость.

Твала вздрогнул и разгневался:

— Ты говоришь смело, юноша! Смотри не заходи так далеко!

— Тот, чьи уста говорят истину, может быть смелым. Истина — это острое копье, которое попадает в цель и не дает промаха. Звезды шлют тебе это предупреждение, о король!

Твала грозно нахмурился, и его единственный глаз свирепо сверкнул, но он ничего не ответил, лишь приказал:

— Пусть девушки начнут пляску!

И тотчас же выбежала толпа увенчанных цветами танцовщиц. Они мелодично пели и при грустно-нежном свете луны казались бесплотными, воздушными существами из иного мира. Грациозно изгибаясь, они то плавно и медленно кружились, то носились в головокружительном вихре, изображая сражение, то приближались к нам, то отступали, то рассыпались в разные стороны в кажущемся беспорядке. Каждое их движение вызывало восторг у зрителей. Вдруг танец прекратился, и из толпы танцовщиц выбежала очаровательная девушка, которая, став перед нами, начала делать пируэты с такой ловкостью и грацией, что могла бы посрамить большую часть наших балерин.

Когда она отступила в изнеможении, ее сменили другие девушки. Они поочередно танцевали перед нами, но никто из них не мог сравниться с первой по красоте, мастерству и изяществу.

Когда все красавицы кончили танцевать, Твала поднял руку и, обращаясь к нам, спросил:

— Какая же из девушек самая красивая, белые люди?

— Конечно, первая, — невольно вырвалось у меня, и я тут же спохватился, так как вспомнил слова Инфадуса о том, что самая красивая должна быть принесена в жертву Молчаливым.

— Ты прав. Мое мнение — твое мнение, и мои глаза — твои глаза. Я согласен с тобой, что она самая прекрасная из всех, но ее ждет печальная участь, ибо она должна умереть!

— Да, должна умереть! — как эхо, пропищала Гагула, бросив быстрый взгляд на несчастную жертву, которая, не подозревая своей страшной участи, стояла ярдах в десяти от своих подруг, нервно обрывая лепестки цветов из своего венка.

— Почему, о король, она должна умереть? — воскликнул я, с трудом сдерживая свое негодование. — Девушка так хорошо танцевала и доставила нам большое удовольствие. Она так хороша! Было бы безжалостно вознаградить ее смертью.

Твала засмеялся:

— Таков наш обычай. И те каменные изваяния, что сидят там, — он махнул рукой на три отдаленные вершины, — получат то, чего они ждут. Если сегодня я не умерщвлю прекраснейшую из дев, на меня и на мой дом падет несчастье. Вот что гласит пророчество моего народа: «Если в день пляски дев король не принесет красивейшую девушку в жертву Молчаливым, несущим стражу в горах, то и он, и его королевский дом падут». Слушайте, что я вам скажу, белые люди! Мой брат, правивший до меня, не приносил этих жертв из-за слез женщины, и он пал, так же как и его дом, и я правлю вместо него. Но довольно об этом! — закричал он. — Она умрет. — И, повернувшись к страже, он воскликнул: — Приведите ее сюда, а ты, Скрагга, точи свое копье.

Два человека вышли вперед и направились к девушке. Только тогда, поняв грозящую ей опасность, она громко вскрикнула и бросилась бежать. Но сильные руки королевских телохранителей схватили ее и привели к нам, несмотря на ее слезы и сопротивление.

— Как тебя зовут, девушка? — завыла Гагула. — Что? Ты не желаешь отвечать? Или ты хочешь, чтобы сын короля убил тебя сразу?

Услышав эти слова, Скрагга, зловеще усмехаясь, сделал шаг вперед и поднял свое копье. В этот момент я увидел, что Гуд инстинктивно положил руку на свой револьвер. Хотя глаза девушки были полны слез, но, увидав тусклый блеск стали, она вдруг перестала отбиваться и теперь стояла перед нами, дрожа всем телом и судорожно ломая руки.

— Смотрите! — закричал Скрагга в полном восторге. — Она содрогается от одного вида моей маленькой игрушки, которая еще до нее не дотронулась! — И он погладил рукой широкое лезвие своего копья.

Вдруг я услышал, как Гуд пробормотал про себя:

— При первом же удобном случае ты мне заплатишь за это, негодяй!

— Ну а теперь, когда ты успокоилась, скажи нам, как тебя зовут, дорогая, — ехидно улыбаясь, спросила Гагула. — Ну, говори, не бойся.

— О мать! — ответила дрожащим голосом несчастная девушка. — Я из дома Суко, и зовут меня Фулатой. О мать, скажи мне, почему я должна умереть? Я никому не сделала зла.

— Успокойся, — продолжила старуха со злорадной усмешкой. — Ты должна быть принесена в жертву сидящим там Молчаливым, — и она указала своим костлявым пальцем на вершины гор, — поэтому тебя ждет смерть. Лучше покоиться вечным сном, чем трудиться изо дня в день в поте лица своего. Вот почему лучше умереть, чем жить. А ты умрешь от царственной руки самого королевского сына!

Фулата в отчаянии заломила руки и громко воскликнула:

— О жестокие! Ведь я так молода! Что я сделала? Неужели мне никогда больше не суждено видеть, как восходит солнце из мрака ночи и как звезды одна за другой вспыхивают вечером на небесном своде? Неужели никогда в жизни я не буду больше собирать цветы, покрытые свежей утренней росой, и не услышу, как журчат ручьи в яркий солнечный день? Горе мне! Не увижу я больше хижины отца своего, не почувствую поцелуя матери своей, не буду смотреть за больным ягненком! Горе мне! Ни один возлюбленный не обовьет моего стана и не взглянет мне в глаза, и не быть мне матерью воина! О жестокие! Жестокие!

И вновь она начала ломать руки, подняв свое залитое слезами лицо к небу. Эта увенчанная цветами красавица была прелестна в своем отчаянии, и я уверен, что менее жестокие люди, чем те три дьявола, перед которыми она стояла, прониклись бы к ней состраданием. Я думаю, что мольбы принца Артура[45], обращенные к негодяям, пришедшим его ослепить, были не менее трогательны, чем мольбы этой дикарки.

Но это никак не тронуло ни Гагулу, ни ее господина, хотя я заметил выражение сочувствия и жалости на лицах вождей и стражи, стоявшей позади короля. Что касается Гуда, он скрежетал зубами и едва сдерживал охватившее его негодование; наконец, не выдержав, он сделал шаг вперед, словно желая броситься к ней на помощь. С проницательностью, столь свойственной женщинам, девушка поняла, что происходит у него в душе. Она подбежала к нему и, пав перед ним на колени, обняла его «прекрасные белые ноги».

— О белый отец с далеких звезд! — взывала она. — Набрось на меня плащ твоей защиты, возьми меня под сень твоего могущества и спаси от этих бессердечных людей!

— Хорошо, моя милочка, я позабочусь о тебе! — взволнованно ответил Гуд на английском языке. — Ну, встань, встань, детка, успокойся! — И, наклонившись к ней, он взял ее за руку.

Твала обернулся, и по его знаку Скрагга выступил вперед с поднятым копьем.

— Пора начинать! — шепнул мне сэр Генри. — Чего вы ждете?

— Затмения, — напомнил я. — Вот уже полчаса я не свожу глаз с луны, но в жизни не видал, чтобы она так ярко светила.

— Нужно идти на риск и немедленно, иначе девушку убьют. Твала теряет терпение.

Я не мог не согласиться с этим доводом и, прежде чем действовать, еще раз взглянул на яркий диск луны. Думаю, что никогда ни один самый ревностный астроном, желающий доказать новую теорию, не ждал с таким волнением начала небесного явления. Шагнув вперед и приняв самый торжественный вид, на какой только способен, я стал между распростертой девушкой и поднятым копьем Скрагги.

— Король! — промолвил я. — Этому не бывать! Мы не позволим тебе убить эту девушку. Отпусти ее с миром.

Твала вскочил в бешеном гневе, и шепот изумления пронесся среди вождей и сомкнутых рядов девушек, робко окруживших нас в ожидании развязки этой трагедии.

— Белая собака, как смеешь ты тявкать на льва, находящегося в своей пещере? Этому не бывать? В уме ли ты? Берегись, как бы судьба этой девчонки не постигла и тебя, и тех, с кем ты пришел! Ты думаешь, что сможешь спасти и ее, и себя? Кто ты такой, что осмеливаешься становиться между мной и моими желаниями? Прочь с дороги, говорю тебе! Скрагга, убей ее! Эй, стража! Схватить этих людей!

Услышав приказ, несколько вооруженных воинов быстро выбежали из-за хижины, куда их, очевидно, предусмотрительно спрятали до нашего прихода.

Сэр Генри, Гуд и Амбопа стали около меня и подняли свои винтовки.

— Остановитесь! — грозно закричал я, хотя, признаться, душа моя в этот момент ушла в пятки. — Остановитесь! Мы, белые люди, спустившиеся со звезд, говорим, что этого не будет, ибо берем девушку под свою защиту. Если вы сделаете хоть один шаг, мы погасим Луну. Мы, живущие в ее чертогах, сделаем это и погрузим всю Землю во мрак. Попробуйте только ослушаться, и вы увидите воочию всю силу нашего колдовства.

Моя угроза подействовала. Стража отступила, а Скрагга остановился как вкопанный с поднятым наготове копьем.

— Слушайте, слушайте этого лжеца, который хвастается, что может потушить Луну, словно светильник! — визжала Гагула. — Пусть же он это сделает, и тогда девушку можно будет пощадить. Да, да, пусть он это сделает или сам умрет с ней, сам и все, кто с ним пришел!

С отчаянием я взглянул на луну и, к моей невероятной радости, увидел, что календарь Гуда нас не подвел: на краю огромного яркого диска появилась легкая тень и поверхность его начала заметно тускнеть.

Я торжественно поднял руку к небу, причем моему примеру тотчас же последовали сэр Куртис и капитан Гуд, и с пафосом продекламировал несколько строф из легенд Инголдзби. Сэр Генри внушительно и громко произнес несколько строк из Ветхого Завета, а Гуд обратился к царице ночи с длиннейшим потоком самых отборных классических ругательств, на которые только был способен.

Тень медленно наползала на сияющую поверхность луны, и, по мере того как она двигалась, в толпе начали раздаваться сдержанные возгласы изумления и страха.

— Смотри, о король! — вскричал я. — Смотри, Гагула! Смотрите и вы, вожди, воины и женщины! Скажите, держат ли свое слово белые жители звезд, или они пустые лжецы? Луна темнеет на ваших глазах; скоро наступит полный мрак, да, мрак, в час полнолуния! Вы просили чуда — вот оно! Гасни, о Луна! Потуши же свой свет, ты, чистая и непорочная, сломи гордые сердца кукуанов, окутай глубоким мраком весь мир!

Вопль ужаса вырвался у всех присутствующих. Толпа окаменела от страха; некоторые с криками бросились на колени и начали громко причитать. Что касается Твалы, он сидел неподвижно, оцепенев от страха, и я заметил, что, несмотря на свою темную кожу, он побледнел. Только Гагула не испугалась.

— Тень пройдет! — убеждала она. — Не бойтесь, в своей жизни я наблюдала это не раз! Ни один человек не может погасить Луну. Не падайте духом! Все равно это пройдет!

— Подождите, и вы еще не то увидите, — ревел я в ответ, подпрыгивая на месте от волнения. — «О Луна! Луна! Луна! Почему ты так холодна и непостоянна?»

Эта подходящая цитата была позаимствована мною из одного весьма популярного любовного романа, который я случайно где-то читал. Теперь, вспоминая это, я думаю, что с моей стороны было весьма неблагодарным оскорблять владычицу небес, так как в этот вечер она доказала, что была нашим самым верным другом, и, в сущности, меня не должно было трогать то, как она себя вела в романе по отношению к пылкому влюбленному. И, обращаясь к капитану, я добавил:

— Ну, а теперь валяйте вы, Гуд: я не помню больше никаких стихов. Прошу вас, начинайте снова ругаться, дружище!

Капитан Гуд с величайшей готовностью отозвался на мой призыв к его таланту. Я никогда не предполагал, как виртуозно может ругаться морской офицер и каковы его способности в этой области. В течение десяти минут он ругался без передышки, ни разу не повторившись.

Тем временем темное пятно все больше закрывало лунный диск, и огромная толпа в полном молчании, как зачарованная, пристально глядела на небо, не в силах отвести глаз от поразительного зрелища. Странные, жуткие тени поглощали свет луны. Царила зловещая тишина. Все замерло, словно скованное дыханием смерти. Медленно текло время среди этого торжественного безмолвия. С каждой минутой полный диск луны все более и более входил в тень земли, и тьма неумолимо и величественно наплывала на лунные кратеры. Казалось, что огромный бледный шар приблизился к земле и стал еще больше. Луна приобрела медный оттенок, а затем та часть ее поверхности, которая не была еще охвачена мраком, стала пепельно-серой, и, наконец, перед наступлением полного затмения сквозь багровый туман вырисовались зловещие, мерцающие очертания лунных гор и равнин.

Тень поглощала луну — она уже заволокла более половины ее кроваво-красного диска. Стало душно. А тень наползала все дальше и дальше, багровая мгла сгущалась все больше и больше, и мы уже едва могли различить свирепые лица находившихся около нас людей. Толпа безмолвствовала, и Гуд прекратил ругаться.

— Луна умирает — белые волшебники убили Луну! — вдруг гаркнул Скрагга. — Мы все теперь погибнем во мраке!

И, объятый не то яростью, не то ужасом, а может быть, и тем и другим, он поднял свое копье и изо всей силы ударил им сэра Генри в грудь. Но он забыл про кольчуги, подаренные нам королем, которые мы носили под одеждой. Копье его отскочило, не причинив никакого вреда, и, прежде чем он успел нанести второй удар, сэр Куртис вырвал у него оружие и пронзил его насквозь. Скрагга упал мертвый.

Увидев это, девушки, уже обезумевшие от ужаса при виде сгущающейся тьмы и зловещей тени, которая, как они думали, пожирает луну, пронзительно закричали и в дикой панике бросились бежать к воротам крааля. Но паника охватила не только девушек. Сам король в сопровождении своих телохранителей и нескольких вождей, а также Гагула, умевшая ковылять с необычайным проворством, кинулись в хижины.

Минуту спустя площадь опустела, остались только мы, Фулата, Инфадус, бóльшая часть посетивших нас ночью военачальников и бездыханное тело Скрагги, сына Твалы.

— Вожди! — воскликнул я. — Мы совершили чудо, которое вы от нас требовали. Если вы удовлетворены, нам немедленно нужно оставить Луу и бежать в предложенное вами место. Наши чары будут продолжаться час и еще полчаса. Приостановить их действие мы сейчас не можем. Воспользуемся же темнотой!

— Идемте! — сказал Инфадус и направился к воротам крааля.

За ним последовали в благоговейном трепете полководцы, мы сами и красавица Фулата, которую Гуд вел за руку.

Не успели мы дойти до ворот, как луна окончательно скрылась, и на черном, как чернила, небе стали загораться звезды.

Мы взяли друг друга за руки и, спотыкаясь на каждом шагу, исчезли во мраке.

Глава XII

Перед боем

К счастью для нас, Инфадус и другие вожди прекрасно знали каждую тропинку в городе, так что, несмотря на непроглядную тьму, мы быстро двигались вперед.

Мы шли уже более часа, когда наконец затмение начало идти на убыль и исчезнувший первым край луны выглянул вновь. Внезапно мы увидели, как серебряный луч прорвался сквозь мрак, и с его появлением возник какой-то удивительный, красный, как пламя, отблеск, вспыхнувший, словно яркий светильник, на темном фоне неба. Это было необычайное и поистине прекрасное зрелище. Минут пять спустя звезды начали бледнеть и стало настолько светло, что мы могли осмотреться вокруг. Оказалось, что мы уже очутились за пределами города Луу и приближались к большому холму с плоской вершиной, имевшему примерно две мили в окружности.

Этот холм, представляющий собой вполне обычную для Южной Африки формацию, был не очень высок — не более двухсот футов в самой высшей точке, — однако склоны его, покрытые валунами, были довольно обрывисты. Холм имел форму подковы. Вершина его образовывала плато, покрытое травой, которое, по словам Инфадуса, использовалось как военный лагерь для большого количества войск. Обычно его гарнизон состоял из одного полка, то есть трех тысяч человек, однако, с трудом поднявшись по крутому склону, мы увидели при свете вновь показавшейся луны, с каждой минутой сиявшей все ярче, что там собралось несколько полков.

Когда мы вышли наконец на плато, оно оказалось заполненным толпами дрожащих от страха людей. Необычайное явление природы прервало их сон, и теперь, сбившись в плотную и оцепеневшую от ужаса массу, они наблюдали его.

Мы молча прошли через эту толпу и подошли к хижине, стоявшей в центре плато. К нашему большому удивлению, там нас ожидали два человека, нагруженные нашими немногочисленными пожитками, которые нам, конечно, пришлось оставить при поспешном бегстве.

— Я послал за ними, — объяснил мне Инфадус, — а также и за этой вещью, — и он поднял давно утерянные брюки Гуда.

С восторженным воплем Гуд бросился к ним и немедленно начал их натягивать.

— Неужели мой повелитель желает скрыть от нас свои прекрасные белые ноги? — с сожалением воскликнул Инфадус.

Но капитан Гуд упорствовал в своем намерении, и его прекрасные белые ноги в последний раз мелькнули перед восхищенными взорами кукуанов.

Гуд очень скромный человек. С этих пор кукуанам пришлось удовлетворять свои эстетические запросы лишь лицезрением его единственной бакенбарды, прозрачного глаза и движущихся зубов.

Все еще созерцая брюки Гуда взглядом, исполненным блаженных воспоминаний, Инфадус сообщил нам, что он приказал с наступлением рассвета собрать полки, чтобы разъяснить им цель восстания, которое решили поднять военачальники, а также для того, чтобы представить им законного наследника престола — Игнози.

Как только взошло солнце, войско, общей численностью почти в двадцать тысяч воинов, представлявших собой цвет кукуанской армии, было собрано на обширном плато, куда проследовали и мы. Воины построились в плотное каре — поистине грандиозное зрелище. Мы остановились на открытой стороне квадрата, где нас быстро окружили главные вожди и военачальники.

К ним-то, после того как воцарилось молчание, и обратил свою речь Инфадус. Подобно большинству представителей кукуанской знати, он был прирожденным оратором. Красочным и изящным языком он поведал историю отца Игнози: как он был предательски убит королем Твалой, как его жена и сын были изгнаны и обречены на голодную смерть. Затем он напомнил о том, что страна стонет и страдает под жестоким игом Твалы, приведя в пример события предыдущей ночи, когда много лучших людей страны было предано страшной смерти под тем предлогом, что они якобы являются преступниками. Затем он перешел к рассказу о том, как белые вожди, созерцая со звезд землю, увидели эти страдания и решили ценою собственных лишений облегчить участь кукуанов; как они взяли поэтому за руку законного короля этой страны, Игнози, который томился в изгнании, и провели его через горы; как они воочию увидели темные деяния Твалы и как, чтобы убедить колеблющихся и спасти жизнь девушки Фулаты, они силой своего могущественного волшебства погасили Луну и убили молодого дьявола Скраггу. Они и впредь готовы быть верными друзьями кукуанов и помочь им свергнуть Твалу и возвести законного короля, Игнози, на захваченный Твалой трон.

Он закончил свою речь среди одобрительного шепота. Затем вперед выступил Игнози и в свою очередь обратился к собравшимся. Повторив все, что сказал его дядя Инфадус, он закончил следующими словами:

— О вожди, военачальники, воины и народ! Вы слышали мои слова. Теперь вы должны сделать выбор между мною и тем, кто восседает на моем троне, тем, кто убил своего брата и изгнал сына своего брата, чтобы тот умер во мраке и холоде. Они, — указал он на вождей, — могут сказать вам, действительно ли я король, так как видели змею, обвивающуюся вокруг моего тела. Если бы я не был королем, то разве эти белые люди, владеющие тайнами волшебства, были бы на моей стороне? Трепещите, вожди, военачальники, воины и народ! Разве тьма, которой они покрыли землю, чтобы вселить страх в душу Твалы, не застилает ваш взор?

— Это так, — ответили воины.

— Я — ваш король. Я говорю вам, что я — король! — Игнози выпрямился во весь свой исполинский рост и поднял над головой боевой топор с широким лезвием. — Если есть среди вас человек, который скажет, что это не так, пусть он выйдет вперед, и я сражу его, и кровь его будет пурпурным знаком того, что я говорю вам правду. Пусть он выйдет вперед, — и он потряс в воздухе своим огромным топором, засверкавшим на солнце.

Никто, по-видимому, не был склонен отозваться на этот героический вариант песенки «Выходи-ка, Дилли, чтоб тебя убили», поэтому наш бывший слуга продолжил свою тронную речь:

— Я действительно ваш король, и если вы будете стоять в битве рядом со мною, то я поведу вас к победе и к славе. Я дам вам быков и жен, и вы займете первое место в моем войске. Если же вам суждено пасть в бою, я паду вместе с вами. Выслушайте обет, который я даю вам. Когда я взойду на престол моих предков, я положу конец кровопролитию в нашей стране. Вам больше не придется возмущаться несправедливыми убийствами, и охотницы за колдунами не будут выслеживать людей и предавать их смерти без всякой причины. Ни один человек не умрет насильственной смертью, если он не совершил преступления. Окончится захват ваших краалей. Каждый из вас будет спать спокойно в своей хижине, не страшась ничего, и правосудие будет царить на всей нашей земле. Сделайте же свой выбор, вожди, военачальники, воины и народ!

— Наш выбор сделан, о король! — последовал ответ.

— Хорошо. А теперь обернитесь и посмотрите, как посланцы Твалы спешат из великого города на восток и на запад, на север и на юг, чтобы собрать могучую армию и предать смерти меня, и вас, и моих белых друзей и защитников. Завтра или, быть может, послезавтра Твала придет сюда со всеми, кто еще верен ему. Тогда я смогу увидеть, кто из вас действительно предан мне, кто не страшится умереть в борьбе за правое дело. И я говорю вам, что об этих людях я не забуду, когда придет время делить добычу. Я сказал, о вожди, военачальники, воины и народ. А теперь идите в свои хижины и готовьтесь к бою.

Наступило молчание. Один из вождей поднял руку, и прогремел королевский салют: «Куум!» Это был знак того, что полки признали Игнози своим королем. Затем они разошлись, построившись в отряды.

Полчаса спустя мы держали военный совет, на котором присутствовали все командующие полками. Нам было ясно, что вскоре нас атакуют численно превосходящие силы противника. Действительно, с нашего удобного наблюдательного пункта нам было видно, как стягиваются войска и как из Луу выходят во всех направлениях посланцы, безусловно для того, чтобы собрать войска на помощь королю. У нас было около двадцати тысяч воинов, составляющих семь лучших полков страны. По подсчетам Инфадуса и вождей, в настоящее время у Твалы было собрано в Луу по крайней мере тридцать-тридцать пять тысяч верных ему воинов. Кроме того, они полагали, что к середине следующего дня он сможет собрать еще не менее пяти тысяч. Не исключалась возможность, что часть его войск дезертирует и перейдет на нашу сторону, но на этом, конечно, нельзя было строить никаких расчетов. Пока было ясно одно: ведутся деятельные приготовления для того, чтобы нанести нам поражение. Большие отряды вооруженных воинов уже появились у подножия холма. Все указывало на то, что готовится атака. Однако Инфадус и другие вожди держались того мнения, что ночью противник не перейдет в наступление, поскольку это время будет посвящено подготовке. Кроме того, необходимо было всеми возможными средствами рассеять тяжелое впечатление, произведенное на воинов затмением Луны, которое кукуаны считали колдовством. Военачальники утверждали, что атака произойдет утром, и оказалось, что они были правы.

Тем временем мы принялись за работу, стараясь как можно лучше укрепить свои позиции. Все без исключения принимали в этом участие. Казалось, что не хватит времени, чтобы все закончить, но в течение дня были сделаны настоящие чудеса. Наш холм представлял собою скорее санаторий, чем крепость, ведь обычно служил лагерем для тех военных частей, которым ранее приходилось нести службу в районах страны, отличавшихся нездоровым климатом. Пришлось тщательно завалить грудой камней все пути, ведущие на вершину холма, и сделать все другие возможные подступы настолько неприступными, насколько можно было это осуществить за столь короткое время. В разных точках были сложены валуны, их предполагалось сбрасывать на наступающего противника. Для всех полков были намечены определенные позиции. Одним словом, мы осуществили все подготовительные мероприятия, какие нам удалось сообща придумать.

Перед самым заходом солнца мы заметили небольшую группу воинов, направляющуюся к нам из Луу. У одного из них в руке был пальмовый лист в знак того, что он идет в качестве парламентера.

Когда он приблизился, Игнози, Инфадус, представители военачальников и мы сами спустились к подножию холма, к нему навстречу. Это был человек мужественной внешности, в форменном плаще из леопардовой шкуры.

— Приветствую вас! — крикнул он, когда подошел ближе. — Король приветствует тех, кто начал святотатственную войну против него. Лев шлет приветствия шакалам, злобно рычащим у его ног.

— Говори! — сказал я.

— Вот слова короля. Сдайтесь на его милость или вас постигнет худшая участь. У черного быка уже вырвано плечо, и король гоняет его, истекающего кровью, по лагерю[46].

— Каковы же условия Твалы? — осведомился я из любопытства.

— Его условия милосердны, как подобает великому королю. Вот слова Твалы, Одноглазого, Великого, Мужа тысячи жен, Повелителя кукуанов, Хранителя Великого Пути, Возлюбленного тех, что сидят в безмолвии там, в горах, Тельца Черной Коровы, Слона, чья поступь сотрясает землю, Ужаса Злодеев, Страуса, чьи ноги пожирают пустыню, Исполинского, Черного, Мудрого, короля по древнему праву наследования! Вот слова Твалы: «Я буду милосерден, и для меня достаточно немного крови. Один человек из каждого десятка должен умереть, остальным будет предоставлена свобода. Но белый человек по имени Инкубу, убивший моего сына Скраггу, и черный человек, его слуга, заявляющий притязания на мой трон, и Инфадус, мой брат, затевающий мятеж против меня, — эти люди должны умереть в мучениях: их принесут в жертву Молчаливым». Таковы милосердные слова Твалы.

После краткого совещания с остальными я ответил ему очень громким голосом, чтобы меня могли услышать все воины:

— Возвращайся, пес, к Твале, пославшему тебя, и скажи ему, что мы — Игнози, законный король кукуанов, Инкубу, Бугван и Макумазан — белые мудрецы, спустившиеся со звезд, колдуны, которые могут гасить Луну, Инфадус, родом из королевского дома, вожди, военачальники и народ, собравшиеся здесь, — отвечаем Твале. Мы заявляем, что не покоримся, и, прежде чем дважды зайдет солнце, труп Твалы застынет у ворот его крааля и Игнози, отца которого убил Твала, будет царствовать вместо него. А теперь иди, пока мы не выгнали тебя плетью, и берегись поднять руку на людей, подобных нам.

Парламентер громко рассмеялся.

— Мужчину не испугаешь напыщенными речами! — крикнул он. — Посмотрим, будете ли вы завтра такими же храбрецами, вы, могущие погасить Луну! Сражайтесь же, будьте отважны и веселы, пока вороны не обклюют ваши кости так, что они станут белее, чем ваши лица. Прощайте! Быть может, мы встретимся в бою. Прошу вас, не улетайте пока обратно на звезды, дождитесь меня, белые люди!

И, пустив в нас последнюю стрелу сарказма, он удалился. Почти сейчас же вслед за его уходом солнце село, и на землю спустилась тьма.

В ту ночь у нас было много работы, несмотря на то что все чрезвычайно устали. Продолжалась подготовка к завтрашнему бою, насколько это было возможно при свете луны. Посланцы уходили, чтобы передать наши распоряжения, и вновь возвращались туда, где сидели мы, совещаясь. Наконец, примерно в час пополуночи, мы сделали все, что было в наших силах, и весь лагерь погрузился в сон. Только оклики часовых изредка нарушали тишину. Мы с сэром Генри в сопровождении Игнози и одного из вождей спустились с холма и обошли передовые посты. По мере того как мы продвигались, в самых неожиданных местах перед нами внезапно вырастали копья, сверкавшие в лунном свете, и мгновенно исчезали, как только мы произносили пароль. Ясно было, что никто не спит на своем посту. Затем мы вернулись, осторожно пробираясь среди тысяч спящих воинов, многие из которых в последний раз наслаждались сном на этой земле.

Лунный свет играл на их копьях и скользил по лицам спящих, делая их похожими на мертвецов. Холодный ночной ветер развевал их плюмажи, похожие на те, что украшают катафалки. Они лежали в беспорядке, разметавшись во сне, и их рослые, мужественные фигуры казались призрачными и странными при лунном свете.

— Как вы думаете, многим ли из них суждено дожить до завтрашней ночи? — спросил сэр Генри.

Я лишь покачал головой в ответ, продолжая смотреть на спящих. Мое воображение было возбуждено, несмотря на усталость, и мне казалось, что ледяная рука смерти уже коснулась этих людей. Я мысленно отмечал тех, на ком лежала роковая печать, и мною овладели ощущение великой тайны человеческой жизни и глубокая печаль от сознания ее трагической обреченности. Сегодня ночью эти тысячи людей спят здоровым сном, а завтра они, а может быть, и мы вместе с ними, и многие другие погибнут, и холодное дыхание смерти скует их тела. Их жены станут вдовами, их дети — сиротами, а их хижины никогда более не увидят своих хозяев. Только древняя луна продолжит безмятежно сиять, и ночной ветер по-прежнему будет шевелить траву, и широкие земные просторы будут счастливо отдыхать, так же как и за целую вечность до того, как эти люди появились на них, так же как и целую вечность спустя после того, как о них забудут.

Однако, пока существует мир, человек не умирает. Правда, имя его стирается, но ветер, которым он дышал, продолжает раскачивать верхушки сосен в горах, эхо произнесенных им слов еще звучит в пространстве, мысли, рожденные его мозгом, делаются сегодня нашим достоянием. Его страсти вызвали нас к жизни, его радости и печали близки и нам, а конец, от которого он пытался в ужасе бежать, ждет также каждого из нас. Вселенная действительно полна призраков — не кладбищенских привидений в погребальных саванах, а неугасимых, бессмертных частиц жизни, которые, однажды возникнув, никогда не умирают, хотя незаметно сливаются одна с другой и изменяются, изменяются вечно.

Подобные мысли проходили в моем сознании, пока я стоял и смотрел на мрачные, фантастические очертания тел воинов, спящих, как сказано в их поговорке, «на своих копьях». По мере приближения старости мною, к великому моему сожалению, все более овладевает отвратительная привычка размышлять.

— Куртис, — обратился я к сэру Генри, — я нахожусь в состоянии самой постыдной паники.

Сэр Генри погладил свою белокурую бороду и засмеялся:

— Мне уже не раз приходилось слышать от вас подобные замечания, Квотермейн.

— Да, но сейчас я говорю всерьез. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из нас доживет до следующей ночи. Нас атакуют превосходящие силы противника, и очень мало надежды, что мы удержим свои позиции.

— Во всяком случае, дешево их не отдадим. Послушайте, Квотермейн, дело это скверное и, по правде говоря, не надо было нам в него вмешиваться, но раз уж так вышло, мы должны сделать все, что в наших силах. Если мне суждено умереть, то я предпочитаю быть убитым в бою. К тому же теперь, когда осталось так мало шансов на то, что я найду моего несчастного брата, мне легче примириться с мыслью о смерти. Но смелым сопутствует удача, — может быть, нас еще ждет успех. Резня, конечно, будет ужасная, и поскольку нам нужно поддержать свою репутацию, то придется быть в самых опасных местах.

Последнее замечание сэр Генри произнес мрачным голосом, но в глазах его вспыхивали искорки, говорившие совсем иное. Мне даже кажется, что ему нравилось воевать.

Затем мы ушли к себе и проспали два часа.

Как раз перед восходом солнца нас разбудил Инфадус, пришедший нам сказать, что в Луу наблюдается большое оживление и мелкие отряды королевских войск движутся к нашим передовым постам.

Мы встали и облачились для боя в кольчуги, за которые были весьма благодарны Твале. Сэр Генри занялся этим с увлечением и нарядился, будто кукуанский воин.

— Когда вы в Стране Кукуанов, поступайте, как кукуаны, — заметил он, натягивая кольчугу на свои широкие плечи, и она облегла, словно перчатка.

Но на этом он не остановился. По его просьбе, Инфадус снабдил его полной боевой формой. Он надел плащ из леопардовой шкуры, который носили вожди, увенчал свое чело плюмажем из черных страусовых перьев, являющимся привилегией высших военачальников, и опоясался великолепной муча из белых буйволовых хвостов. Сандалии, тяжелый боевой топор, круглый железный щит, обтянутый белой буйволовой кожей, и положенное по уставу количество толл, или метательных ножей, дополняли его снаряжение, к которому он все же добавил свой револьвер. Туалет был, конечно, дикарский, но я должен сказать, что никогда не видел более внушительного зрелища, чем сэр Генри в этом одеянии, подчеркивающем его могучее сложение.

Когда вскоре прибыл Игнози, облаченный в такой же костюм, я подумал про себя, что впервые вижу двух столь великолепных богатырей. Не могу похвастаться, чтобы кольчуга была так же к лицу капитану Гуду и мне. Дело в том, что капитан не захотел расстаться со своими брюками. Плотный приземистый джентльмен, с моноклем в глазу и лицом, чисто выбритым с одной стороны, облаченный в кольчугу, тщательно заправленную в довольно-таки обтрепанные вельветовые брюки, производил несомненно потрясающее, но отнюдь не величавое впечатление.

О себе могу сказать, что, поскольку кольчуга была мне велика, я надел ее поверх всей одежды, и она довольно неуклюже торчала во все стороны. Кроме того, я решил идти в бой с голыми ногами, чтобы в случае, если придется стремительно отступать, легче было бежать; поэтому я пожертвовал брюками, оставшись в одних вельдскунах. Копье и щит, которыми я не умел пользоваться, пара толл, револьвер и, наконец, огромный плюмаж, прикрепленный к охотничьей шляпе, чтобы сделать мою внешность еще более кровожадной, завершали мою скромную экипировку. И конечно, мы вооружились винтовками. Но поскольку у нас было очень мало патронов, они были бесполезны во время атаки. Поэтому мы распорядились, чтобы винтовки несли воины, следовавшие за нами. Снарядившись в поход, мы поспешно поели и отправились посмотреть, как идут дела на небольшом холмике из коричневого камня на плато, который одновременно служил штабом и наблюдательным пунктом.

Здесь мы нашли Инфадуса, окруженного его полком Серых, безусловно лучшим в кукуанской армии. Впервые мы увидели его в пограничном краале. В настоящее время полк численностью в три тысячи пятьсот человек оставался в резерве и воины группами лежали на траве, наблюдая, как длинные колонны королевских войск, подобно веренице муравьев, выползают из Луу. Казалось, этим колоннам нет конца. Всего их было три, и каждая насчитывала не менее одиннадцати-двенадцати тысяч человек.

Выйдя за пределы города, они построились в боевом порядке. Затем один отряд повернул направо, другой — налево, а третий стал медленно приближаться к нам.

— А-а! — сказал Инфадус. — Они собираются атаковать нас сразу с трех сторон!

Эта новость была весьма серьезной, поскольку наши позиции на вершине горы, по крайней мере полторы мили в окружности, были очень растянуты и важно было сконцентрировать для обороны наши сравнительно малые силы. Мы не могли указывать противнику, каким образом следует нас атаковать, поэтому нужно было в этих сложных условиях сделать все возможное. Мы отправили во все концы приказы подготовиться к отражению отдельных атак.

Глава XIII

Нападение

Без малейшего признака поспешности и суеты все три колонны медленно продвигались вперед. На расстоянии около пятисот ярдов от нас средняя — она же главная — колонна остановилась в том месте, где начиналась узкая полоса земли, которая врезалась в наш холм, имевший приблизительно форму подковы с отрогами, обращенными к Луу. Маневр был рассчитан на то, чтобы дать возможность другим двум колоннам обойти холм и напасть на нас одновременно с трех сторон.

— Эх, если бы у нас был гетлинг![47] — вздохнул капитан Гуд, глядя на сомкнутые фланги воинов внизу. — Через двадцать минут я очистил бы всю равнину!

— Но так как его нет, — ответил сэр Генри, — не стоит и вздыхать о нем. А что, если вы, Квотермейн, попробуете в них выстрелить? Сможет ли ваша пуля долететь до того рослого малого, который, как мне кажется, командует отрядом? Однако полагаю, что у вас столько же шансов попасть в него, сколько и промахнуться. Держу пари на целый соверен — если, конечно, мы выпутаемся из этой истории, — что ваша пуля не долетит до него по крайней мере на пять ярдов.

Это задело меня за живое, и, зарядив «экспресс» разрывной пулей, я стал ждать, пока моя мишень в сопровождении ординарца не отошла ярдов на десять от отряда, чтобы получше рассмотреть наши позиции. Я лег и, положив «экспресс» на скалу, прицелился. Учитывая траекторию и то обстоятельство, что моя винтовка била лишь на триста пятьдесят ярдов, я прицелился в горло, рассчитав, что пуля должна попасть воину прямо в грудь. Он стоял совершенно спокойно и попасть в него, казалось, было легко, но из-за ветра, волнения или расстояния расчеты мои не оправдались.

Прицелившись, я спустил курок, и когда облако дыма рассеялось, то, к величайшей досаде, увидел, что мой воин стоит цел и невредим, а ординарец, находившийся не менее чем в трех шагах левее, лежит на земле, по-видимому убитый. Командир, в которого я целился, быстро повернулся и в явном смятении бросился бежать к своему отряду.

— Браво, Квотермейн! — закричал капитан Гуд. — Вы его здорово напугали!

Это меня ужасно разозлило, потому что нет ничего неприятнее, чем промахнуться в присутствии свидетелей, и я по мере возможности стараюсь этого избегать.

Когда человек является знатоком лишь одного дела, он стремится поддерживать свой авторитет мастерством. Неудача так меня взбесила, что я тут же совершил весьма опрометчивый поступок. Поспешно прицелившись в бегущего генерала, я послал ему вдогонку вторую пулю. На этот раз я не промахнулся — бедняга высоко взмахнул руками и упал ничком, как подкошенный. Я же от этого пришел в необузданный восторг, как самый настоящий зверь. Все это я привожу в подтверждение того, как мало мы думаем о других, когда дело касается нашей безопасности, тщеславия или репутации.

Наши воины, видевшие мой подвиг, приветствовали его громкими, восторженными криками, как новое доказательство чародейства белых людей и счастливое предзнаменование нашего успеха. Отряд же, которым командовал только что убитый военачальник (впоследствии мы узнали, что он действительно был командиром колонны), начал в беспорядке отступать. Сэр Генри и Гуд тотчас же схватили винтовки и принялись стрелять; особенно усерден в этом отношении был капитан, посылавший из своего винчестера пулю за пулей в сплошную массу отступающих воинов; я тоже пальнул в них раза два. В результате, насколько мы могли судить, нам удалось вывести из строя человек шесть-восемь, прежде чем они оказались на расстоянии, где наши выстрелы не могли причинить им вреда.

Как только мы прекратили стрельбу, откуда-то справа раздался угрожающий рев, тотчас же подхваченный с левой стороны, и обе неприятельские колонны одновременно бросились на нас с флангов. Услышав зловещий рев, сплошная масса воинов, стоявшая перед нами, немного раздалась и, распевая дикую песню, неторопливо побежала к нашей возвышенности, а затем — по узкой зеленой полосе, зажатой между отрогами холма. Мы трое (Игнози лишь время от времени помогал нам) встретили их частым ружейным огнем, но нам удалось убить лишь нескольких человек. На нас шла могучая лавина вооруженных людей, и стрелять в нее было все равно, что бросать мелкие камешки навстречу огромной, надвигающейся волне.

А они, размахивая и звеня копьями, с криком шли вперед и уже теснили наши сторожевые посты, расставленные у подножия холма. После этого наступление несколько замедлилось: хотя мы еще не оказали серьезного сопротивления, но нападающим приходилось взбираться в гору. Наша первая линия обороны была расположена примерно на полпути между основанием холма и его вершиной, вторая линия находилась на пятьдесят ярдов выше, а третья шла по самому краю плато.

А враги подходили все ближе и ближе с громким воинственным кличем:

— Twala! Twala! Chiele! Chiele![48]

А наши воины ответили:

— Ignosi! Ignosi! Chiele! Chiele!

Теперь неприятель был совсем близко. В воздухе засверкали толлы, и противники с пронзительным, диким воплем бросились друг на друга.

Завязался бой, и дерущиеся насмерть люди стали падать, как листья от осеннего ветра. Но вскоре превосходящие силы противника взяли верх, и наша первая линия обороны медленно отступила, пока не слилась со второй. Здесь битва разгорелась с новой силой, и вновь наши воины вынуждены были отступить выше, пока наконец через двадцать минут после начала сражения не вступила в бой третья линия обороны.

Поскольку нападающие были уже крайне утомлены и, кроме того, потеряли много людей убитыми и ранеными, то прорваться сквозь сплошную стену копий им оказалось не под силу. Битва то разгоралась, то затихала, обезумевшие от ярости полчища дикарей то продвигались вперед, то подавались назад, поэтому исход сражения был еще сомнителен. Сэр Генри следил за отчаянной схваткой загоревшимися глазами и внезапно, не говоря ни слова, бросился в самую гущу боя. Капитан Гуд последовал за ним, я же предпочел остаться на месте.

Наши воины увидели исполинскую фигуру сэра Генри среди сражающихся и с удвоенной яростью бросились на врага с криком:

— Nanzia Inkubu! Nanzia Unkungunklovo![49] Chiele! Chiele!

С этого момента можно было не сомневаться в исходе боя. Шаг за шагом, отчаянно сопротивляясь, воины Твалы начали отступать вниз по склону холма, пока наконец в замешательстве не соединились со своими резервами. В этот момент явился гонец и сообщил, что атака отбита и с левого фланга. Я уже начал поздравлять себя с тем, что хоть на время сражение прервалось, как вдруг, к нашему ужасу, мы увидели, что наши воины, сражавшиеся на правом фланге, бегут к нам через плато и за ними гонится огромная толпа врагов, которым, очевидно, удалось прорваться в этом месте.

Игнози, стоявший возле меня, сразу понял создавшееся положение и немедленно приказал резервному полку Серых, находившемуся вокруг нас, построиться и приготовиться к бою.

Игнози вновь отдал приказ, который был подхвачен и передан военачальникам, и буквально в следующее мгновение я, к своей величайшей досаде, сам не знаю как, оказался вовлеченным в гущу бешеной атаки наших войск, бросившихся навстречу врагу. Мне ничего не оставалось, как бежать с ними, и я, стараясь держаться как можно ближе к огромной фигуре Игнози, несся за ним так, будто очень хотел, чтобы меня убили. Минуты через две — мне казалось, что время летит невероятно быстро, — мы врезались в толпу наших воинов, убегающих от врага, которые тут же построились позади нас. А затем — затем я не знаю, что произошло. Я лишь помню ужасный, оглушительный шум сталкивающихся щитов, внезапное появление огромного бандита, с готовыми выскочить из орбит глазами, и устремленное на меня окровавленное копье. Уверен, что от одного этого зрелища большинство людей тут же упали бы без сознания, но должен с гордостью признаться, что не растерялся, сразу сообразив, что если останусь на месте, то мне несдобровать. Увидев, что враг готов на меня ринуться, я бросился к нему прямо под ноги, и так ловко, что он не смог остановиться и со всего разбега перепрыгнул через мое распростертое тело и грохнулся на землю. Прежде чем он смог подняться, я вскочил на ноги и свел с ним счеты выстрелом из револьвера.

Вскоре после этого кто-то сбил меня с ног, и я упал без сознания.

Очнувшись, я увидел склоненное надо мной лицо капитана Гуда, державшего в руке тыквенную бутыль с водой, и заметил, что нахожусь у каменного холма, то есть на плато, у нашего наблюдательного пункта.

— Как вы себя чувствуете, старина? — спросил он меня с беспокойством.

Я встал и, прежде чем ответить, отряхнулся.

— Ничего, благодарю вас.

— Слава богу! Когда я увидел, что вас сюда несут, у меня подкосились ноги: я подумал, что с вами все кончено.

— На этот раз обошлось благополучно, дружище. От удара у меня просто помутилось в голове. Но скажите, что произошло?

— Пока что неприятель отбит со всех сторон. Потери огромные: у нас две тысячи убитыми и ранеными, у них — не менее трех. Посмотрите-ка на это зрелище! — И он указал на длинные ряды приближающихся к нам людей.

Они шли группами по четыре человека и держали нечто вроде носилок, сделанных из шкур с прикрепленными в каждом углу петлями, чтобы их удобнее было нести. Между прочим, таких носилок всегда очень много в каждом отряде кукуанской армии. На этих шкурах лежали раненые. По мере того как их приносили, они наспех осматривались лекарями, которых полагалось десять на каждый полк. Если рана была не тяжелая, пострадавшего воина забирали и тщательно лечили, насколько, конечно, позволяли условия. Но если состояние раненого было безнадежно, то под предлогом врачебного осмотра один из лекарей вскрывал ему острым ножом артерию, и несчастный быстро и безболезненно умирал. Конечно, это ужасно, но, с другой стороны, не истинное ли это проявление милосердия?

В тот день таких случаев было много. Обычно к этому прибегают, когда рана нанесена в туловище, так как огромные лезвия кукуанских копий наносят глубокие и неизлечимые ранения. Несчастные страдальцы в основном находились в бессознательном состоянии; тем же, кто был в памяти, роковой надрез артерии делался так быстро и безболезненно, что они, казалось, этого не замечали. Но картина была настолько жуткой, что мы с капитаном Гудом поспешили уйти. На своем веку я не помню случая, который бы произвел на меня более удручающее впечатление, чем эта операция, когда окровавленные руки лекаря, вскрывая жилы, избавляли храбрецов от мук таким страшным образом. Лишь однажды в жизни мне пришлось испытать то же самое: когда после сражения я видел, как войска племени свази закапывали в землю своих смертельно раненных воинов живыми.

Чтобы не видеть ужасного зрелища, мы поспешно направились к противоположной стороне холма, где увидели сэра Генри, все еще державшего в руках боевой топор, Игнози, Инфадуса и нескольких вождей. Они очень серьезно о чем-то совещались.

— Слава богу, что вы пришли, Квотермейн! Я не совсем понимаю, что хочет делать Игнози. Хотя мы отбили нападение, но, кажется, к Твале прибывает большое подкрепление и он намеревается окружить нас с тем, чтобы взять измором.

— В таком случае дело наше плохо.

— Несомненно. Тем более что, по словам Инфадуса, у нас кончается вода.

— Да, это так, мои повелители, — подтвердил старый воин. — Ручей не может обеспечить такое огромное количество людей, и вода в нем быстро убывает. Еще до наступления ночи мы будем страдать от жажды. Макумазан, ты мудр и, разумеется, видел много войн в стране, откуда пришел, — конечно если вы, белые люди, вообще сражаетесь у себя на звездах. Скажи, что нам делать? Твала собрал новых воинов, которые займут места тех, кто пал. Но мы дали Твале урок: ястреб не думал, что цапля окажет ему сопротивление. Наш клюв пронзил ему грудь, и он боится напасть на нас вновь. Мы тоже измучены. Теперь он будет ждать, когда мы умрем; он обовьется вокруг нас, как змея вокруг своей добычи, пока мы сами не сдадимся.

— Понимаю, — вздохнул я.

— Итак, Макумазан, ты видишь, что у нас нет воды и очень мало пищи, поэтому мы должны выбрать одно из трех: либо томиться и слабеть подобно льву, умирающему от голода в своем логове, либо пытаться проложить себе путь на север, либо, — тут он встал и указал на тесно сомкнутые ряды наших врагов, — броситься прямо на них и схватить Твалу за горло. Инкубу — великий воин. Сегодня он дрался, как буйвол в сетях, и люди Твалы падали под ударами его топора, как молодые колосья пшеницы, побитые градом. Инкубу говорит: «Нападай!», но Слон всегда нападает. Что скажет Макумазан, хитрая старая лиса, который столь много видел в жизни и любит жалить своего врага сзади, исподтишка? Решающее слово будет, конечно, за Игнози, ибо он король и это его право, но перед этим мы хотим выслушать твой голос, о Макумазан, и голос человека с прозрачным глазом.

— А что скажешь ты, Игнози? — спросил я.

— Нет, отец мой, — ответил бывший слуга, облаченный в пышные, дикарские военные доспехи и имевший вид настоящего короля-воина, — говори ты и позволь мне выслушать твои слова. Ты мудр; по сравнению с тобой я лишь неразумный ребенок.

После столь настоятельной просьбы Игнози, наспех посоветовавшись с капитаном Гудом и сэром Куртисом, я в нескольких словах высказал ему свое мнение: поскольку мы окружены и уже ощущается недостаток воды, нам нужно самим напасть на Твалу. Я посоветовал Игнози сделать это немедленно, прежде чем «затянутся наши раны» и вид превосходящих сил противника не заставит сердца наших воинов «растопиться подобно жиру на огне». Иначе, заметил я, некоторые военачальники могут передумать и, помирившись с Твалой, перейти на его сторону и даже предать нас.

Мое мнение было, по-видимому, выслушано с одобрением. Должен сказать, что ни до этого, ни после мои советы не встречали нигде такого уважения, как у кукуанов. Но последнее слово было предоставлено Игнози, который, с тех пор как был признан законным королем, пользовался почти неограниченными правами своей верховной власти, включая, конечно, окончательное решение в вопросах военного руководства. Поэтому все глаза присутствующих устремились на него.

Некоторое время Игнози молчал, очевидно обдумывая создавшееся положение, и затем сказал:

— Инкубу, Макумазан и Бугван, храбрые белые люди и друзья мои. И ты, Инфадус, брат отца моего, и вы, вожди! Я решил: я нападу на Твалу сегодня, и от этого удара будет зависеть моя судьба и моя жизнь — да, моя жизнь и жизнь всех вас. Слушайте, что я решил. Вы видите, что этот холм изгибается подобно полумесяцу и равнина врезается в его изгиб зеленым языком?

— Мы это знаем, — подтвердил я.

— Так вот, — продолжил Игнози. — Сейчас полдень. Пусть наши воины утолят свой голод и отдохнут после утомительной битвы. Когда солнце повернется и немного пройдет по небу, приближаясь к закату, пусть твой полк, Инфадус, спустится еще с одним на зеленый язык. Когда Твала это увидит, он бросит туда свои полки, чтобы истребить твоих воинов. Но место это узкое, и полки врага будут бросаться против тебя лишь по одному, и твои воины будут уничтожать их один за другим. Глаза всей армии Твалы будут устремлены на битву, равной которой не видел ни один живущий на земле. С тобой, Инфадус, пойдет мой друг Инкубу. Когда Твала увидит его боевой топор, сверкающий в первом ряду Серых, сердце его охватит волнение и он падет духом. Я же поведу другой полк, и он расположится позади тебя, ибо, если Серые будут уничтожены — что может случиться, — останется король, за которого будут сражаться. Со мной пойдет мудрый Макумазан.

— Хорошо, о король! — ответил Инфадус, по-видимому относившийся с величайшим хладнокровием к предстоящему истреблению своего полка. Действительно, эти кукуаны удивительный народ! Их не пугает смерть, если этого требует исполнение долга.

— И пока глаза всей армии Твалы будут устремлены на эту битву, — говорил Игнози, — одна треть наших оставшихся в живых воинов, то есть около шести тысяч человек, спустится ползком с правого отрога холма и нападет на левый фланг армии Твалы, а другая треть так же незаметно спустится с левого отрога и нападет на его правый фланг. И когда я увижу, что вы готовы броситься на Твалу, тогда я с моими воинами нападу на него спереди. Если счастье нам будет сопутствовать, то победа будет за нами, и прежде чем Ночь промчится по горам на своих черных волах, мы уже будем спокойно сидеть в Луу. А теперь давайте подкрепимся пищей и приготовимся к бою. А ты, Инфадус, распорядись, чтобы мои приказания были точно выполнены. Да! Пусть мой белый отец Бугван пойдет с правым крылом, чтобы его сверкающий глаз вселял отвагу в сердца воинов.

Эти краткие распоряжения были исполнены с удивительной быстротой, что еще лишний раз убедило меня, насколько совершенна военная организация в Стране Кукуанов. Потребовалось всего лишь немного более часа, чтобы раздать воинам пищу (которую они тут же уничтожили), сформировать три отряда и разъяснить вождям план нападения. Наши войска, насчитывавшие теперь около восемнадцати тысяч человек, были приведены в боевую готовность, за исключением стражи, оставленной присматривать за ранеными.

Капитан Гуд подошел ко мне и сэру Генри.

— Прощайте, друзья, — сказал он. — Согласно приказу, я ухожу с правым крылом и поэтому хочу с вами проститься. Может быть, нам уже не придется больше встретиться, — добавил он многозначительно.

Мы молча пожали друг другу руки, проявив при этом традиционно установленную для англичан норму волнения.

— Дело наше рискованное, — подтвердил сэр Куртис, и его звучный голос слегка дрогнул. — Признаться, я не уверен, что увижу завтрашнее солнце. Насколько я понимаю, Серые, с которыми мне предстоит идти, должны сражаться до тех пор, пока не будут полностью уничтожены, чтобы дать возможность боковым отрядам незаметно спуститься с отрогов холма, обойти полки Твалы и напасть на них врасплох. Ну что ж, пусть будет так. Во всяком случае, это будет смерть, достойная мужчины! Прощайте и вы, старина, — обратился он ко мне. — Да хранит вас Бог! Я надеюсь, что вы выпутаетесь из всей этой истории и завладеете алмазами, но, если вам суждено остаться в живых, Квотермейн, послушайтесь моего совета: никогда больше не имейте дела с претендентами на престол!

Гуд еще раз крепко пожал нам руки и ушел. Затем Инфадус проводил сэра Генри в предназначенное для него место в первом ряду Серых. А я с самыми мрачными мыслями отправился с Игнози и занял свое место в полку, который должен был идти в атаку во вторую очередь.

Глава XIV

Последний бой Серых

Через несколько минут полки, получившие задание атаковать противника с флангов, выступили в полном молчании. Они двигались осторожно, под прикрытием холмистой гряды, чтобы скрыть свой маневр от зорких глаз разведчиков Твалы.

Через полчаса полки заняли свои позиции, образовав «рога», или фланги, армии. Тем временем Серые вместе с подкреплением в виде полка, известного под названием Буйволов, стояли неподвижно. Это было основное ядро армии, которое должно было принять на себя главный удар противника. Оба полка были совершенно свежими и в полном составе. Утром Серые находились в резерве, а в стычке с атакующими частями, прорвавшими нашу линию обороны, когда я, сражаясь в их рядах, получил ошеломляющий удар по голове, они потеряли очень мало людей. Что же касается Буйволов, то они утром образовывали третью линию обороны на левом фланге и, поскольку атакующим не удалось прорвать в этом пункте вторую линию, совсем не участвовали в бою.

Инфадус был предусмотрительный старый военачальник. Он прекрасно знал, как важно поднять боевой дух воинов перед горячей схваткой. Он воспользовался получасовым затишьем, чтобы обратиться к своему полку Серых с речью. Поэтическим языком он разъяснил воинам, какая огромная честь им оказана сражаться на передовой линии, да к тому же с белым воином в их рядах, спустившимся со звезд. В случае же, если войско Игнози одержит победу, он обещал всем, кто уцелеет в бою, много скота, а также повышение в звании.

Я оглядел длинные ряды развевающихся черных плюмажей и суровые лица воинов и со вздохом подумал, что всего лишь через один короткий час если не все, то большинство этих замечательных воинов-ветеранов, каждому из которых было не менее сорока лет, будут лежать мертвыми или умирающими. Иначе не могло быть: они присутствовали при чтении своего приговора, вынесенного с мудрым пренебрежением к человеческой жизни, присущим великому военачальнику. Это часто помогает ему сберечь свои силы и осуществить задачу: он идет на уничтожение известного количества людей, чтобы обеспечить остатку своей армии успех в борьбе за достижение поставленной цели. Серые были заранее приговорены к смерти и знали это. Задача их заключалась в том, чтобы вступать в бой с полками армии Твалы по мере того, как они один за другим будут входить на узкую зеленую полосу равнины, зажатую между отрогами холма. Они должны были сражаться до полного уничтожения противника или же до тех пор, пока фланговым частям не представится благоприятный момент для атаки. Все это было им известно, и тем не менее они ни минуты не колебались, и я не заметил ни тени страха на их лицах. Они стояли перед нами — люди, идущие на верную смерть, готовые вот-вот навек расстаться с благословенным светом дня, но без трепета ожидающие свершения приговора. Несмотря на напряженность момента, я не мог не сравнивать состояние их духа с моим собственным, которое было далеко не спокойным, и у меня вырвался невольный вздох зависти и восхищения. Никогда раньше мне не приходилось встречать такой преданности идее долга и такого безразличия к ее горьким плодам.

— Вот ваш король! — закончил свою речь старый Инфадус, указывая на Игнози. — Идите, чтобы сражаться и пасть за него — таков долг отважных. Да будет навеки проклято и покрыто позором имя того, кто боится умереть за своего короля, того, кто бежит от врага. Вот ваш король, вожди, военачальники и воины! Теперь принесите присягу священному знаку змеи, а потом идите за нами — Инкубу и я покажем вам путь в самое сердце войск Твалы.

Наступило минутное молчание. Затем внезапно среди сомкнутых фаланг, стоящих перед нами, возник легкий шум, подобный отдаленному рокоту моря, — это древки шести тысяч копий начали тихо стучать по щитам. Постепенно этот шум усиливался, как бы расширяясь, углубляясь и нарастая, пока наконец не превратился в оглушительный грохот, эхо которого, отражаемое горами, казалось раскатами грома и заполняло воздух тяжелыми волнами звуков. Затем он стал затихать и наконец замер совсем. В тишине внезапно прогремел оглушительный королевский салют.

Я подумал про себя, что Игнози был вправе испытывать огромную гордость в этот день, — наверно, ни одного из римских императоров так не приветствовали идущие на смерть гладиаторы.

Игнози выразил свою признательность за это грандиозное выражение почтения тем, что поднял свой боевой топор. Затем Серые построились, образовав три колонны, каждая численностью около тысячи воинов, не считая командиров, и направились к своим позициям. Когда последняя колонна прошла около пятисот ярдов, Игнози стал во главе Буйволов, которые также построились в три колонны. По его команде мы двинулись вперед. Нечего и говорить о том, что я в этот момент возносил самые горячие молитвы, чтобы мне удалось спасти свою шкуру и выйти невредимым из этой неприятной истории. Мне приходилось бывать в необычайных переделках, но в такой скверной оказался впервые. Никогда мои шансы на спасение не были так ничтожны.

К тому времени, как мы достигли края плато, Серые прошли уже половину пути, спускаясь по склону холма. У его подножия начинался покрытый травой клин, врезавшийся в центр подковы, образованной отрогами холма. Этот клин был похож на стрелку в лошадином копыте, смыкающуюся с подковой. В лагере Твалы, на равнине, было заметно большое движение. Полки один за другим выходили быстрым шагом, переходящим в бег, торопясь достигнуть основания зеленого треугольника прежде, чем атакующие части выйдут на равнину Луу.

Этот клин, примерно сотни три ярдов глубиной даже у основания, был не более трехсот пятидесяти шагов в поперечнике, а в узкой своей части, или вершине, — едва ли девяносто шагов. Спустившись с холма, Серые вышли на вершину зеленого треугольника одной колонной, но, дойдя до места, где треугольник становился достаточно широким, вновь построились в три ряда и замерли на месте.

Тогда мы, то есть Буйволы, также спустились на вершину треугольника и заняли позиции в резерве, примерно на сто ярдов позади последней линии Серых и несколько выше их. Воспользовавшись временным бездействием, мы наблюдали, как вся армия Твалы быстро движется по направлению к нам. Очевидно, со времени утренней атаки успело подойти подкрепление, и в настоящий момент, несмотря на понесенные потери, армия насчитывала не менее сорока тысяч человек. По мере того как наступающие войска приближались к основанию треугольника, они начали колебаться — что предпринять дальше, поскольку увидели, что одновременно только один полк может пройти в ущелье, образованное отрогами холма. Кроме того, на расстоянии примерно семидесяти ярдов от входа в ущелье стоял знаменитый полк Серых, краса и гордость кукуанской армии, готовый преградить им дорогу, подобно тому как некогда трое римлян удерживали мост против тысяч атакующих. Напасть на Серых можно было только с фронта, так как с обоих флангов их защищали высокие склоны холма, покрытые валунами. Наступающие заколебались и наконец остановились. Очевидно, они не очень стремились скрестить свои копья с этими мрачными, мужественными воинами, построенными в три линии и готовыми принять бой. Из рядов противника внезапно выбежал какой-то высокий военачальник в обычном головном уборе из страусовых перьев в сопровождении группы вождей и ординарцев, — вероятно, это был сам Твала. Он отдал приказ, и первый полк с криком бросился в атаку на Серых, которые продолжали в полном молчании стоять не двигаясь, пока атакующие не оказались на расстоянии ярдов сорока от них и град толл не обрушился со звоном на их ряды.

Тогда внезапным броском Серые с громким криком устремились вперед, подняв свои копья, и оба полка смешались в смертельной рукопашной схватке. В следующее мгновение звон сталкивающихся щитов, подобный раскатам грома, донесся до нашего слуха, и вся равнина, казалось, запылала вспышками солнечного света, отражаемого разящими копьями. Колеблющаяся, подобно морским волнам, масса поражающих друг друга людей раскачивалась из стороны в сторону, но это длилось недолго. Линии атакующих начали заметно редеть, и затем медленной длинной волной Серые прокатились по ним совершенно так же, как морская волна нарастает и перекатывается через подводную скалу. Цель была достигнута: полк нападающих был полностью уничтожен, но и от Серых осталось только два ряда. Они потеряли убитыми треть полка.

Вновь сомкнув свои ряды, они стояли плечом к плечу в молчании, ожидая новой атаки. Я с радостью заметил среди них белокурую бороду сэра Генри. Он ходил вперед и назад, устанавливая порядок. Итак, он был жив!

Тем временем мы подошли к полю боя, покрытому телами убитых, раненых и умирающих. Их было не менее четырех тысяч человек, и земля была буквально залита кровью. Игнози отдал приказ, который быстро передали по рядам оставшихся в строю. Этот приказ запрещал убивать раненых врагов и, насколько мы могли видеть, выполнялся неукоснительно. В противном случае зрелище было бы ужасным. Правда, думать об этом у нас не было времени. Второй полк, с плюмажами, повязками и щитами белого цвета, приближался, чтобы атаковать оставшиеся в живых две тысячи Серых, которые стояли, как и в первый раз, в зловещем молчании. И вновь, когда противник подошел на расстояние сорока ярдов или около того, Серые обрушились на него с сокрушительной силой. Вновь послышался оглушительный звон сталкивающихся щитов, и мрачная трагедия повторилась полностью. Некоторое время казалось почти невозможным, что Серым вновь удастся одержать верх. Атакующий полк, состоявший из молодых воинов, сражался необычайно яростно, и сначала Серые подались под напором этой массы людей. Резня была ужасающая, сотни воинов ежеминутно падали ранеными и убитыми. Среди криков сражающихся и стонов умирающих, сопровождаемых лязгом скрещивающихся копий, слышался непрерывный возглас торжества «S’gee, s’gee!», который издавал победитель в тот момент, когда вонзал копье в тело павшего врага.

Однако превосходная дисциплина, стойкость и мужество могут совершить чудо. Кроме того, один опытный солдат стоит двух новичков — это вскоре стало ясно. Только мы подумали, что Серым пришел конец, и приготовились занять их место, как я услышал низкий голос сэра Генри, покрывающий шум сражения. На мгновение я увидел его боевой топор, вращающийся в воздухе, высоко над своим плюмажем. Затем произошла какая-то перемена. Серые прекратили отступление. Они стояли неподвижно, как скала, о которую вновь и вновь разбивались яростные волны копьеносцев лишь для того, чтобы откатиться обратно. Внезапно они двинулись, и на этот раз — вперед. Дым от огнестрельного оружия отсутствовал, поэтому мы могли все ясно видеть. Еще минута — и атака ослабела.

— Да, это настоящие воины! Они снова одержат победу! — воскликнул Игнози, который скрежетал зубами от волнения, стоя рядом со мной. — Смотри, вот она, победа!

Вдруг, подобно клубам дыма, вырвавшимся из жерла пушки, атакующий полк раскололся на отдельные группы бегущих людей, вслед за которыми летели, развеваясь по ветру, белые плюмажи. Их противники остались победителями, но — увы! — полка больше не было. От тройной линии доблестных воинов численностью в три тысячи человек, сорок минут назад вступивших в бой, осталось самое бóльшее шесть сотен людей, с ног до головы забрызганных кровью. Остальные лежали убитыми. Размахивая копьями в воздухе, воины издали победный клич. Мы ожидали, что теперь они отойдут туда, где стояли мы, но вместо этого они бросились вперед, преследуя бегущего противника. Пробежав около ста ярдов, они захватили небольшой холм с пологими склонами и, вновь построившись в три ряда, образовали вокруг него тройное кольцо. Затем — о счастье! — я на мгновение увидел сэра Генри, по всей видимости невредимого, стоящим на вершине холма. С ним был наш старый друг Инфадус. Но вот полки Твалы вновь атаковали обреченных на смерть смельчаков, и завязался новый бой. Вероятно, всякий, кто читает эту историю, давно уже понял, что я, честно говоря, немного трусоват и, несомненно, совершенно не стремлюсь ввязываться в сражения. Правда, мне приходилось часто попадать в неприятное положение и проливать человеческую кровь, но я всегда питал к этому величайшее отвращение и старался, насколько возможно, не терять ни капли собственной крови, иногда даже не стесняясь удирать, если здравый смысл подсказывал мне, что это необходимо. Однако в этот момент я впервые в жизни почувствовал боевой пыл в своей груди. Отрывки воинственных стихов из легенд Инголдзби вместе с кровожадными строками из Ветхого Завета вырастали в моей памяти, как грибы в темноте. Кровь моя, которая до этого момента наполовину застыла от ужаса, начала бурно пульсировать в венах, и меня охватило дикое стремление убивать, никого не щадя. Я оглянулся на сомкнутые ряды воинов позади нас, и на мгновение меня заинтересовало, такое ли у меня выражение лица, как у них. Они стояли, напряженно вытянув шеи, их руки судорожно вздрагивали, губы были полуоткрыты, свирепые лица выражали безумную жажду боя, глаза смотрели пристальным взглядом ищейки, заметившей жертву.

Только сердце Игнози, если судить по его относительной способности владеть собой, билось спокойно, как всегда, под плащом из леопардовой шкуры, хотя и он непрерывно скрежетал зубами. Дальше я не мог выдержать.

— Неужели мы должны стоять здесь, пока не пустим корни, Амбопа, то есть Игнози, и ждать, что Твала уничтожит наших братьев там, у холма? — спросил я.

— О нет, Макумазан, — ответил он, — смотри. Настает удобный момент — воспользуемся им!

В это время свежий полк стремительным маневром обошел кольцо Серых у небольшого холма и, повернувшись, атаковал их с тыла.

Тогда, подняв боевой топор, Игнози дал сигнал к атаке. Прогремел боевой клич кукуанов, и Буйволы, подобно морскому приливу, стремительно бросились в атаку.

Я не в силах рассказать, что за этим последовало. Помню только яростный, но планомерный натиск, от которого, казалось, содрогнулась земля, внезапное изменение линии фронта, переформирование вражеского полка, затем страшный удар, приглушенный гул голосов и непрерывное сверкание копий сквозь кроваво-красный туман.

Когда мое сознание прояснилось, я увидел, что нахожусь среди остатка полка Серых, недалеко от вершины холма. Прямо передо мной стоял не кто иной, как сам сэр Генри. Тогда у меня не было ни малейшего представления о том, каким образом я туда попал. Сэр Куртис впоследствии рассказал мне, что неистовая атака Буйволов вынесла меня почти прямо к его ногам, где я и остался, когда они подались назад. Он вырвался из кольца, образованного Серыми, и втащил меня внутрь его.

Что касается последовавшего за этим сражения — кто возьмется описать его? Снова и снова массы воинов волнами устремлялись на наше ежеминутно уменьшающееся кольцо, снова и снова мы отражали их натиск. Мне кажется, что где-то очень красиво рассказано о подобном сражении:

Отвагу копьеносцев я пою!

В непроницаемом, как лес, строю

Они стояли. Тех, кто пал в бою,

Живые заменяли в миг один.

Это было великолепное зрелище. Время от времени отряды противника мужественно переходили в наступление, преодолевая барьеры из трупов своих воинов. Иногда они шли, держа перед собой тела убитых для защиты от ударов наших копий, но шли только для того, чтобы добавить к горам мертвецов собственные трупы.

Я с восхищением наблюдал, как стойкий старый воин Инфадус совершенно спокойно, как будто на параде, выкрикивал приказания, насмешливые замечания и даже шутил, чтобы поднять дух своих немногочисленных уцелевших воинов. Когда же налетала очередная волна атакующих, он направлялся туда, где завязывался самый горячий бой, чтобы принять личное участие в отражении атаки. И все же еще более великолепное зрелище представлял собой сэр Генри. Страусовые перья, украшавшие его голову, были срезаны ударом копья, и его длинные белокурые волосы развевались по ветру. Он стоял непоколебимо, этот гигант, похожий на древнего викинга, его руки, топор, кольчуга — все было покрыто кровью, и никто не мог выдержать нанесенного им удара. Время от времени я видел, как он обрушивал свой удар на какого-нибудь отважного воина, осмелившегося вступить с ним в бой. Поражая врага, он кричал «О-хой! О-хой!» — совсем как его беркширские предки. Его удар пробивал щит, ломал в щепки копье, крошил череп врага, пока наконец уже никто по собственной воле не решался приблизиться к великому белому umtagati, то есть колдуну, который убивал, оставаясь невредимым.

Но внезапно в рядах врагов возник крик: «Твала, Твала!», и из самой гущи атакующих выбежал не кто иной, как сам одноглазый гигант король, также вооруженный боевым топором, щитом и одетый в кольчугу.

— Где же ты, Инкубу, ты, белый человек, убийца Скрагги, моего сына? Посмотрим, удастся ли тебе убить меня! — крикнул он, и в тот же самый момент метнул толлу прямо в сэра Генри, который, к счастью, это заметил и подставил навстречу ножу свой щит.

Нож пронзил щит и остался торчать в нем, зажатый железным каркасом. Затем с воплем Твала прыгнул вперед, прямо на сэра Генри, и нанес своим боевым топором такой удар по его щиту, что одно только сотрясение от удара заставило сэра Генри, хоть он и был очень сильным человеком, упасть на колени.

Однако на этом поединок и окончился, поскольку в тот же момент со стороны теснящих нас полков донесся крик ужаса, и, взглянув туда, куда они смотрели, я понял, что произошло.

Справа и слева равнина была запружена развевающимися плюмажами воинов, устремившихся в атаку. Наши отряды, зашедшие с флангов, пришли к нам на помощь. Лучшего момента для этого нельзя было выбрать. Как и предвидел Игнози, вся армия Твалы сосредоточила свое внимание на кровавой схватке с остатками полка Серых и на сражении с Буйволами, ведущими бой на некотором расстоянии от Серых. Эти два полка, вместе образовавшие основное ядро нашей армии, отвлекли таким образом внимание противника, не помышлявшего о возможности нападения с флангов, хотя «рога», образуемые фланговыми отрядами, уже почти сомкнулись. И теперь, прежде чем полки Твалы смогли переформироваться для обороны, зашедшие с флангов воины бросились на них, как борзые псы.

Пять минут спустя исход боя был решен. Полки Твалы, охваченные с обоих флангов и измотанные страшной резней с Серыми и Буйволами, обратились в бегство. Вскоре бегущие в панике воины рассыпались по всей равнине, простиравшейся между нами и Луу. Отряды, еще совсем недавно окружившие нас и Буйволов, внезапно растаяли, как по волшебству, и оказалось, что мы стоим одни, как скала, от которой отхлынуло море. А что за зрелище открылось перед нашими глазами! Вокруг нас грудами лежали мертвые и умирающие, а из числа отважных Серых осталось в живых лишь девяносто пять человек. Один этот полк потерял более двух тысяч девятисот воинов.

Инфадус стоял, перевязывая рану на руке и время от времени оглядывая то, что осталось от его подопечных.

— Воины, — спокойно обратился он к ним, — вы отстояли честь своего полка. О сегодняшнем сражении будут говорить дети ваших детей. — Затем он обернулся к сэру Генри и пожал ему руку. — Ты великий человек, Инкубу, — просто сказал он. — Я провел свою долгую жизнь среди воинов и знал много отважных людей, но такого, как ты, встречаю впервые.

В это мгновение Буйволы начали проходить мимо нас, направляясь к Луу, и нам передали просьбу Игнози, чтобы Инфадус, сэр Генри и я присоединились к нему. Отдав приказ девяти десяткам воинов, оставшимся от полка Серых, подобрать раненых, мы подошли к Игнози. Он сообщил нам, что идет на Луу, чтобы завершить победу и взять в плен Твалу, если это окажется возможным. Пройдя небольшую часть пути, мы вдруг заметили капитана Гуда. Он сидел на брошенном муравейнике, шагах в ста от нас. Почти вплотную к нему лежал труп кукуанского воина.

— Видимо, он ранен, — взволнованно произнес сэр Куртис.

В тот же момент произошло нечто весьма странное. Мертвое тело кукуанского воина, вернее то, что казалось мертвым телом, внезапно вскочило, сшибло Гуда с муравейника, так что он полетел вверх тормашками, и начало наносить ему удары копьем. В ужасе мы бросились туда и, подбежав, увидели, что мускулистый воин тычет копьем в распростертого Гуда, который при каждом таком тычке задирает вверх все свои конечности. Увидев, что мы приближаемся, кукуан в последний раз с особой яростью пырнул копьем Гуда и с криком «Вот тебе, колдун!» — удрал. Гуд не шевелился, и мы решили, что с нашим бедным товарищем все кончено. В большой печали, мы подошли к нему и были весьма удивлены, заметив, что, несмотря на бледность и очевидную слабость, он безмятежно улыбается и даже не потерял своего монокля.

— Кольчуга просто замечательная, — прошептал он, когда мы наклонились к нему. — Здорово, я его надул! — И с этими словами он потерял сознание. Осмотрев его, мы обнаружили, что он серьезно ранен в ногу толлой во время преследования, но копье его последнего противника не причинило ему никакого вреда. Кольчуга спасла его, и он отделался синяками, покрывавшими все его тело. Капитан счастливо избежал опасности.

В данный момент мы ничем не могли ему помочь, поэтому его положили на сплетенные из прутьев щиты, применявшиеся для переноски раненых, и понесли вслед за нами.

У ближайших ворот города Луу мы увидели, что один из наших полков по приказу Игнози охраняет их. Остальные полки стояли на страже у других выходов из города. Командир полка приветствовал Игнози как короля и доложил ему, что армия Твалы укрылась в городе, туда же бежал и сам Твала, причем командир полагал, что армия полностью деморализована и готова капитулировать. Выслушав это и посоветовавшись с нами, Игнози отправил гонцов ко всем воротам города, чтобы передать осажденным приказ открыть ворота, а также и королевское слово, обещающее жизнь и прощение всем воинам, сложившим оружие. Это произвело ожидаемый эффект. Тотчас под торжествующие крики Буйволов через ров был опущен мост и ворота по ту его сторону распахнулись.

Приняв соответствующие меры предосторожности против возможного предательства, мы вступили в город. Вдоль всех дорог стояли с мрачным и подавленным видом воины. Головы их были опущены, щиты и копья лежали у ног. Они приветствовали проходящего мимо них Игнози как своего короля. Мы шли все дальше, прямо к краалю Твалы. Когда мы достигли огромной площади, где за день или два до этого происходил смотр войск и затем — охота ведьм, мы увидели, что она пуста. Нет, совершенно пустой она не была — на дальнем ее конце, перед своей хижиной, сидел сам Твала, и с ним не было никого, кроме Гагулы.

Это было печальное зрелище — низложенный король, сидящий, опустив голову на кольчугу, облекающую его грудь. Его боевой топор и щит лежали рядом, и с ним оставалась одна только старая карга. Несмотря на все жестокости и злодейства, совершенные им, я почувствовал, что мной на мгновение овладела жалость к этому поверженному кумиру, упавшему со своего высокого пьедестала. Ни один воин из всей его армии, ни один придворный из числа тех, что ранее пресмыкались перед ним, ни одна из его жен не остались с ним, чтобы разделить горечь падения. Несчастный дикарь! Он был одним из многих, которым судьба дает жестокий урок. Человечество слепо и глухо к тем, на чью голову пал позор; тот, кто унижен и беззащитен, остается одиноким и не может рассчитывать на милосердие. Правду сказать, в данном случае он и не заслуживал милосердия.

Войдя в ворота крааля, мы прошли прямо через площадь туда, где сидел бывший король. Когда мы приблизились на расстояние около пятидесяти ярдов, наш полк остановился, а мы в сопровождении лишь небольшой охраны направились к нему, причем, когда мы шли, Гагула выкрикивала нам всевозможные оскорбления. Когда мы приблизились, Твала впервые поднял свою украшенную плюмажем голову, пристально глядя на своего счастливого соперника Игнози единственным глазом, в котором сдерживаемая ярость, казалось, сверкала так же ярко, как огромный алмаз у него на лбу.

— Приветствую тебя, о король! — сказал он с горькой насмешкой в голосе. — Ты, кто ел мой хлеб, а теперь с помощью колдовства белых людей внес смуту в мои полки и разбил мою армию, — приветствую тебя! Какую участь ты мне готовишь, о король?

— Такую же, какая постигла моего отца, на троне которого ты сидел все эти долгие годы! — последовал суровый ответ.

— Хорошо. Я покажу тебе, как надо умирать, чтобы ты мог припомнить это, когда пробьет твой час. Смотри — там, где садится солнце, небо покрыто кровью, — и он указал своим окровавленным боевым топором на огненный диск заходящего солнца. — Хорошо, что и мое солнце скроется вместе с ним. А теперь, о король, я готов умереть, но я прошу тебя не лишать меня права умереть в бою[50], которое даровано всем членам королевского дома кукуанов. Ты не можешь отказать мне в этом, или даже те трýсы, бежавшие сегодня с поля боя, будут смеяться над тобой.

— Я разрешаю тебе это. Выбирай же, с кем ты желаешь драться. Сам я не могу, так как король сражается лишь на войне.

Мрачный глаз Твалы оглядел наши ряды. На мгновение мне показалось, что он задержал свой взгляд на мне, и я задрожал от ужаса. А что, если он решил начать поединок с меня? Разве я мог рассчитывать на победу над этим неистовым дикарем могучего телосложения ростом в шесть с половиной футов? В таком случае я мог бы с равным успехом немедленно покончить с собой. Я поспешно принял решение отказаться от поединка, даже если бы в результате этого меня с позором выгнали из Страны Кукуанов. По-моему, все-таки лучше, если вас с насмешками выгонят вон, чем изрубят на части боевым топором.

Внезапно он заговорил:

— Что скажешь ты, Инкубу? Не завершить ли нам то, что мы начали сегодня, или мне придется назвать тебя жалким трусом?

— Нет, — прервал его Игнози, — ты не должен сражаться с Инкубу.

— Конечно нет, если он страшится этого, — парировал Твала.

К несчастью, сэр Генри понял это замечание, и кровь бросилась ему в лицо.

— Я буду с ним драться, — сказал он. — Он увидит, боюсь ли я его!

— Ради бога, — умоляюще обратился к нему я, — не рискуйте своей жизнью, вступая в бой с этим отчаянным человеком! Ведь всякий, кто видел вас сегодня, знает, что вы не трус.

— Я буду с ним биться, — угрюмо ответил сэр Генри. — Никто не смеет называть меня трусом. Я готов! — И, сделав шаг вперед, он поднял свой топор.

Я был в отчаянии от этого нелепого донкихотского поступка, но, конечно, ничего не мог с ним поделать.

— Не сражайся с ним, мой белый брат, — обратился к сэру Генри Игнози, дружески положив руку на его плечо, — ты достаточно уже сделал сегодня. Если ты пострадаешь от его руки — это рассечет надвое мое сердце.

— Я буду с ним биться, Игнози, — повторил сэр Генри.

— Что ж, иди, Инкубу. Ты отважный человек. Это будет хороший бой. Смотри, Твала, Слон готов скрестить с тобой оружие.

Бывший король дико расхохотался, шагнул вперед и остановился лицом к лицу с сэром Куртисом. Мгновение стояли они таким образом. Лучи заходящего солнца озарили их мужественные фигуры и одели их обоих в огненную броню. Это была подходящая пара.

Затем они начали описывать круги, обходя друг друга с поднятыми боевыми топорами.

Внезапно сэр Генри сделал прыжок вперед и нанес своему противнику ужасающий удар, но Твала успел отступить в сторону. Удар был так силен, что сэр Генри чуть не упал сам. Его противник мгновенно воспользовался этим обстоятельством. Вращая над головой свой тяжелый боевой топор, он вдруг обрушил его с такой невероятной силой, что у меня душа ушла в пятки. Я думал, что все уже кончено. Но нет: быстрым движением левой руки сэр Генри поднял щит и заслонился от удара топора. В результате топор отсек край щита, и удар пришелся сэру Генри по левому плечу. Однако щит настолько ослабил удар, что он не причинил особого вреда. Сэр Генри сейчас же нанес новый удар противнику, но Твала также принял его на свой щит. Затем удары последовали один за другим. Противникам пока удавалось или уклоняться от них, или закрываться щитом. Кругом нарастало общее волнение. Полк, наблюдавший за поединком, забыл о дисциплине; воины подошли совсем близко, и при каждом ударе у них вырывались крики радости или вздохи отчаяния. Как раз в это время капитан Гуд, которого, когда мы пришли, положили на землю рядом со мной, очнулся от обморока и, сев, начал следить за происходящим. Через мгновение он вскочил и, схватив меня за руку, запрыгал с места на место на одной ноге, таская меня за собой и выкрикивая ободряющие замечания сэру Генри.

— Валяйте, старина! — орал он. — Вот это удар! Цельтесь в центр корабля! — и так далее.

Сэр Генри, загородившись щитом от очередного удара, вдруг сам ударил со всей своей силой. Удар пробил щит противника и прочную броню, прикрытую им, и нанес Твале глубокую рану в плечо. С воплем ярости и боли Твала вернул удар с процентами, с такой силой, что рассек рукоятку боевого топора сэра Генри из кости носорога, охваченную для прочности стальными кольцами, и ранил Куртиса в лицо.

Вопль отчаяния вырвался из толпы Буйволов, когда они увидели, что широкое лезвие топора нашего героя упало на землю. А Твала вновь поднял свое страшное оружие и с криком бросился на своего противника. Я закрыл глаза. Когда я открыл их вновь, то увидел, что щит сэра Генри валяется на земле, а сам он, охватив своими мощными руками Твалу, борется с ним. Они раскачивались, сжимая друг друга в медвежьих объятиях, напрягая свои могучие мускулы в отчаянной борьбе, отстаивая жизнь, драгоценную для каждого, и еще более драгоценную честь. Сверхчеловеческим усилием Твала заставил англичанина потерять равновесие, и оба упали и, продолжая бороться, покатились по известняковой мостовой. Твала все время пытался нанести сэру Куртису удар по голове своим боевым топором, а сэр Генри силился пробить кольчугу Твалы своей толлой, которую вытащил из-за пояса. Этот поединок гигантов представлял собой ужасающее зрелище.

— Отнимите у него топор! — вопил капитан Гуд, и, возможно, наш боец услышал его.

Во всяком случае, бросив толлу, он ухватился за топор, прикрепленный к руке Твалы ремешком из кожи буйвола. Катаясь по земле и тяжело дыша, они дрались за топор, как дикие кошки. Внезапно кожаный ремешок лопнул, и с огромным усилием сэр Генри вырвался из объятий Твалы. Оружие осталось у него в руке. В следующую секунду он вскочил на ноги. Из раны на его лице струилась алая кровь. Поднялся также и Твала. Вытащив из-за пояса тяжелую толлу, он обрушился на Куртиса и нанес ему удар в грудь. Сильный удар попал в цель, но тот, кто сделал эту кольчугу, в совершенстве владел своим искусством, потому что она выдержала удар стального ножа. С диким криком Твала нанес новый удар. Его тяжелый нож вновь отскочил от стальной кольчуги, заставив сэра Генри пошатнуться. Твала опять пошел на своего противника. В это время отважный англичанин собрал все свои силы и с размаха обрушил на Твалу свой топор. Взволнованный крик вырвался из тысячи глоток, и свершилось невероятное! Казалось, что голова Твалы спрыгнула с плеч и, упав, покатилась, подпрыгивая, по земле прямо к Игнози и остановилась как раз у его ног. Еще секунду труп продолжал стоять. Кровь била фонтаном из перерезанных артерий. Затем он рухнул на землю, и золотой обруч, соскочивший с шеи, покатился по земле. В это время сэр Генри, ослабевший от потери крови, тяжело упал прямо на обруч.

Через секунду его подняли; чьи-то заботливые руки обмыли холодной водой его лицо. Вскоре его большие серые глаза открылись.

Он был жив.

Как раз в тот момент, когда зашло солнце, я подошел туда, где в пыли лежала голова Твалы, снял алмаз с мертвого чела и подал его Игнози.

— Возьми его, законный король кукуанов! — сказал я.

Игнози увенчал диадемой свою голову. Поставив ногу на широкую грудь обезглавленного врага, он завел победную песнь, такую прекрасную и одновременно дикую, что я не в силах передать ее великолепие. Однажды я слышал, как один знаток греческого языка читал вслух очень красивым голосом произведение греческого поэта Гомера, и помню, что я замер от восхищения при звуке этих плавных, ритмических строк. Песнь Игнози на языке столь же прекрасном и звучном, как древнегреческий, произвела на меня совершенно такое же впечатление, несмотря на то что я был очень утомлен событиями и переживаниями последних дней.

— Наконец, — начал он, — наконец наше восстание увенчано победой и зло, причиненное нами, оправдано нашей силой!

В это утро наши враги поднялись и стряхнули сон. Они украсили себя перьями и приготовились к бою.

Они поднялись и схватили свои копья. Воины призвали вождей: «Придите и ведите нас», а вожди призвали короля и сказали ему: «Руководи нами в бою».

Они поднялись в своей гордости, эти двадцать тысяч воинов, и еще двадцать тысяч.

Перья, украшавшие их головы, покрыли землю, как перья птицы покрывают ее гнездо. Они потрясали своими копьями и кричали, да, они высоко подбрасывали свои копья, сверкавшие в солнечном свете. Они жаждали боя и были полны радости.

Они двинулись против меня. Сильнейшие из них бежали, чтобы сокрушить меня. Они кричали: «Ха! Ха! Его можно считать уже мертвецом!»

Тогда я дохнул на них — и мое дыхание было подобно дыханию бури, и они перестали существовать.

Мои молнии пронзили их. Я уничтожил их силу, поразив их молнией своих копий. Я поверг их во прах громом моего голоса.

Их ряды раскололись, они рассыпались, они исчезли, как утренний туман.

Они пошли на корм воронам и лисицам, и поле боя пресытилось их кровью.

Где же те сильные, которые поднялись утром?

Где же те гордые, которые кричали: «Его можно считать уже мертвецом!», чьи головы были украшены перьями, реявшими в воздухе?

Они склоняют свои головы — но не сон клонит их. Они лежат как спящие, — но это не сон.

Они забыты. Они ушли во тьму и не вернутся вновь. Другие уведут их жен, и дети позабудут о них.

А я — король! Подобно орлу, я нашел свое гнездо.

Внемлите! Далеко я забрел во время своих скитаний, когда ночь была темна, но я вернулся в родной дом, когда занялась заря.

Придите же под сень моих крыльев, о люди, и я утешу вас, и страх и уныние уйдут.

Настало счастливое время, время вознаграждения.

Мне принадлежит скот, который пасется в долинах, и девы в краалях также принадлежат мне.

Зима прошла, наступает пора лета.

Теперь Зло закроет свое лицо от стыда, и Благоденствие расцветет в стране, подобно лилии.

Ликуй, ликуй, мой народ! Пусть ликует вся страна, потому что во прах повергнута тирания, потому что я король!

Он умолк, и из сгущающихся сумерек звучным эхом донесся ответ:

— Ты — наш король!

Таким образом, слова, сказанные мною посланцу Твалы, оказались пророческими. Не прошло с тех пор и сорока восьми часов, а обезглавленный труп Твалы уже застывал у ворот его крааля.

Глава XV

Болезнь Гуда

Когда поединок окончился, сэра Генри и Гуда отнесли в хижину Твалы, куда последовал и я.

Оба они были едва живы от потери крови и крайнего утомления, да и мое состояние было немногим лучше. Хоть я человек крепкий и выносливый и могу выдержать большее напряжение, чем многие другие, благодаря тому что худощав, хорошо закален и тренирован, но в тот вечер я тоже едва стоял на ногах. Когда же я бываю переутомлен, рана, нанесенная мне львом, особенно сильно меня мучает. К тому же моя голова буквально раскалывалась на части от полученного утром удара, после которого я лишился чувств.

В общем, трудно было себе вообразить более жалкое трио, чем то, что представляли мы собой в тот памятный вечер. Мы утешали себя тем, что нам еще необыкновенно повезло: хотя наше состояние было весьма печальным, но мы были живы, тогда как многие тысячи храбрых воинов, еще утром полные жизни и сил, лежали мертвыми на поле битвы.

Кое-как с помощью прекрасной Фулаты, которая, с тех пор как мы ее спасли от неминуемой гибели, добровольно стала нашей служанкой, и в особенности заботилась о капитане Гуде, нам удалось стащить с себя кольчуги, несомненно спасшие жизнь двоим из нас, и тут увидели, что мы все покрыты ссадинами и синяками. Хотя стальные кольца кольчуги и помешали копьям вонзиться в наше тело, но предохранить нас от синяков и ссадин они, конечно, не могли. У сэра Генри и Гуда все тело сплошь покрывали кровоподтеки, да и у меня их было немало. Фулата принесла нам какое-то лекарство из растертых листьев с очень приятным запахом, которое значительно облегчило наши страдания, когда мы его приложили, как пластырь, к больным местам. Но хотя кровоподтеки и были болезненны, они не так нас тревожили, как раны сэра Генри и Гуда. У капитана зияла сквозная рана в мягкой части его «прекрасной белой ноги», и он потерял много крови, а у сэра Генри, помимо прочих повреждений, была глубокая рана на верхней челюсти, нанесенная боевым топором Твалы.

К счастью, Гуд очень недурной хирург, и, как только нам принесли его маленький ящик с лекарствами, он тщательно промыл обе раны и, несмотря на тусклый свет примитивной кукуанской лампы в хижине, ухитрился довольно тщательно их зашить. После этого он густо смазал раны какой-то антисептической мазью, маленький горшочек которой находился в его аптечке, и мы перевязали их остатками носового платка.

Тем временем Фулата сварила нам крепкий бульон, поскольку мы слишком ослабели, чтобы есть иную пищу. Кое-как проглотив его, мы бросились на груду великолепных каросс — ковров из звериных шкур, разбросанных по полу большой хижины убитого короля. И вот странная ирония судьбы: на собственном ложе Твалы под его плащом спал той ночью сэр Генри — человек, который его убил! Я говорю «спал», но после дневного побоища спать было, конечно, трудно. Начать с того, что воздух в буквальном смысле слова был полон «по дорогим погибшим горького рыданья и с умирающими скорбного прощанья». Со всех сторон доносились вопли и жалобные причитания женщин, потерявших в битве мужей, сыновей и братьев. И неудивительно, что они так горько плакали, потому что в страшном сражении было уничтожено свыше двадцати тысяч воинов, то есть третья часть кукуанской армии. У меня сердце разрывалось на части, когда я лежал и слушал стоны и рыдания по тем, кто никогда уже более не вернется. И только тогда я особенно ясно осознал весь ужас того, что произошло в угоду человеческому честолюбию.

К полуночи непрерывные крики и причитания понемногу стихли, и наступила тишина, время от времени нарушаемая протяжными, пронзительными воплями, доносившимися из хижины, стоявшей позади нашей, — это Гагула выла над бездыханным телом Твалы.

Наконец я заснул беспокойным сном, вздрагивая и беспрестанно просыпаясь. Мне все казалось, что я снова являюсь действующим лицом трагедии, разыгравшейся в течение последних суток: то я видел, что воин, которого я собственной рукой послал на смерть, вновь на меня нападает на вершине холма, то я опять находился в славном кольце Серых, стяжавших себе бессмертие в бою против полков Твалы, то украшенная плюмажем окровавленная голова самого Твалы катилась мимо моих ног, скрежеща зубами и свирепо сверкая своим единственным глазом.

Но так или иначе, эта ночь прошла. Когда же наступил рассвет, я увидел, что мои товарищи спали не лучше меня. У капитана Гуда была сильная лихорадка, и вскоре он начал бредить, а также, к моей величайшей тревоге, харкать кровью. Вероятно, это был результат какого-нибудь внутреннего кровоизлияния, вызванного отчаянными усилиями кукуанского воина проткнуть кольчугу Гуда своим огромным копьем. Зато сэр Генри чувствовал себя значительно лучше и был довольно свеж и бодр, хотя все его тело болело и онемело до такой степени, что он едва мог двигаться, а из-за раны на лице он не мог ни есть, ни смеяться.

Около восьми часов утра нас пришел навестить Инфадус. Он сказал, что не спал всю ночь и даже еще не ложился: но потрясения минувшего дня мало на нем отразились — это был старый, закаленный в боях воин. Инфадус был очень рад нас видеть и сердечно пожал нам руки, хотя его сильно огорчило тяжелое состояние капитана Гуда. Я заметил, что он относился к сэру Генри с благоговением, словно он не был обыкновенным человеком, и действительно, впоследствии мы узнали, что вся Страна Кукуанов считала могучего англичанина сверхъестественным существом. Воины говорили, что ни один человек не может сравниться с ним в бою, и удивлялись, как после такого утомительного, кровавого дня он смог вступить в единоборство с самим Твалой — королем и сильнейшим в стране воином — и одним взмахом перерубить его бычью шею. Этот удар вошел у кукуанов в пословицу, и с тех пор проявление исключительной силы или необыкновенный военный подвиг были известны в стране как «удар Инкубу».

Инфадус сообщил нам, что все полки Твалы подчинились Игнози и что такие же изъявления покорности прибывают от военачальников всей Страны Кукуанов.

Смерть Твалы от руки сэра Генри положила конец всем волнениям, так как Скрагга был единственным сыном низвергнутого короля, и, таким образом, у Игнози не осталось в живых ни одного соперника, который мог бы претендовать на королевский престол.

Когда я сказал Инфадусу, что Игнози пришел к власти через потоки крови, старый воин пожал плечами:

— Только иногда проливая кровь, можно держать в спокойствии кукуанский народ. Да, много убито, но остались женщины, и скоро подрастут новые воины и займут места павших. Теперь страна на некоторое время успокоится.

После посещения Инфадуса, в то же утро, к нам ненадолго пришел Игнози. Голова его была увенчана королевской диадемой. Глядя на него, когда он приближался к нам с царственным величием, окруженный подобострастной свитой, я невольно вспомнил высокого зулуса, который всего несколько месяцев назад пришел к нам в Дурбане просить принять его в услужение. И я невольно подумал о превратностях судьбы и о том, как неожиданно изменяет свой ход колесо Фортуны.

— Приветствую тебя, о король! — сказал я, вставая.

— Да, Макумазан, наконец я король. И все по милости ваших трех правых рук!

Игнози сообщил нам, что у него все идет хорошо и он надеется через две недели устроить большое празднество, чтобы показаться на нем своему народу.

Я спросил его, что он решил сделать с Гагулой.

— Она злой дух нашей страны. Я ее убью и вместе с нею всех охотниц за колдунами. Она столько жила, что никто не может вспомнить то время, когда она не была стара, и это она обучала чародейству охотниц за колдунами. Небеса над нами видят, что именно Гагула сделала нашу страну такой жестокой.

— Однако она многое знает, — возразил я. — Уничтожить знания легче, чем их собрать, Игнози.

— Это верно, — ответил он задумчиво. — Она и только она знает тайну Трех Колдунов, которые находятся там, где проходит Великая Дорога, где погребены наши короли и сидят Молчаливые.

— И где хранятся алмазы! Не забудь своего обещания, Игнози! Ты должен повести нас в копи, даже если для этого тебе придется пощадить жизнь Гагулы, потому что только она знает туда дорогу.

— Я этого не забуду, Макумазан, и подумаю над твоими словами.

После посещения Игнози я пошел взглянуть на капитана Гуда и нашел его в сильнейшем бреду. Лихорадка, вызванная раной, крепко в нем засела, и ему с каждым часом становилось все хуже и хуже. В течение четырех или пяти дней он был почти безнадежен. Я совершенно уверен, что он умер бы, если бы Фулата так самоотверженно за ним не ухаживала. Женщины остаются женщинами во всем мире, независимо от цвета их кожи.

Я с удивлением наблюдал, как эта темнокожая красавица день и ночь, склонившись над ложем человека, сжигаемого лихорадкой, исполняла все обязанности, связанные с уходом за больным, как опытная сестра милосердия. Первые две ночи я пытался ей помочь, так же как и сэр Куртис, насколько ему позволяло его состояние, потому что он едва двигался, но Фулате не нравилось наше вмешательство, и она с трудом его переносила. В конце концов она настояла на том, чтобы мы предоставили уход за капитаном Гудом ей одной, ссылаясь на то, что наше присутствие его беспокоит.

Думаю, что в этом отношении она была права. День и ночь она бодрствовала и ухаживала за ним, отгоняя от него мух и давая ему только одно лекарство — прохладительное питье из молока, настоянного на соке луковицы из породы тюльпановых. Как сейчас, вижу я эту картину, которую мог наблюдать при свете нашей тусклой лампы. Капитан Гуд, мечущийся из стороны в сторону, с исхудалым лицом, с блестящими, широко открытыми глазами, беспрерывно бормочущий всякий вздор, и сидящая близ него на полу, прислонившись к стене хижины, стройная кукуанская красавица. Ее усталое лицо с бархатными глазами было одухотворено бесконечным состраданием. А может быть, это было что-то большее, чем сострадание?

В течение двух дней мы были уверены, что капитан Гуд умрет, и бродили по нашему краалю в состоянии глубочайшего уныния.

Только Фулата не думала так и все время говорила, что он будет жить.

На расстоянии трехсот ярдов и даже больше вокруг главной хижины Твалы царила полная тишина. По приказу короля все, кто жил в домах позади этой хижины, были выселены, кроме сэра Генри и меня, чтобы никакой шум не долетал до ушей больного. Однажды ночью, на пятый день болезни капитана Гуда, перед тем как лечь спать, я, как обычно, пошел его проведать.

Я тихо вошел в хижину. Лампа, поставленная на пол, освещала фигуру Гуда. Он больше не метался, а лежал неподвижно.

Итак, свершилось! Сердце мое сжалось, и из груди вырвался звук, похожий на рыдание.

— Тсс!.. — донеслось до меня, и я увидел какую-то неясную черную тень у изголовья Гуда.

Тогда, осторожно подойдя ближе, я увидел, что он не мертв, а спит глубоким сном, крепко сжимая своей исхудалой белой рукой точеные пальцы Фулаты. Кризис миновал, и он должен был жить! Так он спал восемнадцать часов подряд, и боюсь сказать, так как вряд ли кто мне поверит, но в течение всего этого времени преданная девушка сидела около него, не осмеливаясь пошевельнуться и освободить свою руку, чтобы он не проснулся. Никто никогда не узнает, как она страдала и как, вероятно, затекло ее тело, не говоря уж о том, что в течение этих восемнадцати часов она ничего не пила и не ела. Когда же Гуд проснулся и выпустил ее руку, бедную девушку пришлось унести — так онемели ее ноги и руки.

Как только в здоровье капитана Гуда произошел перелом к лучшему, он стал быстро поправляться. И только тогда сэр Генри рассказал ему, чем он обязан Фулате, как она в течение восемнадцати часов сидела у его изголовья, боясь сделать малейшее движение, чтобы его не разбудить. На глазах честного моряка показались слезы, он повернулся и тотчас же пошел в хижину, где Фулата готовила нам полуденную трапезу, поскольку к этому времени мы снова вернулись в свои хижины.

Он взял меня в качестве переводчика на тот случай, если она его не поймет. Фулата обычно понимала его удивительно хорошо, несмотря на то что его познания в иностранных языках, в том числе и зулусском, были чрезвычайно ограничены.

— Скажите, — попросил Гуд, — что я обязан ей жизнью и никогда не забуду ее доброту.

Я перевел эти слова и увидел, как ярко она вспыхнула, несмотря на свою темную кожу.

Повернувшись к нему одним из тех быстрых и грациозных движений, которые мне всегда напоминали полет дикой птицы, она тихо ответила, взглянув на капитана Гуда своими большими темными глазами:

— Мой господин забывает: разве не он спас мою жизнь и разве я не служанка его?

Надо заметить, молодая леди, очевидно, запамятовала, что и мы с сэром Куртисом принимали участие в ее спасении из когтей Твалы. Но так уж созданы женщины! Я помню, моя дорогая жена поступала точно так же. После этой беседы я вернулся домой с тяжелым сердцем: мне не понравились нежные взгляды мисс Фулаты, ибо мне была знакома роковая влюбчивость моряков вообще и Гуда в частности.

Мною обнаружены две вещи на свете, которых нельзя предотвратить, — это удержать зулуса от драки, а моряка — от того, чтобы он не влюбился.

Через несколько дней после разговора капитана Гуда с Фулатой Игнози созвал Великий Совет, называемый в Стране Кукуанов «индаба», где «индуны», то есть старейшины, официально признали его королем.

Церемония произвела сильное впечатление, так же как и последовавший за нею величественный смотр войск. Остатки Серых принимали в этот день участие в грандиозном параде, и перед лицом всей армии им была объявлена благодарность за исключительную отвагу в великой битве против Твалы. Каждого из этих воинов король одарил большим количеством скота и всех произвел в военачальники в новом полку Серых, находившемся в процессе формирования. По всей Стране Кукуанов было обнародовано, что нас троих, пока мы оказывали им честь своим присутствием, должны приветствовать королевским салютом и воздавать нам те же почести, что и королю. Было так же провозглашено, что нам предоставлена власть над жизнью и смертью людей. В присутствии всех собравшихся Игнози еще раз подтвердил свои обещания, что человеческая кровь не прольется без суда и охота за колдунами прекращена.

После окончания торжества, оставшись наедине с Игнози в его хижине, куда мы пришли навестить его, мы сказали ему, что хотим знать тайну копей, к которым вела Великая Дорога.

— Друзья мои, — ответил он, — вот что я узнал. Там сидят три огромных изваяния, называемые у нас Молчаливыми, которым Твала хотел принести в жертву Фулату, и в огромной пещере глубоко в горах хоронят наших королей. Мертвое тело Твалы теперь покоится рядом с теми, кто ушел из жизни раньше его. Там же находится глубочайший колодец, вырытый давно умершими людьми, чтобы добыть себе блестящие камни. Когда я жил в Натале, то слышал от людей, что такие колодцы есть в Кимберли[51]. В Чертоге Смерти находится тайник, известный только Твале и Гагуле. Но Твала, знавший о нем, мертв, я же не знаю ни тайника, ни того, что в нем содержится. У нас в стране существует предание о том, что много поколений назад один белый человек перешел наши горы. Какая-то женщина повела его в этот тайник и показала спрятанные там сокровища, но, прежде чем он успел их взять, предала его. В тот же день король выгнал его из страны в горы, и с той поры ни один человек туда не входил.

— Это, наверно, так и было, Игнози. Ведь мы нашли в горах белого человека, — напомнил я.

— Да, мы видели его. А теперь, поскольку я обещал вам, что, если вы найдете этот тайник и если там действительно есть камни…

— Алмаз на твоем челе доказывает, что они существуют, — прервал я его, кивая на громадный камень, который я сорвал со лба мертвого Твалы.

— Может быть, — сказал он. — Возьмите их столько, сколько сможете унести с собой отсюда, если вы в самом деле захотите покинуть меня, братья мои.

— Прежде всего мы должны найти тайник, — заметил я.

— Только один человек может показать его вам — это Гагула.

— А если она не захочет?

— Тогда она умрет, — сурово ответил Игнози. — Только для этого я сохранил ей жизнь. Погодите! Она сама должна сделать выбор — жить ей или умереть.

И, позвав слугу, он приказал привести Гагулу.

Через несколько минут старая карга вошла, подгоняемая двумя стражниками, которых она всю дорогу проклинала.

— Оставьте ее, — велел король.

Как только они вышли, эта мерзкая старая груда тряпок — ибо она была похожа именно на узел старого тряпья, из которого горели два ярких, злых, как у змеи, глаза, — упала на пол бесформенной массой.

— Что ты хочешь со мной сделать, Игнози? — запищала она. — Ты не смеешь меня трогать. Если ты до меня дотронешься, я уничтожу тебя на месте. Берегись моих чар!

— Твое колдовство не спасло Твалу, старая волчица, и не может причинить мне вреда, — возразил он. — Вот что я хочу от тебя: ты покажешь тайник, где находятся сверкающие камни.

— Ха-ха-ха! — захохотала старая ведьма. — Никто этого не знает, я же ничего тебе не скажу. Белые дьяволы уйдут отсюда с пустыми руками.

— Ты мне все скажешь. Я заставлю тебя.

— Каким образом, о король? Ты велик, но может ли все твое могущество вырвать правду из уст женщины?

— Это трудно, но все же я это сделаю.

— Как же ты это сделаешь, о король?

— Если ты не признаешься, то умрешь медленной смертью.

— Умру? — завизжала она в ужасе и ярости. — Ты не смеешь меня трогать! Человек! Ты не знаешь, кто я. Сколько ты думаешь мне лет? Я знала ваших отцов и отцов ваших отцов. Когда страна была молода, я уже была здесь, когда страна состарится, я все еще буду здесь. Я не могу умереть. Меня лишь могут случайно убить, но никто не посмеет этого сделать.

— Все же я убью тебя. Слушай, Гагула, мать зла, ты так стара, что не можешь больше любить жизнь. Что может дать жизнь такой ведьме, как ты, не имеющей ни человеческого образа, ни волос, ни зубов — ничего, кроме ненависти и злых глаз? Я окажу тебе милость, если убью тебя, Гагула.

— Ты глупец! — снова завизжала женщина. — Проклятый глупец! Ты думаешь, что жизнь сладка только для молодых? В таком случае ты ничего не знаешь о человеческом сердце. Молодые иногда приветствуют смерть, ибо они умеют чувствовать. Они любят и страдают, они сокрушаются, когда их возлюбленные уходят в мир теней. Но старые лишены этих чувств, они не любят, и — ха! ха! — они смеются, когда видят, как другие уходят во мрак. Ха-ха! Они радуются, когда видят зло, существующее под солнцем. Все, что они любят, — это жизнь, теплое-теплое солнце и сладкий-сладкий воздух. Они боятся холода — холода и мрака. Ха-ха-ха! — И старая ведьма корчилась и дико хохотала, катаясь по полу.

— Прекрати свое злобное шипенье и отвечай мне! — гневно сказал Игнози. — Покажешь ты место, где хранятся камни, или нет? Если нет, то ты умрешь, и умрешь сейчас же! — И, схватив копье, он поднял его над нею.

— Я не покажу вам это место, ты не посмеешь меня убить! Тот, кто меня убьет, будет навеки проклят!

Игнози медленно опустил копье, и его острие укололо груду тряпок.

С диким воплем Гагула вскочила на ноги, потом упала и снова начала кататься по полу.

— Я согласна показать это место! Согласна! Только дай мне жить! Позволь мне греться на солнце и иметь кусок мяса, чтобы его сосать, и я все тебе покажу.

— Хорошо. Я знал, что найду способ образумить тебя. Завтра ты отправишься туда с Инфадусом и моими белыми братьями. Берегись обмануть меня, потому что тогда ты умрешь медленной смертью. Я сказал.

— Я не обману, Игнози. Я всегда держу свое слово. Ха! Ха! Ха! Однажды, давным-давно, одна женщина показала этот тайник белому человеку — и что же? Горе пало на его голову! — При этих словах ее злые глаза загорелись. — Ее тоже звали Гагулой. Может быть, это была я?

— Ты лжешь! — воскликнул я. — После того прошло десять поколений.

— Когда живешь так долго, забываешь. Возможно, мать моей матери мне это рассказывала, но женщину ту звали Гагулой — это я точно знаю. Запомните! — произнесла она, обращаясь к нам. — В том месте, где хранятся сверкающие игрушки, вы найдете мешок из козьей шкуры, наполненный камнями. Его наполнил белый человек, но он не мог взять его с собой: беда пала на его голову, говорю я, беда пала на его голову! Может быть, мать моей матери рассказывала мне об этом… Наш путь будет веселым — по дороге мы увидим тела тех, кто погиб в битве. Их глаза уже выклеваны воронами, а ребра обглоданы хищниками. Ха! Ха! Ха!

Глава XVI

Чертог Смерти

Шел третий день после сцены, описанной в предыдущей главе. Было уже темно, когда мы расположились на отдых в нескольких хижинах у подножия Трех Колдунов — так назывались три горы, образовывавшие треугольник, у вершины которого оканчивалась Великая Дорога царя Соломона. Нас сопровождали Фулата, последовавшая за нами главным образом из-за капитана Гуда, Инфадус, Гагула и отряд слуг и охраны. Гагулу несли на носилках, и оттуда весь день слышались ее бормотанье и ругань.

Горы, или, точнее, три горные вершины, возникшие, очевидно, в результате одного и того же геологического сдвига, как я уже сказал, были расположены в форме треугольника, основанием обращенного к нам. Одна вершина была справа от нас, другая — слева, а третья — прямо перед нами. Никогда я не забуду зрелища, которое представилось нашим глазам утром следующего дня, когда мы увидели три величественные вершины, освещенные лучами солнца. Высоко-высоко над нами вздымались в синее небо их снеговые венцы. Там, где кончался снежный покров, горы были пурпурного цвета от сплошь покрывавшего их вереска. Такого же цвета были и поросшие вереском торфянистые болота, поднимавшиеся из долины на склоны гор. Прямо перед нами, как белая лента, пролегала Великая Дорога царя Соломона, взбегая вверх, к подножию средней вершины, находившейся от нас примерно в пяти милях. Там дорога оканчивалась.

Трудно описать чувство огромного волнения, с которым мы отправились в то утро в дальнейший путь. Пусть лучше читатель сам постарается представить себе наше состояние. Ведь наконец мы приблизились к этим удивительным копям, ставшим причиной трагической гибели не только старого португальца три столетия назад, но и его злополучного потомка, а также, как мы предполагали, брата сэра Генри, Джорджа Куртиса.

Был ли нам после всего, что нам пришлось перенести, уготован лучший удел? Их постигло несчастье, как сказала старая ведьма Гагула. Не такова ли будет и наша судьба? Так или иначе, когда мы проходили последний участок этой замечательной дороги, я не мог отделаться от суеверного страха и думаю, что то же самое испытывали капитан Гуд и сэр Куртис.

Не менее полутора часов мы шагали вперед по окаймленной вереском дороге. От волнения мы шли настолько быстро, что люди, несущие Гагулу, едва поспевали за нами, а из носилок слышался ее пронзительный голос, требовавший, чтобы мы остановились.

— Идите помедленнее, белые люди! — кричала она, выставляя свою ужасную сморщенную физиономию из-за занавесок и устремив на нас пристальный взгляд своих горящих глаз. — Зачем так спешить навстречу ожидающей вас гибели, искатели сокровищ! — И она рассмеялась жутким смехом, от которого по моему телу всегда пробегала холодная дрожь. На короткое время этот смех охладил наш пыл.

Однако мы упорно продолжали идти вперед. Наконец мы увидели прямо перед собой большую круглую яму с пологими склонами, не менее трехсот футов глубиной и более полумили в окружности.

— Вы, конечно, догадываетесь, что это такое? — обратился я к сэру Генри и капитану Гуду, в изумлении заглядывавших в огромную воронку.

Они отрицательно покачали головой.

— В таком случае мне ясно, что вам никогда не приходилось видеть алмазные копи в Кимберли. Можете быть уверены, что это и есть алмазные копи царя Соломона. Это типичная геологическая формация, — сказал я, указывая на твердый голубой ил, видневшийся кое-где среди травы и кустарника, покрывавших склоны копи. — Если бы мы спустились, то обнаружили бы алмазоносные трубки, заполненные кимберлитовой магмой или алмазосодержащей брекчией[52]. А теперь посмотрите сюда, — и я кивнул на многочисленные плоские плиты из выветрившейся скальной породы на пологом склоне копи, ниже уровня водостока, прорытого в глубокой древности. — Я не я, если эти плиты не служили некогда для промывки породы.

У края огромной ямы, несомненно копи, нанесенной на карту старого португальца, Великая Дорога разветвлялась и огибала ее. Во многих местах идущая по краю дорога была сплошь вымощена большими каменными глыбами, очевидно, для того, чтобы укрепить края разработки и предотвратить возможный обвал пустых сланцев, окружающих алмазосодержащую брекчию. Мы быстро пошли по дороге, подгоняемые желанием поскорее увидеть, что представляют собой три гигантские фигуры, видневшиеся на противоположной стороне огромной ямы. Это были три огромных колосса — трое Молчаливых, перед которыми кукуанский народ испытывал такой благоговейный страх. Но только подойдя к ним совсем близко, мы полностью осознали царственное величие Молчаливых.

Там, на громадных пьедесталах из темной скалы, на которых на расстоянии двадцати шагов один от другого были высечены непонятные иероглифы, созерцая дорогу, простирающуюся на шестьдесят миль до Луу, восседали три колоссальные фигуры — две мужские и одна женская. Каждая из них была около восемнадцати футов высотой от макушки до пьедестала.

Одна из них, изображавшая обнаженную женщину, отличалась исключительной, хотя и строгой красотой. К сожалению, черты ее лица сильно пострадали от времени, так как в течение многих веков они подвергались влиянию погоды. По обе стороны ее головы подымались рога полумесяца. Две мужские фигуры были в противоположность ей изображены задрапированными в мантии. Лица их пугали, в особенности у сидевшего справа. У него было лицо дьявола. Лицо сидевшего слева было безмятежно-спокойно, но спокойствие это вызывало ужас. Оно выражало бесчеловечную жестокость, ту жестокость, которой, по словам сэра Генри, в древности фантазия человека наделяла могущественные существа, может быть способные совершать и добрые дела, тем не менее созерцающие страдания человечества если не с наслаждением, то и без всяких терзаний. Три фигуры, одиноко сидящие и веками наблюдающие за распростертой внизу долиной, действительно вселяли благоговейный ужас. Мы смотрели на Молчаливых, как их называли кукуаны, и нами овладевало огромное желание узнать, чьи руки высекли из камня этих колоссов, проложили дорогу и вырыли огромную копь. Когда я в изумлении смотрел на них, мне внезапно припомнилось (так как я хорошо знал Ветхий Завет), что Соломон отрекся от своей веры и стал поклоняться иноземным богам. Имена трех из этих богов я также вспомнил: Ашторет — богиня Сидонян, Чемош — бог Моабитов и Мильком — бог детей Аммона. Я высказал своим спутникам предположение, что три фигуры, сидящие перед нами в вышине, возможно, изображают именно эти три ложных божества.

— Может быть, в этом и есть доля истины, — задумчиво произнес сэр Куртис. Он был очень образованным человеком и, когда еще учился в колледже, достиг больших успехов в изучении классиков. — Ведь древнееврейская Ашторет, — продолжил он, — называлась Астартой у финикийцев, крупнейших торговцев во времена Соломона. Астарту же, которую греки впоследствии называли Афродитой, изображали с рогами, напоминающими полумесяц, а на голове женской фигуры отчетливо видны рога полумесяца. Возможно, эти колоссы были созданы по воле какого-нибудь финикийского должностного лица, управлявшего копями. Кто знает!

Мы все еще рассматривали эти необычайные памятники глубокой древности, когда к нам подошел Инфадус. Сначала, подняв свое копье, он отдал салют Молчаливым, а затем, обратившись к нам, спросил, намереваемся ли мы немедленно войти в Чертог Смерти или же пойдем туда позднее, после полуденной трапезы. Он сказал, что если мы готовы отправиться сейчас же, то Гагула выражает желание быть нашим проводником. Еще не было и одиннадцати часов, и мы, обуреваемые безудержным любопытством, заявили, что намерены идти немедленно. Я предложил на всякий случай, если нам придется задержаться в пещере, захватить с собой немного пищи. Принесли носилки с Гагулой, и почтенная леди наблюдала из них за нашими сборами. Тем временем Фулата, по моей просьбе, положила в тростниковую корзину немного билтонга и пару тыквенных бутылей, наполненных водой.

Прямо перед нами, на расстоянии шагов пятидесяти от спин колоссов, поднималась отвесная стена из камня, не менее восьмидесяти футов высотой. Кверху она постепенно сужалась и образовывала подножие величественной вершины, увенчанной снегом, которая виднелась над нами на три тысячи футов. Как только Гагула сошла со своих носилок, она злобно усмехнулась в нашу сторону и, опираясь на палку, заковыляла по направлению к отвесной каменной стене. Мы последовали за ней и вскоре подошли к узкому порталу, окаймленному массивной аркой, похожему на вход в галерею шахты.

Здесь ожидала нас Гагула. На ее сморщенном лице все еще играл зловещий оскал.

— Белые люди, спустившиеся со звезд, — прошипела она, — великие воины Инкубу, Бугван и мудрый Макумазан, готовы ли вы? Смотрите, я здесь, чтобы выполнить волю короля, моего господина, — показать вам сокровищницу блестящих камней.

— Мы готовы, — сказал я.

— Так! Так! Так! Укрепите же ваши сердца, чтобы вынести то, что вам предстоит увидеть. Идешь ли и ты с нами, Инфадус, предавший своего господина?

Инфадус, нахмурившись, ответил:

— Нет, не иду. Мне нельзя туда входить, но ты, Гагула, обуздай свой язык и берегись причинить зло моим повелителям. Ты мне ответишь за них, и если хоть единый волос упадет с их головы, то ты, Гагула, даже тысячу раз ведьма, умрешь. Слышишь мои слова?

— Я слышу, Инфадус. И знаю тебя хорошо — ты всегда любил хвастливые речи. Помню, что когда ты был ребенком, то угрожал собственной матери. А это было совсем недавно. Но не бойся, я живу лишь для того, чтобы повиноваться воле короля. Я выполняла веления многих королей, Инфадус, пока в конце концов они не выполняли мои. Ха! Ха! Я иду туда, чтобы еще раз взглянуть на их лица, а также на лицо Твалы! Идемте же! Вот лампа. Так! Так! Так! — И она извлекла из-под своего мехового плаща огромную выдолбленную тыкву, наполненную маслом, с фитилем из тростникового волокна.

— Пойдешь ли ты с нами, Фулата? — спросил Гуд на своем отвратительном ломаном кукуанском языке, в котором он упорно совершенствовался под руководством этой молодой леди.

— Я боюсь, мой господин, — робко произнесла девушка.

— Тогда дай мне корзину.

— Нет, мой господин. Куда идешь ты, туда пойду и я.

«И правда ведь пойдешь, черт тебя побери! — подумал я. — Это создаст изрядные осложнения, если мы когда-нибудь отсюда выберемся». Без дальнейших церемоний Гагула нырнула в совершенно темный проход, который был достаточно широк, чтобы вместить двух идущих рядом людей. Она бросила нам приказание следовать за ней, и мы в некотором смятении пошли на звук ее голоса. Внезапный шум крыльев каких-то вспугнутых существ несомненно не мог успокоить наше волнение.

— Эй! Что это такое? — воскликнул Гуд. — Кто-то ударил меня по лицу.

— Летучие мыши, — отозвался я. — Идите дальше!

Пройдя шагов пятьдесят, мы заметили, что проход стал немного светлее. Еще минута, и мы оказались в необычайном месте, какого, вероятно, не приходилось видеть ни одному человеку.

Пусть же читатель попытается представить себе внутренность величайшего собора, где ему когда-либо случилось бывать, и тогда он получит отдаленное представление о размерах гигантской пещеры, в которой мы очутились. Но этот храм, созданный великим архитектором — природой, был выше и шире любого построенного людьми. Окна отсутствовали, но откуда-то сверху лился слабый свет. Вероятно, в своде, вздымавшемся на сотню футов над нами, были проложены шахты для поступления воздуха извне. Однако огромные размеры пещеры были наименее значительными из всех чудес, представившихся нашим глазам. По всей длине пещеры рядами стояли гигантские колонны, казалось сделанные изо льда. В действительности же это были огромные сталактиты[53]. Невозможно передать потрясающую красоту и величие этих белых колонн. Некоторые из них были не менее двадцати футов в диаметре у основания, и их грандиозные и вместе с тем изящные контуры уходили вверх, прямо к далекому своду. Другие колонны были еще в процессе формирования и, по словам сэра Генри, напоминали обломки колонн в древнегреческом храме, а высоко вверху смутно вырисовывались острия огромных сосулек, свисавших со свода.

Созерцая в молчаливом изумлении все это великолепие, мы в то же время слышали, как идет процесс формирования колонн, потому что время от времени с далекой сосульки, свисавшей со свода, с еле слышным всплеском вдруг падала капля воды, попадая прямо на колонну, стоявшую на каменном полу. На некоторые колонны капли падали по одной через каждые две-три минуты. Интересно было бы подсчитать, сколько времени при такой скорости просачивания понадобится, чтобы образовалась колонна примерно в восемьдесят футов высотой и десять футов в диаметре. Достаточно будет следующего примера, чтобы показать, каким неизмеримо медленным был этот процесс. Мы обнаружили, что на одной из колонн высечено грубое подобие мумии, у изголовья которой виднелось изображение сидящего божества. Это было явно одно из египетских божеств, созданное рукой человека, в глубокой древности работавшего в копях. Неизвестный художник высек «произведение искусства» на уровне нормального человеческого роста, то есть на высоте около пяти футов. Очевидно, во все времена находилось достаточно бездельников — от жившего в древности финикийского рабочего до современного английского мальчишки, — желающих во что бы то ни стало обессмертить себя за счет шедевра, созданного природой. Однако, когда мы рассматривали это изображение, то есть почти три тысячи лет спустя после того, как оно было сделано, колонна была только восемь футов вышиной и процесс формирования ее еще далеко не закончился, из чего следует, что скорость его равнялась одному футу за тысячу лет, или дюйму с небольшим за столетие. Мы высчитали это, стоя у колонны и прислушиваясь к мерному падению водяных капель.

В некоторых случаях сталагмиты[54] принимали причудливые формы, в особенности там, где капли воды, падая, не всегда попадали в одну и ту же точку. Так, одна огромная глыба, по всей вероятности весом не менее ста тонн, имела форму церковной кафедры и была снаружи украшена красивым резным узором, похожим на кружево. Другие напоминали фантастических чудовищ, а на стенах пещеры виднелся красивый веерообразный орнамент, как будто сделанный из слоновой кости, похожий на морозный узор на оконном стекле.

Из огромного главного зала открывались многочисленные выходы в пещеры меньшего размера, по словам сэра Генри, совсем как выходы, ведущие в маленькие часовни в больших соборах. Некоторые из них были обширны, но одна или две оказались совсем крошечными, и все они представляли собой изумительный пример того, как природа совершает свою работу, руководствуясь теми же неизменными законами, совершенно независимо от ее масштаба. Одна крошечная пещерка была, например, размером с большой кукольный дом, и тем не менее она могла бы сойти за архитектурную модель огромного зала: в ней так же падали капли воды, так же свисали крошечные сосульки и точно так же формировались белые колонны из шпата.

К сожалению, у нас было недостаточно времени для того, чтобы осмотреть это красивое место так внимательно, как хотелось бы, потому что Гагула проявляла полное отсутствие интереса к сталактитам и, очевидно, стремилась покончить с делом как можно скорее. Это ужасно меня раздражало, в особенности потому, что мне страшно хотелось узнать, если возможно, каким образом в пещеру проникал свет, была ли создана эта система руками человека или самой природой и использовалась ли она каким-нибудь образом в древности — что казалось вполне вероятным. Однако мы утешали себя мыслью, что на обратном пути осмотрим все как следует, и последовали за нашей зловещей проводницей.

Все вперед и вперед вела она нас, прямо к дальнему концу огромной молчаливой пещеры. Там мы увидели другую дверь. Она не образовывала наверху арку, как первая, а была квадратная и напоминала вход в египетский храм.

— Готовы ли вы вступить в Чертог Смерти? — спросила Гагула, очевидно, чтобы нам стало не по себе.

— Веди же нас, Макдуф[55], — торжественно произнес капитан Гуд, пытаясь сделать вид, что ему совсем не страшно.

Мы все притворялись спокойными, за исключением Фулаты, которая схватила Гуда за руку, будто в поисках защиты.

— Становится немного страшновато, — заметил сэр Генри, заглядывая в темный пролет двери. — Ступайте вперед, Квотермейн: seniores priores[56]. Не заставляйте ждать почтенную леди! — И он вежливо пропустил меня вперед, за что я в душе совершенно не был ему благодарен.

«Тук-тук!» — стучала по полу палка старой Гагулы. Она ковыляла вперед по темному проходу, зловеще посмеиваясь. Охваченный безотчетным предчувствием несчастья, я начал отставать.

— Ну, идите же вперед, дружище, — поторопил капитан Гуд, — а не то мы потеряем из виду нашу прекрасную проводницу.

После этого замечания я пошел быстрее и шагов через двадцать оказался в мрачной пещере около сорока футов длиной, футов тридцать в ширину и высоту. Очевидно, в глубокой древности она была высечена человеческими руками. Это помещение освещалось гораздо хуже, чем огромная сталактитовая пещера, через которую мы только что прошли. Единственное, что я различил в полутьме с первого взгляда, — массивный каменный стол, простиравшийся по всей длине пещеры; во главе его сидела колоссальная белая фигура. Вокруг стола также находились белые фигуры нормальной величины. Затем мне удалось рассмотреть в центре стола какой-то коричневый предмет, а еще через мгновение мои глаза привыкли к полутьме, и я увидел, что представляли собой все эти фигуры, поэтому опрометью бросился бежать со всей скоростью, на которую были способны мои ноги. Вообще говоря, я не из нервных людей и к тому же человек почти совсем не суеверный, поскольку имел много случаев убедиться в нелепости суеверий, но должен сознаться: увиденное потрясло меня до такой степени, что если бы сэр Генри не удержал меня, ухватив за шиворот, то через пять минут меня не было бы уже в сталактитовой пещере. Даже если бы мне посулили все алмазы Кимберли, то и это не заставило бы меня туда вернуться. Но сэр Генри держал меня так крепко, что мне не оставалось ничего иного, как покориться своей участи. А через секунду, когда и его глаза привыкли к темноте, он отпустил меня и начал вытирать со лба покрывший его холодный пот. Что касается капитана Гуда — он тихо ругался, а Фулата с криком бросилась ему на шею.

Только Гагула хихикала громко и непрерывно.

Действительно, зрелище было страшное. В дальнем конце длинного каменного стола, сжимая в костлявых пальцах огромное белое копье, сидела сама Смерть в виде колоссального человеческого скелета, более пятнадцати футов высотой. Она держала копье над головой, будто собираясь нанести удар. Другой костлявой рукой она опиралась на каменный стол, как человек, поднимающийся с своего сиденья, а весь скелет наклонился вперед, так что его шейные позвонки и ухмыляющийся блестящий череп были напряженно вытянуты в нашу сторону. Пустые глазницы были устремлены на нас, а челюсти немного разомкнуты, словно он вот-вот заговорит.

— Силы Небесные! — прошептал я наконец. — Что же это такое?

— А это кто? — спросил Гуд, указывая на белое общество, сидящее за столом.

— Что же там за предмет, черт возьми? — взволнованно сказал сэр Генри, указывая в центр стола.

— Хи-хи-хи! — смеялась Гагула. — Горе тем, кто входит в Чертог Смерти. Хи-хи-хи! Ха-ха! Приблизься же, Инкубу, столь отважный в бою, приблизься и взгляни на того, кого ты убил! — И с этими словами старуха схватила его за рукав своими костлявыми пальцами и потянула к столу.

Мы последовали за ними.

Вдруг она остановилась и указала на коричневую фигуру, сидящую на столе. Сэр Генри посмотрел туда и с возгласом отпрянул. Неудивительно, что он был так взволнован, — там, на столе, сидел огромный труп Твалы, последнего короля кукуанов. Он был совершенно обнажен, а голова его, отсеченная боевым топором сэра Генри, покоилась у него на коленях. Вся поверхность мертвого тела была покрыта тонкой стекловидной пленкой, отчего оно казалось еще более ужасным. Сначала мы не догадывались о происхождении этой пленки, но вдруг заметили, что с потолка комнаты регулярно падают капли воды — кап! кап! кап! — прямо на шею трупа, откуда вода сбегала, растекаясь по всей его поверхности, и наконец уходила в скалу через крошечное отверстие, пробуравленное в столе. Тогда мне все стало ясно: тело Твалы превращалось в сталагмит.

Взгляд, брошенный на белые фигуры, сидящие на каменной скале, окаймлявшей этот жуткий стол, подтвердил правильность моей догадки. Это несомненно были человеческие тела, вернее то, что некогда было человеческим телом, а теперь стало сталактитом. Таким образом кукуаны с незапамятных времен сохраняли тела своих умерших королей: они превращали их в камень.

Мне так и не удалось узнать, в чем заключался весь метод, если он вообще существовал, кроме того что умерших сажали на много лет туда, где каплями просачивалась вода. Так или иначе, они сидели за столом, покрытые похожей на лед оболочкой, образовавшейся из кремневой жидкости, которая сохраняла их на вечные времена.

Невозможно представить себе что-либо вселяющее больший ужас, чем зрелище этого длинного ряда царственных мертвецов, облаченных в саваны из прозрачного, как лед, шпата, сквозь которые можно было смутно различить их черты. Всего их было двадцать семь, и последним был отец Игнози. Они сидели вокруг этого негостеприимного стола под председательством самой Смерти. По общему количеству мертвецов мы заключили, что этот способ сохранения трупов начал применяться не менее четырех с четвертью веков назад. Если предположить, что сюда помещали всех царствовавших королей (что, пожалуй, невероятно, так как безусловно некоторые из них погибали в бою) и каждый из них царствовал в среднем пятнадцать лет, то получится примерно эта цифра. Но колоссальная фигура Смерти, сидящая во главе стола, несомненно была гораздо старше этого обычая и, если я не ошибаюсь, обязана своим происхождением рукам художника, создавшего трех колоссов. Она была высечена из цельного сталактита и, если рассматривать ее как произведение искусства, задумана и выполнена с исключительным мастерством. Гуд, разбирающийся в строении тела, заявил, что в анатомическом отношении этот скелет был совершенным и точно воспроизводил человеческий до мельчайших косточек.

Я считаю, что эта ужасная фигура стала плодом извращенной фантазии какого-то древнего скульптора и что кукуанам уже впоследствии пришла мысль сажать своих царственных мертвецов за этот стол, за которым председательствовал страшный призрак Смерти. Возможно также, что скелет был некогда помещен здесь, чтобы отпугивать грабителей, предпринимавших попытки пробраться в находящуюся рядом сокровищницу. Не знаю, действительно ли это так. Единственное, что я могу сделать, — это описать все, как есть, а читатель пусть делает собственные выводы.

Такова была, во всяком случае, Белая Смерть, и таковы были Белые Мертвецы.

Глава XVII

Сокровищница царя Соломона

Пока мы осматривали наводящие ужас чудеса Чертога Смерти, пытаясь преодолеть охватившее нас чувство страха, Гагула была занята совсем иными делами. Каким-то образом, мгновенно вскарабкавшись на громадный стол (когда ей нужно, она была чрезвычайно проворна), старая ведьма направилась к месту, где под регулярно падающими каплями воды сидел наш покойный друг Твала, чтобы посмотреть, как он там, по выражению Гуда, «маринуется», или для других, ей одной известных тайных целей. Затем она заковыляла обратно, время от времени останавливаясь, чтобы обратиться то к одной, то к другой облаченной в саван фигуре со словами, смысл которых я не мог уловить. При этом вид у нее был точно такой же, как и у меня или у тебя, читатель, когда мы приветствуем старого доброго знакомого. Закончив этот таинственный и жуткий ритуал, она уселась на корточках прямо против фигуры Белой Смерти и начала, насколько я мог разобрать, молиться. Вид существа, возносящего мольбы несомненно самого зловещего характера заклятому врагу человечества, был настолько непереносим, что мы поторопились закончить осмотр Чертога Смерти.

— Ну а теперь, Гагула, — сказал я очень тихим голосом, поскольку в таком месте не осмеливаешься говорить иначе чем шепотом, — веди нас в сокровищницу.

Старуха проворно сползла со стола.

— Повелители не боятся? — спросила она, покосившись на меня.

— Веди дальше.

— Хорошо. — И она, прихрамывая, обошла вокруг стола и остановилась у задней стены пещеры, позади фигуры Смерти. — Здесь вход в тайник. Пусть мои повелители зажгут лампу и войдут. — И, поставив выдолбленную тыкву, наполненную маслом, на пол, она прислонилась к стене пещеры.

Я взял спичку (в коробке еще было несколько штук), зажег тростниковый фитиль и начал искать глазами вход, но передо мной не было ничего, кроме сплошной стены.

Гагула усмехнулась:

— Вход здесь, повелители! Ха! Ха! Ха!

— Не шути с нами! — предупредил я сурово.

— Я не шучу, повелители. Взгляните сюда! — И она кивнула на стену.

Я поднял лампу, и мы увидели, что какая-то огромная каменная глыба медленно поднимается и уходит выше, в скалу, где для нее несомненно было высечено специальное углубление. Движущийся кусок скалы был шириной с дверь большого размера, около десяти футов высотой, не менее пяти футов толщиной и весил по крайней мере двадцать или тридцать тонн. Двигался он, конечно, по принципу простого баланса с противовесами. Как приводилось в действие это устройство, никто из нас не заметил, ибо Гагула постаралась сделать так, чтобы мы этого не видели. Но не сомневаюсь, что где-то размещался самый простой рычаг, на который надо было слегка нажать в секретной точке, чтобы привести в действие скрытый противовес, благодаря чему вся каменная глыба ползла вверх.

Медленно и легко поднимался кусок скалы, пока не исчез совсем, и на его месте перед нашими глазами появилось мрачное отверстие.

Трудно передать охватившее нас волнение при виде широко распахнувшегося входа в сокровищницу царя Соломона. Что касается меня, я весь затрепетал и по моему телу пробежала холодная дрожь.

«А вдруг все это обман, мистификация, — думал я, — или, наоборот, все, что писал старый да Сильвестра, окажется правдой? Действительно ли спрятан в этом темном месте огромный клад? Клад, делающий нас самыми богатыми людьми на свете!» Через одну-две минуты мы должны были это узнать.

— Входите, белые люди со звезд! — пригласила наша зловещая проводница, переступая порог. — Но сначала послушайте служанку вашу, престарелую Гагулу. Яркие камни, которые вы сейчас увидите, были некогда выкопаны из ямы перед Молчаливыми и сложены здесь, но кем — я не знаю. Те люди поспешно покинули это место, не взяв их с собой. С тех пор сюда входили лишь один раз. Молва о сверкающих камнях передавалась из века в век людьми, жившими в нашей стране, но никто не знал ни места, где находятся сокровища, ни тайны двери. Но однажды в нашу страну пришел из-за гор один белый человек, — может быть, он тоже спустился со звезд, как вы, — и правивший в то время король принял его радушно. Вон он, — и она ткнула на пятую с края фигуру за столом Мертвых. — Случилось так, что этот белый человек и какая-то женщина из нашего народа пришли сюда. Женщина случайно узнала тайну двери, хотя вы можете искать ее тысячу лет и все равно не найдете. Белый человек вошел вместе с нею и наполнил камнями мешок из козьей шкуры, в котором женщина принесла еду. А когда он уходил из сокровищницы, то взял еще один камень, очень большой, и держал его в руке. — Тут старуха замолчала.

— Что же дальше? — спросил я, задыхаясь от волнения, так же как и мои спутники. — Что случилось с да Сильвестра?

Услышав эти слова, старая ведьма вздрогнула.

— Откуда ты знаешь имя давно умершего человека? — резко бросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Никто не знает, что произошло, но, видимо, белый человек чего-то испугался, потому что бросил козью шкуру с камнями и убежал с одним лишь камнем, тем, что был в его руке. Этот камень у него отобрал король, и это тот самый, который ты, Макумазан, сорвал со лба Твалы.

— И с тех пор никто здесь не был? — удивился я, вглядываясь в темный проход.

— Никто, мои повелители. Но тайна двери хранилась, и все короли открывали ее, но не переступали порог, ибо предание гласит, что тот, кто войдет сюда, умрет не позже чем через месяц, как умер тот белый человек в горах, в пещере, где ты его нашел, Макумазан. Вот почему наши владыки сюда не входят. Ха! Ха! Я всегда говорю правду!

В эту минуту наши глаза встретились, и я весь похолодел. Откуда старая ведьма все это знала?

— Прошу вас, мои повелители. Если я говорю правду, козья шкура с камнями должна лежать на полу. А правда ли, что тому, кто войдет сюда, грозит смерть, — вы узнаете потом. Ха! Ха! Ха! — И, переступив порог, она заковыляла вперед, неся с собой свет.

Признаюсь, я еще раз заколебался, идти ли мне за нею.

— Будь она проклята! — закричал Гуд. — Идем! Эта старая чертовка меня не запугает! — И он тотчас же бросился в проход вслед за Гагулой.

За ним шла Фулата, которой все это, очевидно, было не по душе. Бедняжка боялась и от страха дрожала всем телом. Мы с сэром Генри немедленно последовали за ними.

Через несколько ярдов в узком проходе, высеченном в сплошной скале, Гагула остановилась. Она нас ждала.

— Видите, повелители, — объяснила она, держа перед собой лампу, — те, кто спрятал здесь сокровища, должны были поспешно покинуть это место. Они боялись, что кто-нибудь узнает тайну двери, и, чтобы оградить вход в тайник, решили воздвигнуть здесь стену, но у них на это не хватило времени.

И она посветила на преграждавшие проход уложенные друг на друга два ряда больших квадратных каменных блоков высотой в два фута и три дюйма. Вдоль прохода лежали такие же глыбы шлифованного камня, предназначенные для дальнейшей работы, и, что самое любопытное, известковый раствор и пара лопат, которые, насколько мы имели время их рассмотреть, по внешнему виду были точно такие же, какими пользуются рабочие и по сей день.

Вдруг Фулата, которая вся тряслась от страха и волнения, почувствовала себя дурно и сказала, что будет ждать нас в этом месте, так как дальше идти не может. Мы усадили ее у незаконченной стены, поставили рядом корзинку с провизией и оставили одну, чтобы она успокоилась.

Пройдя еще шагов пятнадцать, мы вдруг оказались перед тщательно раскрашенной деревянной дверью. Она была распахнута. Тот, кто был здесь последним, или забыл, или не имел времени ее закрыть.

На пороге двери лежал мешок из козьей шкуры, который, казалось, был наполнен камнями…

— Хи! Хи! Белые люди, — захихикала Гагула, когда на него упал свет от лампы. — Я говорила вам, что белый человек бежал в испуге из этого места и бросил козью шкуру, принадлежавшую женщине. Посмотрите, вот она!

Капитан Гуд наклонился и поднял мешок. Он был тяжел, и внутри него что-то с легким стуком перекатывалось.

— Клянусь Небом, мне кажется — он полон алмазами! — прошептал он благоговейно.

Действительно, одной лишь мысли, что маленький мешок из козьего меха полон алмазами, было достаточно, чтобы заставить кого угодно ощутить священный трепет.

— Идем дальше, — сказал сэр Генри с нетерпением. — Ну, почтенная леди, дайте-ка мне лампу. — И, взяв ее из рук Гагулы, он высоко поднял тыкву над головой и переступил порог комнаты.

Мы поспешили за ним, забыв на время о мешке с алмазами, и очутились в сокровищнице Соломона. При тусклом свете лампы мы прежде всего увидели высеченную в массиве скалы комнату размером не более десяти квадратных футов, а затем — превосходную коллекцию слоновых бивней, сложенных друг на друга до самого свода. Сколько их тут — сказать было трудно, поскольку мы не видели, какое пространство они занимают до задней стены, но то, что удалось охватить взглядом, составляло несомненно не менее четырехсот-пятисот самых отборных клыков. Одной этой слоновой кости было достаточно, чтобы обогатить человека на всю жизнь.

«Возможно, — подумал я, — что из этого огромного запаса Соломон взял материал для своего „великого трона из слоновой кости“, равного которому не было ни в одном царстве».

По другую сторону комнаты находилось десятка два ящиков, похожих на ящики для патронов фирмы «Мартини-Генри», только несколько побольше и выкрашенных в красный цвет.

— Тут алмазы! — вскричал я. — Дайте сюда свет!

Сэр Куртис подошел с лампой и осветил верхний ящик, крышка которого, сгнившая от времени, несмотря на то что здесь было сухо, в одном месте была взломана, по-видимому самим да Сильвестра. Поспешно запустив руку в отверстие, я вынул полную горсть, но не алмазов, а золотых монет очень странной формы. Мы никогда не видели таких денег, и нам показалось, что на них были начертаны древнееврейские письмена.

— Во всяком случае, — сказал я, кладя золото обратно, — мы отсюда с пустыми руками не уйдем. В каждом ящике, должно быть, не менее двух тысяч монет, а всего их здесь восемнадцать. Полагаю, эти деньги предназначались для уплаты рабочим и купцам.

— А я думаю, — перебил меня Гуд, — это и есть сокровище. Я что-то не вижу алмазов, разве что старый португалец сложил их все в мешок.

— Пусть мои повелители посмотрят вон в тот темный угол, — может быть, они там найдут камни, — сказала Гагула, поняв по выражению наших лиц, о чем мы говорим. — Там мои повелители найдут углубление, и в нем три каменных ящика — два запечатанных и один открытый.

Прежде чем перевести ее слова сэру Генри, державшему лампу, я, не утерпев, спросил, откуда это ей известно, если никто сюда не входил с тех пор, как здесь был белый человек столь много поколений назад.

— О Макумазан, ты, кто бодрствует по ночам! — насмешливо ответила Гагула. — И вы, живущие на звездах! Разве вы не знаете, что у некоторых людей есть глаза, видящие сквозь скалы? Ха! Ха! Ха!

— Посмотрите в этом углу, сэр Куртис, — предложил я, указывая на место, о котором говорила Гагула.

— Эй, друзья! — закричал он. — Здесь есть ниша. Силы Небесные! Гляньте сюда!

Мы бросились туда, где он стоял. В углублении, похожем на небольшое полукруглое окно, было три каменных ящика, каждый площадью в два фута. Два из них закрывали каменные крышки, третья же крышка была прислонена к открытому ящику.

— Взгляните! — сказал сэр Генри сдавленным от волнения голосом, держа над ящиком лампу.

Мы посмотрели вниз, но сначала ничего не могли различить из-за ослепившего нас серебристого сияния. Когда же наши глаза с ним освоились, мы увидели, что этот ящик был на три четверти наполнен нешлифованными бриллиантами, преимущественно крупными. Я наклонился и взял несколько штук. Сомнений не оставалось: это были алмазы. В них была та легко узнаваемая на ощупь, присущая им, особая скользкость.

Я буквально задыхался, когда бросил их обратно в ящик.

— Мы самые богатые люди в мире! — воскликнул я. — Монте-Кристо перед нами бедняк!

— Мы наводним рынок алмазами! — обрадовался капитан Гуд.

— Сначала их надо туда доставить, — спокойно возразил сэр Генри.

С побледневшими от волнения лицами, смотря друг на друга широко открытыми глазами, мы стояли вокруг лампы, бросавшей свет на сверкающие драгоценные камни, словно заговорщики, собирающиеся совершить преступление, а не самые счастливые люди в мире, какими мы себя считали.

— Хи! Хи! Хи! — злорадно смеялась у нас за спиной Гагула, бесшумно носясь по сокровищнице, как огромная летучая мышь. — Вот они, эти яркие камни, которые вы так любите, белые люди! Их тут много, берите сколько пожелаете, любуйтесь ими, запускайте в них свои руки! Ешьте их! Хи! Хи! Пейте их! Ха! Ха!

В тот момент ее последние слова показались мне столь нелепыми, что я вдруг дико расхохотался. Сэр Генри и капитан Гуд тоже начали неистово хохотать, не отдавая себе отчета, над чем смеются. Мы стояли и надрывались от смеха возле ящиков с алмазами. Это были наши алмазы. Они были найдены для нас тысячи лет назад терпеливыми тружениками в огромной яме и сложены тоже для нас каким-нибудь давно умершим доверенным лицом царя Соломона, чье имя, возможно, было начертано иероглифами на еще видневшихся остатках воска, прилипшего к крышке ящика. Они не принадлежали ни Соломону, ни Давиду, ни да Сильвестра, никому другому на свете. Они принадлежали нам. Перед нами сверкали камни, стоившие миллионы фунтов стерлингов, и лежали груды золота и слоновой кости на тысячи и тысячи фунтов. Они только ждали, чтобы мы их унесли.

Внезапно наш истерический припадок прекратился, и мы перестали хохотать.

— Откройте другие ящики, белые люди, — закаркала Гагула. — В них камней еще больше. Берите их, белые повелители. Ха! Ха! Берите их больше, больше!

Под ее выкрики мы принялись срывать каменные крышки с двух других ящиков, в глубине души чувствуя, что кощунствуем, ломая скрепляющие их печати.

Ура! Они были полны тоже, полны до краев, по крайней мере второй ящик, — несчастный да Сильвестра не взял отсюда ни одного камня в свой мешок из козьей шкуры. Что касается третьего, он был наполнен только на одну четверть, но камни в нем были отборные, не менее чем двадцать карат каждый, а некоторые величиной с голубиное яйцо. Однако, поднеся их к лампе, мы увидели, что многие из самых крупных имели желтоватый оттенок, то есть были «с цветом», как говорят в Кимберли.

Но мы не видели страшного, злорадного взгляда, брошенного на нас Гагулой, когда она тихо-тихо, как змея, выползала из сокровищницы, чтобы направиться дальше по проходу, к высеченной в скале потайной двери.

* * *

Чу! Что это? До нас доносятся крики, они раздаются под сводами прохода. Это голос Фулаты!

— О Бугван! На помощь! На помощь! Камень падает!

— Отпусти меня, девушка! Или…

— Помогите, помогите! Она ударила меня ножом!

Мы бежим по проходу, и вот что видим при свете лампы: каменная дверь медленно опускается и уже находится футах в трех от пола. Около нее в отчаянной схватке сцепились Фулата и Гагула. Отважная девушка обливается кровью, но, несмотря на это, держит старую колдунью, которая защищается, будто дикая кошка. Ах! Она вырвалась! Фулата падает, а Гагула бросается ничком на пол и, извиваясь, как змея, протискивается в щель под опускающимся камнем. Она под ним. О Боже! Слишком поздно! Огромная каменная глыба уже придавила ее, и она пронзительно кричит от нечеловеческой боли. Все ниже и ниже опускается скала, и все ее тридцать тонн медленно придавливают к полу уродливое тело колдуньи. Последние отчаянные крики, такие, каких нам никогда не приходилось слышать, затем хруст раздавливаемых костей, от которого стынет в жилах кровь, и каменная дверь закрывается как раз в тот момент, когда мы со всего разбега ударяемся о нее.

Все это произошло в течение нескольких секунд.

Мы кинулись к Фулате. Нож Гагулы пронзил ее грудь, и я сразу увидел, что смерть ее близка.

— О Бугван! Я умираю! — задыхаясь, прошептала красавица. — Она, Гагула, выползла… я не видела ее, мне было плохо… камень начал опускаться; потом она вернулась и стала глядеть в проход… Я видела, как она вошла через медленно опускающуюся дверь… я схватила и стала держать ее, и тогда она ударила меня ножом. Я умираю, Бугван!

— Бедная, бедная Фулата! — в отчаянии кричал Гуд и вдруг, словно он ничего другого не мог для нее сделать, бросился к ней и стал ее целовать.

— Бугван, — произнесла она после небольшого молчания, — здесь ли Макумазан? У меня темнеет в глазах, я ничего не вижу.

— Я здесь, Фулата.

— Макумазан, будь моим языком, прошу тебя. Бугван не понимает моих речей, а я, прежде чем отойду во мрак, хочу сказать ему несколько слов.

— Говори, Фулата, я все повторю ему.

— Скажи Бугвану, моему господину, что я… люблю его и рада умереть, потому что знаю, что он не может связать свою жизнь с моею, ибо как солнце не может сочетаться с тьмой, так белый человек не может сочетаться с черной девушкой. Скажи ему, что временами я чувствовала, словно в моей груди бьется птица, которая рвется вылететь оттуда и петь. Даже сейчас, когда я не могу поднять руку и мой мозг холодеет, я не чувствую, что сердце мое умирает. Оно так полно любовью, что, если бы я жила тысячу лет, оно все еще было бы молодо. Скажи ему, что, если я буду жить вновь, может быть, я увижу его на звездах… Я буду искать его там повсюду, хотя, возможно, и тогда я буду черной, а он белым. Скажи ему… нет, Макумазан, не говори ничего, кроме того, что я люблю… О, прижми меня ближе к себе, Бугван, я больше не чувствую твоих объятий… О Бугван, Буг…

— Она умерла! Умерла! — воскликнул капитан, поднимаясь на ноги. По его лицу текли слезы.

— Не стоит так отчаиваться, старина, — сказал сэр Генри.

Гуд вздрогнул:

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что вы очень скоро разделите ее судьбу и последуете за нею. Разве вы не видите, что мы здесь заживо погребены?

Мы были до такой степени потрясены трагической смертью Фулаты, что, пока сэр Генри не произнес этих слов, до нашего сознания не дошел еще весь ужас нашего положения. Теперь мы поняли все. Огромная скала опустилась, вероятно, навсегда, так как единственный мозг, знавший тайну двери, лежал раздавленным под ее тяжестью. Нельзя было и думать о том, чтобы взломать эту дверь, разве лишь при помощи большого количества динамита.

Мы оказались в западне.

В течение нескольких минут мы стояли, оцепенев от ужаса, над распростертым телом Фулаты, совершенно подавленные сознанием того, что нам предстоит медленная и мучительная смерть от голода и жажды. Казалось, мужество нас покинуло. Нам стало все ясно: женщина-дьявол, Гагула, заранее подготовила ловушку. Это была как раз одна из тех «шуток», порожденных ее адским воображением, только в ее злорадном мозгу мог созреть такой зловещий план — сразу погубить трех ненавистных ей белых людей, заставить их медленно умирать среди сокровищ, к которым они так жадно тянулись. Теперь я понял смысл ее насмешек, когда она, носясь, как летучая мышь, по пещере, предлагала нам «есть и пить алмазы». Быть может, кто-нибудь хотел посмеяться таким же образом над бедным старым да Сильвестра, иначе отчего он так внезапно бросил козью шкуру с драгоценными камнями?

— Надо взять себя в руки, — сказал сэр Генри хриплым от волнения голосом. — Лампа скоро погаснет. Пока она горит, поищем, не найдем ли мы пружину, приводящую в действие скалу.

С энергией отчаяния мы бросились ко входу и, стоя в липкой крови, стали исследовать дверь и стены прохода по всем направлениям. Но мы не могли нащупать ничего, что напоминало бы рычаг или пружину.

— С этой стороны дверь открыть нельзя, — догадался я. — Если бы она открывалась изнутри, Гагула не рискнула бы броситься в щель под опускающуюся скалу. Она это знала и поэтому пыталась бежать во что бы то ни стало, будь она проклята!

— Во всяком случае, — нервно рассмеялся сэр Генри, — возмездие пришло очень скоро. Ее смерть была ужасна, но нам предстоит не менее ужасная. С дверью сделать ничего нельзя. Пойдемте обратно в сокровищницу.

Мы повернулись и пошли. Через несколько шагов я увидел у незаконченной стены корзину с провизией, принесенную несчастной Фулатой. Я взял корзину с собой в проклятую комнату, полную сокровищ, которая должна была стать нашей могилой. Затем мы вновь вернулись и с благоговением перенесли тело Фулаты, положив его около ящиков с золотом. Сами же уселись на полу, прислонившись к трем каменным ящикам, наполненным несметными сокровищами.

— Давайте разделим нашу провизию так, чтобы ее хватило как можно дольше, — предложил сэр Куртис.

Мы тотчас же поделили все, что находилось в корзине, и оказалось, что на каждого приходилось по четыре бесконечно малые порции, иначе говоря, нам хватило бы этой пищи не более чем дня на два. Кроме билтонга, у нас были две тыквенные бутыли с водой, каждая емкостью в кварту.

— Ну а теперь, — угрюмо сказал сэр Генри, — давайте есть и пить, хотя нам все равно предстоит умереть.

Мы съели по маленькому кусочку вяленого мяса и выпили по глотку воды. Нечего говорить о том, что у нас почти не было аппетита, но организм требовал пищи, и после еды мы почувствовали себя немного лучше. Затем мы встали и начали тщательнейшим образом осматривать и выстукивать стены нашей темницы в смутной надежде найти какой-нибудь выход, но увы!

Было бы невероятно, чтобы он оказался там, где хранились такие сокровища.

Свет лампы стал тускнеть; масло почти выгорело.

— Квотермейн, — обратился ко мне сэр Генри, — идут ли ваши часы? Который час?

Я вынул часы и посмотрел. Было шесть пополудни, а в пещеру мы вошли в одиннадцать.

— Думаю, Инфадус нас хватится, — заметил я. — Если мы не вернемся сегодня вечером, он начнет нас искать завтра с утра.

— Он напрасно будет искать, так как не знает ни тайны двери, ни ее месторасположение. До вчерашнего дня этого не знал ни один человек, кроме Гагулы, а теперь никто. Если бы Инфадус даже нашел дверь, он не смог бы ее взломать. Вся кукуанская армия не в состоянии пробить скалу в пять футов толщиной. Друзья мои, нам ничего более не остается, как склониться пред волею Всевышнего. Погоня за сокровищами привела многих к печальному концу. Мы лишь увеличим их число.

Свет лампы стал еще более тусклым.

Вдруг она вспыхнула и ярко осветила всю картину: огромную массу белых клыков, ящики с золотом, распростертое возле них тело Фулаты, козью шкуру, полную драгоценностями, мерцающее сияние алмазов и безумные, измученные лица трех белых людей, сидящих на полу и ожидающих смерти от голода и жажды.

Пламя в последний раз вспыхнуло и погасло.

Глава XVIII

Нас покидает надежда

Невозможно описать весь ужас последовавшей ночи. Лишь милосердный сон, который время от времени овладевал нами, помог нам ее пережить. Даже в таком безвыходном положении, как наше, физическая усталость предъявляет свои права. Однако я не мог спать долго. Страшная мысль о неизбежности гибели не покидала меня ни на минуту. Эта мысль могла бы заставить содрогнуться даже самого отважного человека в мире, я же никогда не претендовал на то, чтобы меня считали храбрым. Кроме того, в такой беспредельной и подавляющей тишине было невозможно заснуть. Читатель! Может быть, тебе приходилось лежать без сна ночью, когда тишина кажется гнетущей, но уверен, что ты не имеешь никакого представления о том, какой страшной и почти осязаемой может быть полная тишина. На поверхности земли всегда есть какие-нибудь звуки и движение, и хотя сами они могут быть неощутимыми, но они безусловно притупляют острое лезвие полной тишины. Однако сюда не проникал ни единый звук. Мы были погребены в недрах горной вершины, увенчанной снегом. Там, высоко, за тысячи футов от нас, свежий ветер взметал вихри белого снега, но шум его не долетал до нас. Длинный туннель и каменная стена в пять футов толщиной отделяли нас от ужасного Чертога Смерти, а ведь мертвые не шумят. Даже грохот всей земной и небесной артиллерии не достиг бы наших ушей. Заживо погребенные, мы были отрезаны от всего мира.

Вдруг я остро почувствовал всю иронию нашего положения. Нас окружали несметные сокровища, которых хватило бы, чтобы оплатить национальный долг или построить флотилию броненосцев, и, однако, мы с радостью отдали бы все эти сокровища за самую слабую надежду вырваться отсюда. Вскоре же мы, без сомнения, будем рады отдать их за крохотный кусочек пищи или глоток воды, а потом даже за то, чтобы нашим страданиям пришел поскорее конец. Действительно, богатство, накоплению которого люди часто посвящают жизнь, теряет всю цену, когда приходит последний час.

Медленно тянулись часы ночи.

— Гуд, — вдруг произнес сэр Генри, и его голос жутко прозвучал в напряженной тишине, — сколько у вас осталось спичек?

— Восемь.

— Зажгите одну. Посмотрим, который час.

Гуд зажег спичку, и после непроглядной тьмы ее пламя ослепило нас.

По моим часам было пять утра. В это время высоко над нами, на снеговых вершинах, розовела прекрасная утренняя заря и свежий ветерок начинал рассеивать ночные туманы в горных ущельях.

— Нам надо бы поесть, чтобы поддержать свои силы, — заметил я.

— Чего ради? — отозвался Гуд. — Чем скорее мы умрем, тем лучше.

— Пока человек жив, нельзя терять надежду, — возразил сэр Куртис.

Мы поели и выпили по глотку воды. Прошло еще некоторое время. Сэр Генри предложил подойти как можно ближе к двери и кричать, так как у нас теплилась слабая надежда, что кто-нибудь снаружи услышит звук голоса. Поэтому капитан Гуд, у которого за время его многолетней службы на флоте выработался чрезвычайно пронзительный тембр голоса, ощупью добрался до двери и поднял там дьявольский шум. Мне никогда раньше не приходилось слышать подобных воплей, но они произвели не больший эффект, чем жужжание москитов.

Через время он перестал кричать и вернулся, испытывая такую сильную жажду, что ему пришлось напиться. После этого мы решили не возобновлять криков, потому что это наносило ущерб нашему скудному запасу воды.

Мы вновь сели, прислонившись к ящикам, наполненным никому не нужными алмазами, и сидели так в мучительном бездействии, совершенно невыносимом в нашем положении. Признаюсь, я дал волю отчаянию — положив голову на широкое плечо сэра Генри, я зарыдал. Мне кажется, что и Гуд, сидевший по другую сторону, с трудом сдерживал слезы и при этом хриплым голосом ругал себя за свою слабость.

Но как добр и отважен был сэр Генри, этот замечательный человек! Если бы мы были двумя перепуганными детьми, а он нашей нянькой, то и в таком случае он не мог бы проявить больше нежности. Позабыв о собственных переживаниях, он делал все возможное, чтобы хоть немного успокоить наши взвинченные нервы. Он рассказывал нам истории о людях, которые попадали в подобные положения и чудесным образом избегали гибели. Когда же он понял, что эти рассказы не могут нас ободрить, то начал говорить о том, что наше состояние — это лишь предчувствие неизбежного конца, ожидающего всех нас, что все скоро кончится и смерть от истощения — один из самых милосердных ее видов (это чистейшая ложь).

Затем он с легким смущением предложил нам положиться на волю Провидения. Я последовал его совету с большой охотой. Замечательный у сэра Генри характер — очень спокойный и сильный.

Так вслед за ночью тянулся день, если вообще возможно употреблять эти слова, когда речь идет о сплошной непроглядной ночи. Когда я зажег спичку, чтобы посмотреть, который час, оказалось, что уже семь.

Мы вновь принялись за еду и питье, и в это время мне пришла в голову неожиданная мысль.

— Почему, — сказал я, — воздух здесь остается свежим? Тут душно, но воздух такой же, как и прежде.

— Боже мой! — воскликнул Гуд, вскакивая на ноги. — Мне это не приходило в голову! Воздух не может проходить через каменную дверь, потому что она совершенно герметична. Если бы здесь не было притока воздуха, то мы бы давно задохнулись. Давайте поищем!

Эта слабая искра надежды вызвала изумительную перемену в нашем состоянии. Через мгновение мы, передвигаясь ползком, на четвереньках, тщательно ощупывали скалу в поисках хоть самой слабой тяги. Внезапно мой пыл угас. Моя рука нащупала что-то холодное. Это было мертвое лицо бедной Фулаты.

Не менее часа длились наши поиски, пока наконец мы с сэром Генри не прекратили их в полном отчаянии, изрядно пострадав от того, что в темноте беспрестанно натыкались то на слоновые бивни, то на ящики, то на стены сокровищницы. Но Гуд все еще искал, подбадривая себя, что это лучше, чем бездействовать.

— Друзья, — позвал он вдруг каким-то странным сдавленным голосом, — подойдите сюда!

Нечего и говорить, что мы, спотыкаясь и сталкиваясь в темноте, бросились к нему без промедления.

— Квотермейн, положите вашу руку туда, где я держу свою. Ну, чувствуете ли вы что-нибудь?

— Мне кажется, что здесь проходит воздух.

— А теперь слушайте. — Он поднялся и топнул ногой, и пламя надежды вспыхнуло в наших сердцах: звук был глухой.

Дрожащими руками я зажег спичку. Мы увидели, что находимся в дальнем углу комнаты, — очевидно, до сих пор мы еще ни разу не добирались до этого места, под которым несомненно была пустота. Пока горела спичка, мы внимательно осмотрели пол. В сплошной каменной поверхности мы увидели какую-то трещину, и — Силы Небесные! — там, на одном уровне с полом, было врезано каменное кольцо. Мы не произнесли ни слова из-за волнения, и сердца наши так неистово забились надеждой, что мы не в состоянии были говорить.

У капитана Гуда был нож с крючком для извлечения камешков, застрявших в лошадином копыте. Он открыл его и попытался подцепить им кольцо. Наконец ему удалось подсунуть крючок под кольцо, и он начал поднимать его очень осторожно, так как боялся сломать крючок. Каменное кольцо подалось. Несмотря на то что оно пролежало много столетий, его все же можно было сдвинуть с места, чего не удалось бы сделать, будь кольцо из железа. Вскоре оно пришло в вертикальное положение. Тогда Гуд продел в кольцо руки и начал дергать его изо всех сил, но камень не подавался.

— Дайте мне попробовать, — сказал я, горя нетерпением.

Положение камня как раз в углу комнаты было таково, что двое не могли одновременно взяться за него. Я ухватился и напряг все свои силы, но безуспешно.

Затем сэр Генри сделал такую же тщетную попытку.

Гуд снова взял крючок и прочистил им трещину, через которую проходил воздух.

— А теперь, сэр Куртис, — велел он, — принимайтесь за работу. Вам придется потрудиться всерьез, а силы у вас хватит на двоих. Подождите-ка. — И, сняв шейный платок из прочного черного шелка, который упорно продолжал носить, он пропустил его сквозь кольцо. — Квотермейн, ухватитесь руками за сэра Куртиса и дергайте изо всей силы, когда я подам команду. Тяните!

Сэр Генри напряг всю свою колоссальную силу, то же самое сделали и мы с Гудом в меру отпущенных нам природой сил.

— Тяните! Тяните! Он подается! — крикнул, задыхаясь, сэр Генри, и я буквально услышал, как трещат мышцы его могучей спины.

Внезапно послышался звук открывающейся плиты, струя воздуха ворвалась в отверстие, и оказалось, что мы лежим, опрокинувшись навзничь, на полу, придавленные огромной каменной плитой. Только огромная физическая сила сэра Генри могла это сделать, и, вероятно, никогда сила не приносила бóльшую пользу человеку.

— Зажгите спичку, Квотермейн, — шепнул он, как только мы поднялись и немного отдышались. — Осторожно! Зажигайте!

При свете спички мы — благодарение Богу! — увидели первую ступеньку каменной лестницы.

— Что же нам теперь делать? — спросил капитан Гуд.

— Конечно, спуститься по лестнице и довериться Провидению.

— Подождите! — остановил сэр Генри. — Квотермейн, захватите остатки билтонга и воды — они могут нам понадобиться.

Я начал ощупью пробираться обратно к тому месту, где мы сидели, прислонившись к ящикам, и по дороге мне пришла в голову неожиданная мысль. В течение последних двадцати четырех часов мы мало думали об алмазах, сама мысль о них казалась нам невыносимой, потому что именно они привели нас к гибели. «Однако, — подумал я, — пожалуй, не помешает захватить с собой несколько штук на случай, если нам удастся выбраться из этой кошмарной дыры». Поэтому я запустил руку в первый ящик и наполнил камнями все карманы моей старой охотничьей куртки, захватив в завершение — и это была счастливая идея — пару пригоршней крупных камней из третьего ящика.

— Послушайте-ка, друзья, — крикнул я, — не возьмете ли и вы с собой немного алмазов? Я набил ими все свои карманы.

— О, черт бы побрал эти алмазы! — отозвался сэр Генри. — Надеюсь, что я никогда больше не увижу ни единого.

Что касается капитана Гуда, то он не ответил. Полагаю, он был занят прощанием с останками несчастной девушки, которая так сильно его любила. Тебе, мой читатель, когда ты сидишь спокойно дома и размышляешь об огромном, неисчислимом богатстве, оставленном нами, может показаться странным подобное безразличие. Однако если бы тебе самому пришлось провести часов двадцать восемь в таком месте, почти без еды и питья, то и тебе не захотелось бы обременять себя алмазами перед тем, как спуститься в неизведанные недра земли в безумной надежде избежать мучительной смерти. Если бы в течение всей моей жизни у меня не вошло в привычку никогда не бросать того, что может пригодиться, то, конечно, и я не позаботился бы о том, чтобы набить алмазами свои карманы.

— Идите же, Квотермейн, — позвал меня сэр Генри, стоя на первой ступеньке лестницы. — Спокойно! Я пойду вперед.

— Ступайте осторожно — там, внизу, может оказаться ужаснейшая яма, — заметил я.

— Скорее там окажется еще одна пещера, — грустно усмехнулся сэр Куртис, медленно спускаясь по лестнице и считая на ходу ступени.

Отсчитав пятнадцать ступеней, он остановился.

— Слава богу, лестница закончилась. Мне кажется, здесь есть проход. Спускайтесь!

Следующим сошел капитан Гуд, а за ним и я. Достигнув конца ступенек, я зажег одну из двух оставшихся спичек. При ее свете мы увидели, что стоим в узком туннеле, идущем вправо и влево под прямым углом к лестнице, с которой мы только что спустились. Больше нам не удалось увидеть ничего, так как спичка обожгла мои пальцы и погасла. Возникла сложная проблема: в какую сторону нам повернуть? Конечно, нельзя было предугадать, что это за туннели и куда они ведут, и тем не менее возможно было, что один из них приведет нас к спасению, а другой — к гибели. Мы совершенно не знали, как нам поступить, пока Гуд внезапно не припомнил, что, когда я зажег спичку, тяга воздуха в проходе отклонила пламя влево.

— Пойдемте навстречу воздушной струе, — предложил он. — Воздух проникает сюда извне, а не наоборот.

Мы с этим согласились и, держась за стену и осторожно нащупывая почву, прежде чем сделать хоть шаг, отправились в наш страшный путь, удаляясь от проклятой сокровищницы. Если туда суждено когда-нибудь прийти человеку — чего, я полагаю, не случится, — то в доказательство того, что мы там побывали, он найдет открытый ящик с драгоценностями, пустую лампу и белые кости несчастной Фулаты.

Мы шли, пробираясь ощупью по туннелю, около четверти часа, как вдруг он сделал резкий поворот. Очевидно, мы дошли до места пересечения его с другим туннелем. Мы двинулись дальше, и через некоторое время повернули в третий туннель. Так продолжалось в течение нескольких часов. Казалось, мы попали в каменный лабиринт, из которого не было выхода. Конечно, я не знаю, что представляли собой эти проходы, но мы решили, что, по всей вероятности, это древние галереи копей, причем туннели были проложены в разных направлениях, в зависимости от того, как проходила жила. Только этим можно объяснить такое большое количество туннелей. Наконец мы остановились в изнеможении. Наши сердца сжимались от сознания того, что надежды на спасение нет. Мы съели жалкий остаток билтонга и выпили последний глоток воды, потому что у нас пересохло в горле. Нам удалось избежать смерти во тьме сокровищницы лишь для того, чтобы погибнуть во тьме бесчисленных туннелей.

Когда мы стояли таким образом, чрезвычайно подавленные, мне показалось, что я уловил какой-то звук, и я попросил моих спутников прислушаться. Это был очень слабый и далекий журчащий звук, и мои спутники услышали его тоже. Нет слов, которыми можно описать охватившее нас блаженство, когда после бесконечных часов, проведенных среди полной мертвой тишины, до нашего слуха донесся звук.

— Клянусь Небом, это вода! — воскликнул капитан Гуд. — Пойдемте вперед.

И мы вновь двинулись в том направлении, откуда слышалось тихое журчание, как и прежде пробираясь вдоль каменной стены. По мере того как мы шли вперед, звук становился все более и более слышным, пока наконец в тишине он не показался нам очень громким. Вперед, все вперед. Теперь ошибки быть не могло — мы отчетливо слышали шум стремительно текущей воды. И все же, каким образом могла оказаться проточная вода в недрах земли? Мы находились уже совсем близко от нее, и капитан Гуд, шедший впереди, клялся, что чувствует запах воды.

— Идите осторожно, Гуд, — предупредил сэр Генри, — мы, наверное, уже недалеко от нее.

Внезапно послышались всплеск и возглас капитана. Он упал в воду.

— Гуд! Гуд! Где вы? — звали мы в смертельном испуге.

К нашему огромному облегчению, до нас донесся задыхающийся голос капитана:

— Все в порядке, я ухватился за скалу. Зажгите спичку, чтобы показать мне, где вы.

Я поспешно зажег последнюю спичку. Ее слабое мерцание осветило темную массу воды у самых наших ног. Мы не могли рассмотреть, широка ли эта река, но на некотором расстоянии заметили темный силуэт нашего товарища, висящего на выступе скалы.

— Приготовьтесь вытащить меня! Мне придется к вам плыть! — крикнул Гуд.

Затем мы услышали всплеск — это плыл Гуд, отчаянно борясь с течением. Еще минута — и он очутился около нас. Сэр Генри протянул ему руку. Капитан ухватился за нее, и мы его вытащили.

— Честное слово, — проговорил он, жадно ловя ртом воздух, — я был на волосок от гибели. Если бы я не ухватился за скалу и не умел плавать, мне пришел бы конец. Течение невероятно быстрое, и я не чувствовал под ногами дна.

Ясно было, что дальше нам не пройти. Гуд немного отдохнул, мы напились воды из подземной реки, оказавшейся пресной и приятной на вкус, и смыли насколько возможно грязь со своих лиц, а затем покинули берега этого африканского Стикса[57] и двинулись обратно по туннелю. Капитан, с промокшей одежды которого беспрестанно капала вода, шел впереди. Наконец мы добрались до того места, откуда вправо отходил другой туннель.

— Ну что ж, можно повернуть сюда, — устало предложил сэр Куртис. — Здесь все дороги одинаковы. Нам остается только идти, пока мы не упадем.

Медленно, в течение долгого-долгого времени, мы ковыляли, еле волоча ноги, по новому туннелю. Теперь впереди шел сэр Генри.

Внезапно он остановился, и мы столкнулись с ним в темноте.

— Смотрите! — прошептал он. — Я схожу с ума или это в самом деле свет?

Мы пристально вгляделись в темноту. Там, далеко впереди, действительно виднелось неясное, тусклое пятно, не больше, чем окно коттеджа. Свет был настолько слаб, что только наши глаза, не видевшие в течение долгого времени ничего, кроме темноты, могли его рассмотреть. Задыхаясь от волнения, со вновь вспыхнувшей надеждой мы устремились вперед. Пять минут спустя все наши сомнения окончательно рассеялись — это было пятно слабого света. Еще минута, и мы ощутили дуновение настоящего свежего воздуха. Борясь с усталостью, мы шли и шли. Вдруг туннель сузился, и сэру Генри пришлось двигаться дальше уже на четвереньках. Туннель сужался, пока не достиг размера большой лисьей норы, но теперь он был прорыт в земле. Каменный туннель окончился.

Еще одно отчаянное усилие — и сэр Генри выполз из туннеля, а за ним и мы с капитаном Гудом. Благословенные звезды сияли над нами в вышине, и мы вдыхали благоуханный воздух. Затем почва вдруг подалась под нашими ногами, и мы покатились кубарем, приминая траву и ломая кустарник, по мягкой, влажной земле.

Я ухватился за что-то и остановился. Сев, я закричал во всю силу своих легких. Где-то поблизости, немного ниже, послышался ответный крик сэра Генри. Небольшой плоский участок земли задержал его стремительный спуск. Я подполз к нему и обнаружил, что он, хоть и едва мог перевести дыхание, был цел и невредим. Затем мы принялись искать Гуда. Неподалеку мы нашли и его: он застрял в развилке какого-то корня. Его сильно потрепало, но вскоре он пришел в себя.

Мы сели на траву, и реакция, наступившая после всего пережитого нами, была настолько сильна, что, как мне кажется, мы даже зарыдали от счастья. Нам удалось бежать из страшной темницы, чуть не ставшей нашей могилой. Вероятно, милосердная высшая сила направила нас в нору шакала там, где кончался туннель, поскольку это была именно нора. И вот перед нами на вершинах гор сиял розовато-красный отсвет зари, которую мы уже не рассчитывали когда-либо увидеть вновь. Вскоре серый рассвет скользнул по склонам гор, и мы увидели, что находимся на дне огромной копи, перед входом в пещеру, и различили смутные очертания трех колоссов, сидящих на краю шахты.

Несомненно, эти ужасные туннели, по которым мы бродили в течение ночи, длившейся, как нам казалось, целую жизнь, некогда сообщались с огромной алмазной копью. Что же касается подземной реки, протекающей в недрах горы, то только Небесам известно, что это за река и куда или откуда она течет. Что касается меня, я отнюдь не стремлюсь исследовать ее ход. Становилось все светлее и светлее. Теперь мы могли рассмотреть друг друга, и нужно сказать, что ни до, ни после этого мне не приходилось видеть такого зрелища, какое представляли мы в то памятное утро. Наши щеки ввалились и глаза глубоко запали, с ног до головы мы были покрыты пылью, грязью, синяками и ссадинами. На наших лицах все еще отражался длительный ужас перед неминуемой смертью. Словом, это было такое зрелище, которого мог испугаться сам дневной свет. Но, несмотря на все это, монокль Гуда торжественно красовался в его глазу. Не думаю, чтобы он вообще вынул его хоть раз за все это время. Ни темнота, ни купанье в подземной реке, ни стремительный спуск по склону не смогли заставить капитана расстаться со своим моноклем.

Вскоре мы поднялись, так как боялись, что если мы долго будем сидеть таким образом, то у нас затекут ноги, и начали медленно карабкаться вверх по крутым склонам огромной воронки. Каждое движение причиняло боль. Более часа мы упорно ползли вверх по голубой глине, цепляясь за покрывавшие ее корни и траву.

Наконец путешествие было закончено, и мы стояли на Великой Дороге, на краю шахты, против колоссов.

На расстоянии сотни ярдов от дороги, перед группой хижин, горел костер, вокруг которого сидели какие-то фигуры. Мы направились к ним, поддерживая друг друга и останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы передохнуть. Вдруг один из людей, сидевших возле костра, поднялся и, заметив нас, упал на землю, крича от страха.

— Инфадус, Инфадус! Это мы, твои друзья! — постарались мы успокоить старого воина.

Он поднялся и побежал нам навстречу, глядя на нас обезумевшими от ужаса глазами и все еще дрожа от страха.

— О мои повелители, мои повелители! Вы на самом деле вернулись из Царства Мертвых! Вернулись из Царства Мертвых!

И старый воин бросился перед нами ниц, охватил руками колени сэра Генри и громко зарыдал от радости.

Глава XIX

Мы прощаемся с Игнози

Прошло десять дней с того памятного утра, когда мы спаслись из подземной темницы. Мы были вновь в нашем прежнем жилище в Луу. Странно, но мы уже оправились после ужасного приключения, только мои похожие на щетину волосы, когда я вышел из пещеры, оказались совсем седыми, а Гуд сильно изменился после смерти Фулаты. Должен сказать, что, рассматривая эту трагедию с точки зрения стареющего светского человека, я прихожу к убеждению, что все совершается к лучшему. Если бы она не погибла, создалось бы безусловно весьма затруднительное положение. Бедняжка не была заурядной туземной девушкой, она обладала выдающейся, почти величественной красотой и довольно тонким умом. Но никакая красота и утонченность ума не смогли бы сделать желательным ее союз с Гудом, потому что, как сама она сказала: «Может ли солнце сочетаться с тьмой, или белый человек — с черной девушкой?»

Нечего и говорить, что мы больше не пытались проникнуть в сокровищницу царя Соломона. Придя в себя после ужасов, пережитых в течение сорока восьми часов, мы спустились в огромную копь в надежде найти нору, через которую мы выбрались из недр горы, но поиски наши не увенчались успехом. Во-первых, прошел дождь и смыл наши следы, а кроме того, склоны рудника были испещрены норами муравьедов и других животных. Немыслимо было угадать, какой из этих нор мы обязаны спасением.

Перед возвращением в Луу мы еще раз осмотрели чудеса сталактитовой пещеры и даже, движимые каким-то странным беспокойством, еще раз проникли в Чертог Смерти. Пройдя под копьем белого изваяния, мы с чувством, которое мне трудно описать, долго смотрели на каменную стену, когда-то отрезавшую нам путь к спасению. В эти минуты мы думали о неисчислимых сокровищах, лежащих за этой стеной, о таинственной старой ведьме и о прекрасной девушке, вход в чью гробницу был навсегда закрыт. Я говорю, что мы смотрели на «каменную стену», потому что, сколько ни искали, мы не смогли обнаружить никаких следов подъемной двери и, конечно, открыть секрет механизма, приводившего ее в движение, так что теперь он утерян навеки. Несомненно, это был какой-то замечательный механизм, массивность и загадочность которого была типичной для создавшей его эпохи. Думаю, что другого такого не найти во всем мире. Наконец мы с чувством раздражения оставили дальнейшие попытки. Если бы даже масса камня внезапно поднялась перед нашими глазами, у нас, вероятно, едва ли хватило бы мужества перешагнуть через изуродованные останки Гагулы и вновь вступить в сокровищницу. Нет, даже полная и безусловная уверенность в том, что мы станем обладателями неисчислимой массы алмазов, не могла бы заставить нас решиться на такой шаг. И тем не менее я чуть не плакал от досады, думая о том, какое там остается сокровище, — вероятно, величайшее сокровище, когда-либо собранное в одном месте в течение всей истории человечества. Но делать нечего. Только динамит мог проложить дорогу через сплошную скалу толщиной в пять футов.

Итак, мы покинули это мрачное место. Возможно, что в отдаленном будущем, когда настанет век, который еще не родился, более счастливый исследователь наткнется случайно на секрет потайной двери, произнесет магическое «Сезам, отворись!» и наводнит мир драгоценностями. Но все же мне кажется, что сокровищам стоимостью во много миллионов фунтов стерлингов, лежащим в трех каменных ящиках, никогда не суждено украшать белоснежные шеи земных красавиц. Пока существует мир, они будут лежать там, связанные холодными узами смерти с костями Фулаты.

Со вздохом разочарования мы ушли и на следующий день отправились обратно в Луу. Надо сказать, что с нашей стороны было весьма неблагодарно чувствовать себя разочарованными, потому что, как, вероятно, помнит читатель, перед выходом из темницы мне пришла в голову счастливая мысль наполнить на всякий случай алмазами карманы своей старой охотничьей куртки. Много драгоценных камней потерялось, когда мы катились по склону ямы, в том числе бóльшая часть крупных алмазов, которые я положил сверху. Но и так их осталось довольно много, включая восемнадцать крупных камней весом от тридцати до сотни карат каждый. Да, в моей старой охотничьей куртке уцелело еще достаточно драгоценностей, чтобы сделать нас всех если не миллионерами, то, во всяком случае, чрезвычайно богатыми людьми, да еще чтобы при этом у каждого из нас троих осталось по лучшей коллекции алмазов в Европе. Так что нельзя сказать, что нам совсем не повезло.

По возвращении в Луу нас очень тепло и сердечно принял Игнози, которого мы нашли в добром здравии. Он был очень занят укреплением своей власти и реорганизацией полков, понесших наибольшие потери в жестокой битве с Твалой.

Затаив дыхание, он с огромным интересом выслушал наш удивительный рассказ, но, узнав о страшной смерти Гагулы, задумался.

— Подойди сюда, — позвал он престарелого индуну (старейшину) из числа своих приближенных, сидевших на таком расстоянии, что им не был слышен наш разговор.

Старик приблизился к нам, приветствовал короля и сел.

— Ты стар, — сказал Игнози.

— Да, король, мой повелитель! Отец твоего отца и я родились в один и тот же день.

— Скажи мне, знал ли ты знахарку Гагулу, когда был ребенком?

— Да, король, мой повелитель!

— Была ли она в то время молода, подобно тебе?

— Нет, король, мой повелитель! Она была такова же, как ныне и как в те дни, когда жил мой дед, — стара, сморщена, очень безобразна и полна злобы.

— Ее более нет. Она умерла.

— О король! Тогда древнее проклятие снято с нашей земли.

— Ступай!

— Куум! Я ухожу, о Черный Щенок, перегрызший глотку старой собаке. Куум!

— Вы видите, братья мои, — произнес Игнози, — это была таинственная женщина, и я радуюсь тому, что она умерла. Она обрекла вас на смерть в темной пещере, а потом, быть может, нашла бы какой-нибудь способ убить меня, как некогда нашла способ убить моего отца, чтобы возвести на трон Твалу, милого ее сердцу. Теперь продолжайте ваше повествование, равного которому не приходилось слышать никому!

Рассказав ему историю нашего спасения, я, как мы заранее договорились между собой, воспользовался удобным случаем, чтобы сказать Игнози о нашем намерении покинуть Страну Кукуанов.

— А теперь, Игнози, пришло время нам попрощаться с тобой и вновь отправиться в долгий путь на поиски своей страны. Слушай же, Игнози, ты пришел с нами сюда как слуга, а теперь мы оставляем тебя могущественным королем. Если ты чувствуешь к нам благодарность, то не забывай никогда поступать так, как обещал нам. Правь справедливо, уважай закон и не убивай никого без причины. Тогда ты будешь благоденствовать. Завтра на рассвете ты, Игнози, дашь нам отряд воинов, который поможет нам перебраться через горы. Не так ли, о король?

Игнози закрыл лицо руками и некоторое время молчал.

— Сердце мое болит, — вымолвил он наконец. — Ваши слова разбили его. Что сделал я вам, Инкубу, Макумазан и Бугван, что вы покидаете меня и причиняете мне такое горе? Вы, кто стоял рядом со мной во время мятежа и сражения, неужели вы оставите меня в день мира и победы? Что желаете вы? Жен? Выбирайте любых девушек в моей стране. Места, где поселиться? Смотрите — вся страна принадлежит вам. Домов, в каких живут белые люди? Вы научите мой народ, как их строить. Скота, чтобы иметь мясо и молоко? Каждый женатый человек приведет вам быка или корову. Дичи для охоты? Разве не бродят по моим лесам слоны и разве не спит в тростниках гиппопотам? Может, вы хотите сражаться? Мои полки ожидают ваших приказаний. Если же я могу дать вам еще что-нибудь, я дам вам и это.

— Нет, Игнози, нам все это не нужно, — ответил я. — Мы хотим разыскать свой родной дом.

— Так, значит, — с горечью сказал Игнози, и глаза его сверкнули, — вы больше любите эти блестящие камни, чем меня, своего друга. Теперь у вас есть камни. Теперь вы вернетесь в Наталь и пересечете волнующуюся черную воду, чтобы продать их и стать богатыми, как жаждет сердце каждого белого человека. Да будут прокляты из-за вас эти камни и да будет проклят тот, кто их ищет! Пусть Смерть будет уделом того, чья нога ступит в Пещеру Мертвецов в поисках богатства! Я сказал, белые люди. Вы можете идти.

Я коснулся его руки.

— Игнози, — обратился я к нему, — скажи нам: когда ты странствовал в Стране Зулусов, а потом среди белых людей в Натале, разве твое сердце не томилось по стране, о которой рассказывала тебе мать? Твоей родной стране, где ты впервые увидел свет, где ты играл мальчиком? По стране, которая была твоей родиной?

— Да, это так, Макумазан.

— Вот так же и наши сердца томятся по нашей стране, по нашим родным местам.

Наступило молчание. Когда Игнози вновь заговорил, голос его изменился:

— Я понимаю, что значат твои слова. Как всегда, они мудры и исполнены благоразумия, Макумазан. Тот, кто привык летать, не любит ползать по земле. Белый человек не может жить жизнью чернокожих. Да, вы должны уйти, но сердце мое полно печали, потому что оттуда, где будете вы, до меня не дойдут вести о вас. Но выслушайте меня, и пусть мои слова станут известны всем белым людям. С этого дня путь через горы закрыт для всех белых людей, если даже кому-нибудь из них удастся дойти до них. Я не потерплю здесь торговцев с их ружьями и ромом. Мои соплеменники будут и впредь сражаться копьями и пить лишь воду, как их праотцы. И я не допущу, чтобы проповедники вселяли страх смерти в их сердца, чтобы они восстанавливали их против короля и прокладывали дорогу для белых людей, которые всегда следуют за ними. Если какой-нибудь белый человек подойдет к воротам моей страны, я отошлю его обратно. Если придет сотня белых, я отброшу их назад. Если придут армии, я двину против них все мое войско, и им не удастся торжествовать победу. Ни один человек не придет более сюда за сверкающими камнями, нет, — даже если это будет целая армия, потому что, если они придут, я пошлю своих воинов, чтобы они засыпали копь, разбили белые колонны в пещерах и заполнили их камнями, так чтобы никто не смог приблизиться к той двери, о которой вы говорили и секрет которой утерян. Но для вас троих, Инкубу, Макумазан и Бугван, дорога сюда всегда будет открыта, потому что нет среди живых никого, кто был бы дороже моему сердцу, чем вы. И я позволю вам уйти отсюда. Инфадус, брат моего отца, возьмет вас за руку и выведет отсюда под охраной своего полка. Я узнал, что есть другой путь через горы, и он вам его укажет. Прощайте, братья мои, отважные белые люди. Не ищите более встречи со мной, потому что я не смогу этого вынести. Слушайте меня! Я издам указ, и его огласят, передавая с одного горного хребта на другой, чтобы все узнали о нем.

Отныне народ будет чтить ваши имена подобно именам наших усопших королей, и смерть будет уделом того, чьи уста произнесут их[58]. Таким образом, память о вас вечно будет жить в нашей стране.

Идите же теперь, пока мои глаза, подобно глазам женщины, не стали источать слезы.

Когда-нибудь, когда вы состаритесь и соберетесь вместе погреться у огня, — ибо солнечного тепла уже будет не достаточно, чтобы согреть вас, — вы будете вспоминать, как мы стояли плечом к плечу в великой битве, исход которой предрешили твои мудрые слова, Макумазан. Вы будете вспоминать, как ты, Бугван, был острием рога, ударившего по флангам Твалы, как ты, Инкубу, стоял окруженный кольцом Серых и люди падали под ударами твоего топора, как колосья под ударами серпа. Вы будете вспоминать о том, как Инкубу сокрушил силу дикого буйвола Твалы и поверг в прах его гордыню. Прощайте же навек, Инкубу, Макумазан и Бугван, мои повелители и друзья!

С этими словами Игнози поднялся. В течение нескольких минут он смотрел на нас в глубоком раздумье, а затем накинул на голову край плаща, как будто для того, чтобы скрыть от нас свое лицо.

Мы молча ушли.

На рассвете следующего дня мы покинули Луу. Нас сопровождали полк Буйволов и наш старый друг Инфадус, который тяжело переживал неизбежную разлуку с нами. Хотя было еще очень рано, вдоль главной улицы города, на всем ее протяжении, стояли массы людей. Они приветствовали нас королевским салютом, когда мы проходили мимо во главе полка, а женщины бросали нам под ноги цветы и благословляли нас за то, что мы освободили страну от Твалы. Все это производило чрезвычайно волнующее впечатление и было совершенно не похоже на то, с чем обычно приходится встречаться, живя среди туземцев. Однако дело не обошлось без очень забавного эпизода, чему я был даже рад, так как он дал нам повод немного развеселиться.

Как раз перед тем, как мы вышли за пределы города, из толпы выбежала хорошенькая девушка. У нее в руке было несколько прекрасных лилий, которые она преподнесла Гуду (он почему-то нравился им, — думаю, что монокль и единственная бакенбарда капитана придавали ему особую романтическую прелесть в их глазах). Затем она сказала, что у нее есть к нему просьба.

— Говори.

— Пусть мой повелитель покажет своей рабе его прекрасные белые ноги, чтобы она могла еще раз взглянуть на них и сохранить на всю жизнь это воспоминание и рассказывать об этом своим детям. Его раба шла четыре дня, чтобы увидеть его ноги, потому что слава о них разнеслась по всей стране.

— Черт меня возьми, если я это сделаю! — взволнованно воскликнул капитан Гуд.

— Полно, полно, мой дорогой друг, — сказал сэр Куртис. — Не сможете же вы отказать леди в просьбе.

— Не покажу! — упрямо проговорил Гуд. — Это неприлично.

Однако в конце концов он согласился засучить брюки до колен под восторженные возгласы присутствующих женщин, в особенности же благодарной молодой леди. В таком виде ему пришлось следовать дальше, пока мы не вышли за черту города.

Боюсь, что никогда уже ноги Гуда не будут предметом такого восхищения. Его исчезающие зубы и даже прозрачный глаз успели за это время уже несколько надоесть кукуанам, чего нельзя сказать о его ногах.

По дороге Инфадус рассказал нам, что существует другой перевал через горы, к северу от того, продолжением которого является Великая Дорога царя Соломона. Вернее говоря, есть место, где можно спуститься со склона скалистого хребта, отделяющего Страну Кукуанов от пустыни, того самого, где возвышаются огромные вершины двух гор Царицы Савской. Оказалось также, что немного более двух лет до этого группа кукуанских охотников спустилась по этому пути с гор в пустыню в поисках страусов, перья которых очень ценятся в стране и идут на военные головные уборы. Во время охоты они забрели далеко в пустыню и испытывали сильную жажду. Увидев на горизонте очертания деревьев, они направились туда и обнаружили большой плодородный и прекрасно орошенный оазис протяженностью в несколько миль. По плану Инфадуса, наш обратный путь должен был проходить по этому оазису. Мы одобрили его план, так как он избавлял нас от трудностей перехода через горы. Кроме того, нас должны были сопровождать до оазиса несколько охотников, которые когда-то его открыли. Они утверждали, что оттуда заметили вдали в пустыне другие плодородные оазисы[59].

Мы шли вперед не спеша и в ночь на четвертый день нашего путешествия вновь очутились на горном хребте, отделяющем Страну Кукуанов от пустыни, которая вздымала свои песчаные волны у наших ног, простираясь примерно на двадцать пять миль к северу от гор Царицы Савской.

На рассвете следующего дня наши проводники доставили нас к месту, откуда начинался крутой спуск к пустыне, с высоты не менее двух тысяч футов.

Здесь мы распрощались с нашим верным другом, стойким старым воином Инфадусом. Он торжественно пожелал нам счастья и удачи, чуть не плача от горя.

— Никогда более, мои повелители, — сказал он, — не суждено моим старым глазам увидеть людей, подобных вам. Как Инкубу поражал в битве врагов и как он снес одним ударом голову Твалы! Это было прекрасно, прекрасно! Больше я никогда не увижу такого удара, разве только в блаженных сновидениях.

Нам было очень жаль с ним расставаться. Гуд так расчувствовался, что даже подарил ему на память свой монокль! (Впоследствии мы обнаружили, что у него был еще один, запасной.) Инфадус был в восторге, предвидя, что обладание подобным предметом значительно повысит его престиж. После нескольких тщетных попыток ему все же удалось вставить монокль себе в глаз. Никогда я не видывал ничего более несуразного, чем этот старый воин с моноклем в глазу. Он, признаться, совсем не гармонировал с плащом из леопардовой шкуры и плюмажем из черных страусовых перьев.

Затем, удостоверившись в том, что наши проводники захватили с собой достаточно воды и провизии, и выслушав громовой прощальный салют Буйволов, мы крепко пожали руку старого воина и начали спускаться с горного хребта. Это оказалось весьма нелегким делом, но, так или иначе, к вечеру того же дня мы благополучно добрались до подножия горы.

— Знаете ли, — заметил сэр Генри, когда мы сидели в эту ночь у костра и смотрели на нависшие над нами утесы, — мне кажется, что на свете есть немало мест похуже, чем Страна Кукуанов, и что бывали времена, когда я чувствовал себя гораздо более несчастным, чем за последний месяц или два, хоть со мной никогда не происходили такие странные вещи. А вы как думаете, друзья?

— Я почти сожалею о том, что покинул эту страну, — со вздохом отозвался капитан Гуд.

А я подумал, что все хорошо, что хорошо кончается, но за всю мою долгую жизнь, полную опасностей, мне никогда не приходилось столько раз быть на краю гибели, как за последнее время. При одном воспоминании о сражении, в котором мне пришлось принимать участие, у меня проходит по коже мороз, не говоря уж о наших переживаниях в сокровищнице!

На следующее утро мы отправились в трудный путь через пустыню. Наши пятеро проводников несли большой запас воды. Мы провели ночь под открытым небом, а на рассвете двинулись дальше.

На третий день нашего путешествия, около полудня, мы увидели деревья оазиса, о котором говорили наши проводники, и за час до захода солнца мы уже вновь шли по траве и слышали журчание воды.

Глава XX

Найден

А теперь я перехожу к самому удивительному приключению во всей этой необыкновенной истории, приключению, показывающему, какие невероятные вещи случаются в жизни.

Опередив немного своих спутников, я спокойно шел вдоль берега ручья, который, вытекая из оазиса, терялся в раскаленных песках пустыни, и вдруг остановился, не веря своим глазам. И было от чего: ярдах в двадцати передо мной, в очаровательном месте, под сенью большого фигового дерева стояла маленькая уютная хижина. Она была обращена фасадом к ручью и построена по образцу кафрских из ивовых прутьев и травы, но имела обычную дверь, а не маленькую лазейку, похожую на леток в ульях.

«Что за чертовщина! — сказал я про себя. — Откуда взялась здесь хижина?»

Не успел я это подумать, как дверь отворилась и из нее, прихрамывая, вышел белый человек с огромной черной бородой, одетый в звериные шкуры. Я решил, что со мной, должно быть, случился солнечный удар. Это было совершенно невероятно! Ни один охотник никогда сюда не забирался, и ни один безусловно не мог здесь жить. Я смотрел на него широко открытыми от изумления глазами. С не меньшим изумлением глядел на меня и человек в звериных шкурах. В это время подошли сэр Генри и Гуд.

— Послушайте, друзья, — обратился я к ним, — я схожу с ума или это в самом деле белый человек?

Сэр Генри и капитан Гуд взглянули на незнакомца, и в тот же момент белый человек с черной бородой громко закричал и, хромая, заковылял в нашу сторону, но, не дойдя до нас нескольких шагов, упал без сознания.

Одним прыжком сэр Генри оказался возле него.

— Силы Небесные! — вскричал он. — Это мой брат Джордж!

Услышав этот крик, другой человек, тоже одетый в шкуры, вышел из хижины с ружьем в руках и подбежал к нам. Увидев меня, он тоже громко вскрикнул.

— Макумазан! — заговорил он. — Ты меня не узнаешь? Я Джим, охотник. Я потерял записку, которую ты мне дал для бааса, и вот мы здесь живем уже почти два года.

Упав к моим ногам, он начал кататься по земле, плача от радости.

— Ах ты, разиня! — воскликнул я. — Тебя следовало бы хорошенько выпороть!

Тем временем человек с черной бородой пришел в себя, поднялся на ноги, и они с сэром Генри начали молча трясти друг другу руки, так как от полноты чувств были не в состоянии выговорить ни единого слова. Подозреваю, что в прошлом они поссорились из-за какой-нибудь леди (хотя я никогда сэра Генри об этом не спрашивал), но из-за чего бы это ни случилось, сейчас их ссора была, по-видимому, забыта.

— Дорогой мой! — вырвалось наконец у сэра Генри. — Я думал, что тебя уже нет в живых! Ведь я искал тебя по ту сторону Сулеймановых гор и вдруг нахожу в оазисе среди пустыни, где ты себе свил гнездо, словно старый aasvogel[60].

— Около двух лет назад и я пытался перейти горы Соломона, — послышался ответ, сказанный неуверенным голосом человека, отвыкшего говорить на родном языке, — но когда я попал сюда, мне на ногу упал огромный камень и раздробил мне кость. Поэтому я не мог ни продолжать свой путь, ни вернуться в крааль Ситанди.

Тут подошел я.

— Здравствуйте, мистер Невилль. Вы меня помните?

— Боже мой! Неужели это мистер Квотермейн? Как! И Гуд тоже здесь? Поддержите меня, друзья, — у меня снова закружилась голова… — произнес он. — Как все это неожиданно и странно… И когда человек уж перестал надеяться, какое это счастье!

* * *

Вечером, у походного костра, Джордж Куртис рассказал нам свою историю, которая, так же как и наша, была полна событиями и вкратце сводилась к следующему.

Около двух лет назад он вышел из крааля Ситанди, пытаясь достичь Сулеймановых гор. Записку, посланную ему через Джима, он не получил и ничего до этого дня о ней не слышал, так как этот олух Джим ее потерял. Но, пользуясь указаниями туземцев, он направился не к горам Царицы Савской, а к тому крутому перевалу, через который мы сами только что пришли. Это был безусловно более легкий путь, чем отмеченный на карте старого да Сильвестра. В пустыне они с Джимом перенесли большие лишения, но наконец добрались до этого оазиса, где в тот же день Джорджа Куртиса постигло большое несчастье. Он сидел на берегу ручья, а Джим, стоя на высоком скалистом берегу как раз над ним, извлекал из расщелин мед диких пчел без жала (такие пчелы водятся в пустыне). Карабкаясь по скалам, он расшатал большой камень, который обрушился и раздробил правую ногу Джорджа Куртиса. С тех пор он стал сильно хромать и, так как не мог много ходить, предпочел остаться и умирать в оазисе, чем наверняка погибнуть в пустыне.

Что касается пищи, то они не терпели никакой нужды, так как располагали большим запасом патронов, а в оазис, особенно по ночам, приходило на водопой много животных. Они стреляли в них или ставили капканы, используя мясо для еды, а шкуры, после того как их одежда износилась, — для одежды.

— Таким образом, — сказал в заключение Джордж Куртис, — мы жили здесь почти два года, как Робинзон Крузо с Пятницей, уповая на счастливую случайность, что вдруг в оазис забредут какие-нибудь туземцы и помогут нам отсюда выбраться. Но никто не появлялся. Наконец вчера вечером мы с Джимом решили, что он меня покинет и отправится за помощью в крааль Ситанди, хотя, признаться, у меня было очень мало надежды, что он вернется. А теперь ТЫ, именно ТЫ, — подчеркнул он, обращаясь к сэру Генри, — кого я никак не рассчитывал увидеть, вдруг неожиданно появляешься и находишь меня там, где сам этого не ожидал. Ведь я был уверен, что ты преспокойно живешь в Англии и давным-давно меня забыл. Это самая удивительная история, которую мне когда-либо приходилось слышать, и какое счастье, что она окончилась столь благополучно!

Затем сэр Генри в свою очередь рассказал своему брату главные эпизоды наших приключений, и, так разговаривая, мы просидели до глубокой ночи.

— Слава Богу, — подытожил Джордж Куртис, когда я показал ему несколько алмазов, — что, помимо моей никчемной особы, вы нашли еще кое-что в награду за все ваши злоключения.

Сэр Генри засмеялся:

— Камни принадлежат Квотермейну и Гуду. У нас был договор, что они поделят между собой всю добычу, попавшуюся нам в пути.

Это замечание заставило меня призадуматься. Переговорив с Гудом, я сказал сэру Генри, что мы оба просим его взять третью часть алмазов, а если он откажется, то его часть должна быть передана Джорджу Куртису, который, в сущности, пострадал из-за этих драгоценностей больше всех нас. Наконец, с большим трудом, мы уговорили его согласиться на это предложение, но Джордж Куртис узнал о нашем решении значительно позже.

* * *

На этом я думаю закончить свой рассказ. Наш обратный путь через пустыню в крааль Ситанди был чрезвычайно труден, особенно потому, что нам приходилось поддерживать Джорджа Куртиса, так как его правая нога была в очень плохом состоянии и из нее время от времени выходили осколки раздробленной кости. Но так или иначе, мы преодолели пустыню, и рассказывать подробности этого путешествия значило бы повторять многое из того, что нам пришлось пережить ранее.

Через шесть месяцев после нашего возвращения в Ситанди, где мы нашли наши ружья и прочие вещи в сохранности — хотя старый негодяй, которому мы их доверили, был чрезвычайно огорчен тем, что мы остались живы и пришли за ними, — все мы, живые и невредимые, собрались в моем маленьком домике в Береа, возле Дурбана, где я теперь и пишу эти строки. Отсюда я прощаюсь со всеми, кто сопровождал меня в самое необыкновенное путешествие, которое мне когда-либо приходилось совершать за свою долгую и богатую приключениями жизнь.

P. S. Не успел я написать последнее слово, как увидел кафра, идущего с почты по моей апельсиновой аллее с письмом, зажатым в расщепленную палку. Письмо это было от сэра Генри, и, так как оно имеет непосредственное отношение к моему рассказу, я привожу его полностью:

Брейли-Холл, Йоркшир

Дорогой Квотермейн!

С одной из последних почт я послал вам несколько строк, чтобы сообщить, что мы трое — Джордж, Гуд и я — благополучно прибыли в Англию. Мы сошли на берег в Саутгемптоне и немедленно отправились в Лондон. Вы бы только видели, каким щеголем стал Гуд на следующий же день! Великолепно выбрит, потрясающий фрак, облегающий его, как перчатка, новый замечательный монокль и т. д., и т. д. Мы гуляли с ним в парке, где встретили кое-кого из знакомых, и я тут же рассказал им историю о его «прекрасных белых ногах».

Он взбешен, особенно после того, как один весьма язвительный журналист напечатал все это в фешенебельной газете.

А теперь о деле. Чтобы узнать стоимость алмазов, мы с Гудом обратились в ювелирную фирму «Стритер», и я просто боюсь сказать вам, во что они их оценили. Сумма баснословная. Оценка их только приблизительная, поскольку они не помнят, чтобы когда-нибудь на рынок попадали в таком количестве столь замечательные камни. Оказывается, за исключением одного или двух из наиболее крупных, они самой чистой воды и во всех отношениях не уступают лучшим бразильским бриллиантам. Я спросил, купит ли их фирма, но они ответили, что это им не под силу, и рекомендовали продавать по частям, чтобы не наводнять ими рынок. Тем не менее они предлагают сто восемьдесят тысяч фунтов стерлингов за весьма небольшую их часть.

Вы должны приехать в Англию, Квотермейн, и сами позаботиться об этом, тем более что вы настаиваете на великолепном подарке моему брату — целой трети алмазов, не принадлежащих мне.

Что касается Гуда, он совсем обезумел: почти все его время занято бритьем и делами, связанными с суетным украшением своей особы. Но все же я думаю, что он еще не забыл Фулату. Он мне сказал, что с момента возвращения в Англию он не видел ни одной женщины, которая была бы так очаровательна и так сложена, как она.

Я хочу, чтобы вы приехали на родину, мой дорогой старый друг, и поселились около меня. Вы достаточно потрудились на своем веку, и у вас уйма денег, а у меня по соседству продается имение, которое вам чудесно подойдет. Приезжайте же, и чем скорее, тем лучше! А книгу о наших приключениях вы можете закончить на пароходе. Мы отказались рассказывать нашу историю, пока вы ее не напишете, так как боимся, что нам не поверят. Если вы послушаетесь моего совета, то приедете сюда на Рождество, и я очень прошу вас остановиться у меня. К этому времени приедут Гуд и Джордж и, между прочим, ваш сын (это чтобы вас соблазнить!). Он уже приезжал ко мне на недельку поохотиться и произвел очень приятное впечатление. Ваш Гарри чрезвычайно хладнокровный молодой человек: во время охоты он выпустил мне в ногу целый заряд дроби, сам вырезал все дробинки и затем сделал замечание о том, как удобно иметь среди охотников студента-медика. До свидания, старина! Не буду вас больше уговаривать, но я знаю, что вы приедете, хотя бы для того, чтобы сделать одолжение вашему искреннему другу

Генри Куртису.

P. S. Бивни огромного слона, разорвавшего беднягу Хиву, прибиты у меня в холле над парой буйволовых рогов, подаренных вами, и выглядят замечательно. А топор, которым я отрубил голову Твале, висит над моим письменным столом. Как жаль, что нам не удалось привезти кольчуги!

Г. К.

Сегодня вторник. В пятницу отходит пароход, и мне кажется, что я должен воспользоваться приглашением сэра Куртиса и отправиться на нем в Англию хотя бы для того, чтобы повидать моего мальчика Гарри и позаботиться об издании этой истории, поскольку мне не хотелось бы доверить это дело кому-либо другому.

Аллан Квотермейн

Приключения Аллана Квотермейна

Вступление

Я похоронил недавно моего мальчика, моего милого мальчика, которым я так гордился. Сердце мое разбито. Так тяжело — иметь только одного сына и потерять его. Но на все Божья воля, и я не мог ничего поделать. Смею ли я, могу ли жаловаться? Неумолимо вертится колесо судьбы и ловит всех нас поочередно — одних скорее, других позже, — но в конце концов уничтожает всех. Мы не падаем ниц перед неумолимым роком, как бедные индейцы, мы пытаемся убежать, взываем о пощаде… но бесполезно! Как гром, разражается над нами мрачный рок и обращает нас в пыль и прах.

Бедный Гарри! Умереть так рано, когда целая жизнь раскрывалась перед ним! Он усердно работал в больнице и блестяще сдал последние экзамены — я так гордился этим, полагаю, даже больше, чем он. Затем он отправился в другую больницу для изучения оспы и писал мне оттуда, что не боится заразиться, ему необходимо изучить недуг и набраться опыта. Страшная болезнь унесла его, и я, седой и слабый старик, остался оплакивать его, один-одинешенек. У меня нет никого: ни детей, ни близких, чтобы пожалеть и утешить. Я мог бы спасти его — не пускать туда, ведь у меня достаточно средств для нас обоих — больше, чем нужно: копи царя Соломона сделали меня богачом. Но я сказал себе: «Нет, пусть мальчик учится жить и работать, чтобы насладиться потом отдыхом!» Но этот отдых застал его среди работы. О, мой мальчик, мой дорогой мальчик! Судьба моя похожа на судьбу библейского Иова, который имел много житниц с хлебом — я тоже припас немало добра для моего мальчика! Но Бог прислал за его душой, и я остался один, в полном отчаянии. О, я хотел бы умереть вместо моего сына!

Мы похоронили его в печальный декабрьский день после полудня под сенью древней церковной колокольни в моей деревне. Тяжелые снеговые тучи облегали небо, и, как только принесли гроб, несколько снежинок упало на него. Чистой, девственной белизной сияли они на черных покровах! Перед тем как опустить гроб в могилу, произошло замешательство — забыли нужные веревки. Мы стояли молча и ждали, наблюдая, как пушистые снежные хлопья падали на гроб, словно благословение Неба, таяли и превращались в слезы над телом бедного Гарри. Красногрудый снегирь, смело сев на гроб, начал петь. А я упал на землю с растерзанным сердцем. Сэр Генри Куртис, человек более сильный и смелый, чем я, также упал на колени, а капитан Гуд отвернулся. Как ни велико было мое горе, я не мог не заметить этого.

Книга «Аллан Квотермейн» — часть моего дневника, ведшегося более двух лет назад. Я переписываю его вновь, поскольку он служит началом истории, которую я собираюсь рассказать, если Бог позволит мне окончить ее. Невелика беда, если она оборвется. Этот отрывок из дневника был написан за семь тысяч миль от того места, где я лежу теперь, больной, и пишу это, а красивая девушка возле меня отмахивает мух от моего лица. Гарри — там, а я здесь, и все же я чувствую, что скоро присоединюсь к нему.

В Англии я жил в маленьком уютном доме — говорю, в уютном доме по сравнению с домами, к которым я привык в Африке, — не далее чем в пятистах ярдах от старой церкви, где спит вечным сном мой Гарри. После похорон я вернулся домой и немного поел, потому что может ли быть хороший аппетит у того, кто похоронил все свои земные надежды! Затем я принялся ходить, вернее, ковылять — я давно уже хромаю из-за львиного укуса — вперед и назад по отделанной под дуб гостиной. На четырех стенах ее размещены около сотни пар отличных рогов, в центре комнаты, над большим камином, висят мои винтовки. Некоторые из них, старинного образца, — таких теперь не увидишь — я раздобыл сорок лет назад. Одно старое ружье я купил несколько лет назад у бура, поклявшегося, что из него стрелял его отец в битве при Кровавой реке, после того как Динган напал на Наталь и убил шестьсот человек, включая женщин и детей. Буры назвали это место местом плача, и так называется оно до сих пор. Много слонов повалил я из этого ружья. Оно вмещает горсть черного пороха и три унции пуль и дает сразу двойной выстрел.

Итак, я прохаживался вперед и назад, посматривая на ружья и рога, и великая тревога заползала в мою душу. Мне нужно уехать прочь из этого дома, где я живу праздно и спокойно, в дикие края, где я провел лучшую половину жизни и встретил мою дорогую жену, где родился мой бедный Гарри и случилось со мной столько хорошего и дурного. Во мне жила жажда пустыни, дикой страны, я не мог выносить более моей жизни здесь, я должен уехать и умереть там, где жил, среди туземцев и диких зверей! Шагая по комнате, я размышлял и любовался лунным светом, серебристым блеском, заливавшим небесный свод и таинственное море кустарника, наблюдал за причудливой игрой его на воде. Говорят, господствующая в человеке страсть сильнее всего отзывается перед смертью, а мое сердце умерло в ту ночь. Очевидно, что ни один человек, проживший сорок лет так, как я, не может запереться в Англии, с ее нарядными, огороженными, возделанными полями, с ее чопорными, образцовыми манерами, ее разодетой праздной толпой. Мало-помалу он начнет тосковать по знойному дыханию пустыни, грезить безбожными зулусами, которые, подобно орлам, бросаются на врагов со скалы, и сердце его взбунтует против узких границ цивилизованной жизни.

Цивилизация! Что дает она? Целых сорок лет провел я среди дикарей, изучая их нравы и обычаи, потом несколько лет прожил в Англии, присматриваясь к детям цивилизации. И что же я нашел? Огромную пропасть между теми и другими? Нет, небольшое расстояние, легко преодолимое простым человеком. Дикарь и цивилизованный человек очень похожи, только последний — изобретательнее и хитрее. Зато дикарь, насколько я узнал его, не испытывает жадности к деньгам, которая, подобно раку, пожирает белого человека. В общих чертах дикарь и дитя цивилизации сходны между собой. Полагаю, образованная дама, читая эти строки, улыбнется наивности старого глупца-охотника, когда подумает о своих черных, увешанных бусами сестрах! Улыбнется также культурный прожигатель жизни, смакуя обед в клубе. За цену этого обеда можно было бы прокормить неделю не одну голодную семью! Моя дорогая дама, что за прелестные вещицы сверкают на вашей шейке? Они удивительно похожи, особенно когда вы надеваете платье с низким вырезом, на украшения дикой женщины. Ваша привычка вертеться под звуки музыки, пристрастие к помадам и пудрам, уловки, к которым вы прибегаете, чтобы заполучить себе богатого завоевателя в супруги, ловкость, с которой вы украшаете себе голову перьями и всякой всячиной, — все это приближает вас к вашим черным сестрам! Вспомните, что в основных принципах своей природы вы — одинаковы! Вы, сударь, тоже смеетесь? Пусть дикарь придет и ударит вас по лицу, пока вы наслаждаетесь мастерски приготовленным блюдом, и мы увидим тогда, не сидит ли в вас такой же дикарь?!

Решено, я уеду отсюда навсегда, и что здесь хорошего? Цивилизованные люди — те же дикари, покрытые тонким слоем цивилизации. Цивилизация же подобна северному сиянию — сверкнет и исчезнет, и окружающий мрак сгустится еще сильнее. Она напоминает дерево, выросшее на почве варварства, и уверен рано или поздно падет, как пала цивилизация Египта, культура эллинов и римлян и несчетное множество других. Не подумайте, что я осуждаю достижения современности, служащие всеобщему благу! Цивилизация дала нам большие преимущества, например больницы, но они заполнены больными людьми, жертвами той же цивилизации! В диких странах больниц нет. Что же лучше?

Чаши весов качаются — здесь больше, там меньше и наоборот, — но сумма не меняется, сумма, состоящая из неизвестного количества целей и намерений.

Разумеется, на все это можно смотреть только как на вступление молодого народа на путь прогресса. Мне приятно думать, что мы пытаемся иногда понять границы нашей природы и серьезность познаний не пугает нас. Человеческое искусство необъятно и растяжимо, словно эластичная лента, но человеческая природа похожа на железное кольцо. Вы можете его обойти кругом, отлично отполировать, сплющить, можете прицепить его к другому кольцу, но никогда, пока существуют мир и человек, не увеличите его окружность, неизменную, как звезды на небе, и более прочную, чем горы. Природа человека — это калейдоскоп Бога — маленькие цветные стеклышки, в которых отражаются наши страсти, надежды, страхи, радости, стремления к добру и злу. Всемогущая Десница управляет ими как светилами, уверенно и спокойно создавая новые сочетания и комбинации. Но основные элементы природы остаются неизменными, независимо от того, будет больше цветных стекол или меньше.

Цивилизация должна осушить человеческие слезы, а мы плачем и не можем утешиться. Война отвратительна ей, а мы деремся ради домашнего очага, чести и славы и находим удовлетворение в драке. И так везде и во всем.

Когда сердце разбито, а разум затуманен, нам не нужна цивилизация. Назад, назад! Мы ползем назад, укладываемся на груди Природы, как малютки, и ждем, что она утешит нас, поможет забыть пережитое или спасет от жала воспоминаний!

Кто из нас в своем великом горе не чувствовал желания смотреть в дивное лицо Природы, нашей всеобщей матери? Кто не стремился лежать где-нибудь на горе и следить, как облака плывут по небу, слушать раскаты отдаленного грома, слиться хотя бы ненадолго своей бедной, жалкой жизнью с жизнью Природы, почувствовать биение ее сердца, забыть все свои печали, почерпнуть ее вечной энергии и жизненной силы! Она создала нас, от нее мы произошли, к ней и вернемся! Природа дала нам жизнь и поглотит нас в своих недрах.

Расхаживая по комнате моего дома в Йоркшире, я мечтал о нежных объятиях матери-природы. Не той природы, которую вы знаете и видите — в зеленых лесах и на плодородных нивах, но дикой природы, такой, какой она была создана, нетронутой, девственной, не знающей борющегося и мятущегося человечества. Я уйду туда, где на свободе бегают звери, назад, в страну, история которой никому не известна, к дикарям, которых люблю, хотя некоторые из них так же беспощадны, как политическая экономия. Там я научусь спокойнее думать о бедном Гарри, лежащем под сенью старой церкви, и сердце мое не будет разрываться от тоски.

Двадцать третье декабря

Глава I

Совет консула

Прошла неделя с похорон бедного Гарри. Однажды вечером я ковылял по комнате и размышлял, как вдруг раздался звонок в дверь. Спустившись с лестницы, я сам открыл моим старым друзьям — сэру Генри Куртису и капитану Джону Гуду. Они уселись перед камином, где, я хорошо помню это, горел яркий огонь.

— Вы очень добры, что зашли ко мне, — поблагодарил я, — не очень приятно гулять по такой погоде!

Они ничего не ответили, но сэр Генри молча набил свою трубку и наклонился закурить ее у камина. В это время большое сосновое полено ярко вспыхнуло и озарило его фигуру. Он был удивительно красивый человек: спокойное, властное лицо, тонкие правильные черты, большие серые глаза, золотистые волосы и борода — великолепный образец утонченного человеческого типа. Его фигура не уступала по красоте лицу. Я никогда не видел таких могучих плеч и широкой груди. Сэр Генри сложен настолько пропорционально, что, несмотря на свой рост — пять футов, — выглядит довольно высоким человеком. Я смотрел на него и не мог не подумать, какой забавный контраст с его лицом и фигурой представляет мое тщедушное тело. Вообразите себе маленького слабого человека шестидесяти трех лет, с пожелтевшим лицом, тонкими руками, большими темными глазами и коротко остриженными поседевшими волосами, торчащими, как щетина, тонущего в своем платье, — и вы будете иметь полное представление об Аллане Квотермейне, которого обычно называют Охотник Квотермейн, а по месту рождения Макумазан-англичанин.

Капитан Гуд — невысокий, коренастый, с мрачным выражением лица, черными глазами, с вечным моноклем в одном глазу — мало походил на нас. Я назвал его коренастым, но это слишком мягко. В последующие годы, должен, к сожалению, признать, Гуд начал стремительно раздаваться. Сэр Генри уверяет, что причина в праздности и обжорстве, и, хотя Гуду это не нравится, он не может отрицать данного факта.

Некоторое время мы сидели молча, потом я зажег лампу, стоявшую на столе, потому что печальный полумрак в комнате нагонял тоску, наполнявшую сердце человека, похоронившего неделю назад свое будущее. Открыв шкафчик в стене, я достал бутылку виски, несколько бокалов и воду. Я люблю делать все сам, мне невыносимо вечно видеть рядом, под боком, слугу.

Сэр Куртис и капитан Гуд сидели молча, полагаю, потому, что им нечего было сказать; они рады были утешить меня своим присутствием, молчаливым сочувствием моему горю, поскольку это был их второй визит после похорон.

Действительно, иногда, в тяжелые минуты, нас лучше успокаивает молчаливое присутствие людей, чем раздражающий разговор. Мои друзья курили, пили виски с водой, а я стоял у камина, также курил и смотрел на них.

— Друзья мои, — наконец заговорил я, — как давно мы вернулись из Страны Кукуанов?

— Три года назад, — ответил Гуд. — Почему вы спрашиваете?

— Потому что я пресытился цивилизацией и хочу вернуться к дикарям.

Сэр Генри откинул голову на спинку кресла и улыбнулся своей загадочной улыбкой:

— Как странно! Что скажете, Гуд?

Капитан Гуд таинственно взглянул на меня сквозь монокль.

— Да, очень странно!

— Ничего не понимаю, — произнес я, глядя то на одного, то на другого, — и не люблю загадок!

— Не понимаете, старина? — спросил сэр Генри. — Я объясню. По дороге сюда мы с Гудом толковали о…

— Неудивительно, — возразил я с сарказмом, — Гуд мастер болтать. Что же вы обсуждали?

— Как вы полагаете? — поинтересовался сэр Генри.

Я покачал головой. Откуда мне знать, о чем разглагольствовал Гуд? У него язык без костей.

— Мы обсуждали мой маленький план — если вы хотите, мы можем отправиться в Африку, в новую экспедицию!

— Какое совпадение! — подпрыгнул я от удивления.

— Да, дружище! Не правда ли, Гуд?

— Верно! — подтвердил капитан.

Сэр Генри заметно оживился:

— Я устал, смертельно устал от безделья, разыгрывая роль эсквайра. Больше года я не могу найти себе покоя, как старый слон, почуявший опасность. Я грежу Страной Кукуанов, копями царя Соломона и стал жертвой непреодолимого стремления бежать прочь. Мне надоело убивать фазанов и куропаток, и меня тянет в путешествие. Вы поймете это чувство: однажды попробовав виски с водой, молока не возьмешь и в рот! Год, проведенный в Стране Кукуанов, стоит всех остальных лет моей жизни, сложенных вместе. Наверное, я глуп, что страдаю от этого, но это сильнее меня. Я скучаю и, более того, только и думаю, как убежать отсюда! — Он помолчал и с жаром продолжил: — В конце концов, почему мне не ехать? У меня нет ни жены, ни родных, ни ребят, ни цыплят. Если со мной что-то случится, то титул перейдет к моему брату Джорджу и его сыну. Мне нечего делать здесь!

— Я был уверен, что рано или поздно вы придете к этому, сэр Генри. Ну, теперь вы, Гуд, какие у вас резоны для путешествия?

— Я ничего не делаю без причины, — ответил торжественно капитан, — и если тут замешана дама, то не одна, а несколько!

Гуд удивительно суетный человек.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я.

— Если вы желаете знать, — хотя мне неприятно говорить о таком деликатном вопросе, — то скажу вам: я начал слишком толстеть!

— Прекратите, Гуд! — воскликнул сэр Генри. — Квотермейн, какие у вас планы?

Прежде чем ответить, я зажег свою трубку:

— Слыхали ли вы, господа, о горе Кения?

— Нет, я не знаю такого места! — пожал плечами капитан Гуд.

— А об острове Ламу?

— Нет… Хотя погодите. Не он ли расположен почти в трехстах милях к северу от Занзибара?

— Да, именно. Вот что я предлагаю: мы отправимся в Ламу и оттуда преодолеем двести пятьдесят миль до Кения. От Кения до Лекакизера, где никогда еще не ступала нога белого человека, еще около двухсот миль. Если мы пойдем дальше, то вступим в совершенно неизведанную область. Что скажете на это, друзья мои?

— Трудный план… — размышлял вслух сэр Генри.

— Вы правы, — согласился я, — это нелегко для одного человека, но вполне по силам трем отважным людям. Нам нужна перемена, и мы найдем совершенно иную природу, иных людей — полную перемену. Всю жизнь я мечтал посетить далекие края, и надеюсь сделать это раньше, чем умру. Смерть моего мальчика порвала последнюю связь между мной и цивилизованным миром, и я вернулся к моей природной дикости. Но должен сообщить вам еще кое-что. В течение нескольких лет до меня доходили слухи о великой белой расе, которая предположительно обитает где-то в нашем направлении, и я мечтаю увидеть этих людей, если они действительно существуют. Если вы, друзья, желаете отправиться со мной, отлично! Если нет, я поеду один!

— Я с вами, хотя и не верю в эту белую расу! — воскликнул сэр Куртис, поднимаясь и кладя руку на мое плечо.

— Я тоже! — подхватил капитан Гуд. — Можете на меня положиться. Всеми силами я постараюсь добраться до Кения и в другое место с трудно произносимым названием, чтобы увидеть несуществующую белую расу. Вот моя рука!

— Когда вы предполагаете двинуться в путь? — спросил сэр Генри.

— В этом месяце на пароходе Британской Индии. Вы не верите в существование другой белой расы, потому что не слышали о ней, Гуд. Вспомните копи царя Соломона!

Четырнадцать недель прошло со времени этого разговора. После долгих рассуждений и справок мы пришли к заключению, что нашим исходным пунктом для путешествия к горе Кения станет не Момбаза, а устье реки Тана, на сто миль ближе к Занзибару.

Мы так решили, опираясь на информацию, предоставленную одним немецким путешественником, встретившимся нам на пароходе по пути в Аден. Кажется, это самый грязный немец, которого я когда-либо знал, однако он сослужил нам службу и дал драгоценные сведения.

— Ламу? — переспросил он. — Вы едете в Ламу? О, какое это прекрасное место! — Немец повернул к нам свое лоснящееся лицо и подмигнул с восхищением. — Полтора года я прожил там и ни разу не менял рубашки!

Прибыв на остров, мы сошли с парохода со всем своим имуществом и, не зная, куда идти, смело направились к дому консула, где были очень гостеприимно приняты.

Ламу — странное местечко, но больше всего остались у меня в памяти необычайная грязь и вонь. Это было нечто отвратительное. Консульство располагалось на набережной, вернее, на грязном берегу, называемом набережной. Во время отлива берег совершенно оголялся и служил местом свалки городских нечистот и отбросов. Здесь женщины зарывали в прибрежную грязь кокосы, оставляя их тут, пока кожура совершенно не сгниет. Затем их вырывали из грязи и из волокон плели циновки и другие вещи. Это занятие переходит по наследству из поколения в поколение, поэтому трудно вообразить и описать ужасное состояние берега. Я встречал множество дурных запахов в течение жизни, но никогда не ощущал такой невыносимой вони, как здесь, на берегу, когда мы сидели при свете луны в уютном доме нашего друга консула. Неудивительно, что народ здесь умирает от лихорадки. Местечко само по себе не лишено известной прелести, но это впечатление исчезает из-за зловония.

— Куда вы думаете направиться, джентльмены? — спросил добродушный консул, когда мы закурили трубки после обеда.

— Мы планируем двинуться в Кения, а оттуда в Лекакизера, — ответил сэр Генри. — Квотермейн слышал что-то о белых людях, живущих на неизведанных территориях.

Консул посмотрел на нас, заинтересованный, и заметил, что также слышал об этом.

— Что именно вы слышали? — уточнил я.

— О, немного. Все, что мне известно, я знаю из письма, полученного год назад от Макензи, шотландского миссионера, пост которого находится на самом возвышенном пункте реки Тана.

— У вас сохранилось его письмо? — загорелся я от любопытства.

— Нет, я уничтожил его, но помню, что Макензи писал. Один человек явился к нему и заявил, что путешествовал два месяца, пока добрался до Лекакизера, где не ступала еще нога белого человека. Там он нашел озеро с названием Лага, затем пошел дальше, на северо-восток, и странствовал целый месяц через пустыни, заросли колючего терновника и огромные горы и, наконец, достиг страны, где жили белые люди в каменных домах. Сначала его приняли очень гостеприимно, но потом жрецы сочли его дьяволом и хотели убить. Он убежал от них и путешествовал восемь месяцев, пока не добрался до миссионерского дома, где и умер. И если вы спросите меня, я отвечу вам, что все это ложь. Но возможно, вы хотите знать об этом наверняка? Тогда поезжайте к миссионеру Макензи на реке Тана и расспросите его.

Сэр Генри и я переглянулись. Все это звучало загадочно.

— Думаю, нам придется отправиться туда! — высказал я наше общее мнение.

— Отлично, — ответил консул, — это самое лучшее, что вы можете сделать, но должен предостеречь, что вас ждет полное трудностей путешествие, потому что неподалеку бродят мазаи, а с ними шутки плохи. Будет лучше, если вы найдете слуг, носильщиков и охотников. Правда, это довольно хлопотно, но все же дешевле и выгоднее, чем нанимать целый караван. Кроме того, у вас будет меньше риска, что они убегут.

К счастью, в это время в Ламу находилось несколько аскари[61] ваквафи. Ваквафи — это скрещенное племя мазаев и ватавета. Они представляют собой мужественный народ, обладающий многими прекрасными качествами зулусов и хорошо обучаемый. Отличные охотники, они совершили длинное путешествие с англичанином по имени Джутсон, который отправился из Момбаза — гавань на расстоянии ста пятидесяти миль от Ламу — и обошел вокруг Килиманджаро, высочайшей горы Африки. Бедняга умер от лихорадки на обратном пути, на расстоянии одного дня дороги до Момбаза. Он перенес массу опасностей и не дожил пару часов, отделявших его от спасения. Охотники похоронили его и прибыли в Ламу. Наш друг консул убедил нас нанять именно этих людей. На следующее утро мы отправились повидаться с ними в сопровождении переводчика.

Мы нашли их в грязной лачуге в предместье города. Трое из них сидели у входа и выглядели добродушными малыми, более-менее цивилизованного вида. Мы осторожно объяснили им цель нашего посещения, сначала совсем безуспешно. Ваквафи заявили, что не хотят и слышать об этом, что слишком устали от долгого путешествия и сильно горюют о смерти своего хозяина. Они собирались отправиться домой и отдохнуть.

Это звучало неутешительно, и, чтобы сменить тему, я спросил, где находятся еще трое ваквафи (консул говорил, что всего их шестеро). Туземец ответил, что остальные трое отдыхают в лачуге.

— Сон отягчил их веки, — добавил он, — и принес облегчение. Самое лучшее — это спать, потому что сон дает забвение! К несчастью, человек должен просыпаться!

Наконец, трое остальных мужчин, зевая, вышли из хижины. Первые два были, очевидно, из племени ваквафи, как и мои собеседники. Но, увидев третьего, я едва не подскочил от радости. Это был человек высокого роста, худощавый, с крепкими стальными мускулами — чистейшей крови зулус. Он вышел, прикрывая рот тонкой, почти аристократической рукой, чтобы скрыть зевоту. Я тотчас же заметил, что он кашла, или человек с кольцом![62] Он отнял руку ото рта, и моему взору представилось энергичное лицо, с насмешливым ртом, короткой с проседью бородой и темными соколиными глазами. Я сразу узнал этого человека, хотя не видел его двенадцать лет.

— Как поживаешь, Умслопогас? — спросил я его.

Высокий человек, о происхождении и приключениях которого на его родине ходят легенды, известный под именем Дятла или Губителя, взглянул на меня и в удивлении выронил из рук длинный боевой топор.

— Отец! Макумазан! — воскликнул он, узнав меня, и поклонился. — Старый охотник! Губитель слонов, пожиратель львов! Зоркий, осторожный и смелый! Его выстрелы всегда метки, его глаза зорки! Он верен друзьям! Отец! Мудрость говорит голосом нашего народа: гора никогда не встретится с горой, но на рассвете человек встретится с другим человеком! Вестник из Наталя сообщил нам, что Макумазан умер, Макумазана больше нет на земле. Это было несколько лет назад. Теперь, в этом странном месте, я нахожу моего друга. Тут нечего сомневаться. Старый шакал поседел, но разве глаза его не зорки и зубы не остры? Ха! Ха! Макумазан, помнишь, как ты всадил пулю между глаз буйвола? Помнишь…

Я позволил ему болтать, потому что увидел, какое впечатление произвели его слова на охотников, которые, казалось, понимали его болтовню. Но затем я прервал его, потому что мне неприятна манера зулусов чрезмерно хвалить человека.

— Довольно! — велел я. — Я удивлен, что вижу тебя с этими людьми! Я оставил тебя вождем на твоей родине. Как ты попал сюда с чужеземцами?

Умслопогас оперся на прекрасно выполненную из рога рукоять топора, и лицо его омрачилось.

— Отец мой! Я не могу говорить в их присутствии, не могу позволить, чтобы они слышали мое признание, — он кивнул на ваквафи. — Мои слова годны только для твоих ушей. Отец мой, — лицо его еще более потемнело, — одна женщина, моя жена, смертельно оскорбила и обманула меня, покрыла мое имя позором. Но я избежал смерти и убил тех, кто хотел умертвить меня. Вот этим топором я ударил три раза: направо, налево и прямо — ты помнишь, как я бью, — и убил трех человек. Потом я убежал, и, хотя я не молод, ноги мои легки, как ноги антилопы, и никто не поймает меня на бегу. Я бежал из собственного крааля, и за мной гнались убийцы и выли, словно собаки на охоте. Спрятавшись, я выследил ту, что обманула меня, когда она шла за водой к источнику. Подобно тени смерти, я налетел на нее и ударил топором, отрубив ей голову. Затем я бежал к северу и три месяца блуждал, не останавливаясь и не отдыхая, все подвигаясь вперед, пока не встретил белого охотника. Но он умер, и я пришел сюда с его слугами. Ничего у меня нет. Я происхожу из знатного рода, от крови Чеки, великого короля, — но теперь я странник, человек, не имеющий крааля. Ничего у меня нет, кроме топора. Они отняли у меня мой скот, взяли моих жен, мои дети не увидят более моего лица! Вот этим топором — он взмахнул над головой грозным оружием, — я пробью себе новую дорогу. Я все сказал!

— Умслопогас, — сказал я, — я давно знаю тебя. Ты самолюбив, и в твоих жилах течет королевская кровь, но ты «превзошел» самого себя. Несколько лег назад, когда ты составил заговор против Цетивайо, я предостерег тебя, и ты послушался. Теперь, когда меня не было с тобой, ты натворил всяких бед. Но что сделано, то сделано. Забудем это! Я знаю тебя, Умслопогас, как великого воина, презирающего смерть. Выслушай меня. Видишь ли ты этого человека, моего друга? — я показал ему на сэра Генри. — Он такой же великий воин, как ты, так же силен, как ты, и, пожалуй, шире тебя в плечах. Его зовут Инкубу. А вот другой, видишь, с круглым животом, блестящим глазом и веселым лицом. Его зовут Бугван Стеклянный глаз, он хороший человек и происходит из странного племени, которое проводит всю жизнь на воде и живет в плавучих краалях. Нас трое, и мы отправляемся путешествовать внутрь страны, пройдем белую гору Кения и вступим в неизведанные области. Мы не знаем, что будет с нами, мы будем охотиться, искать приключений, новых мест, потому что нам надоело сидеть в городе и видеть одно и то же вокруг себя. Хочешь идти с нами? Ты будешь начальником наших слуг. Но чем все закончится — я не знаю. Мы уже путешествовали втроем, и Амбопа, которого мы брали с собой, стал королем великой страны, повелителем украшенных перьями воинов, повинующихся одному его слову. Что будет теперь — неизвестно. Возможно, смерть ждет нас. Хочешь идти с нами или боишься, Умслопогас?

— Ты не прав, Макумазан, — засмеялся воин, — не самолюбие довело меня до падения, а — стыд и позор мне — прекрасное женское лицо! Но забудем это. Я иду с вами. Жизнь или смерть впереди — что мне за дело, если можно убивать и кровь потечет рекой. Я старею, но все-таки я великий воин! Посмотри! — он показал мне бесчисленные шрамы и царапины на груди и руках. — Знаешь, сколько человек я убил в рукопашном бою? Сосчитай, Макумазан! — он указал мне на пометки, сделанные на роговой рукоятке топора. — Сто три, не считая тех, кому я вскрыл живот[63].

— Довольно, — произнес я, заметив, что его трясет, как в лихорадке, — замолчи! Ты поистине Губитель! Нам неприятно слушать об убийствах. Нам нужны слуги. Эти люди, — я кивнул на ваквафи, отошедших в сторону во время нашего разговора, — не хотят идти с нами!

— Какая это собака не хочет идти, когда мой отец приказывает? — вскричал Умслопогас и одним сильным прыжком очутился около туземца, с которым я говорил ранее, схватил его за руку и крепко сжал. — Собака! — повторил он. — Ты сказал, что не пойдешь с Макумазаном? Скажи еще раз, и я задушу тебя… — его длинные пальцы впились в горло мужчины. — Разве ты забыл, как я служил твоему брату?

— Мы пойдем с белым человеком! — пробормотал испуганный дикарь.

— Белый человек! — продолжал Умслопогас с притворно усиливающейся яростью. — О ком ты говоришь?

— Мы пойдем с отцом!

— То-то же! — сказал Умслопогас спокойным голосом и внезапно отнял руку, так что его жертва упала навзничь. — Я так и думал!

— Похоже, Умслопогас имеет сильное нравственное воздействие на своих спутников! — заметил потом Гуд.

Глава II

Черная рука

Вскоре мы покинули Ламу и через десять дней очутились в местечке Чарра, на реке Тана, испытав много разных приключений, не стоящих упоминания. Между прочим, мы посетили разрушенный город, который, судя по многочисленным развалинам мечетей и каменных домов, был многолюдным. Эти разрушенные города — а их тут несколько — очень древние и, думаю, были богаты и значимы еще во времена Ветхого Завета, когда служили центром торговли с Индией. Но слава их угасла вместе с торговлей невольниками. Там, где когда-то богатые торговцы, собравшиеся со всех концов мира, толпились и торговали на площадях, громко ревет лев, охраняя свое логово, и вместо болтовни невольников и пронзительных голосов перекупщиков в разрушенных проходах звучит эхо его ужасного рычания. В ограде, где валялся всевозможный мусор, мы нашли два огромных камня удивительной красоты и жалели, что не могли унести их с собой. Нет сомнения, что они украшали вход во дворец, от которого не осталось и следа.

Исчезло, все исчезло! Подобно благородным господам и дамам, жившим во дворце, города эти кипели когда-то жизнью, но теперь погибли, как Вавилон и Ниневия[64], как погибнут в свое время Лондон и Париж. Ничто не вечно — таков непреложный закон. Мужчины, женщины, империи, города, троны, власть, могущество, горы, реки, моря, миры — все погибнет. В заброшенных развалинах можно увидеть символ участи всей Вселенной.

В Чарра мы рассорились с начальником носильщиков, которых наняли идти дальше, потому что он вздумал заломить с нас небывалую цену. В конце концов он пригрозил нам позвать мазаи, а ночью бежал с носильщиками, украв бóльшую часть нашего имущества. К счастью, им не удалось утащить наши винтовки и одежду; разумеется, не из деликатности, а потому, что эта поклажа оказалась в руках пятерых ваквафи.

После этого мы отказались от мысли о караванах и носильщиках, да и вещей у нас осталось немного. Куда и как нам отправиться теперь?

Гуд быстро решил эту задачу.

— Здесь есть вода, — сказал он, указывая на реку, — и вчера я видел туземцев, охотящихся в пирогах за гиппопотамами. Дом миссионера Макензи стоит на реке Тана. Почему бы не поехать туда на лодках?

Блестящее предложение было встречено с радостью. Я решил купить пироги у туземцев. Через три дня мы заполучили две большие пироги, выдолбленные из огромного бревна и могущие вместить по шесть человек с багажом. За суденышки мы отдали нашу одежду и некоторые вещи.

На следующий день мы пустились в путь на пирогах. В первой находились Гуд, сэр Генри и трое ваквафи, во второй сидели я, Умслопогас и двое туземцев. Нам пришлось плыть вверх по течению, поэтому мы пустили в дело четыре весла и работали как невольники. Это был тяжелый, выматывающий труд.

Гуд, едва успев войти в лодку, очутился в родной стихии и успешно принял команду над нами. На суше это был вежливый джентльмен, с мягкими манерами, любящий подурачиться. На воде же он превратился в сущего демона, потому что в совершенстве владел тонкостями плавания — от устройства морской торпеды до умения держать весло в африканских пирогах, — а мы ровно ничего не знали. Его представления о дисциплине были очень строги, можно сказать, он оказался нашим повелителем на воде и сторицей отплатил за небрежность, с которой мы относились к нему на суше. Но с другой стороны, должен признать, что он потрясающе управлял лодкой.

Через день капитану Гуду удалось приделать паруса из нашей одежды к каждой пироге, что облегчило нашу работу. Из-за сильного течения мы с трудом преодолевали по двадцать миль в день.

Мы отправлялись в путь на рассвете и плыли до десяти часов, когда солнце начинало нестерпимо обжигать. Тогда мы выходили на берег, съедали скромный обед, после которого спали или занимались чем-нибудь до трех часов.

В три часа мы снова трогались в путь, до заката солнца, когда останавливались на ночлег. Однажды вечером, пристав к берегу, капитан Гуд задумал с помощью аскари устроить загородку из терновых кустов и развести огонь. Я, сэр Генри и Умслопогас отправились подстрелить что-нибудь к ужину. Задача была легкая, потому что на берегах Таны водится много всякого зверья и птицы. Однажды ночью сэр Генри убил самку жирафа, мозговая кость которой — великолепное блюдо.

Мне удалось убить пару косуль. Иногда мы разнообразили наш стол, убивая гвинейских кур и павлинов, или ловили прекрасную рыбу, которой изобилует Тана.

Через три дня с нами произошло неприятное приключение. Как обычно, пристав к берегу на ночлег, мы вдруг заметили невдалеке человека, очевидно поджидавшего нас. Одного взгляда было достаточно, чтобы я узнал молодого воина из племени мазаев Эльморена. Мою догадку подтвердил испуганный крик наших слуг: «Мазаи!»

Какую дикую, воинственную фигуру он представлял! Я привык к виду дикарей, но скажу, что никогда не видел лица более свирепого и внушающего ужас. Громадного роста, почти как Умслопогас, и красивый, но красотой дьявола, в правой руке он держал копье в пять с половиной футов длины. Причем только клинок имел два с половиной фута! В его левой руке находился большой овальный щит из буйволовой кожи со странными узорами. На плечах его лежал капюшон из соколиных перьев, а вокруг шеи была надета полоса пестрой материи. Обычная его одежда из козлиной кожи была завязана узлом в виде пояса, а на боку торчал меч — кусок стали, вложенный в деревянные ножны. Самым замечательным предметом его одеяния была шапка из страусовых перьев, которая сходилась у подбородка, удивительно оттеняя сатанинское выражение физиономии. Вокруг лодыжек болталась черная бахрома, а на ногах были надеты шпоры, из-под которых торчали пучки обезьяньей шерсти.

В таком наряде стоял мазаи Эльморен, поджидая наши пироги. Я не мог различить всех деталей его костюма, совершенно подавленный общим впечатлением и мыслью о том, что мы должны предпринять.

Пока мы думали о том, что нам делать, воин двинулся с места, махнул в нашу сторону копьем и исчез.

— Наш друг, начальник каравана, сдержал свое слово и выдал нас мазаи, — закричал сэр Генри с другой лодки. — Не опасно ли приставать к берегу?

Я считал, что это небезопасно; но, с другой стороны, мы не могли ничего состряпать в пироге, а есть хотелось всем. Наконец, Умслопогас ускорил наше решение, заявив, что пойдет на разведку, и пополз в кустарник, как змея, а мы остались ждать его на воде. Через полчаса он вернулся и сообщил, что выследил место, где мазаи расположились лагерем, и по некоторым признакам думает, что они покинули его не более чем час назад. Воин, которого мы видели, был послан с донесением о нашем появлении. Мы причалили к берегу, расположились кругом, поужинали и принялись обсуждать всю опасность нашего положения. Возможно, появление воина нам ничем не грозило и он был послан грабить и убивать туземцев из вражеского племени. Но, вспомнив угрозу наших носильщиков и зловещее помахивание копьем в нашу сторону, мы изменили свое мнение. Одно было несомненно: отряд мазаев следил за нами и ждал удобного случая для нападения.

У нас было два выхода — идти вперед или возвращаться. Последний вариант был отвергнут, тем более что, отступая, мы могли наткнуться на еще большие опасности. Поэтому было решено идти вперед во что бы то ни стало. Рассудив, что спать на берегу небезопасно, мы забрались в пироги и отправились на середину реки, прикрепив их вместо якоря к большим камням толстыми веревками из кокосовых волокон.

Здесь нас атаковали москиты, и это вместе со страхом за нашу жизнь отогнало мой сон, хотя другие спали, не обращая внимания на насекомых. Я курил лежа и размышлял главным образом о том, как нам избавиться от мазаев. Стояла чудная лунная ночь, и, несмотря на москитов и опасность подхватить лихорадку, ночуя на реке, на судорогу в правой ноге от неудобного положения в пироге и на отчаянный храп спящих ваквафи, я поистине наслаждался природой. Лучи месяца играли на поверхности реки, воды которой неуклонно стремились к морю, как человеческая жизнь к могиле. На берегах царил мрак, и ночной ветер печально вздыхал в тростнике. Слева от нас находилась песчаная отмель без деревьев, куда вышло на водопой целое стадо антилоп. Вдруг раздалось зловещее рычание, и они испуганно убежали. Через несколько минут массивная фигура его величества, царя зверей, явилась запивать свой обед. Он медленно передвигался в тростнике в пятидесяти шагах от нас, а еще через минуту исполинская черная масса вышла из воды и захрапела.

Это был гиппопотам. Он стоял так близко от меня, что я видел, как он, движимый любопытством узнать, что представляют собой наши пироги, открыл пасть, посмотрел и широко зевнул, давая мне возможность полюбоваться его клыками.

Я хотел было всадить ему пулю, но, подумав, оставил его в покое, тем более что он был слишком тяжел для нашей пироги. Вскоре гиппопотам бесшумно исчез из вида. При взгляде вправо, на берег, мне показалось, что я вижу темную фигуру, прячущуюся за деревьями. У меня очень острое зрение, поэтому я был уверен, что видел кого-то, но был это зверь, птица или человек — не мог различить.

В это время темное облако закрыло луну, лес затих. Внезапно прозвучал резкий, хорошо знакомый крик совы, повторившийся настойчиво несколько раз. После этого наступила полнейшая тишина, только ветер шумел среди деревьев и в тростнике.

Неизвестно почему, но меня охватило странное нервное возбуждение. Особых причин пока не было, потому что путешественник в Центральной Африке постоянно окружен опасностями, тем не менее я не мог успокоиться. Обычно я не доверяю ощущениям, но теперь мной невольно овладело гнетущее предчувствие близкой опасности. Холодный пот выступил на моем лбу, но мне не хотелось будить других. Я чувствовал, что страх мой возрастает, пульс слабо бился, словно перед смертью, нервное состояние дошло до крайности. Это состояние знакомо тем, кто подвержен кошмарам. Но моя воля торжествовала над страхом, я продолжал полулежать в пироге, повернув лицо в сторону Умслопогаса и двоих ваквафи, спавших около меня.

На некотором расстоянии я слышал всплески гиппопотама, затем крик совы повторился неестественно визгливым вскриком[65]. Ветер жалобно тянул раздирающую сердце песню. Над нашими головами стояло мрачное облако, а под нами — холодная, черная масса воды. На меня повеяло дыханием смерти из окружающего мрака!

Кровь застыла в моих жилах, и сердце перестало биться. Мне показалось или мы двигаемся? Я перевел взгляд на другую лодку за нами, но не увидел ее, а вместо нее заметил худую черную руку, протянутую над пирогой.

Неужели это кошмар? В ту же минуту темное, дьявольское лицо показалось из воды и пирога качнулась. Блеснул нож, раздался ужасный крик одного из спавших ваквафи, и что-то теплое брызнуло мне в лицо.

В одно мгновение я очнулся, поняв, что это не кошмар, а нападение мазаев. Схватив первое, что попалось под руку, — это был топор Умслопогаса, — я изо всей силы ударил им по тому месту, где видел руку с ножом, и отрубил кисть. Дикарь не издал ни стона, ни крика. Явившись как привидение, он исчез так же таинственно, оставив после себя отрубленную руку, все еще сжимавшую меч, воткнутый в сердце нашего слуги.

Между дикарями произошло смятение, и мне показалось, что несколько голов скользнуло по воде к правому берегу, у которого должна была скоро очутиться наша пирога из-за перерезанной якорной веревки.

Изучив обстановку, я понял план дикарей. Они обрубили веревку, чтобы пирогу естественным течением реки прибило к берегу, где ждал отряд воинов с копьями, готовый перебить всех нас.

Схватив весло, я велел Умслопогасу взять другое — оставшийся в живых аскари был ни жив ни мертв от страха, — и мы принялись усердно грести к середине реки, и как раз вовремя, потому что через несколько минут очутились бы в смертельной опасности у берега.

Грести в окружающем мраке было тяжело и опасно. Но милосердный Бог руководил нами. Как только мы достаточно отдалились от берега, то поспешили узнать, уцелела ли другая пирога. К счастью, мы увидели ее и были рады узнать, что на ней все благополучно.

Несомненно, та же черная рука, которая перерезала нашу веревку, намеревалась сделать это и с другой пирогой, если бы дикаря не погубила непреодолимая жажда убивать при всяком удобном случае. И хотя это стоило жизни одному из нас, зато спасло остальных от гибели! Не явись эта черная рука, этот призрак у лодки, — я никогда до смерти не забуду этой минуты — пирога оказалась бы у берега прежде, чем я понял, что случилось, и эта история не была бы написана мной!

Глава III

У миссионера

Прикрепив остатки веревки к другой пироге, мы ожидали рассвета, поздравляя друг друга с избавлением от страшной опасности, что было скорее милостью Провидения, чем результатом наших усилий. Наконец начало светать, и еще никогда я не ждал с таким нетерпением начало дня. На дне пироги лежали убитый слуга и окровавленная рука дикаря. Я больше не мог выносить этого зрелища. Взяв камень, служивший якорем для пироги, я привязал к нему мертвеца и столкнул в воду. Аскари пошел ко дну, оставив только пузыри на воде. Когда придет время, большинство из нас канет в Лету, оставив за собой только пузыри — единственный след нашего существования! Руку дикаря мы также бросили в реку. Меч, который мы вытащили из груди убитого, был очень красивый, очевидно арабской работы, с рукояткой из слоновой кости, отделанной золотом. Я взял его себе вместо охотничьего ножа, и он мне пригодился. Один ваквафи перебрался в мою пирогу, и мы снова пустились в путь в невеселом расположении духа, надеясь добраться до миссии только ночью.

Через час после восхода солнца полил сильный дождь, еще более ухудшивший наше положение. Мы промокли до костей, потому что не могли укрыться от дождя в пирогах. Ветер упал, и паруса стали бесполезны; мы ползли потихоньку с помощью весел.

В одиннадцать часов дождь немного утих, мы пристали к левому берегу и развели огонь. Не осмелившись пойти в лес поохотиться, мы довольствовались жареной рыбой. В два часа мы тронулись в путь, взяв с собой запас рыбы.

Дождь припустил сильнее. Из-за камней, мелководья и чрезвычайно сильного течения плыть по реке становилось все труднее. Было очевидно, что к ночи нам не добраться до гостеприимной миссии — перспектива не особенно приятная! В пять часов, совершенно измученные, мы очутились на расстоянии десяти миль от миссионерского пункта и, примирившись с этим, озаботились поиском безопасного ночлега.

Не решившись пристать к берегу, покрытому густой растительностью, где могли спрятаться мазаи, мы бросили якорь на крохотном скалистом островке посреди реки. Крепко привязав пироги, мы постарались устроиться настолько комфортно, насколько позволяли обстоятельства. Несмотря на отвратительную погоду — дождь пронизывал нас до костей, мешая развести огонь, — одно обстоятельство утешало нас. Аскари сообщили, что ничто не заставит мазаев напасть на нас в такую погоду, поскольку они не любят дождя и ненавидят даже саму мысль о мытье. Мы поужинали невкусной холодной рыбой, все, за исключением Умслопогаса, который, как истинный зулус, не выносил ее, и выпили виски из нашего запаса. Это была самая тяжелая ночь, которую мне пришлось пережить, за исключением, пожалуй, той ночи, когда мы, трое белых людей, могли погибнуть от холода во время нашего путешествия в Страну Кукуанов. Ночь тянулась бесконечно, и я боялся, что наши ваквафи умрут от дождя и холода; они, наверное, умерли бы, если бы я не давал им небольших порций виски. Даже такой закаленный воин, как Умслопогас, ощущал все неудобство нашего положения, хотя в противоположность ваквафи, которые стонали и жаловались на свою судьбу, он не произнес ни одной жалобы. Под утро мы услышали крик совы и начали готовиться к нападению врага, хотя не думаю, что мы могли оказать серьезное сопротивление. Но сова на этот раз оказалась настоящей, да и сами мазаи, наверное, чувствовали себя так скверно, что и не помышляли о нападении.

Наконец первые лучи рассвета скользнули по воде, и дождь прекратился, и солнце, прогнав туман, прогрело воздух. Измученные, мы отогревались в ярких лучах, чувствуя горячую благодарность светилу. Теперь я понимаю, почему первобытные народы боготворили солнце, игравшее слишком большую роль в их жизни.

Через полчаса мы двинулись в путь с помощью попутного ветра. Вместе с солнцем к нам вернулось хорошее расположение духа, и мы готовы были смеяться над опасностями ночи. В одиннадцать часов, когда мы подумывали, как обычно, остановиться на отдых и застрелить дичь на обед, внезапный поворот реки открыл перед нами картину настоящего европейского дома с опоясывающей его верандой, превосходно расположенного на холме и окруженного высокой каменной стеной и рвом.

Над домом широко разрослась огромная, ветвистая сосна, верхушку которой мы видели несколько раз за последние два дня, не подозревая, что она растет в самой миссии. Я первый заметил дом и не мог удержаться от радостного возгласа, подхваченного товарищами. Мы и не подумали разбивать лагерь на берегу, а усердно принялись грести. Хотя казалось, что дом находится близко, однако мы причалили к берегу, на котором он высился, только в час. К нам навстречу уже спешили трое людей в привычных английских костюмах.

— Мужчина, дама и ребенок, — воскликнул Гуд, вглядываясь в трио через монокль, — бегут нам навстречу по прекрасному саду. Повесьте меня, если это не самая занимательная вещь, которую мы видели!

Капитан Гуд был прав. Странно было видеть здесь европейцев; это походило на сон или сцену из итальянской оперы. Но сон превратился в реальность, когда мы услышали слова, обращенные к нам на шотландском наречии:

— Добрый день, господа, — приветствовал нас мистер Макензи, седовласый, угловатый человек, с добрым лицом и красными щеками. — Надеюсь, что вижу вас в полном здравии. Туземцы сообщили, что час назад выследили две лодки с белыми людьми, плывущие по реке, и мы поспешили встретить вас!

— Я так рада снова увидеть белых людей! — произнесла прелестная и изящная дама.

Мы сняли шляпы и представились.

— Наверное, вы устали и проголодались, — предположил мистер Макензи. — Пойдемте! Мы очень рады вас видеть! Последний белый человек, Альфонс, приехал к нам год назад, вы его еще увидите.

Мы начали подниматься на холм, нижняя часть которого была отгорожена и представляла собой сады, полные цветов и овощей. По углам садов ютились похожие на грибы хижины туземцев, которым покровительствовал мистер Макензи. В центре садов была проложена дорожка, окаймленная рядами апельсиновых деревьев; посаженные не более десяти лет назад, в этом благодатном климате они разрослись до невероятных размеров и были обременены золотистыми плодами. После довольно крутого подъема мы подошли к прекрасной ограде, заключавшей пространство земли в четыре акра, где находились собственный сад, дом, церковь и другие строения мистера Макензи. Что это был за сад! Я всегда любил хорошие сады и всплеснул руками от восторга, увидев его. Перед нами рядами стояли все лучшие плодовые деревья из Европы. Благодаря ровному климату на вершине холма все английские растения чувствовали себя превосходно. Были здесь земляника, томаты, дыни, огурцы, некоторые разновидности яблонь и много другого…

— Какой великолепный! — воскликнул я с восхищением и некоторой завистью.

— Да, — ответил миссионер, — сад очень хорош и вполне вознаграждает все мои труды. Климат здесь удивительный! Если вы посадите в землю персиковую косточку, через три года она принесет вам плод, а через год зацветет черенок розы. Прекрасный климат!

Мы подошли ко рву, который был наполнен водой и на другой стороне которого возвышалась каменная стена с бойницами в восемь футов высотой.

— Там, — мистер Макензи указал на ров и стену, — находятся церковь и дом. Мне потребовалось двадцать туземцев, чтобы за два года вырыть ров и построить стену, и я не был спокоен, пока работы не были окончены. Теперь я вполне огражден от всех дикарей Африки, потому что поток, наполняющий ров, течет из-под стены одинаково летом и зимой и в доме всегда есть запас провизии на четыре месяца!

Пройдя через мостик, мы вошли в калитку в стене и очутились во владениях мистера Макензи, в его неописуемо чудесном саду. Таких редких сортов роз, гардений, камелий мне не доводилось видеть даже в Англии. Целая коллекция прекрасных луковичных растений была собрана дочкой миссионера, мисс Флосси. В центре сада журчал фонтан с каменным бассейном. Дом представлял собой массивное строение с прелестной верандой и был возведен в виде четырехугольника, четвертая сторона которого, вмещавшая кухню, была отделена от дома. Замечательный план постройки в такой жаркой стране!

Между кухней и домом находился самый поразительный предмет из всего увиденного нами здесь — дерево высотой триста футов. Прямой ствол без единой ветви поднимался на семьдесят футов, диаметром шестнадцать футов, был увенчан темно-зеленой кроной с гигантскими листьями. Раскинувшись над домом и садом, она осеняла их благодатной тенью и в то же время, благодаря высоте, не мешала доступу света и воздуха в дом.

— Невероятно! — вырвалось у сэра Генри.

— Да, вы правы, чудесное дерево! Насколько я знаю, другого такого нет во всей стране, — ответил миссионер. — Мы называем его сторожевой башней, потому что в случае необходимости я прикрепляю веревку к нижним сучьям и поднимаюсь на дерево с подзорной трубой. С его верхушки мне видно окрестности на пятнадцать миль кругом. Но я забыл, что вы голодны, а обед готов. Идемте, друзья мои! Я расскажу вам, как мне удалось заполучить французского повара!

Когда мы направились к веранде, дверь дома отворилась и появился маленький проворный человек, одетый в синюю куртку и кожаные башмаки, примечательный своими огромными черными усами.

— Приветствую вас, господа! Позвольте сообщить, что обед подан… — Внезапно, увидев Умслопогаса, который стоял позади нас и играл своим топором, он всплеснул руками от удивления. — Ах, какой ужасный дикарь! — вскричал он по-французски. — Вы только посмотрите, какой у него страшный топор!

— Что вы там болтаете, Альфонс? — спросил мистер Макензи.

— Болтаю? — возразил маленький француз, не сводя глаз с Умслопогаса, вид которого, казалось, совершенно очаровал его. — Что я болтаю? Я говорю об этом черном господине!

Мы засмеялись, а Умслопогас, заметив, что стал предметом общего внимания, свирепо нахмурился.

— Черт возьми! — вскричал Альфонс. — Он сердится! Мне это определенно не нравится, поэтому я исчезаю, — и с этими словами он скрылся в доме.

Мистер Макензи присоединился к общему смеху.

— У Альфонса странный характер, позже я расскажу вам его историю. А пока пойдемте пробовать его стряпню!

— Скажите, — поинтересовался сэр Генри, когда мы уселись за превосходно приготовленный обед, — как вам удалось заполучить французского повара в этих диких краях?

— Он приехал сюда по собственному желанию и просил принять его в услужение.

Когда обед был окончен, мы закурили трубки и сэр Генри описал гостеприимному хозяину наше путешествие.

— Очевидно, эти негодяи выследили вас, — предположил миссионер, — и я очень рад, что вы благополучно добрались сюда. Не думаю, что они решаться напасть на вас в моем доме. К несчастью, почти все мои люди, около двухсот человек, ушли с караваном, а здесь осталось не более двадцати человек, чтобы отразить внезапное нападение. Но на всякий случай я дам распоряжение усилить охрану.

Он подошел к окну и, подозвав черного человека, что-то сказал ему на местном диалекте. Слуга выслушал, поклонился и ушел.

— Смею надеяться, — сказал я, когда он вернулся на свое место, — что мы не причиним вам столько тревоги. Мы уйдем раньше, чем эти кровожадные создания осмелятся побеспокоить вас!

— Нет, вы никуда не уйдете. Если мазаи поблизости, мы устроим им теплую встречу. Никакие дикари не заставят меня указать на дверь человеку.

— Консул в Ламу говорил мне, что у него есть ваше письмо, в котором вы писали, будто к вам приходил человек, который видел белых людей внутри континента, — продолжил я. — Как вы думаете, правда это или вымысел? До меня тоже доходили слухи о существовании белой расы в этих местах.

Вместо ответа миссионер вышел из комнаты и вернулся, держа в руках длинный меч. Клинок его, толстый и острый, был странно раскрашен, но более всего меня удивило то, что рукоятка меча была великолепно отделана золотом[66].

— Приходилось ли вам когда-нибудь видеть такой меч? — спросил мистер Макензи.

Мы осмотрели его и покачали головой.

— Этот меч мне принес человек, который видел белых людей, и это оружие более или менее подтверждает правдивость его слов, хотя я принял его россказни за басню. Это произошло таким образом.

Однажды, после полудня, я сидел на веранде, как вдруг вошел бедный, жалкий, усталый человек. Я спросил его, откуда он пришел и что ему нужно. Он сказал, что принадлежит к племени, жившему далеко на севере, но уничтоженному другим враждебным племенем, и что он с немногими оставшимися в живых бежал далее на север, где находится озеро Лага. Затем, кажется, путь его лежал к другому озеру, расположенному в горах; «озеро без дна» — так назвал он его. Там его жена и брат умерли от какой-то заразной болезни, — вероятно, от оспы, — и туземцы прогнали его из своего селения. Десять дней бродил он по горам и, наконец, очутился в густом лесу, где его нашел охотник и отвел к белым людям, жившим в больших каменных домах. Он прожил у них неделю, пока однажды ночью к нему не пришел человек с белой бородой, «человек, который лечит» — так сказал он мне — и не обследовал его. Потом его отвели в лес, на границу пустыни, дали меч и провиант и оставили одного.

— Что же дальше? — спросил сэр Генри, слушавший с большим интересом.

— По его словам, он перенес много страданий и лишений, неделями питался только корнями растений, ягодами и тем, что ухитрялся поймать. Наконец он добрался до нас. Я так и не узнал всех подробностей его путешествия, потому что велел ему прийти на другой день и приказал старшему из слуг позаботиться о нем. Бедняга страдал от чесотки, и жена моего слуги, боясь заразиться, не хотела пускать его в хижину. Ему дали одеяло и велели спать на воздухе. К сожалению, поблизости бродил лев, который заметил несчастного, прыгнул на него и откусил ему голову. Так закончились его жизнь и история о белых людях, и я не знаю сам, правда это или вымысел! Как вы думаете, мистер Квотермейн?

— Мне это неизвестно, — ответил я, — но в этой дикой стране так много загадочного, что мне будет досадно, если вся история окажется вымыслом! Во всяком случае мы попытаемся найти ответ на этот вопрос — пойдем к Лекакизера, а оттуда, если будем живы, к озеру Лага. Если там живут белые люди, мы отыщем их!

— Вы очень отважны, друзья мои, — сказал миссионер.

Глава IV

Альфонс и его Анета

После обеда мы осмотрели дом и все строения миссии. Должен сознаться, что это прекраснейший уголок во всей Африке.

Вернувшись на веранду, мы застали Умслопогаса за его любимым занятием: он усердно чистил винтовки. Это была единственная работа, которую он признавал, потому что вождь зулусов не мог унизить своего достоинства какой-нибудь другой работой. Огромный зулус, сидящий на полу, с прислоненным к стене боевым топором, выглядел забавно. Его тонкие аристократические руки деликатно и заботливо чистили ружья винтовок, каждому из которых он придумал имя. Винтовку сэра Генри он называл Громобой, другую маленькую, но сильно бьющую — Болтливой малюткой. Винчестеры получили прозвище Тараторящие женщины, винтовки «Мартини» — Простой люд и так далее. Во время чистки он разговаривал с ними, как с людьми, и шутил с самым добродушным видом. Он беседовал также со своим топором, считая его, кажется, задушевным другом, и целыми часами пересказывал ему свои приключения. С присущим ему юмором, он величал свой топор Инкози-каас, что на языке зулусов означает «предводительница». Увидев мое удивление, он объяснил, что его топор женского пола, потому что у него женская привычка глубоко проникать во все. Он добавил, что топор заслуживает названия Предводительницы, потому что люди падают перед ним, потрясенные его силой и красотой. Кроме того, Умслопогас советовался с ним, поскольку топор, по его словам, обладал мудростью, благодаря тому что «заглянул в головы многих людей».

Я взял топор и долго рассматривал ужасное оружие. Роговая рукоятка около трех футов длиной заканчивалась шишкой величиной с апельсин, предотвращающей соскальзывание руки. Множество зарубок на рукоятке обозначало людей, убитых топором. Лезвие было сделано из прекраснейшей стали и хорошо отшлифовано. Умслопогас не знал происхождения этого топора, поскольку взял его из рук человека, которого убил несколько лет назад[67]. Не очень тяжелый, топор в руках Умслопогаса тем не менее был смертельным орудием. Обычно он с силой бил врага набалдашником топора, прибегая к помощи лезвия только в особых случаях. За эту привычку долбить врага он и получил прозвище Дятел. Умслопогас дорожил своим замечательным и ужасным оружием больше собственной жизни. Он выпускал его из рук лишь во время еды, но и тогда топор лежал у него под ногой.

Едва я успел отдать Умслопогасу топор, явилась мисс Флосси и пригласила меня посмотреть коллекцию ее цветов и кустарников. Некоторые были удивительно прекрасны, хотя совершенно неизвестны мне. Я спросил ее, не слышала ли она о лилии Гойа, необыкновенная красота которой поражала африканских путешественников. Эта лилия цветет только однажды в десять лет и любит сухую почву. Позднее мне удалось увидеть этот редкий цветок с нежным и сладким запахом. Лилия выходит из луковицы толстым мясистым стеблем, иногда достигающим четырнадцати дюймов в диаметре. Сначала образуются зеленые ножны, потом появляются цветистые усики и грациозно вьются по стеблю. В конце концов выходит сам цветок, ослепительно белая дуга которого заключает в себе чашечку бархатистого малинового цвета с золотистым пестиком. Я никогда не видел ничего подобного этому роскошному, мало кому известному цветку. Глядя на него, я невольно подумал, что в каждом цветке отражаются величие и слава Создателя. К моему удовольствию, Флосси сказала, что хорошо знает цветок и пыталась вырастить его в своем саду, но безуспешно.

— Впрочем, — добавила она, — сейчас как раз наступило время его цветения, и я постараюсь достать вам один экземпляр!

Затем я спросил ее, не скучает ли она здесь и не чувствует ли себя одинокой среди дикарей без подруг-сверстниц.

— Одинока ли я? — возразила Флооси. — О, нет! Я счастлива и занята целый день, у меня есть друзья. Мне не по себе от мысли о толпе белых девочек, таких же, как я! Здесь я могу быть самой собой. На несколько миль вокруг туземцы хорошо знают Водяную лилию — так называют они меня — и готовы все сделать для меня. А в книгах, которые я читала о маленьких девочках в Англии, нет ничего подобного. Всего они боятся и делают только то, что нравится их учительнице! О, если бы меня посадили в клетку — это разбило бы мне сердце! Я свободна!

— Разве вы не любите учиться?

— Я учусь. Отец преподает мне латынь, французский язык и арифметику.

— Вы не боитесь этих дикарей?

— Боюсь? О, нет, они не трогают меня. Думаю, они верят, что я Нгои (божество), потому что у меня белая кожа и золотистые волосы. Взгляните! — она сунула свою маленькую ручку за корсаж платья и достала маленький револьвер. — Я всегда ношу его с собой заряженным, и, если кто-нибудь тронет меня, я убью его! Однажды я убила леопарда, который набросился на моего осла. Он перепугал меня, но я выстрелила ему в ухо, и он упал мертвым. Теперь вместо ковра у моей кровати лежит шкура этого леопарда. Посмотрите! — продолжила она изменившимся голосом, указывая вдаль. — Я сказала вам, что у меня есть друзья, вот один из них!

Я взглянул в том направлении и увидел гору Кения. Гора почти все время была скрыта туманом, но теперь ее вершина сияла вдали, хотя подножие еще окутывал туман. Пик, поднимающийся на двадцать тысяч футов к небу, казался видением, зависшим между небом и землей. Трудно описать величие и красоту белой вершины.

Я смотрел на гору Кения вместе с девочкой, и сердце мое усиленно билось, удивительные мысли озаряли мозг, как лучи солнца искрятся на снежной вершине. Туземцы называют гору Божьим перстом, и это название говорит о вечном мире и торжественной тишине, царящей там, в снегах. Мне невольно вспомнились слова поэта: «Красота — это радость каждого человека», и я впервые понял всю глубину его мысли. Разве не чувствует человек, глядя на живописную, покрытую снегом гору, эту белую гробницу прошедших столетий, собственное ничтожество? Да, эта вечная красота радует сердце каждого человека, и я понимаю Флосси, которая называет гору Кения своим другом. Даже дикарь Умслопогас, когда я указал ему на снежную вершину, сказал: «Человек может смотреть на нее тысячу лет и никогда не наглядеться!» Он придал своеобразный колорит своей поэтической мысли, печально добавив нараспев, что когда он умрет, то желал бы, чтобы его дух вечно находился на снежно-белой вершине, овеянной дыханием свежего горного ветра, озаренный сиянием света, и убивал, убивал, убивал!..

— Кого убивал, кровожадный дикарь? — спросил я, и он задумался.

— Тени людей!

— Ты хочешь убивать даже после смерти?

— Я не убиваю, — ответил он важно, — я бью во время боя. Человек рожден, чтобы убивать. Тот, кто не убивает, — женщина, а не мужчина! Народ, который не знает убийства, — племя рабов. Я убиваю людей в битве, а когда я сижу без дела, то надеюсь убивать! Пусть будет проклята навеки моя тень, если я перестану убивать людей, подобно бушмену, когда у него нет отравленных стрел! — И он ушел, полный собственного достоинства.

В это время вернулись люди, посланные нашим хозяином еще рано утром разузнать, нет ли поблизости следов мазаев, и объявили, что обошли окрестности, но не видели ни одного врага. Они надеялись, что мазаи бросили преследование, и мы с мистером Макензи обрадовались, поскольку воинственное племя доставляло нам много забот и тревог. Мы полагали, что дикари, узнав о нашем благополучном прибытии в миссию, не рискнут напасть на нас и вернутся. Как же мы ошибались!

Когда мистер Макензи и Флосси ушли спать, сэр Генри попросил маленького француза рассказать нам, как он попал в Центральную Африку.

— Мой дедушка, — начал Альфонс на странной смеси языков, которую я не берусь воспроизвести, — был солдатом и служил в гвардии еще при Наполеоне. Он отступал из Москвы и целых десять дней питался голенищами сапог, своих и украденных у товарища. Он любил выпить и умер пьяный. Помню, мой отец…

Мы перебили его, попросив рассказать о себе и оставить предков в покое.

— Хорошо, господа! — маленький смешной человек учтиво поклонился. — Я только хотел сказать, что военные наклонности не передаются по наследству. Мой дед был крепко сложенный мужчина, шести футов роста, с роскошными усами. Ко мне же перешли только эти усы, и больше ничего. Я, господа, повар и родился в Марселе, где провел счастливую юность, моя посуду в отеле «Континенталь». То были золотые дни! — добавил он со вздохом. — Я — француз, и неудивительно, что я поклоняюсь красоте! Я обожаю красоту. Господа, мы любуемся розами в саду, но срываем одну из них. Я сорвал одну розу, и она больно уколола мне палец. Это была прелестная служанка, Анета, с восхитительной фигурой и ангельским личиком. Я хотел бы обладать ее сердцем, но — увы! — оно черное и жесткое, как книга в кожаном переплете. Я любил ее без ума! Она вдохновляла меня: никогда я не стряпал так чудесно, как тогда, когда Анета улыбалась мне! Никогда, — голос его оборвался в рыданиях, — никогда не буду я так хорошо стряпать! — И он залился горькими слезами.

— Перестаньте! Успокойтесь! — сэр Генри дружески хлопнул его по спине. — Неизвестно, что может еще случиться. Если судить по сегодняшнему обеду, то вы на пути к выздоровлению!

Альфонс перестал плакать и потер себе спину.

— Вы, конечно, думали утешить меня, но у вас тяжелая рука… Итак, мы любили друг друга и были счастливы. Птички в своем гнездышке не были счастливее Альфонса и его Анеты. И вдруг разразился удар! Господа простят мне, что я плачу. Фортуна отомстила мне за обладание сердцем Анеты: я должен был стать солдатом! Я бежал, но был пойман грубыми солдатами, и они колотили меня прикладами ружей до тех пор, пока мои усы от боли не поднялись. У меня был двоюродный брат, торговец тканями, очень некрасивый собой.

«Тебе, кузен, — сказал я, — тебе, в жилах кого течет геройская кровь наших предков, я поручаю Анету. Береги ее, пока я буду завоевывать славу в кровавых боях!» — «Будь спокоен! — ответил он. — Я все сделаю!» — И он сделал, как оказалось впоследствии.

Я ушел воевать, жил в бараках и питался похлебкой. Я — образованный человек, поэт по натуре, — много вытерпел от грубости окружающих. Был у нас один сержант, который имел тросточку… Ах, эта трость! Никогда мне не забыть ее!

Однажды утром пришли новобранцы. Моему батальону приказано было отправиться в Тонкин, и злой сержант и другие грубые чудовища обрадовались. Я навел справки о Тонкине, там жили дикие китайцы, которые вспарывают людям животы. Моя тонкая натура возмутились против мысли, что мне могут вскрыть живот. Великие люди принимают великие решения. Я подумал и решил, что не желаю вспарывать себе живот, и дезертировал.

Переодетый стариком, я добрался до Марселя, вошел в дом кузена и нашел там Анету. Это было как раз во время сбора вишен, и они внесли в дом большую ветку вишневого дерева, усыпанную плодами. Мой кузен положил одну вишню себе в рот, Анета съела несколько. Они обрывали ветку до тех пор, пока губы их не встретились, и — о, ужас! — они поцеловались! Игра была очень интересная, но наполнила мое сердце яростью. Геройская кровь предков закипела во мне, я бросился в кухню и ударил кузена своим костылем. Он упал замертво, Анета закричала, и на ее крик примчались жандармы. Я убежал, добрался до гавани и спрятался на корабле, выходившем в море. Капитан обнаружил меня и хорошенечко поколотил, но не высадил на берег, потому что я отлично ему стряпал, стряпал всю дорогу до Занзибара.

Однако, когда я попросил заплатить мне, он пнул меня ногой. Геройская кровь деда снова закипела во мне, я пригрозил ему кулаком и поклялся отомстить, но он снова пнул меня. В Занзибаре нас ждала телеграмма — будь проклят человек, придумавший телеграф, — и меня арестовали за дезертирство и убийство. Я бежал из тюрьмы, долго скрывался и, наконец, наткнулся на слуг доброго миссионера, которые и привели меня сюда. Мое сердце разбито, но я не вернусь во Францию. Лучше рисковать жизнью в этом ужасном месте, чем познакомиться с тюрьмой!

Он замолчал, а мы задыхались от смеха, отвернувшись от него.

— А, вы плачете, господа! — заметил он. — Неудивительно! Это очень печальная история!

— Быть может, геройская кровь ваших предков восторжествует снова, — сказал сэр Генри, — быть может, вы еще станете великим человеком! А теперь пора спать, я смертельно устал. Мы все плохо спали прошлую ночь.

Мы ушли. Какими непривычными показались нам опрятные комнаты и белоснежные простыни после недавних приключений!

Глава V

Умслопогас дает обещание

На следующее утро, когда мы собрались к завтраку, я заметил отсутствие Флосси и спросил, где она.

— Сегодня утром, — ответила ее мать, — я нашла записку у своей двери… Вот она, вы сами можете прочитать ее!

Она протянула мне кусочек бумаги, на котором рукой Флосси было написано следующее:

«Дорогая мама! Уже светает, и я отправляюсь на холм добыть мистеру Квотермейну цветок лилии, который ему так нравится. Я взяла с собой белого ослика, няню и пару мальчиков, а также немножко провизии. Я могу пробыть в лесу долго, целый день, потому что решила достать лилию, даже если мне придется пройти двадцать миль. Флосси».

— Надеюсь, она вернется благополучно, — испугался я, — мне не хотелось беспокоить ее этим цветком!

— Флосси сама знает, что делает, — улыбнулась ее мать, — она часто убегает, как настоящая дикарка!

Мистер Макензи, вошедший в комнату, прочитал записку и нахмурился, хотя ничего не сказал. После завтрака я отвел его в сторону и спросил, нельзя ли послать за девочкой слуг и вернуть ее домой, потому что поблизости могут прятаться мазаи.

— Боюсь, это бесполезно! — ответил он. — Флосси уже находится как минимум за пятнадцать миль, и кто может сказать, какую дорогу она выбрала. Здесь повсюду холмы… — он указал на длинный ряд возвышенностей, тянувшихся параллельно течению реки Тана и постепенно спускавшихся в покрытую кустарником равнину на расстоянии пяти миль от дома.

Я предложил взобраться на большое дерево и изучить окрестности в подзорную трубу. Мы так и сделали, кроме того, мистер Макензи приказал своим людям пойти поискать следы Флосси. Подъем на дерево был не особенно удобен даже по веревочной лестнице, но капитан Гуд быстро и ловко первым взобрался наверх. Достигнув верхушки дерева, мы остановились на дощатой площадке, где легко могла поместиться дюжина людей. С высоты открывался великолепный вид. Во всех направлениях на целые мили катились огромные волны кустов, там и здесь обрывавшиеся яркой зеленью возделанных полей или сияющей поверхностью озер. К северо-востоку Кения поднимала свою могучую голову, и река Тана серебристой змеей извивалась у ее подножия, устремляясь в океан. Эта дивная страна ждала руки цивилизованного человека, который бы развил ее производство. Но мы не заметили следов Флосси и ее ослика и спустились с дерева опечаленные.

— Что ты делаешь, Умслопогас? — спросил я, увидев на веранде Умслопогаса, точившего свой топор маленьким оселком, который он всегда носил с собой.

— Пахнет кровью, — был ответ, — я тороплюсь наточить его!

После обеда мы опять взобрались на дерево и осмотрели окрестности, но безрезультатно. Когда мы спустились, Умслопогас все еще точил свой Инкози-каас, хотя он был остр как бритва. Альфонс наблюдал за ним со страхом и восхищением. Действительно, сидя на корточках, по обычаю зулусов, Умслопогас представлял собой странное зрелище — свирепый дикарь, готовящий к бою страшное оружие.

— Какой ужасный человек! — воскликнул маленький француз, всплеснув руками. — Посмотрите на его крошечную, словно детскую, голову! И кто только вскормил такого малыша! — Альфонс разразился смехом.

С минуту Умслопогас смотрел на него, и злой огонек загорелся в его глазах.

— Что болтает эта буйволица? (Умслопогас называл так Альфонса за его усы, женственные движения и маленький рост.) Пусть будет осторожнее или это плохо закончится! Берегись, буйволица, берегись!

К несчастью, Альфонс продолжал смеяться над «забавным черным господином». Не успел я его предупредить, как зулус с искаженным злобой лицом вскочил и начал вертеть своим топором над головой француза.

— Стойте смирно, если вам дорога жизнь! — закричал я французу. — Иначе он убьет вас!

Сомневаюсь, что совершенно перепуганный Альфонс услышал меня. Минуты длились бесконечно: сначала топор летал над головой Альфонса с необыкновенной легкостью и силой все ближе и ближе к голове несчастного, почти касаясь ее. Потом вдруг движение его изменилось — он начал летать вокруг всего тела Альфонса, не ближе нескольких дюймов, но не задевая его. Маленький человек, скорчившись, не смел двинуться с места, опасаясь неминуемой смерти, а его черный палач продолжал вертеть топором: сверху, справа и слева, описывая круги вокруг француза. Внезапно лезвие топора коснулось лица Альфонса и что-то черное упало на землю. Это был кончик щегольских усов маленького француза. Умслопогас облокотился на свой топор и громко захохотал, а Альфонс, подавленный страхом, упал на землю. Мы застыли на месте, пораженные сверхъестественным искусством владения оружием.

— Инкози-каас очень остер! — сказал зулус. — Удар, отрубивший рог буйволицы, мог бы разрубить человека с головы до пят. Редко кто умеет так ударить, как я! Добрый ли я человек, маленькая буйволица? Ты был на волосок от смерти и больше не будешь смеяться.

— Зачем ты выкидываешь такие штуки? — спросил я дикаря с негодованием. — Ведь ты мог убить его!

— Нет, Макумазан! Трижды, пока топор летал, недобрый дух шептал мне, чтобы я прикончил буйволицу; но я не послушал его. Я пошутил, но он плохо поступает, насмехаясь надо мной. Теперь я пойду делать щит, потому что пахнет кровью! Разве ты не замечал перед битвой, как появляются на небе коршуны? Они слышат запах крови, Макумазан, а мое чутье еще острее. Я иду делать щит!

— Ваш дикарь довольно неприятная личность! — произнес мистер Макензи, ставший свидетелем сцены. — Он напугал Альфонса, посмотрите! — миссионер указал на француза, который, весь дрожа, с побелевшим лицом, направлялся к дому. — Не думаю, что он продолжит смеяться над «черным господином»!

— Да, Умслопогас склонен к злым шуткам, когда рассердится. Но у него доброе сердце! Я помню, как несколько лет назад он целую неделю нянчил больного ребенка. У него странный характер, но он честный и верный товарищ в опасности!

— Он уверяет, что пахнет кровью, — возразил мистер Макензи, — надеюсь, что он ошибается. Я страшно боюсь за мою дочку. Если она ушла недалеко, то скоро будет дома, ведь уже почти четыре!

Я напомнил ему, что Флосси взяла с собой провизии и может вернуться не раньше ночи, хотя в душе не меньше опасался за нее.

Вскоре после этого слуги, посланные мистером Макензи на поиски своей дочери, вернулись и сказали, что нашли следы ослика за две мили от дома, но затем потеряли их на каменистом грунте. Они исходили окрестности вдоль и поперек, но безуспешно. День прошел уныло. К вечеру, когда Флосси не вернулась, наши опасения дошли до крайнего предела. Бедная мать совершенно растерялась от страха, но отец девочки еще крепился. Все возможное было сделано: слуг разослали во всех направлениях, а на большом дереве устроили наблюдательный пункт. Но все напрасно! Стемнело, а Флосси не появлялась. В восемь часов мы с тяжелым сердцем сели ужинать. Миссис Макензи не вышла к столу. Мы сидели молча. Кроме понятного страха за участь ребенка, нас угнетала мысль, что мы навлекли столько горя и тревоги на дом гостеприимного хозяина. Наконец, я попросил извинения и встал из-за стола, потому что мне хотелось обдумать ситуацию в уединении.

На веранде я закурил трубку и сел напротив узкой двери в стене, огораживающей дом и сад. Месяц еще не взошел, и ночь была очень темной. Я просидел минут пять, как вдруг услышал легкий шорох за дверью. Взглянув в этом направлении, я прислушался и решил, что ошибся. Спустя минуту что-то круглое и мягкое упало на каменный пол веранды и покатилось к моим ногам. Что это? Какое-нибудь животное? Чтобы проверить свою догадку, я встал и дотронулся рукой до мягкого и теплого предмета: нет, это не зверь и не птица. Испуганный, я поднял его, чтобы разглядеть при слабом мерцании звезд. Это была только что отрубленная человеческая голова.

Я старый волк и не часто пугаюсь, но тогда чуть не упал. Как голова попала сюда? Что это значит? Я бросил ее и подбежал к двери. Распахнув ее, я хотел ступить в темноту, но, вспомнив, что рискую быть убитым, вернулся. Заперев дверь, я пошел на веранду и, насколько мог, беззаботно позвал сэра Куртиса. Но вероятно, в моем голосе звучала тревога, потому что ко мне подбежали и сэр Генри, и капитан Гуд, и мистер Макензи.

— Что случилось? — спросил миссионер испуганно.

Я рассказал им. Мистер Макензи, бледный как смерть, схватил отрубленную голову за волосы и поднес к свету, проникающему сюда из комнаты.

— Это голова одного из людей, сопровождавших Флосси! — произнес он дрожащим голосом. — Слава Богу, что это не ее голова!

Мы стояли и смотрели друг на друга, не зная, что делать. Вдруг раздался стук в дверь, которую я запер.

— Открой, отец мой, открой! — кричал чей-то голос.

Мы открыли, и внутрь ввалился испуганный слуга, один из тех, кого послали на разведку.

— Мазаи близко! — вопил он. — Большой отряд обошел вокруг холма и двинулся к каменному краалю через поток. Отец мой, укрепи свое сердце! В середине отряда я видел белого осла, и на нем сидела Водяная Лилия. Один слуга ведет осла, а рядом идет и плачет нянька. Второго слугу, который пошел с ними, я не видел.

— Как Флосси? — спросил миссионер хриплым голосом.

— Она бела как снег, но спокойна, отец мой! Они прошли около места, где я лежал, спрятавшись, и я хорошо видел лицо Водяной Лилии!

— Помоги ей, Боже! — простонал священник.

— Сколько их? — уточнил я.

— Больше двухсот: двести и половина!

Мы снова переглянулись. Что делать? В это время из-за стены до нас донеслись шум и крики:

— Открой дверь, белый человек, открой дверь! Гонец хочет говорить с тобой!

Умслопогас взобрался на стену и выглянул наружу.

— Я вижу одного человека, он вооружен и несет корзину!

— Открой дверь, Умслопогас! — велел я. — Возьми топор и спрячься за ней. Впусти одного человека и, если за ним последует другой, бей его!

Распахнув дверь, Умслопогас скрылся в ее тени с поднятым топором. В это время на небе появилась луна и осветила мазая Эльморена, в полном вооружении, с корзиной в руке, блеснув на его огромном копье. Это был высокий мужчина в самом расцвете сил, превосходно сложенный. Впрочем, мне не доводилось видеть мазая меньше шести футов роста.

Остановившись напротив нас, он бросил корзину и воткнул копье в землю.

— Позволь мне говорить! Первый гонец, посланный нами, безмолвствует, — он указал на мертвую голову — ужаснейшее зрелище при свете луны. — Если у вас есть уши, услышьте меня. Я принес подарки! — он кивнул на корзину и беззаботно засмеялся, хотя был окружен врагами.

— Говори! — разрешил мистер Макензи.

— Я лигонини (капитан) из племени мазаев. Мы поссорились с белыми людьми и решили убить их, — он махнул на сэра Генри, капитана Гуда и меня. — Они скрылись от нас, но мы их выследили. Сегодня утром мы поймали двух черных людей, одну черную женщину, белую девочку и осла. Одного из черных людей мы убили — его голова лежит тут! Другой убежал. Черная женщина, белая девочка и осел у нас. В доказательство этого я принес корзину. Скажи мне, это корзина твоей дочери?

Мистер Макензи кивнул.

— Хорошо! Мы не ссорились с тобой и твоей дочерью и не желаем беспокоить тебя, хотя взяли твой скот — двести сорок голов, который пригодится для наших отцов[68].

Мистер Макензи застонал, так как высоко ценил свой скот и заботился о нем.

— Кроме скота, мы никого не тронем, к тому же, — добавил он простодушно, поглядывая на стену, — из этого места трудно кого-то достать! Но эти люди — другое дело. Мы следили за ними дни и ночи и должны убить их. Если мы вернемся к себе в крааль, не убив их, все девушки будут смеяться над нами. Во что бы то ни стало, они должны умереть. Пусть слышат теперь твои уши мое предложение! Мы не трогали белую девочку. Она слишком красивая и смелая. Отдай нам одного из этих трех людей — жизнь за жизнь! Мы вернем тебе дочку и черную женщину. Прекрасный обмен, белый человек! Мы просим отдать только одного из трех и найдем другой случай убить двух других. Я бы предпочел взять его, — он указал на сэра Генри, — он выглядит силачом и не так скоро умрет!

— А если я скажу, что не выдам ни одного? — спросил мистер Макензи.

— Не говори так, белый человек, — ответил воин. — Тогда дочь твоя умрет, а черная женщина говорит, что у тебя только одно дитя. Будь она старше, я взял бы ее к себе, но она очень мала, и я убью ее вот этим копьем! Ты можешь прийти и посмотреть, если хочешь! Вот тебе мое условие! — дикарь громко засмеялся.

Все это время я думал и пришел к заключению, что должен заменить Флосси. В моем решении не было ничего героического, лишь здравый смысл и справедливость. Моя старая, негодная жизнь никому не нужна, девочка только начинала жить. Ее смерть убила бы ее родителей, а обо мне некому горевать. Напротив, несколько благотворительных учреждений порадовались бы моей смерти.

Тем более, милое дитя попало в это положение из-за меня! Мужчине легче встретить смерть, чем слабой девочке. Я от природы не очень смелый человек, но мой план заключался в том, чтобы выручить девочку из беды, а затем убить себя, надеясь, что Всемогущий Бог простит мне самоубийство в таких исключительных обстоятельствах. Эти мысли вихрем пронеслись в моей голове.

— Мистер Макензи, — обратился я к нашему хозяину, — скажите дикарю, что я стану выкупом за Флосси, но выдвигаю условие: она должна вернуться домой, прежде чем они убьют меня!

— Нет! — вскрикнули вместе сэр Генри и капитан Гуд. — Это невозможно!

— Нет, нет, — возразил миссионер, — я не запятнаю своих рук человеческой кровью! Если Богу угодно, моя дочь умрет, на то Его святая воля. Вы храбрый и благородный человек, Квотермейн, но я не позволю вам сделать это!

— Если другого выхода нет, я сделаю это! — сказал я решительно.

— Это важное дело, — сказал мистер Макензи, обращаясь к лигонини, — мы должны подумать! На рассвете мы дадим ответ!

— Очень хорошо, белый человек! — ответил небрежно дикарь. — Только помни: если запоздаешь с ответом, твое дитя никогда не расцветет в пышный цветок, я убью ее вот этим копьем! Я мог бы подумать, что ты хочешь сыграть с нами шутку и напасть на нас сегодня ночью, но мне известно, что все твои люди ушли, кроме двадцати человек. Где же твоя мудрость, белый человек, оставлять при краале так мало воинов! Прощай! Доброй ночи вам, белые люди, ваши глаза я скоро закрою навсегда! На заре я буду ждать ответа! — Повернувшись к Умслопогасу, стоявшему позади него, он велел: — Открой мне дверь!

Это было слишком для зулуса, который потерял терпение. Последние десять минут он не мог стоять спокойно и готов был броситься на дикаря. Схватив Эльморена в охапку, он приблизил к нему свое свирепое лицо:

— Видишь ли ты меня?

— Да, я вижу тебя!

— А это видишь? — Умслопогас завертел топором.

— Да, я вижу твою игрушку.

— Ты, дикая хвастливая собака, захватывающая маленьких девочек! Этой игрушкой я убью тебя! Тебе повезло, что ты гонец, иначе я разорвал бы тебя на куски!

Воин махнул своим длинным копьем и засмеялся.

— Я хотел бы стоять с тобой в бою, как муж с мужем! Тогда бы мы посмотрели! — и он повернулся, чтобы уйти, все еще смеясь.

— Ты будешь стоять со мной, как муж с мужем! — пообещал Умслопогас тем же зловещим голосом. — Ты встанешь лицом к лицу с Умслопогасом, в жилах которого течет королевская кровь Чеки, из народа амазулусов, и согнешься под ударами Инкози-кааса. Смейся, смейся! Завтра ночью шакалы будут смеяться и грызть твои кости! Я все сказал!

Когда воин ушел, один из нас взял корзину Флосси и открыл ее. В корзине находился чудный цветок лилии Гойа, в полном расцвете и совершенно свежий. Там же лежала записочка Флосси, написанная ее детской рукой, карандашом, на куске бумаги, в которой, вероятно, была завернута провизия.

«Дорогие мои папа и мама! — писала она. — Мазаи схватили нас, когда мы возвращались домой. Я хотела убежать, но не смогла. Они убили Тома, другой слуга убежал. Меня и няню они не трогают, но говорят, что потребуют в обмен за нас одного человека из отряда мистера Квотермейна. Но я не хочу ничего подобного! Не позволяйте никому рисковать своей жизнью за меня, а попытайтесь напасть на них ночью. Они будут пировать и есть трех быков, которых украли и убили. У меня есть револьвер, и, если помощь не придет, я застрелюсь. Им не удастся убить меня. Вспоминайте обо мне, если я умру, дорогие папа и мама! Я очень испугана, но надеюсь на Бога. Не могу больше писать, иначе дикари заметят. Прощайте! Флосси».

С другой стороны было нацарапано: «Привет мистеру Квотермейну! Они обещали отдать вам корзину, и он получит свою лилию!»

Я прочитал эти слова, написанные маленькой смелой девочкой, попавшей в опасность, от которой и сильный мужчина мог потерять голову, тихо заплакал и еще раз в душе поклялся, что она не умрет, если моя жизнь может спасти ее.

Долго и серьезно обсуждали мы наше положение. Я настаивал на обмене, но мистер Макензи не хотел допустить этого, сэр Куртис и капитан Гуд, как истинные друзья, поклялись, что пойдут со мной, чтобы умереть вместе.

— Необходимо на чем-нибудь остановиться до наступления утра, — сказал я.

— Тогда нападем на них имеющимися силами и попытаем счастья, — предложил сэр Генри.

— Да, да, — заворчал Умслопогас на своем языке, — ты говоришь как мужчина, Инкубу. Чего бояться? Двести пятьдесят мазаев! А нас сколько? У мистера Макензи двадцать человек, у тебя, Макумазан, пять человек, еще пять белых людей — всего тридцать. Слушай, Макумазан, храбрый и старый воин, что говорит девочка. Мазаи будут есть и напьются, пусть это будет их похоронный пир! Что сказал Эльморен, которого я убью на рассвете? Что он не боится нападения, потому что нас мало. Я видел утром старый крааль, где они расположились, — он начертил овал на полу. — Здесь — вход через терновую изгородь. Инкубу, ты и я с топорами встанем у входа против сотни человек. Это будет славный бой! Как только луч света озарит небосвод, не раньше, Бугван, твой друг, проскользнет с десятью людьми на другой конец крааля, где есть узкий вход. Пусть они молча убьют часовых и стоят наготове. Тогда Инкубу, я и аскари, с широкой грудью — он смелый человек, — проползем через вход, убьем часовых и с топорами в руках встанем недалеко от ворот. Потом разделим шестнадцать человек на два отряда: с одним пойдешь ты, Макумазан, с другим — Молящийся человек (так зулус называл мистера Макензи). Первый отряд пойдет по правой стороне крааля, второй — по левой. Когда ты, Макумазан, заревешь, как бык, все откроют огонь по спящим людям, только осторожно, чтоб не задеть дитя. Тогда Бугван и с ним десять людей издадут воинственный клич, перепрыгнут через стену и перебьют мазаев. Если все случится так, то мазаи, сытые и сонные, как дикие звери, побегут к выходу в терновой изгороди, прямо на меня с Инкубу и аскари, и мы перебьем остальных. Вот мой план, и, если у тебя есть лучше, скажи!

Я объяснил остальным все подробности плана, и они присоединились ко мне, восхищаясь умом Умслопогаса, так грамотно составившего план атаки. Поистине Умслопогас был лучшим среди известных мне командиров. После некоторого обсуждения мы приняли этот план, даривший нам надежду на успех.

— Ты умеешь так же хорошо выжидать добычу, как кусать ее, — сделал я комплимент Умслопогасу.

— Да, Макумазан! — ответил он. — Сорок лет я воин и много чего видел. Хороший будет бой! Пахнет кровью, я говорил тебе, пахнет кровью!

Глава VI

Рассвет близок

Конечно, при появлении мазаев все население миссии высыпало наружу, за каменную стену. Мужчины, женщины и дети собрались группами, обсуждая дикарей, их обычаи и свою участь, если кровожадным воинам удастся проникнуть за укрепление.

Мы немедленно принялись за выполнение плана. Мистер Макензи направил в разные места мальчиков-подростков, чтобы следить за лагерем мазаев, приказав доносить время от времени, что там происходит. Несколько юношей и женщин были поставлены вдоль стены, чтобы предупредить нас в случае неожиданного нападения. Затем двадцать человек, составлявшие наши главные силы, собрались в доме, и наш хозяин обратился к ним и к аскари с речью.

Это была исключительная сцена, оставившая глубокое впечатление у присутствующих.

Миссионер, стоя у огромного дерева, снял шляпу, одна рука его, пока он говорил, была поднята, другая покоилась на стволе. На добром лице его ясно отражалась душевная скорбь. Близ него сидела на стуле его бедная жена, закрыв лицо руками. Сбоку стоял опечаленный Альфонс, а позади него мы трое. Умслопогас, склонив угрюмое лицо, опирался по обыкновению на свой топор. Впереди расположилась группа вооруженных людей, одни с винтовками в руках, другие — с копьями и щитами, внимавшие каждому слову мистера Макензи.

Серебристые лучи луны, проникая сквозь крону, освещали нас, а меланхолическая песня ночного ветра придавала оттенок грусти всей картине.

— Господа, — произнес мистер Макензи, объяснив всем собравшимся наш план, — много лет я был вашим лучшим другом, защищал вас и учил, берег вас и ваши семьи от всяческих тревог, и вы благоденствовали. Вы все видели, как моя единственная дочь — Водяная Лилия, как вы ее называете, — росла и расцветала. Она была другом ваших детей, помогала ухаживать за больными, и вы всегда любили ее!

— Мы любим ее, — поправил его чей-то глубокий голос, — и будем рады умереть за нее!

— Благодарю вас от всего сердца! Ее юная жизнь в опасности, дикари хотят убить ее, ибо поистине сами не ведают, что творят! Знаю, вы будете бороться изо всех сил, чтобы спасти ее и избавить меня и мою жену от отчаяния. Подумайте о ваших женах и детях! Если Флосси умрет, за ее смертью последует нападение на нас; если вам повезет уцелеть, то ваши дома и сады будут разрушены, а имущество и скот станут добычей врагов. Вы знаете, что я мирный человек. За все эти годы я не пролил ни капли человеческой крови, но теперь я буду бороться во имя Божье. Он поможет спасти наши жизни и дома. Но поклянитесь, — продолжил он с возрастающим жаром, — поклянитесь мне, что, пока хотя бы один человек из вас останется в живых, вы будете сражаться рядом со мной и с этими храбрыми людьми, чтобы спасти мою дочь от ужасной смерти!

— Довольно! — произнес тот же голос, принадлежавший старейшему из обитателей миссии. — Мы клянемся. Пусть мы и наши семьи умрут собачьей смертью, пусть шакалы обглодают наши кости, если мы нарушим клятву! Очень страшно бороться с превосходящими силами противника, но мы пойдем сражаться и умрем, если нужно! Клянемся!

— Клянемся! — повторили за ним другие.

— Клянемся! — подтвердил я.

— Благодарю вас! — расчувствовался миссионер. — Вы все верные, честные люди, и на вас можно положиться. А теперь, друзья мои — и черные, и белые, — преклоним колени и вознесем наши смиренные молитвы Всемогущему! Его десница управляет нашей жизнью, он дарует жизнь и смерть. Ему угодно будет укрепить нашу руку, чтобы мы одержали верх над врагами на рассвете!

Он встал на колени, и мы последовали его примеру, все, кроме Умслопогаса, который мрачно стоял позади, опираясь на свой топор. У гордого зулуса не было ни семьи, ни имущества, ничего, кроме боевого топора!

Мистер Макензи поднялся на ноги, и мы начали готовиться к сражению. Отобрав людей, мы подробно проинструктировали их. После долгих обсуждений мы решили, что десять человек под предводительством капитана Гуда не возьмут огнестрельного оружия, кроме самого Гуда, у которого были револьвер и меч, тот самый, что я вытащил из груди убитого в лодке аскари. Мы боялись, что в темноте их пули могут настигнуть наших людей. Кроме того, мы думали, что они отлично обойдутся и холодным оружием, так же как Умслопогас, ярый защитник стали.

У нас было четыре винчестера и полдюжины винтовок «Мартини». Мы с мистером Макензи и еще двумя слугами, которые умели хорошо стрелять, вооружились винчестерами. Винтовки «Мартини» были вручены тем, кто должен был открыть огонь с разных сторон крааля в спящих мазаев и более-менее привык к оружию. Умслопогас остался с топором. Сэр Генри и один аскари должны были засесть у входа в крааль и перебить дикарей, если бы они вздумали спасаться бегством. Они попросили дать им какое-нибудь холодное оружие, и, к счастью, у мистера Макензи оказался огромный выбор великолепнейших английских топориков. Умслопогас прикрепил к ним рукоятки, сделанные из какого-то туземного дерева, похожего на ясень, и опустил их на полчаса в ведро с водой, чтоб дерево разбухло и плотнее обхватило металл. Поднявшись в свою комнату, я открыл маленький жестяной ящик, где хранились четыре кольчуги, спасшие нам жизни в путешествии по Африке. Вспомнив об этом, я решил захватить их в нашу опасную экспедицию. Бирмингемские мастера постарались на славу: моя кольчуга, сделанная из лучшей стали, весила только семь фунтов, я мог носить ее несколько дней, и она не нагревалась. У сэра Генри было целых две кольчуги: одна — обыкновенная, облегающая тело, как джерси, и другая — изготовленная по его собственному указанию и весившая двенадцать фунтов. Она покрывала все тело до колен, но была не так удобна, поскольку застегивалась сзади и много весила.

Конечно, немного странно говорить о кольчугах в наши дни, когда они совершенно бесполезны против пуль. Но в борьбе с дикарями, вооруженными копьями и топорами, кольчуги оказывают несомненную услугу.

Мы благословляли свою предусмотрительность и радовались, что наши носильщики не успели украсть кольчуги, когда бежали с нашим имуществом. Я предложил сэру Куртису одолжить одну его кольчугу Умслопогасу, который также подвергался немалой опасности. Он с радостью согласился и позвал зулуса. Умслопогас пришел, неся совершенно готовый топор сэра Генри. Мы показали ему стальную рубашку, но туземец возразил, что носит собственную кожу целых сорок лет и не хочет надевать на себя железную. Тогда я взял острое копье, бросил кольчугу на пол и изо всей силы ударил ее копьем. Копье отскочило, не оставив даже следа на стали.

Этот опыт, видимо, убедил его, а также мои слова, что, надев эту рубашку, он может свободно владеть щитом, так как обе руки будут свободны. Кольчуга, изготовленная для сэра Генри, отлично сидела на зулусе. Оба они были почти одинакового роста, и хотя сэр Куртис выглядел плотнее, но, мне кажется, эта разница существовала только в нашем воображении. Руки Умслопогаса были тоньше, но крепки и мускулисты. Одетые в кольчуги, облегавшие их, словно железная кожа, и подчеркивавшие каждый изгиб тела, они встали рядом — и десять человек могли бы отступить при встрече с ними.

Около часа пополудни разведчики донесли, что мазаи, напившись крови быков и наевшись до отвала, улеглись спать вокруг костров. Но прежде они расставили часовых у всех выходов из крааля. Флосси, со связанными веревкой ногами, сидела недалеко от стены с западной стороны крааля, окруженная спящими воинами. Там же находилась ее черная нянька и был привязан ослик.

Мы перекусили и пошли поспать пару часов перед вылазкой. К моему удивлению, Умслопогас, устроившись на полу, тотчас заснул глубоким сном. Не знаю, как другие, но я не мог спать. Обычно в таких случаях, хотя мне досадно в этом сознаваться, я испытывал страх. Но теперь я спокойно обдумывал наше предприятие, которое мне совсем не нравилось. Нас было тридцать человек, и большинство из них не умело стрелять, а ведь мы готовились сражаться с сотнями храбрых и свирепых дикарей, защищенных каменной стеной. В сущности, это была сумасшедшая затея, особенно потому, что мы должны были занять свои позиции, не привлекая внимания часовых. Какая-нибудь случайность, шум разрядившегося ружья — и мы пропали: весь лагерь поднимется на ноги, хотя все наши надежды основывались на неожиданном нападении.

Кровать, на которой я лежал, предаваясь таким печальным размышлениям, стояла у открытого окна, выходившего на веранду. Вдруг мое ухо уловило странные стоны и плач. Сначала я не мог понять, что это, поэтому высунул голову в окно и огляделся. На веранде стоял на коленях человек, бил себя в грудь и рыдал. Это был Альфонс. Не разобрав слов, я позвал его и спросил, что происходит.

— Ах, — вздохнул он, — я молюсь за души тех, кого должен убить на рассвете!

— Не могли бы вы молиться немного потише? — попросил я.

Обиженный Альфонс ушел, и все стихло. Спустя время мистер Макензи шепотом позвал меня через окно.

— Три часа, — произнес он, — через полчаса мы должны двинуться!

Я попросил его войти ко мне и едва не расхохотался, увидев миссионера в полном вооружении. На нем были широкая одежда священника, пояс и шляпа, которую он, по его словам, ценил за темный цвет. Мистер Макензи опирался на большую винтовку, а за резиновым поясом, который обычно носят английские мальчики, были засунуты огромный резницкий нож и револьвер.

— Друг мой, — сказал он, заметив, что я изумленно уставился на пояс, — вы смотрите на мой нож? Он сделан из превосходной стали и очень удобен: я убил им несколько свиней!

Тем временем участники нашего похода встали и уже одевались. Я надел легкую куртку поверх кольчуги, чтобы иметь под рукой, в кармане, патроны, и пристегнул револьвер. Гуд сделал то же самое. Но сэр Генри ничего не надел, кроме кольчуги и пары мягких башмаков, так что ноги его были обнажены от колен. Револьвер его висел на ремне поверх стальной рубашки.

Умслопогас собрал наших людей под большим деревом и осматривал их вооружение. В последнюю минуту мы кое-что изменили. Двое из людей, вооруженных ружьями, не умели стрелять, но отлично владели копьем; мы отобрали у них винтовки, дав щиты и длинные копья, и велели присоединиться к сэру Куртису, Умслопогасу и аскари.

Нам было ясно, что три человека, как бы они ни были сильны, не справятся с делом!

Глава VII

Страшная резня

Мы стояли тихо, ожидая выступления. Это было тяжелое ожидание, так как минуты тянулись черепашьим шагом. Вокруг царило молчание, еще больше угнетавшее душу и напомнившее мне повесившегося человека, которого довелось как-то увидеть. Торжественные лица людей, которые знали, что, быть может, несколько минут отделяют их от вечного покоя и забвения, легкий шепот, поглядывания сэра Генри на свой топор, даже особая манера, с которой капитан Гуд протирал свой монокль, — все говорило, что нервы людей напряжены до предела. Один Умслопогас стоял, опираясь на топор и держа щепотку нюхательного табака в руке, совершенно спокойно и неподвижно — непросто было потрясти его железные нервы.

Луна катилась к горизонту и наконец исчезла. Стало темно, и только на востоке небо начало бледнеть, предвещая скорое появление зари.

Мистер Макензи стоял с часами в руке, жена держала его за руку, стараясь подавить рыдания.

— Три двадцать, — произнес он, — скоро будет достаточно светло. Капитан Гуд, нам пора!

Гуд кивнул и еще раз протер монокль. Всегда учтивый, он раскланялся с миссис Макензи и отправился занимать свою позицию у крааля, куда его должны были провести туземцы знакомыми тропинками. Мальчик-разведчик сообщил, что в лагере мазаев все крепко спят, за исключением двух часовых, прохаживающихся у входа.

Мы выступили: первым шел проводник, за ним — сэр Генри, Умслопогас, аскари и двое туземцев из миссии, вооруженные длинными копьями и щитами. Я следовал за ними, рядом с Альфонсом и пятью туземцами с ружьями. Миссионер замыкал шествие в сопровождении шести мужчин.

Крааль, где расположились лагерем мазаи, находился у подножия холма, в восьмистах ярдах от миссии. Мы благополучно преодолели первые пятьсот ярдов, скользя, как леопард за добычей, словно призраки, в зарослях. Я оглянулся назад и увидел бледного Альфонса, у которого подгибались колени. Его винтовка со взведенным курком почти упиралась в мою спину. На всякий случай я забрал винтовку у француза, и мы продолжили свой путь, пока не очутились в сотне ярдов от крааля. Зубы Альфонса выбивали дробь.

— Прекратите или я убью вас! — прошептал я в ярости от того, что мы можем погибнуть из-за стука зубов. Повар мог выдать нас, и я искренне желал, чтобы он остался где-нибудь позади.

— Но я не могу ничего поделать, — ответил он, — мне холодно!

Это была трудная задача, но, к счастью, я быстро решил ее. Достав из кармана маленький кусок ткани для чистки ружья, я велел ему:

— Держите, и, если я услышу еще звук, вы — погибли!

Ткань, зажатая между зубами, должна была приглушить стук. Альфонс безропотно повиновался и продолжал идти тихо.

До крааля оставалось пятьдесят ярдов. Между нами находилось пространство, заросшее кустами мимоз, где мы и затаились. Начало светать: звезды побледнели и восток заалел. Мы ясно видели очертания крааля и легкий отблеск догорающих костров в лагере мазаев. Мы прислушались, зная, что часовой находится неподалеку, и он появился, высокий, статный мужчина, и лениво прохаживался в пяти шагах от заросшего кустарником входа. Мы надеялись убить его сонного, но он и не думал засыпать. Если нам не удастся убить его, убить тихо, без звука, без стона, — нам несдобровать.

Умслопогас, находившийся впереди меня, повернулся и сделал мне знак, а в следующую секунду лег на живот и скользнул змеей по траве, выжидая случая, когда часовой повернет голову. Тем временем часовой беззаботно замурлыкал песню. Незамеченным Умслопогас добрался до него почти вплотную и не сводил глаз. Мазай расхаживал вперед и назад. Остановившись, он взглянул на дорожку между кустами, и, казалось, что-то удивило его. Часовой сделал несколько шагов вперед и, зевнув, бросил маленький камень в заросли. Камень пролетел над головой Умслопогаса. Если бы он задел кольчугу, то звук непременно выдал бы нас. К счастью, изготовленная из темной стали, защитная рубашка не блестела. Уверившись, что в кустах ничего нет, воин оперся на копье и лениво посмотрел в кусты. Он стоял так минуты три, погруженный в задумчивость, а мы лежали, терзаясь опасениями, каждую минуту ожидая, что будем обнаружены из-за какой-нибудь случайности. Я снова услышал, что зубы Альфонса стучат даже сквозь ткань, повернулся к нему и сделал свирепое лицо. Наконец пытка закончилась. Часовой взглянул на восток, видимо довольный, что близится смена, и принялся, потирая руки, ходить вперед и назад, чтобы согреться.

В ту минуту, когда он разворачивался, длинная черная змея скользнула в ближайший кустарник, мимо которого должен был проходить дикарь. Часовой двинулся мимо кустов, не подозревая о том, что Умслопогас уже идет по его следам. Как только воин повернулся, зулус сделал прыжок, и при свете зари мы увидели, как его длинные руки вцепились в горло врага. Два темных тела сплелись, голова мазая откинулась назад, он захрипел и упал на землю, содрогаясь в конвульсиях, — зулус пустил в ход всю свою силу и сломал ему шею. На минуту Умслопогас придавил коленом грудь своей жертвы, все еще сжимая горло, пока не убедился, что воин мертв. Тогда он встал и кивнул нам, чтобы мы шли вперед. На четвереньках, будто обезьяны, мы двинулись к краалю и заметили, что мазаи загородили вход несколькими кустами мимозы, — несомненно, опасаясь нападения. Здесь мы разделились: Макензи со своим отрядом пополз в тени стены налево, сэр Генри и Умслопогас заняли места с дух сторон от входа, а двое жителей миссии, вооруженных копьями, и двое аскари залегли прямо напротив входа. Я скользнул со своими людьми вдоль правой стены крааля длиной около пятидесяти шагов. Через несколько минут мы расположились там через равные промежутки. В первый раз я заглянул через стену внутрь крааля. Было совсем светло, и я сразу заметил белого ослика и бледное личико маленькой Флосси, сидевшей в десяти шагах от стены в окружении спящих воинов. По всему краалю виднелись остатки костров, вокруг которых спали мазаи. Один из них встал, зевая, посмотрел на восток и снова лег. Я решил подождать еще пять минут.

Нежные лучи рассвета широко разлились над равниной, лесом, рекой и величественной горой Кения, окутанной вечными снегами, и бросили пурпурно-красный отблеск на ее величавую вершину, вздымавшуюся к ярко-синему небу, нежному, как улыбка матери. Птицы звонко пели свою утреннюю песнь, легкий ветерок шелестел в листве. Все вокруг дышало миром и счастьем, всюду царили тишина и спокойствие, всюду, кроме человеческого сердца!

Поручив своему подопечному открыть огонь по сигналу, я напряженно ждал его, как вдруг зубы Альфонса снова застучали, будто копыта жирафов, нарушая убаюкивающую тишину. Кусок ткани выпал из его рта. Мазай, лежавший в краале неподалеку от нас, оглянулся вокруг, удивленный услышанным звуком. Вне себя от ярости я ткнул винтовкой прямо в живот француза, что остановило его дрожь. Сигнал уже не был нужен: с обеих сторон крааля послышались выстрелы и засверкал огонь. С другого конца крааля раздался ужасный рев, в котором резко выделялся голос Гуда. Крича от ужаса, дикари вскочили на ноги, но многие из них тут же упали, сраженные наповал. Остальные с минуту стояли в нерешительности, но, услышав крики с другого конца крааля, под градом выстрелов бросились бежать к выходу. Мы открыли огонь им вслед, и я сделал с десяток выстрелов из своего ружья, как вдруг вспомнил о маленькой Флосси. Взглянув в ее сторону, я заметил, что белый ослик лежит на земле, вероятно убитый нашими пулями или копьем мазаев. Поблизости не было видно ни одного дикаря. Черная няня Флосси торопливо перерезала копьем веревку, связывавшую девочке ноги, и, подбежав к стене крааля, начала карабкаться вверх. Девочка последовала ее примеру, но, видимо, из-за слабости с трудом цеплялась за стену.

Увидев это, двое дикарей бросились к Флосси, чтобы убить ее. Первый успел подбежать к бедной девочке, которая после напрасных усилий снова упала на землю, и замахнуться копьем, но моя пуля уложила его на месте. Позади него тут же вырос второй дикарь, а у меня — увы! — закончились патроны в магазине. Флосси вскочила на ноги и выпрямилась перед дикарем с занесенным для удара копьем. Чувствуя невыносимую боль в сердце при мысли, что дикарь убьет ребенка, я хотел отвернуться, но с удивлением заметил дымок: выронив копье, мазай зашатался, обхватив голову руками, и свалился на землю. Как же я раньше не догадался! У Флосси был револьвер, который спас ей жизнь. Собрав все силы, девочка с помощью няни перелезла через стену и оказалась в безопасности. Все это заняло не более десяти секунд.

Я наполнил магазин патронами и снова открыл огонь по дикарям, карабкавшимся по стене, и убил нескольких. В углу крааля тем временем разгорелся бой: двести мазаев — при том что мы уже уничтожили пятьдесят — собрались у входа, заваленного кустами, против капитана Гуда и десятка людей из миссии, которые усердно поражали их копьями. Дикари старались держаться у изгороди, представлявшей довольно сильное укрепление, пока один из них не попробовал перепрыгнуть через нее. Однако топор сэра Генри с силой опустился на его украшенную перьями голову, и воин упал замертво.

С криком и ревом дикари бросились через изгородь; огромный топор сэра Генри и Инкози-каас летали над их головами, и один за другим мазаи валились на землю, на трупы товарищей, образуя новое препятствие своими телами.

Те, кому удалось спастись от топоров, падали от рук аскари и двух кафров из миссии, а также от моих пуль и мистера Макензи.

Гуд и его люди оказались теперь отрезанными от нас, и мы прекратили стрельбу из боязни поранить своих (один из помощников Гуда все-таки был убит). Обезумев от ужаса, мазаи дружно прорвались через изгородь и, вытолкнув сэра Куртиса и Умслопогаса с помощниками перед собой, начали драться у входа. Теперь ничто не мешало стрелять в них.

Наш бедный аскари упал замертво, с копьем в спине, за ним еще двое людей, вооруженных копьями, но, умирая, они дрались, как львы. Многих из нашего отряда постигла та же участь. Опасаясь за исход сражения, я велел своим людям бросить винтовки и взять копья, подчиненные миссионера последовали их примеру. Это принесло хорошие результаты, но успех битвы все еще был сомнителен.

Мы дрались великолепно, убивали дикарей и падали сами. В общем хаосе выделялись ободряющие возгласы капитана Гуда. Словно заведенные, поднимались и опускались два топора, неся смерть и разрушение. Сэр Генри, бледный от нескольких ран, устал от чрезмерного напряжения и тяжело дышал, вены на его лбу вздулись. Даже Умслопогас, этот железный человек, ослабел и, перестав долбить врагов своим Инкози-каас, пустил в дело клинок. Мое ружье раскалилось, потому что я истратил сорок девять патронов в это утро и не промахнулся ни разу.

И все-таки бой клонился не в нашу пользу. Нас осталось не более пятнадцати, а дикарей около пятидесяти человек. Если бы они сплотились и дружно принялись за дело, победа была бы на их стороне. Но дикари не сделали этого, а многие из них бежали, бросив оружие. Винтовка выскользнула из рук мистера Макензи, и какой-то дикарь погнался за ним с мечом. Выхватив из-за пояса огромный нож, миссионер вступил в отчаянную борьбу. Сплетясь в клубок, противники покатились по земле. Занятый собственным спасением, я не знал, чем окончилась их борьба.

Только счастливый случай спас нас. Умслопогас, нарочно или случайно вырвавшийся из гущи боя, погнался за дикарем, когда другой мазай изо всей силы ударил его большим копьем между плеч. Ударившись о кольчугу, копье отскочило. С минуту дикарь стоял как вкопанный — это дикое племя не имело понятия о кольчугах, — а затем побежал прочь с диким криком:

— Это дьяволы! Они заколдованы!

Я послал пулю ему вслед, и Умслопогас прикончил своего дикаря.

— Заколдованы, заколдованы! — в страшной панике закричали мазаи, бросившись врассыпную и оставив свои щиты и копья.

Конец этого кровавого побоища был ужасен: в резне никому не было пощады. Когда я уже надеялся, что все кончено, из-под кучи убитых внезапно вылез уцелевший воин и, раскидав трупы, как антилопа, понесся в нашу сторону. Когда он приблизился, мы с Умслопогасом узнали в нем гонца, приходившего в миссию прошлой ночью.

— Гонец-лигонини! — воскликнул зулус насмешливо. — Это с тобой я разговаривал вчера! Похититель маленьких девочек! Ты хотел убить ребенка! Ты надеялся стать лицом к лицу с Умслопогасом из народа аназулусов! Молитва твоя услышана! Я поклялся порвать тебя на куски, и я сделаю это!

Мазай яростно заскрежетал зубами и бросился с копьем на зулуса. Умслопогас отступил, взмахнул топором над его головой и с такой силой всадил топор в плечи дикаря, что отрубил ему голову.

— Я сдержал свое слово, — произнес зулус, глядя на труп своего врага. — Это был хороший удар!

Глава VIII

Альфонс объясняется

Побоище окончилось. Отвернувшись от ужасного зрелища, я вспомнил, что не видел Альфонса с того времени, как силой заставил его умолкнуть, ударив в живот. Бой, казалось, тянулся бесконечно, но в действительности продолжался недолго. Где же француз? Я боялся, что бедняга погиб, и начал искать его среди убитых, но потом решил, что он, наверное, жив и здоров, и пошел к тому месту, где мы стояли вначале, окликая его по имени. В пятнадцати шагах от каменной стены росло огромное дерево.

— Альфонс! — кричал я. — Альфонс!

— Квотермейн! — ответил голос. — Я здесь!

Оглянувшись кругом, я никого не обнаружил.

— Где вы?

— Я здесь, в дереве!

Заглянув в дупло, я увидел бледное лицо и жалкую фигуру повара, похожего на побитую моську. Мои подозрения оправдались: Альфонс отъявленный трус!

— Вылезайте немедленно!

— Все кончено? — спросил он боязливо. — Ах, какие ужасы я пережил! Какие молитвы я возносил к Небу!

— Вылезайте, трус! — велел я не совсем дружелюбно. — Все кончено!

— Значит, молитвы мои услышаны? Я выхожу!

Наши друзья собрались у входа в крааль, похожий теперь на кладбище, и мы с Альфонсом последовали к ним, как вдруг из зарослей выскочил дикарь и яростно набросился на нас. С воплем ужаса Альфонс побежал прочь, и погнавшийся за ним мазай, наверное, убил бы француза, если бы я не успел всадить дикарю пулю в спину. Альфонс споткнулся и упал, и дикарь рухнул сверху, содрогаясь в предсмертной агонии. Альфонс издал такой пронзительный вопль, что я испуганно побежал к нему и, отбросив труп дикаря, извлек покрытого кровью Альфонса. «Бедняга, — подумал я, — дикарь успел-таки прикончить его!» Встав на колени рядом с французом, я начал искать его рану.

— О, моя спина! — вопил он. — Я убит, я умер!

Я долго возился с ним, но не нашел ни одной царапины. Это был обычный испуг и больше ничего.

— Вставайте! — крикнул я. — Не стыдно ли вам? С вами все в порядке!

— Но я думал, что меня убили! — сказал он, поднимаясь. — Я не знал, что победил дикаря! — И толкнув труп мазая, торжествующе произнес: — А, дикая собака, ты мертв!

Я оставил Альфонса любоваться своей победой, но он последовал за мной, как тень. Первое, что мне бросилось в глаза, когда мы присоединились к другим, — это миссионер, сидевший на камне; его нога была завязана пропитанным кровью платком. Раненный в ногу копьем, он сидел, держа в руке свой любимый нож, согнутый пополам.

— А, Квотермейн, — сказал он дрожащим, взволнованным голосом, — мы победили! Но какое ужасное зрелище! — Перейдя на свое родное шотландское наречие, он продолжал: — Как жаль, что я испортил свой лучший нож в борьбе с дикарем. — Он истерически засмеялся.

Бедный миссионер! Рана и волнение окончательно расшатали ему нервы. И неудивительно. Мирному человеку тяжело участвовать в таком бою. Судьба часто и жестоко смеется над людьми!

Странная сцена происходила у входа в крааль. Резня закончилась, раненые умирали от страданий среди затоптанных кустов и трупов. Смерть, повсюду смерть! Трупы лежали в разных положениях, одни на других, грудами и в одиночку, а некоторые походили на людей, мирно отдыхавших на траве.

Перед входом, где валялись копья и щиты, возле четырех тяжелораненых стояли уцелевшие люди. Из тридцати сильных, крепких мужчин осталось едва пятнадцать, и пятеро из них, включая миссионера, были ранены, двое — смертельно. Сэр Куртис и зулус остались невредимыми, капитан Гуд потерял пятерых, у меня было убито двое, Макензи оплакивал шесть человек. Уцелевшие, за исключением меня, были в крови с головы до ног — рубашка сэра Генри казалась выкрашенной в красный цвет — и страшно измучены. Один Умслопогас стоял в лучах солнца у груды трупов, мрачно опираясь на свой топор, и не казался расстроенным или усталым, несмотря на то что тяжело дышал.

— Ах, Макумазан! — сказал он, когда я ковылял мимо него, чувствуя себя разбитым. — Я говорил тебе, что будет хороший бой, так и случилось. Никогда я не видел ничего подобного! Железная рубашка, которую не пробьешь, наверное, заколдована. Если бы я не надел ее, то был бы уже там! — он поднял глаза на небо.

— Я дарю тебе эту рубашку! Ты — храбрый человек! — произнес сэр Генри.

— Ты, Инкубу, очень храбрый человек, но я должен дать тебе несколько уроков, как владеть топором. Тогда ты покажешь свою силу! — ответил зулус, обрадованный и подарком, и комплиментом.

Миссионер спросил о Флосси, и мы искренне обрадовались, когда один кафр сообщил, что видел, как она бежала к дому вместе с нянькой. Захватив с собой раненых, способных вынести дорогу, мы потихоньку направились к миссии, измученные, покрытые кровью, но с победой. Мы спасли жизнь ребенка и преподали мазаям хороший урок, который они долго не забудут! Но чего это стоило!

У ворот стояла, ожидая нас, миссис Макензи. Увидев нас, она вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Ужасно, ужасно! — повторяла она и немного успокоилась, лишь увидев своего супруга. В немногих словах я рассказал ей об исходе борьбы (Флосси, благополучно прибежавшая домой, могла ей рассказать потом все подробно).

— Да благословит вас Бог, Квотермейн, — миссис Макензи торжественно поцеловала меня в лоб. — Вы спасли жизнь моего ребенка!

Мы отправились к себе переменить платье и перевязать раны. Сэр Генри и капитан Гуд, благодаря кольчугам, получили незначительные ранения, легко излечимые простым пластырем, а я и вовсе не пострадал. Рана миссионера имела серьезный характер, но, к счастью, копье не задело артерии.

Вымывшись с наслаждением и переодевшись, мы прошли в столовую, где нас ожидал завтрак. Странно было сидеть в хорошо меблированной столовой, пить чай с тостами после всего, что случилось с нами. Невозможно было поверить, что несколько часов назад мы дрались с дикарями.

Когда мы закончили завтрак, дверь отворилась и вошла Флосси, бледная, измученная, но невредимая, поцеловала нас всех и поблагодарила. Я же отметил ее находчивость и смелость, которые она выказала, убив дикаря ради спасения своей жизни.

— О, не вспоминайте, пожалуйста! — попросила она, заливаясь слезами. — Я никогда не забуду его лица, когда он повернулся ко мне!

Я посоветовал ей поспать, она послушалась и вечером проснулась бодрая и полная сил. Меня поразило, что девочка, стрелявшая в дикаря, теперь не могла вынести даже напоминания об этом. Впрочем, это отличительная черта ее пола!

Бедная Флосси! Боюсь, что нервы ее долго не успокоятся после ужасной ночи, проведенной в лагере дикарей. Она рассказала мне, как невыносимо долго тянулась эта ночь, когда девочка не знала, доживет ли до утра. Она прибавила, что, зная о нашей малочисленности, не смела ожидать попытки освободить ее, тем более что мазаи не выпускали ее из вида; большинство из них не видело никогда белых людей, поэтому они трогали ее за руки и за волосы своими грязными лапами. Она решила, если помощь не явится, с первыми лучами солнца убить себя, потому что няня слышала слова лигонини, что их замучат до смерти, если с восходом никто из белых людей не явится заменить ее. Тяжело было ребенку отважиться на это, но не сомневаюсь, что у нее хватило бы смелости застрелиться. Она была в том возрасте, когда английские девочки ходят в школу и помышляют о десерте. Это дикое дитя проявило больше мужества, ума и силы воли, чем любая взрослая женщина, воспитанная в праздности и роскоши.

Закончив завтрак, мы отправились спать и проспали до обеда. После обеда все обитатели миссии — мужчины, женщины и дети — пошли к месту побоища, чтобы похоронить наших убитых и бросить трупы дикарей в волны реки Тана, протекающей в пятидесяти ярдах от крааля.

В торжественном молчании похоронили мы наших товарищей. Гуд был избран прочесть поминальную службу (в отсутствие миссионера, вынужденного лежать в постели), благодаря звонкому голосу и выразительной манере чтения. Это были тяжелые минуты, но, по словам капитана, было бы еще тяжелее, если бы нам пришлось хоронить самих себя!

Затем мы принялись нагружать трупами мазаев телегу, запряженную быками, собрав сначала все копья, щиты и другое оружие. Пять раз нагружали мы телегу и сбрасывали трупы в реку, потому что немногим дикарям удалось бежать. Крокодилам предстоял сытный ужин в эту ночь! В одном из трупов мы узнали часового с другого конца крааля. Я спросил Гуда, каким образом ему удалось убить его. Он рассказал мне, что полз за дикарем по примеру Умслопогаса, пока не представился случай ударить его мечом. Бедняга отчаянно стонал, но, к счастью, никто не услышал его стона. По словам Гуда, убивать людей ужасно, и отвратительнее всего обдуманное, хладнокровное убийство.

Последним трупом, сброшенным нами в волны Таны, мы поставили точку в нападении на лагерь мазаев. Щиты, копья и оружие мы забрали с собой, в миссионерский пункт. Возвращаясь домой, мы проходили мимо дупла, где утром скрывался Альфонс. Француз присутствовал при погребении убитых и выглядел совсем иначе, чем во время боя с мазаями. Для каждого трупа он находил какую-нибудь остроту или насмешку. Он был весел, хлопал в ладоши и пел, когда течение реки уносило трупы воинов за сотни миль. Я подумал, что было бы неплохо преподать ему урок, и предложил судить его за недостойное поведение утром.

Мы привели его к дереву и начали суд. Сэр Генри объяснил Альфонсу на прекрасном французском языке весь стыд трусости и ужас его поведения. Дерзость, с которой он выбросил изо рта кусочек ткани, в то время как стуком зубов мог поднять на ноги весь лагерь мазаев, могла погубить нас и разрушить планы.

Вопреки ожиданиям Альфонс не был пристыжен или сконфужен. Раскланиваясь и улыбаясь, он заявил, что зубы его стучали вовсе не от страха, — о, нет, конечно, он удивлялся, что нам это вообще пришло в голову, — а от утренней прохлады. К тому же если господам будет угодно попробовать тряпицу, то по вкусу она напоминает смесь парафина, сала и пороха! Однако же он послушался и держал ее во рту, пока желудок его не возмутился…

— Убирайтесь вон, трус и лгун! — прервал его сэр Генри со смехом и дал Альфонсу такого пинка, что тот отлетел на несколько шагов.

Вечером у меня состоялся разговор с измученным ранами миссионером. Капитан Гуд, весьма искусный в медицине, лечил его, и небезуспешно.

Мистер Макензи сообщил мне, что столкновение с дикарями не прошло для него зря и сразу после выздоровления он передаст дела молодому человеку, который готовится к миссионерской деятельности, и уедет в Англию.

— Видите, Квотермейн, — сказал он, — я решил поступить так сегодня утром, когда мы пробирались к лагерю дикарей. Я поклялся, что если мы останемся живы и спасем Флосси, то я непременно уеду в Англию. Довольно с меня дикарей! Я не смел надеяться, что мы уцелеем. Благодарение Богу и вам, что мы остались живы! Если нечто подобное повторится, моя жена этого не выдержит. Между нами, Квотермейн, я богат! У меня есть триста тысяч фунтов, и каждый фунт заработан честной торговлей. Деньги лежат в Занзибарском банке, потому что моя жизнь здесь не требует особых затрат. Хотя мне тяжело покидать эти места и оставлять любящих меня людей, я должен ехать!

— Безмерно рад вашему решению по двум причинам, — ответил я. — Первая: у вас есть обязанности по отношению к вашей жене и дочери, особенно вы не должны забывать о ребенке. Флосси нужно получить образование и жить в среде таких же детей, как она, иначе она вырастет дикаркой. Вторая причина: рано или поздно мазаи отомстят вам. Несколько человек успели убежать, значит, они вновь нападут на вас! Только из-за одного этого я бы уехал непременно! Узнав, что вас здесь нет, они, возможно, откажутся от мести![69]

— Вы правы! — воскликнул миссионер. — Мы уедем отсюда в этом же месяце.

Глава IX

В неизвестной стране

Прошла неделя. Однажды вечером мы сидели за ужином в столовой миссии в невеселом расположении духа, поскольку на следующий день должны были проститься с друзьями и отправиться дальше. О мазаях не было ни слуху ни духу. Кроме двух копий, забытых на траве, и пустых патронов, валявшихся у стены, ничто не напоминало об ужасной резне в старом краале. Макензи, благодаря соблюдению режима, быстро поправился и ходил теперь с помощью пары костылей. Из других раненых один умер от гангрены, а остальные понемногу выздоравливали. Люди мистера Макензи, ушедшие с караваном, вернулись, и в миссии теперь находился целый гарнизон.

Несмотря на горячие просьбы остаться еще, мы решили, что пора двигаться в путь, сначала к горе Кения, потом в неизведанные области, искать таинственную белую расу людей. За это время мы успели оценить достоинства осла, столь полезного в путешествиях, и приобрели их целую дюжину для перевозки нашего имущества и, если понадобится, нас самих. У нас осталось только двое слуг, те же ваквафи, и мы сочли невозможным нанимать других туземцев и тащить их за собой в далекие края.

Мистеру Макензи казалось странным, что мы, трое образованных людей, обладающих всем в жизни — здоровьем, хорошими средствами, положением, — для собственного удовольствия отправляемся куда-то в глушь, в погоню за приключениями, откуда можем не вернуться. Но мы, англичане, искатели приключений! Наши великолепные колонии обязаны своим существованием отважным людям и их чрезмерной любви к приключениям, хотя эта любовь на первый взгляд кажется чем-то вроде помешательства.

«Искатель приключений» идет навстречу всему, что бы ни случилось. Я даже горжусь этим титулом, свидетельствующем о смелом сердце и горячей вере в Провидение. Кроме того, если имена Крезов, перед которыми преклоняется мир, имена политиков, которые управляли миром, забываются, то имена отважных искателей приключений, которые сделали Англию такой, какой она является теперь, будут вспоминать всегда с любовью и с гордостью передадут детям! Нам троим, конечно, не стоит рассчитывать на это, мы довольствуемся тем, что мы есть!

Вечером, когда мы сидели на веранде и покуривали трубки, к нам с изящным поклоном подошел Альфонс и заявил, что желает переговорить с нами. Он сказал, что боится присоединиться к нам в нашем путешествии, что неудивительно, учитывая его трусость. Мистер Макензи уезжал в Англию, а Альфонс был убежден, что без хозяина его схватят и, переправив во Францию, посадят в тюрьму. Эта мысль преследовала его, и расстроенное воображение придумывало тысячу опасностей. В сущности, его преступление было давно забыто, и он мог беспрепятственно вернуться во Францию. Но он не допускал и мысли об этом и просил нас взять его с собой. Трус от природы, Альфонс скорее готов был идти на всякий риск, подвергаться всевозможным опасностям в нашей экспедиции, чем обречь себя на столкновение с полицией в родной стране. Выслушав Альфонса, мы обсудили его предложение и согласились взять с собой.

Мистер Макензи также советовал нам забрать француза. Нас было немного, а француз, подвижный и деятельный мужчина, умел приложить руки ко всему и отлично стряпал. Ах, как он стряпал! Уверен, что он приготовил бы великолепное кушанье из старых штиблет своего дедушки-героя, о котором он так любил рассказывать. К тому же у него был веселый незлобивый характер, и его смешные, тщеславные рассказы служили нескончаемой забавой для нас. Даже его трусливость не мешала нам, потому что мы знали теперь его слабость и могли остерегаться ее. Предупредив француза, что он рискует натолкнуться на опасности, мы приняли его в команду при условии полного повиновения. Мы также решили положить ему жалованье в десять фунтов в месяц, чтобы, вернувшись в цивилизованную страну, он мог получить их. На все это он согласился очень охотно и отправился писать письмо Анете, которое миссионер обещал отослать.

Он прочитал нам свое письмо, и сэр Генри перевел его, чем немало нас повеселил. Здесь было много всего: и преданности, и страданий; «далеко от тебя, Анета, ради которой, обожаемой, дорогой моему сердцу, я обрек себя на страдания!» Все это должно было растрогать сердце жестокой и прелестной служанки!

Наступило утро. В семь часов ослы были нагружены и пришло время отправляться. Прощание получилось печальным, особенно с маленькой Флосси, ведь мы с ней подружились и часто беседовали. Ее личико всегда заливалось слезами при воспоминании об ужасной ночи, проведенной во власти кровожадных мазаев.

— О, господин Квотермейн, — вскричала она, обвивая руками мою шею и плача, — я не в силах проститься с вами. Когда мы снова увидимся?

— Не знаю, мое дорогое дитя, — ответил я, — я стою на одном конце жизни, а ты — на другом! Мне немного осталось впереди, целая жизнь в прошлом, а тебе, надеюсь, предстоят долгие и счастливые годы жизни и много хорошего! Ты вырастешь и превратишься в прекрасную женщину, Флосси, и дикая жизнь покажется тебе сном! Если мы никогда более не встретимся, надеюсь, ты будешь вспоминать своего старого друга и его слова! Постарайся быть всегда доброй и хорошей, а главное, правдивой. Доброта и счастье — одно и то же! Будь сострадательна, помогай другим, ведь мир полон страдания и облегчить его — наш благороднейший долг.

Если ты сделаешь это, будешь милой, богобоязненной женщиной, озаришь счастьем печальную участь многих людей, твоя собственная жизнь станет полнее, чем жизнь других женщин, — послушай совета старого человека. А теперь я скажу нечто приятное: передай, пожалуйста, этот клочок бумаги, называющийся чеком, своему отцу вместе с запиской. Когда-нибудь ты выйдешь замуж, моя дорогая Флосси, тебе купят свадебный подарок, который ты будешь носить, а после твоя дочь, если она будет у тебя, в память охотника Квотермейна!

Маленькая Флосси долго всхлипывала и дала мне на память локон своих золотистых волос, который хранится у меня до сих пор. Я подарил ей чек на тысячу фунтов и в записке уполномочил ее отца положить капитал под проценты в надежный банк, с тем чтобы по достижении известного возраста или в случае замужества Флосси купить ей бриллиантовое ожерелье. Я выбрал бриллианты, потому что ценность их не падает и в трудные минуты жизни моя любимица может всегда обратить их в деньги.

Наконец после долгих прощаний и рукопожатий мы двинулись, простившись со всеми обитателями миссии. Альфонс горько плакал, прощаясь со своими хозяевами, его мягкое сердце разрывалось на части. Я не особенно огорчился, когда мы ушли, так как ненавижу все эти прощания. Тяжелее всего было смотреть на грусть Умслопогаса, когда он прощался с Флосси, к которой сильно привязался. Он говорил, что она так же мила, как звезда на ночном небе, и никогда не уставал хвалить себя за то, что убил лигонини, посягавшего на жизнь ребенка. Последний раз взглянули мы на прекрасное здание миссии — настоящий оазис в пустыне — и простились с европейской цивилизацией. Но я часто думаю о семействе Макензи, о том, как добрались они до Англии; если они живы и здоровы, то, вероятно, прочтут эти строки. Дорогая Флосси! Как поживает она в стране, где нет черных людей, чтобы беспрекословно исполнять ее приказания, где нет снежной вершины величественной горы Кения, которой она любовалась по утрам! Прощай, моя милая девочка!

Покинув миссионерский пункт, мы пошли вдоль подножия Кения, миновали горное озеро Баринго, где один из наших аскари был ужален змеей и умер, несмотря на все наши усилия спасти его. Мы преодолели расстояние около ста пятидесяти миль до другой великолепной, покрытой снегами горы Лекакизера, на которую, по моему убеждению, никогда не ступала нога европейца. Здесь мы провели две недели, а затем ступили в нетронутый лес округа Эльгуми, где водилось множество слонов.

Лес просто кишел зверями, где их прирост регулировался только законом природы. Нам и в голову не пришло стрелять слонов, во-первых, потому, что у нас осталось немного зарядов — осла, груженного патронами, унесло прочь течением, когда он переходил реку вброд, а во-вторых, потому, что мы не могли нести с собой слоновую кость и не хотели убивать животных ради удовольствия. В этом лесу слоны, незнакомые с нравами охотников, подпускают людей к себе на двадцать ярдов. Сложив огромные уши, похожие на гигантских щенков, они разглядывают необычное для них живое существо — человека. Почуяв опасность, слон, стоящий впереди, начинает трубить тревогу, однако это случается редко.

Кроме слонов, в лесу водится много всякого зверья, и даже львы! Я не выношу вида льва, после того как один из них цапнул меня за ногу, оставив калекой на всю жизнь. Лес Эльгуми изобилует мухами цеце, укус которых смертелен для животных. Не знаю, то ли из-за плохого корма, то ли из-за особенно ядовитых в этой местности укусов цеце, но наши бедные ослы падали в изнеможении. К счастью, укусы оказали свое действие не ранее как через два месяца, когда вдруг, после двух дней холодного дождя, все животные пали. Сняв шкуру с некоторых ослов, я обнаружил на мясе полосы — характерный признак смерти от укуса цеце, указывающий на место, куда насекомое воткнуло свой хоботок.

Выйдя из леса, мы пошли к северу, согласно указаниям мистера Макензи, и достигли большого озера Лага длиной пятьдесят миль, о котором говорил несчастный, трагически погибший путешественник. Здесь, в местности, совершенно не похожей на Трансвааль, мы около месяца странствовали по холмам, поднимаясь по крайней мере на сотню футов каждые десять миль. Гористый край заканчивался скоплением заснеженных гор, среди которых лежало, по словам путешественника, «озеро, не имеющее дна». Наконец мы добрались до этого озера, очевидно возникшего на месте погасшего кратера. Заметив деревушки на берегу озера, мы спустились, с большим трудом продираясь через сосновый лес, разросшийся вокруг кратера, и были гостеприимно приняты простым, мирным народом, который никогда не видел белых людей. Они обращались к нам очень почтительно и угощали молоком и всем, что у них было. Это удивительное озеро располагается, согласно указаниям нашего анероида[70], на высоте одиннадцати с половиной тысяч футов над уровнем моря в холодном климате, так похожем на английский. Первые три дня, впрочем, мы ровно ничего не видели из-за непроницаемого тумана. После того как полил дождь, укусы ядовитой мухи сказались на ослах, и они пали.

С одной стороны, мы оказались в сквернейшем положении, без возможности перевозить нашу поклажу, а с другой — избавились от хлопот. Из снаряжения у нас остались полтораста патронов для винтовок и пятьдесят ружейных патронов, и мы не знали, как с этим быть. Нам казалось, что мы достигли конца наших странствий. Однако, даже позабыв всякое намерение искать белую расу, было бы смешно возвращаться назад за семьсот миль в нашем беспомощном состоянии. Мы решили, что самое лучшее — остаться здесь (благо, туземцы отлично относятся к нам) выжидать удобный момент и исследовать окрестности.

Мы приобрели большую лодку, довольно просторную, чтобы вместить всех нас с багажом. Начальнику поселения, продавшему лодку, мы отдали в уплату три пустых медных патрона, которыми он был восхищен до крайности. Затем мы решили объехать озеро, чтобы найти удобное место для лагеря. Не зная, вернемся ли мы в деревню, мы уложили в лодку все наше имущество и четверть жареной косули — превосходное кушанье! По дороге туземцы в легких лодочках успели нас обогнать и предупредить обитателей других деревень о нашем приближении. Мы тихо гребли, как вдруг капитан Гуд обратил наше внимание на необыкновенно ясный голубой цвет воды и сказал, что, по словам туземцев — все они ярые рыболовы, поскольку рыба является их основной пищей, — это свидетельствует о необычайной глубине озера и отверстии на его дне, куда исчезает вода и откуда иногда появляется огонь.

Видимо, это была легенда о действовавших в далекие времена, но угасших к нашему времени вулканах. На месте центрального кратера теперь плескалось озеро, а на берегах виднелись следы действия вулкана. Мы плыли параллельно отвесной скалистой стене, занимавшей отдаленный берег, на расстоянии ста шагов в большую деревню. Мимо нас проплывало большое количество сучьев, веток и другого хлама; Гуд полагал, что их несло течением. Пока мы рассуждали об этом, сэр Генри указал нам на больших белых лебедей неподалеку. Еще ранее я заметил их в воздухе и очень хотел заполучить один экземпляр. От туземцев мне стало известно, что в определенный период года они прилетают сюда рано утром с гор и тогда их легко поймать, поскольку они истощены. На вопрос, откуда прилетают лебеди, туземцы пожали плечами и заметили, что на вершине большой черной скалы находится негостеприимная страна, а над ней заснеженные горы, где безлюдно и водится много зверей, а за горами на сотни миль тянется густой терновый лес, недоступный не только людям, но и слонам. Услышав о белых людях, обитающих по ту сторону гор и леса, дикари засмеялись. Но позже одна древняя старуха пришла ко мне и сказала, что в детстве слышала от своего деда рассказ о том, как его предок в юности прошел и горы, и пустыню, проник в лес и видел белых людей, живущих в каменных краалях. Эти сведения были очень неопределенными, но после слов старухи во мне выросло и окрепло убеждение, что во всех этих слухах есть доля правды и необходимо раскрыть эту тайну. Я и представить не мог, каким чудесным путем исполнится мое горячее желание.

Мы подплыли к лебедям, мирно покачивавшимся на воде, и сэр Генри, выждав минуту, подстрелил парочку, пока остальные, сильно разбрызгивая воду, поднялись в воздух. Снова раздался выстрел, и один лебедь упал с простреленным крылом, а другой, с раненой ногой, превозмогая боль, поплыл дальше. Лебеди, описав круг, выстроились клином и улетели на северо-восток. Мы же подняли в лодку двух красивых мертвых птиц, весивших каждая не менее тридцати фунтов, и принялись ловить раненого лебедя. Ветви и сучья, плывущие по озеру, мешали движению лодки, и я велел ваквафи, отличному пловцу, прыгнуть в воду и поймать лебедя — я знал, что в озере нет крокодилов и, следовательно, безопасно. Ваквафи повиновался и вскоре поймал лебедя за крыло неподалеку от скалы, о которую с силой билась вода.

Внезапно он закричал, что его относит прочь. Несмотря на то что он плыл изо всех сил, стремясь к нам, течение сносило его к скале. Отчаянно взмахнув веслами, мы рванулись к нему, но напрасно. Перед нами, почти на двадцать дюймов над поверхностью озера, возвышалась затопленная водой скала, похожая на арку туннеля. К ней-то и несся с ужасной быстротой наш бедный слуга. Он храбро боролся с течением, и я надеялся спасти его, как вдруг заметил выражение отчаяния на его лице. На наших глазах его втянуло вглубь, и он исчез из вида. В ту же минуту я почувствовал, что сильная рука схватила нашу лодку и с силой швырнула ее к скале.

Осознав страшную опасность, мы принялись яростно работать веслами, но напрасно! Нас стремительно затягивало в арку, и, думая, что спасения нет, я бросился на дно лодки и велел:

— Скорее, вниз лицом! Ложитесь! — И товарищи последовали моему примеру.

Послышался глухой шум, как будто от трения, лодку потянуло вниз, и вода хлынула внутрь. Неожиданно шум прекратился, и мы почувствовали, что лодка не утонула, а плывет. При слабом свете мы увидели нависшую над нашими головами арку скалы, а затем свет исчез и мы очутились в непроницаемой темноте.

Около часа лежали мы так на дне лодки, не смея поднять голову и произнести слово, потому что шум воды заглушал наши голоса. Разумеется, у нас не было особого желания разговаривать, подавленные ужасом нашего положения, страхом неминуемой смерти, мы боялись быть придавленными к стене пещеры или втянутыми вглубь и опасались задохнуться от недостатка воздуха. Всевозможные виды смерти лезли мне в голову, пока я лежал на дне лодки, прислушиваясь к реву воды. Другой звук — непрестанные вопли Альфонса, — казалось, доносились откуда-то издалека. Неужели нам суждено погибнуть?

Глава X

Подземный огонь

Течение несло нас, пока шум воды не начал затихать, и мы явственно различили вопли Альфонса. Взяв весло, я ткнул им француза, подумавшего, что наступил конец, и заревевшего еще сильнее. Осторожно встав на колени, я старался нащупать рукой свод, но его не было. Подняв над головой весло, я шарил им справа и слева, но ничего не обнаружил.

Вспомнив, что мы прихватили с собой маленький фонарь и масло, я разыскал его и осторожно зажег и, когда фитиль разгорелся, огляделся кругом. Первое, что мне бросилось в глаза, — это бледное, искаженное лицо Альфонса, который, полагая, что все кончено и он видит призраки, завыл, за что и получил толчок веслом для успокоения.

Капитан Гуд лежал на спине с неизменным моноклем в глазу и смотрел в темноту, сэр Генри рукой пытался определить скорость течения. Когда свет фонаря упал на старого Умслопогаса, я готов был рассмеяться.

Я уже упоминал, что мы взяли с собой часть жареной косули. Случилось так, что, когда мы бросились на дно лодки, голова Умслопогаса оказалась в близком соседстве с жарким, и как только он очнулся от потрясения, то почувствовал, что голоден. Отрезав топором кусок мяса, он с наслаждением уничтожал его. Позже он объяснил мне, что, готовясь к «далекому путешествию», предпочел отправиться туда с полным желудком.

Как только я зажег фонарь, все ободрились. Вытолкав Альфонса в дальний конец лодки, мы пригрозили, что если он не замолчит, то мы успокоим его, бросив в воду вслед за утонувшим ваквафи поджидать встречи с Анетой в ином мире. Затем мы начали обсуждать наше положение. Прежде всего, по предложению Гуда, мы привязали оба весла, чтобы они уберегли нас от столкновения со скалой или от внезапного понижения свода. Было ясно, что мы находимся в подземной реке, вытекающей из озера. Такие реки существуют во многих частях света, но, к сожалению, путешественникам не приходилось исследовать их. Река была достаточно широка, поскольку свет фонаря не достигал ее берегов. Когда течение случайно относило нас в сторону, мы могли различить стену туннеля и арки на высоте двадцати пяти футов над нашими головами. К счастью для нас, на середине реки течение было сильнее.

Первое, что мы сделали, — это условились, чтобы один из нас с фонарем и шестом в руке дежурил у весел, готовый предупредить об опасности. Умслопогас, отлично подкрепившийся, сейчас же взялся за дело. Другой должен был занять место на корме с веслом в руке, чтобы сдерживать лодку и не давать ей удариться о бока пещеры. Это было все, что мы могли сделать для собственного спасения, поэтому мы подкрепились жарким (мы не знали, долго ли останемся в темноте!) и слегка приободрились. Наше положение было очень серьезно, но не безнадежно, даже если бы слова туземцев, уверявших, что река впадает прямо в недра земли, оказались верными. Река куда-то несла нас, возможно на другую сторону гор, и мы должны находиться в лодке, пока куда-то не приплывем. Гуд зловещим голосом возразил мне, что, если река впадает куда-нибудь в пропасть, — наша судьба плачевна.

— Ладно, будем надеяться на лучшее и готовиться к худшему! — подытожил сэр Генри, всегда веселый и остроумный — признак несомненной нравственной силы в тяжелые минуты. — Мы пережили вместе столько опасностей, что выпутаемся и теперь!

Мы последовали этому превосходному совету каждый по-своему, за исключением оцепеневшего Альфонса. Капитан Гуд сидел у руля, всматриваясь в темноту, Умслопогас — на веслах, мне и сэру Генри оставалось только лежать в лодке и размышлять. Да, нам не позавидуешь! Мы плыли по подземной реке, подобно душам грешников, переправляемых Хароном через Стикс, как шутил сэр Куртис! Вокруг царила темнота, озаряемая только слабым лучом света от нашей лампы.

«Отлично, — думал я, — мы хотели приключений, и мы их получили. В мои годы уже стоило успокоиться и осесть в Англии. Но что сделано, то сделано, и, как ни ужасно наше положение, рано или поздно это закончится. К тому же подземная река не самое плохое место для вечного успокоения!»

Должен признаться, что нервы мои были напряжены до крайности. Даже хладнокровному, много испытавшему человеку тяжело привыкнуть к мысли, что ему, быть может, осталось жить не более пяти минут! Но с другой стороны, наши опасения были нелогичны, потому что человек никогда не может быть уверен, что с ним случится в следующую минуту, даже в хорошо укрепленном доме с двумя полицейскими под окном, охраняющими его покой!

Прошло несколько часов с тех пор, как мы попали в таинственную реку и Гуд и Умслопогас заступили на дежурство. Как мы условились, оно продолжалось пять часов. В семь часов я и сэр Генри сменили наших спутников, чтобы они отдохнули. Три часа все шло благополучно, хотя сэр Генри временами отталкивал веслом лодку от стен туннеля. Сильное течение несло нас по середине реки, хотя иногда лодка устремлялась к одной или другой стене. Особенно меня занимал и интересовал вопрос: каким образом поддерживался здесь приток воздуха, тяжелого и сырого, но все же свежего. Единственное объяснение, приходившее мне в голову, состояло в том, что воды озера содержали достаточное количество воздуха, который проникал в туннель и не застаивался здесь. Около трех часов просидел я у руля, прежде чем начал замечать изменение температуры. Сначала я не обратил на это внимания, но через полчаса, когда жара усилилась, я спросил сэра Генри, замечает ли он, что становится жарко, или это игра моего воображения.

— Вы шутите? — ответил он. — Мне кажется, что я попал в турецкую баню!

Капитан Гуд и Умслопогас проснулись, задыхаясь от жара и обливаясь потом, и все мы вынуждены были снять с себя платье. Умслопогас имел преимущество перед нами, поскольку ему нечего было снимать, кроме набедренной повязки.

Жара все усиливалась, и через полчаса мы уже едва могли дышать. Обстановка вокруг походила на преддверие ада. Я опустил руку в воду и с криком отдернул ее: вода кипела. Маленький термометр показывал сто двадцать три градуса[71], и у поверхности воды клубился пар. Альфонс стонал, что мы попали в ад еще при жизни. Сэр Генри предполагал, что мы очутились у подземного вулкана, и, пожалуй, был прав. Трудно описать наши страдания! Мы лежали на дне лодки, неспособные управлять ею, и испытывали то же, что и рыба, умирающая на земле от недостатка влаги. Пот высыхал на нас, и наша кожа начала лопаться, кровь приливала к голове, стуча, как паровая машина.

Вдруг река повернула налево, и сэр Генри, окликнув меня хриплым, задыхающимся голосом, указал на невероятное зрелище. За полмили впереди нас с поверхности воды на пятьдесят футов вверх вздымался огромный столб белого пламени, спадая каскадами огня. Извержение газа походило на большой огненный цветок, выросший на поверхности воды из мрака. Кто может описать всю красоту и ужас этого зрелища? Хотя мы находились за пятьсот ярдов от него, но в пещере было светло как днем, и мы видели ее свод, возвышавшийся на сорок футов над нашими головами.

На совершенно черной скале были различимы длинные блестящие жилки неизвестной мне руды.

Ми неслись прямо к огненному столбу, похожему на горнило печи.

— Держитесь правой стороны, Квотермейн! — скомандовал сэр Генри, а уже через мгновение упал без чувств. Альфонс давно лежал без сознания, и капитан Гуд был близок к этому. Только мы с Умслопогасом держались из последних сил.

За пятьдесят ярдов от огня я заметил, что голова Умслопогаса склонилась на руки. Итак, я остался один, хотя тоже начал задыхаться. Дерево лодки загорелось, перья одного из убитых лебедей тлели, и я понимал, что если мы приблизимся еще на три-четыре ярда к огню, то погибнем.

Я схватил весло, чтобы направить лодку как можно дальше от огня, но выронил его. Мои глаза готовы были лопнуть от нестерпимого жара, ощутимого даже сквозь опущенные веки. Мы очутились как раз напротив огня, и вода яростно кипела вокруг. Еще пять секунд… Мы проплыли мимо… Я потерял сознание.

Первое, что я ощутил, очнувшись, — это воздух, освеживший мое лицо. Мои глаза открылись с большим трудом: вдали, наверху, виднелся свет. Я начал припоминать, как здесь очутился. Лодка все еще плыла по реке, и на дне ее лежали голые фигуры моих спутников. «Живы ли они? — подумал я. — Неужели я остался один в этом ужасном месте?» Сунув руку в воду, я снова с криком отдернул ее. Прикосновение к довольно холодной воде причинило нестерпимую боль моей обожженной коже. Собравшись с духом, я брызнул водой на своих товарищей. К моей радости, Умслопогас пришел в себя, а следом за ним и остальные. Они напились воды, поглощая ее в большом количестве, словно губки, и поспешили одеться из-за свежести. Капитан Гуд указал нам на край лодки: от жары дерево покрылось пузырями и местами покоробилось. Если бы лодка была выстроена как европейские суда, то непременно рассохлась бы и пошла ко дну, но, к счастью, она была сделана из какого-то туземного дерева и осталась невредимой. Мы так и не узнали, откуда взялся столб пламени, — возможно, вулканические газы вырвались из недр земли.

Оглянувшись по сторонам, мы обнаружили, что по-прежнему плывем в темноте, и решили пристать к скалистому берегу, чтобы на небольшом уступе немного отдохнуть и расправить затекшие конечности. Это было ужасное место, но все же оно давало возможность отдышаться и осмотреть лодку. С трудом причалив к берегу, мы вскарабкались на негостеприимную скалу.

— Какое отвратительное место! — сказал Гуд, первым вышедший на берег, и засмеялся.

Раскатистый голос сейчас же повторил его слова сотню раз.

— Мес-то! то… то! — ответил другой голос со скалы.

— Место! место! место!.. то… то… — гремели голоса, сопровождаемые хохотом, и наконец умолкли так же неожиданно, как начали.

— О боже мой! — простонал Альфонс, теряя самообладание.

— Боже мой! Боже мой! Боже мой! — повторило эхо на все лады и голоса.

— Похоже, что здесь живут дьяволы, — тихо произнес Умслопогас. — Подходящее для них местечко!

Я постарался объяснить ему, что причина этих криков эхо, но он не хотел верить.

— Я знаю эхо! — возразил он. — Напротив моего крааля, в стране зулусов, жило эхо, и мы говорили с ним. Оно походило на голос ребенка, а здесь эхо как гром. Нет, здесь живут дьяволы! — Умслопогас затянулся трубкой. — Пусть ревут: они не смеют показать свои лица!

Он замолчал, считая дьяволов недостойными своего внимания. Мы разговаривали шепотом, но даже шепот раздавался в скалах таинственным ропотом и замирал в стонах и вздохах. Эхо — прелестная, романтичная вещь, но мы пресытились им здесь, в этом ужасном месте.

Расположившись кое-как на камнях, мы промыли и перевязали наши ожоги жиром из разрезанного лебедя. У нас нашлось и масло для фонаря, но мы пожалели тратить его для этой цели. Осмотрев и немного починив лодку, мы поняли, что проголодались, да и на часах уже был полдень. Сев кругом, мы подкрепились жарким. Но я съел мало, потому что чувствовал себя разбитым и у меня сильно болела голова. Странный обед! Из-за царившего мрака мы едва видели пищу, которую подносили ко рту. Внезапно раздался шорох, и, оглянувшись, я увидел несколько дюжин огромных черных крабов, привлеченных, видимо, запахом мяса. Эти отвратительные существа, с блестящими глазами, очень длинными гибкими щупальцами и гигантскими клешнями, окружили нас со всех сторон. Пораженный этим зрелищем, я отпрянул, в то время как один из крабов вытянул свои огромные клешни и ущипнул ничего не подозревавшего капитана Гуда так сильно, что бедняга подскочил и разбудил стоголосое эхо. Другой огромный краб цапнул Альфонса за ногу. Только представьте вопящего Альфонса и ревущее вслед за ним эхо! Умслопогас ударил одного краба топором, и эхо повторило предсмертный визг этого существа на разные лады.

Из разных щелей тотчас вылезли сотни его приятелей и, словно кредиторы на банкрота, набросились на него, разорвав в клочья огромными клещами. Схватив первое, что попало нам под руку, — камни, мы убивали крабов, которых тут же пожирали их товарищи. Они пытались ущипнуть нас и слопать жаркое, а один огромный краб начал перемалывать лебедя. К нему присоединились другие чудовища: с визгом они делили добычу и вырывали ее друг у друга! Это было отвратительное зрелище в непроглядном мраке в сопровождении действовавшего на нервы эха. Мерзко было смотреть на крабов, в которых, казалось, воплотились все худшие человеческие страсти и желания. Эта сцена, по словам сэра Куртиса, могла бы служить богатым материалом для новой песни «Ада» Данте.

— Похоже, нам пора убираться отсюда, пока они не принялись за нас, — прошептал капитан Гуд.

Без промедления отвязав и столкнув в воду лодку, вокруг которой сотнями копошились твари, мы направились к середине реки, оставив позади себя остатки обеда и визжащую, беснующуюся массу чудовищ.

— Это и есть здешние дьяволы! — произнес Умслопогас с таким видом, словно решил наконец задачу, и я был готов согласиться с ним. Замечания Умслопогаса походили на удары его топора — всегда в точку.

— Что теперь делать? — спросил сэр Генри.

— Плыть! — ответил я, и мы продолжили путь.

Весь день и вечер мы плыли в темноте, едва различая берега, пока капитан Гуд не указал нам на звезду, появившуюся вправо от нас, за которой мы наблюдали с большим интересом. Внезапно звезда исчезла, и в воцарившемся мраке раздался знакомый рокочущий звук воды.

— Мы снова под землей! — вздохнул я, засветив фонарь.

Да, не оставалось сомнений, что над нами опять появился свод туннеля.

Ночь, полная опасностей и ужаса, тянулась бесконечно долго. Не стоит описывать все наши страхи, скажу только, что около полуночи мы наткнулись на отмель, кое-как обошли ее и поплыли дальше.

Так продолжалось до трех часов ночи. Сэр Генри, капитан Гуд и Альфонс спали, Умслопогас сидел на веслах, а я правил рулем, когда вдруг заметил, что стены туннеля расходятся. Зулус выругался под звук ломающихся веток дерева, как будто лодка протискивалась сквозь заросли. В следующий миг живительный воздух повеял мне в лицо, и я понял, что мы выбрались из туннеля и плывем по обычной воде. Я чувствовал, но не видел ничего, потому что нас окутывала непроницаемая темнота, которая бывает только перед рассветом. Я был счастлив, что мы оставили за собой подземную реку, вдыхал свежий воздух и ждал рассвета, вооружившись всем своим терпением.

Глава XI

Нахмуренный город

Умслопогас лег спать, и около часа сидел я в молчании и ждал рассвета. Наконец восток засветлел и с поверхности воды поднялся туман навстречу восходящему солнцу. Алая полоска разгоралась, наступал день.

Я не мог налюбоваться синим небом. Вода еще была окутана туманом, но мало-помалу солнце растопило его, и я увидел, что наша лодка плывет по голубой воде. За восемь или десять миль позади нас остались груды скал, образовавшие стену, сквозь которую подземный поток пробил себе дорогу. Позднее я убедился в этом, и единственным объяснением того, что наша лодка благополучно выбралась из туннеля, может служить необыкновенная сила подземного течения.

С проснувшимся Умслопогасом мы дали лодке иное направление. Какой-то предмет на воде привлек мое внимание, и зулус несколькими ударами весла пригнал к нему лодку. Это был труп человека. Можете представить себе мой ужас, когда я узнал в искаженных чертах его лица нашего бедного слугу, который два дня назад утонул, плывя за лебедем. Я полагал, что мы оставили его позади себя, а между тем он плыл вместе с нами и выбрался из подземной реки.

Вид его был страшен: ожоги по всему телу, одна рука скрючена, волосы обгорели. На вздувшемся лице запечатлелось выражение отчаяния, которое я видел в последние минуты его борьбы с течением. Я был очень расстроен и, когда труп без всякой видимой причины начал погружаться в воду, словно исполнив свое назначение, вздохнул с облегчением. Видимо, газы, наполнявшие труп, нашли свободный выход, и тело затонуло. Только пузыри да несколько кругов пошли по воде в том месте, где нашел себе вечный покой наш бедный слуга.

Умслопогас задумчиво наблюдал за трупом.

— Зачем он плыл за нами? Это плохой знак, Макумазан!..

Я сердито обернулся к нему. Терпеть не могу нелепых предзнаменований и ненавижу людей, которые носятся с предчувствиями и рассказывают свои вещие сны.

В это время проснулись наши спутники и чрезвычайно обрадовались тому, что мы выбрались из ужасной реки и плывем под ясным небом. Мы обсудили наше положение и решили пристать к берегу, чтобы разжиться съестным: из нашей провизии жадные крабы оставили нам только несколько кусков дичи. Но возникло новое затруднение: мы не увидели берега и вообще ничего, кроме широкого водного простора. Заметив, что птицы, летавшие над водой, направляются влево, мы заключили, что там находится берег, и поплыли в этом направлении. Попутный ветер наполнил наш парус из одеяла, и лодка весело понеслась вперед. Мы же уничтожили остатки нашей провизии и закурили трубки.

Примерно через час капитан Гуд, смотревший в подзорную трубу, объявил, что видит землю, и указал на перемену цвета воды, означавшую, что мы приближаемся к устью реки. Вскоре нашему взору предстал огромный золотистый купол, видневшийся издали в тумане, и мы с удивлением уставились на него. Гуд сообщил, что нам навстречу плывет маленькая парусная лодка, но мы не поверили удивительному известию, пока не удостоверились в этом воочию. Невероятно! Обитатели этой страны имеют понятие о парусных лодках!

Спустя несколько минут мы ясно увидели, что лодка направляется к нам, а через десять минут она очутилась в сотне ярдов от нас. Это была маленькая лодка, построенная из досок, по европейскому образцу, с широким парусом. Все наше внимание было устремлено, конечно, на пассажиров: мужчину и женщину, почти таких же белых, как мы.

Мы переглянулись, думая, что ошибаемся, но нет: они несомненно принадлежали белой расе, как испанцы или итальянцы, хотя не были красивы. Итак, мы случайно нашли белых людей! Я готов был закричать от радости, мы пожимали друг другу руки и поздравляли с неожиданным успехом нашего предприятия. Всю жизнь до меня доходили слухи о белой расе внутри страны, и теперь я увидел их собственными глазами! Действительно, как сказал сэр Генри, старый римлянин был прав: «Ex Africa semper aliquid novi», что значит: «В Африке всегда можно найти новости».

Человек в лодке, крепкого сложения, с черными волосами и орлиными чертами лица, был одет в темную фланелевую рубашку без рукавов и короткие штаны. Его обнаженную правую руку и левую ногу охватывали кольца из похожего на золото металла. Платье женщины, с нежным, застенчивым лицом, большими глазами и темными вьющимися волосами, было сделано из того же материала, что и у мужчины. Оно состояло из нижней одежды (это мы разглядели потом), висевшей до колен, и простого длинного куска ткани, который складками облегал все тело женщины и был перекинут через левое плечо, так что его конец свешивался вперед, оставляя правую руку и часть груди обнаженными. Гуд, у которого на этот счет острые глаза, восхищался ее простым и эффектным нарядом.

В то время как мы с удивлением разглядывали неведомых людей, они с не меньшим изумлением смотрели на нас. Казалось, мужчина сильно испугался и не смел подплыть к нам ближе.

Наконец он решился приблизиться и произнес что-то на языке, звучавшем нежно и красиво, хотя мы не поняли ни слова. Мы попробовали заговорить по-английски, по-французски, по-латыни, по-гречески, по-немецки, на языке зулусов, сисути, кукуанов и на многих других диалектах, но безуспешно. Люди в лодке не понимали ничего. Капитан Гуд рассматривал женщину сквозь монокль, чем, казалось, очень забавлял ее. Поняв, что ничего не выходит, незнакомец повернул лодку и стрелой направился к берегу.

Когда она проплывала мимо нас, Гуд воспользовался случаем и послал воздушный поцелуй даме. Я испугался, что она обидится, но, к счастью, женщина не только не обиделась, но, оглянувшись и заметив, что ее супруг или брат, кто бы он ни был, отвернулся, послала Гуду такой же поцелуй!

— Наконец-то мы нашли язык, который понятен этому народу! — воскликнул я.

— В данном случае, — добавил сэр Генри, — Гуд неоценимый посредник!

Я нахмурился, потому что решительно не одобрял глупостей капитана Гуда; он знал это и перевел разговор на серьезную тему.

— Полагаю, этот человек вернется назад с товарищами, и нам надо подумать, как встретить их.

— Весь вопрос в том, как они примут нас, — уточнил сэр Генри.

Тем временем капитан Гуд молча порылся в багаже и вынул маленький четырехугольный ящичек. Мы несколько раз интересовались его содержимым, но Гуд отвечал таинственно и уклончиво: все, что заключается в ящике, когда-нибудь весьма пригодится нам.

— Ради бога, что вы собираетесь делать, Гуд? — спросил сэр Генри.

— Одеваться! Не думаете ли вы, что я появлюсь в новой стране в таком наряде? — он указал на свой запачканный и поношенный костюм, который обычно выглядел аккуратно, как и все вещи Гуда, и чинился в случае необходимости.

Мы с возрастающим интересом следили за ним. Первое, что он сделал, — это попросил у Альфонса, весьма компетентного в этих вещах, причесать ему бороду и волосы. Уверен, если бы у Гуда была теплая вода и мыло, он побрился бы, но, к сожалению, у него не было такой возможности. Затем он предложил спустить парус у лодки и под его прикрытием выкупаться, что мы и сделали, к ужасу и удивлению Альфонса, который воздевал руки к небу и восклицал, какой удивительный народ эти англичане.

Умслопогас, как хорошо воспитанный зулус, был очень чистоплотен, но смотрел на наше купанье как на шутку. Мы вернулись на лодку, освеженные холодной водой, и обсохли на солнце. Капитан снова открыл свой таинственный ящик и начал разворачивать свои наряды, заботливо обернутые сначала в коричневую, затем в белую и, наконец, в серебряную бумагу. Первой мы увидели чистую белую рубашку и продолжали наблюдать за ним с величайшим любопытством. Одну за другой Гуд извлек из ящика все свои вещи. Перед нами в полном блеске золотых эполет, галунов и пуговиц предстала полная форма капитана Королевского флота, с треуголкой и даже кожаными сапогами.

— Что это? Неужели вы хотите надеть это, Гуд? — потрясенно спросили мы.

— Разумеется! Вы знаете, как много значит первое впечатление, особенно для женщин. Хотя бы один из нас будет прилично одет!

Мы замолчали, пораженные ловкостью Гуда, с которой он так искусно скрывал от нас все эти месяцы содержимое ящика. Одно только мы предложили ему — непременно надеть кольчугу. Сначала он возразил, что ему неудобно надевать ее под мундир, но потом согласился. Забавнее всего были удивление Умслопогаса и восторг Альфонса при виде блестящей формы Гуда. Когда же он выпрямился во весь рост, с медалями на груди, и любовался на себя в спокойной воде озера, старый зулус не мог долее сдерживать своих чувств.

— О Бугван! — вскричал он. — Я всегда думал, что ты неважный, маленький человек, толстый, как корова, когда она хочет телиться, а теперь ты похож на голубую сойку, распустившую свой нарядный хвост. Право, Бугван, глазам больно смотреть на тебя!

Капитан Гуд недолюбливал намеки на свою полноту, хотя во время нашего путешествия он похудел, но восхищение зулуса было ему приятно.

Что касается Альфонса, то он был очарован.

— Monsieur прекрасно выглядит. О, дамы на берегу будут в восторге, блестящий вид военного! Monsieur напоминает мне моего дедушку-героя…

Не дослушав излияния Альфонса, мы, почувствовав дух соревнования, принялись насколько возможно приводить себя в приличный вид, хотя и не забыли надеть кольчуги под охотничьи куртки. Никакая даже самая изысканная одежда не могла сделать мою внешность лучше, но сэр Генри выглядел красавцем. Альфонс тоже преобразился, как-то по-особенному подкрутив огромные усищи. Даже старый Умслопогас, который ровно ничего не понимал в нарядах, натер себе кожу маслом из фонаря, так что она блестела не хуже кожаных сапог капитана Гуда. Надев кольчугу, подаренную сэром Генри, и набедренную повязку, он стоял при полном параде с начищенным до блеска Инкози-каасом.

Мы снова подняли парус и быстро двигались к берегу, вернее, к устью большой реки. Через полтора часа после того, как от нас уплыла маленькая лодка, мы увидели на реке множество суденышек. Некоторые из них шли на двадцати четырех веслах, другие под парусом. Появился среди них и большой официальный корабль, люди, находившиеся на нем, были одеты в какое-то подобие формы. На палубе, лицом к нам, стоял старик почтенного вида с развевающейся белой бородой и мечом на боку, очевидно капитан корабля. Остальные лодки были наполнены любопытными и кружили около нас.

— Что это значит? — спросил я. — Они хотят дружелюбно встретить нас или покончить с нами?

Никто не мог ответить на мой вопрос. В это время капитан Гуд заметил в воде, в двухстах ярдах от нас, бегемота и решил стрельбой произвести впечатление на туземцев. К несчастью, мы тоже ухватились за эту мысль, вытащили наши винтовки, хотя патронов оставалось немного, и приготовились действовать.

Бегемотов было четыре: два постарше и два помоложе. Когда первые лодки находились в пятистах ярдах от нас, сэр Генри открыл огонь. Молодой бегемот с засаженной между глаз пулей погрузился в воду, оставляя за собой кровавый след. В тот же миг я выстрелил в другого, а Гуд в третьего бегемота. Мой выстрел был не совсем удачен, и бегемот, разбрызгивая воду и яростно хрюкая, поплыл прочь. Но я тут же добил его новым выстрелом. Гуд, как вы помните, был плохим стрелком и промахнулся: пуля задела только морду животного. Оглянувшись на туземцев, по их изумленным лицам я догадался, что они не имели понятия о стрельбе. Некоторые закричали от страха, другие удирали от нас изо всех сил, даже старый джентльмен заметно встревожился и остановил свой корабль.

Но у нас не было времени наблюдать за ними, поскольку старый бегемот, раздраженный раной, вынырнул вблизи, грозно сверкая глазами. Мы выстрелили все вместе и тяжело ранили его. Между тем любопытство превозмогло страх зрителей. Некоторые лодки подплыли к нам, включая суденышко с мужчиной и женщиной, которых мы видели два часа назад. Огромное, разъяренное животное неожиданно появилось около их лодки и с яростным ревом разинуло пасть. Женщина закричала, мужчина попытался дать лодке другое направление, но безуспешно.

В следующую секунду я увидел огромные красные челюсти и клыки бегемота, вонзившиеся в бок лодки. Лодка опрокинулась, и люди оказались в воде. Прежде чем мы успели опомниться, страшное чудовище открыло пасть, чтобы проглотить женщину, барахтавшуюся в воде. Я выстрелил над ее головой в горло бегемота, и он отплыл в сторону и начал кружиться, ручьи крови текли из его ноздрей. Не давая ему опомниться, я снова выстрелил и прикончил его.

Нашей первой мыслью было спасти девушку, пока мужчина плыл к другой лодке, и нам это удалось. Под шум и крики зрителей мы посадили ее в нашу лодку.

Теперь все суда туземцев собрались вместе на некотором расстоянии от нас, очевидно для совещания. Мы немедленно схватили весла и двинулись к ним. Капитан Гуд стоял в лодке и, держа треуголку, вежливо раскланивался во все стороны с веселой улыбкой. Главный корабль направился к нам навстречу. Я видел, что наш вид, в особенности форма Гуда и фигура Умслопогаса, преисполнили удивления почтенного старика.

Он был одет так же, как все, но рубашка его была сделана из чистого белого полотна с пурпурной каймой. На правой руке и левой ноге красовались золотые кольца.

Капитан Гуд махнул шляпой старому джентльмену и осведомился о его здоровье на чистейшем английском языке. Старик в ответ на это приложил два пальца правой руки к губам, что мы приняли за приветствие с его стороны. Затем он сказал нам несколько слов на том же языке, что и первый наш собеседник. Мы опять ровно ничего не поняли, но кивнули и пожали плечами. После некоторого молчания, я начал показывать на свой рот и похлопывать себя по животу. Эти сигналы старик отлично понял, потому что энергично закивал на гавань.

Один из его людей бросил нам веревку, которую мы крепко привязали к лодке. Корабль двинулся к гавани, ведя нас на буксире, в сопровождении других лодок. Через двадцать минут мы вошли в гавань, переполненную народом, собравшимся посмотреть на нас. Все они принадлежали к одному типу, и некоторые были очень красивы и обладали очень белой кожей.

На повороте реки открылся город, сорвав возглас восхищения и удивления с наших губ. Позднее мы узнали, что город называется Милозис, или Нахмуренный город («ми» — город, «лозис» — нахмуренная бровь).

На расстоянии пятисот ярдов от берега реки возвышалась гранитная скала в двести футов вышиной. На самой вершине скалы находилось здание, выстроенное из гранита; у основания его располагалась зубчатая стена с маленькой дверью. Это был королевский дворец. Позади него город поднимался к великолепному зданию из белого мрамора, увенчанному золотым куполом, который мы уже заметили издали. За исключением этого здания, все дома города были выстроены из красного гранита и окружены садами, смягчавшими несколько суровое, однообразное впечатление от гранитных построек.

Наконец мы увидели чудо и гордость Милозиса — большое крыльцо и дворцовую лестницу, от великолепия которых у нас захватило дыхание. Вообразите себе великолепную лестницу с балюстрадой, в два яруса — каждый ярус в сто двадцать пять ступеней — и красивой площадкой. Лестница спускается от стены к краю скалы, где по каналу проведена вода из озера. Чудеснейшее крыльцо поддерживается огромной гранитной аркой, увенчанной площадкой между двумя ярусами. От этой арки отделяется другая летучая арка, красота которой затмевает все, что мы видели до сих пор.

Крыльцо представляло собой редкое произведение искусства, настоящий повод для гордости. Его постройка была начата еще в древности, четырежды крыльцо обваливалось и три столетия простояло неоконченным, пока за него не взялся молодой инженер Радемес, заявивший, что или окончит работу, или умрет! Если ему не удастся завершить работу, он бросится со скалы, в случае удачного исхода возьмет в награду руку королевской дочери! Пять лет длилась его работа, потребовавшая невероятное количество труда и материала. Трижды падала арка, пока инженер, видя, что его старания напрасны, не решил покончить с собой.

Ночью, во сне, ему явилась прекрасная женщина, дотронулась до его лба, и он увидел здание законченным. Проснувшись, он принялся за работу, но уже по другому плану, и закончил ее. Через пять лет Радемес повел прекрасную дочь короля по лестнице во дворец, стал королем-супругом и положил основание теперешней королевской династии Цу-венди, которую до сих пор называют Домом лестницы, в память о неиссякаемой энергии и таланте строителя, послуживших ступенями к его величию.

В честь своего торжества и успеха король-супруг Радемес создал скульптурную композицию: одна статуя изображала его спящим, другая, в образе прекрасной женщины, склонялась над ним и прикасалась к его лбу — и поставил ее в тронном зале дворца, где она стоит и теперь.

Таково происхождение великолепной лестницы дворца в Милозисе. Неудивительно, что его называют Нахмуренным городом. Могучие гранитные здания глядят сурово и хмурятся на человечество.

Мы увидели Милозис, залитый лучами солнца, но, когда грозовые тучи собираются над царственной вершиной города, он выглядит фантастическим обиталищем.

Глава XII

Королевы-сестры

Корабль, проскользнув по каналу у подножья лестницы, пришвартовался, и старик пригласил нас следовать за ним. Усталые, мы без колебаний послушались, конечно захватив с собой винтовки. Наш проводник снова приложил пальцы к губам, низко поклонился и приказал людям в лодках, глазевшим на нас, отправляться по домам. Последней вышла из нашей лодки спасенная нами девушка, поцеловав мне руку в благодарность за спасение от бегемота. Мне показалось, что она совершенно забыла свой страх перед нами и не торопится уходить. Она успела поцеловать руку капитана Гуда, прежде чем молодой человек, ее спутник, вмешался и увел ее.

Как только мы очутились на берегу, несколько слуг подхватили нашу поклажу и отправились с ней на великолепное крыльцо, а наш проводник всеми способами старался объяснить нам, что наши вещи останутся целы и невредимы. Затем он повернул вправо и повел нас к маленькому дому, как я после узнал, представлявшему собой гостиницу. В нашей комнате деревянный стол уже был уставлен яствами, приготовленными для нас. Старик пригласил нас сесть, и мы, не ожидая повторного приглашения, набросились на трапезу. На деревянных блюдах лежало холодное козье мясо, обернутое в неизвестные нам листья, придававшие ему восхитительный вкус; зелень, вроде латука, коричневый хлеб. Красное вино в роговых чашах, с нежным вкусом, напоминало бургундское.

Через двадцать минут мы встали из-за стола, чувствуя себя совсем другими людьми. После всего пережитого мы нуждались в двух вещах: в пище и отдыхе, и первую мы уже получили. Две прекрасные девушки, одетые точно так же, как спасенная нами девушка, стояли около нас, пока мы ели. Я узнал позднее, что национальный костюм туземной женщины — белая полотняная юбка до колен и верхнее платье в виде коричневой тоги, причем часть груди и правая рука остаются обнаженными. Совершенно белая юбка означала, что обладательница ее — девушка, белую юбку с ровной пурпурной каймой носили первые жены, а с волнистой — вторые и третьи; юбка с черной каймой указывала на вдову.

Тога, или кафа, как ее называют здесь, могла быть различного цвета: от белого до темно-коричневого, согласно общественному положению, и вышита по краю. Мужские тоги различались лишь цветом и материалом. Но национальное украшение — золотой обруч на правой руке, около локтя, и на левой ноге, ниже колена, — носили и мужчины, и женщины. Высокопоставленные люди надевали золотой обруч на шею, и я заметил такой обруч на шее нашего почтенного проводника.

Как только мы поели, почтенный старик, стоявший рядом и беспокойно поглядывавший на наши ружья, низко поклонился капитану Гуду, которого принял за предводителя отряда благодаря его блестящей форме, и повел нас к большому крыльцу. Здесь мы остановились полюбоваться двумя колоссальными львами, изваянными из черного мрамора, в конце широкой балюстрады. Эти львы были великолепно сделаны самим Радемесом, судя по его работам, одним из величайших скульпторов в мире. С чувством удивления и восхищения мы поднимались по лестнице, этому прекрасному произведению человеческого гения, которым, несомненно, будут любоваться и через тысячи лет! Даже Умслопогас, считавший недостойным чему-нибудь удивляться, был поражен и спросил, кто выстроил мост — люди или дьявол, поскольку любил все приписывать сверхъестественной силе. Только легкомысленный француз ничего не понимал в суровой красоте лестницы. Единственное, что он сказал: «Все это очень красиво, но печально!» — и добавил, что ему больше пришлась бы по душе золоченая лестница.

Мы прошли первый ярус в сто двадцать ступеней и ступили на площадку, соединявшую его со вторым, где залюбовались великолепным видом на страну, окаймленную горами и голубыми водами озера. Пройдя лестницу, мы очутились на открытой площадке с тремя выходами. Два из них вели в узкие галереи, выбитые в скале, которые опоясывали дворец до главных ворот города, вылитых из бронзы. Если запереть эти выходы, дворец станет совершенно недоступным неприятелю. Но проводник подвел нас через десять черных мраморных ступеней к массивной третьей двери, сделанной из прочного дерева и защищенной бронзовой решеткой. Как только мы приблизились, дверь широко распахнулась. Нас встретил часовой, вооруженный копьем и мечом. Грудь его защищали искусно выделанная кожа бегемота и круглый щит из той же кожи. Наше внимание особенно привлек его меч — такой же, как и полученный мистером Макензи от неизвестного путешественника. Значит, незнакомец говорил правду! Проводник произнес пароль, и воин опустил свое копье, которое зазвенело, ударившись о пол. Мы прошли во двор дворца, представлявший собой четырехугольник, засаженный кустарником и цветами неизвестных нам видов. Садик пересекала широкая аллея, окаймленная большими раковинами, принесенными сюда с озера. По аллее мы дошли до арки с плотным занавесом, заменявшим двери, и как вкопанные остановились в тронном зале дворца, потрясенные грандиозным зрелищем.

В огромном зале с великолепным дугообразным сводом из резного дерева на расстоянии двадцати футов от стены высились стройные колонны из черного мрамора. В конце зала, поддерживаемого этими колоннами, находилась мраморная группа, выполненная королем Радемесом в память о сооружении крыльца.

Красота скульптур поражала взор. На черном мраморе цоколя выделялась великолепно изваянная фигура из белого мрамора, представлявшая молодого человека с благородным лицом, спящего на ложе. Одна рука его бессильно опустилась на край, а на другой покоилась голова, наполовину закрытая локонами. Склонившись над ним и положив руку на его лоб, стояла закутанная фигура женщины с лицом поразительной красоты. Я не в силах описать спокойное величие лица с нежной, ангельской улыбкой. В этой улыбке все: могущество, любовь и божественная красота! Глаза женщины устремлены на спящего юношу. Наиболее удалось скульптору усталое и измученное лицо спящего, на котором запечатлелся внезапный подъем творческого духа. Мы видим, как вдохновение проникает в темноту человеческой души и озаряет ее новым светом, подобно лучу рассвета, разбивающему мрак ночи! Это дивное создание рук человеческих, и только гений мог создать что-то подобное. Между колоннами стоят другие мраморные группы, изображающие различные аллегории, и бюсты великих людей работы того же Радемеса, но ни одна из них, по нашему мнению, не может сравниться с вышеописанной группой.

В центре зала лежал священный камень, на котором монархи после церемоний коронования клянутся соблюдать интересы страны, ее традиции, законы и обычаи. Этот камень был испещрен неизвестными знаками, что, по мнению сэра Генри, служило доказательством его существования в глубокой древности.

По легенде, этот камень упал с солнца, и, когда будет раздроблен на куски, тогда чужеземный король будет править всей страной. Однако камень выглядел очень прочным, и династия имела шансы процветать еще долгие годы.

В конце зала, на богатых коврах, возвышались два золотых, богато украшенных трона. Над каждым креслом виднелась эмблема солнца, посылающего свои лучи по всем направлениям. Подножьями тронов служили спящие львы с большими топазами вместо глаз. Свет проникал внутрь через узкие отверстия наверху, напоминающие бойницы, но без стекол, неизвестных в этих краях.

У нас не было времени хорошенько рассмотреть зал, потому что мы заметили большое количество людей, собравшихся перед пустыми тронами. Судя по достоинству их осанки, местная знать, облаченная в белые, богато расшитые туники, с разноцветной каймой, с украшенными золотом мечами в руках, сидела на деревянных креслах справа и слева от тронов. Позади каждого из них сгрудились слуги и преданные люди.

Слева от тронов восседала маленькая группа людей — шесть человек, которые заметно отличались от присутствующих. На них была длинная белая одежда с изображением солнца, перевязанная у пояса чем-то вроде золотой цепи, с длинными овальными подвесами из золота в виде рыбьей чешуи, так что при каждом движении они звенели и блестели. Эти люди находились в почтенном возрасте, имели суровый и внушительный вид и длинные бороды.

Среди них выделялся старик лет восьмидесяти — с суровыми чертами лица, высокий, с белоснежной бородой до пояса; его серые глаза смотрели холодным, пронизывающим взглядом. Головы других были непокрыты, а у старца на голове красовалась вышитая золотом шапочка, указывавшая, что обладатель ее — персона особой важности. Позднее мы узнали, что это был Эгон, верховный жрец страны. Когда мы подошли ближе, все люди, включая жрецов, встали и весьма учтиво поклонились нам, приложив два пальца к губам, в знак приветствия. Из-за колонн вышли слуги и принесли кресла, установив их пред тронами. Мы сели втроем, а Умслопогас и Альфонс встали позади нас. Едва мы успели сесть, как раздались звуки труб, справа от трона появился глашатай и что-то громко объявил, причем трижды произнес слово «Нилепта». Другой глашатай повторил речь возле левого трона, три раза упомянув «Зорайю».

Вооруженные люди встали по обеим сторонам тронов и опустили свои копья, зазвенев ими по мраморному полу. Снова заговорили трубы, и с разных сторон появились две королевы в сопровождении шести дам. Присутствующие поднялись, приветствуя их.

Я видал на своем веку красивых женщин и более не прихожу в восторг от прекрасного лица, но красота сестер-королев превосходит всякое описание! Обе были молоды — около 25 лет; высоки и изящно сложены. Но на этом сходство их заканчивалось. Нилепта была женщиной ослепительной красоты, ее правая рука и часть груди, согласно обычаю, были обнажены и сияли белизной из-под складок белой, расшитой золотом тоги. Ее лицо, раз увидев, трудно забыть. Волосы золотистого цвета, собранные небольшими локонами вокруг головы, осеняли чистый, как слоновая кость, лоб, в глубоких серых глазах таились нежность и царственное величие. Все ее лицо поражало прелестью и красотой очертаний. Легкая усмешка приютилась в уголках ее губ, подобно серебристой капле росы на бутоне розы. Из драгоценностей ее украшали золотые обручи в виде змейки на шее, руке и ноге. Ее тога из снежно-белого полотна была богато расшита золотом и эмблемой солнца.

Красота другой королевы носила несколько мрачный оттенок. Волосы Зорайи, волнистые, как у Нилепты, были иссиня-черного цвета и спадали локонами на плечи. Спокойное и холодное лицо оливкового цвета, с большими темными глазами, жестко очерченным ртом, говорило о затаенной страстности и заставило меня подумать о том, как оно изменится, когда страсть вырвется наружу. При виде Зорайи мне припомнились глубокие воды моря, которое в ясные дни ничем не проявляет своей могучей силы, и только в сонном рокоте его слышится затаенный дух бури. Фигура Зорайи, несколько полнее, чем у Нилепты, была также прекрасна. Одеты обе были совершенно одинаково.

Королевы, сама воплощенная царственность, уселись на своих тронах при глубоком молчании всего двора. Эта царственность сказывалась в их формах, грации, достоинстве, даже в варварской пышности окружающей их обстановки. Хотя они и не нуждались в воинах и золоте, чтобы утвердить свою власть и подчинить своей воле людей: достаточно было одного взгляда блестящих глаз, одной улыбки прекрасных уст, чтобы заставить подданных идти на смерть ради них!

Но королевы были прежде всего женщинами и потому не чужды любопытству. Проходя к своим тронам, они бросили быстрый взгляд на нас. Их глаза скользнули по мне, не найдя ничего интересного в незначительном седом старике. С явным удивлением перевели они свой взор на мощную фигуру Умслопогаса, поднявшего топор в знак приветствия, затем пристально вгляделись в капитана Гуда, привлеченные великолепием его мундира, и наконец остановились на лице сэра Генри. Солнечные лучи играли на его светлых волосах и бороде и выставляли в выгодном свете мужественные линии его фигуры. Подняв глаза, он встретил взгляд прелестной Нилепты, и кровь прилила к нежной коже королевы, ее лицо заалело, как лепестки розы, вспыхнули даже грудь, рука и лебединая шея. Сэр Генри тоже покраснел.

«На сцене появились дамы, следовательно, прощай мир и спокойствие!» — подумал я и, вздохнув, покачал головой, потому что знал: красота женщины подобна красоте молний и несет с собой разрушение и отчаяние! Пока я размышлял, обе королевы сели на троны, а придворные на свои места, еще раз зазвучали трубы.

Королева Зорайя указала на нас, и из толпы вышел наш проводник, держа за руку девушку, которую мы спасли из воды. Поклонившись, он обратился к королевам, очевидно рассказывая о нас. Страх на их лице сменился удивлением, пока они слушали историю, потому что дамы не могли понять, каким образом мы очутились на озере, и готовы были приписать наше появление сверхъестественной силе. Рассказ продолжался, и по частым обращениям проводника к девушке я заключил, что он говорил о застреленных бегемотах. Возможно, он привирал, потому что его слова часто прерывались негодующими восклицаниями жрецов и придворных, в то время как королевы слушали с изумлением, особенно когда рассказчик указал на наши винтовки как на орудия разрушения и смерти. Следует пояснить, что обитатели страны Цу-венди были солнцепоклонниками, и бегемот считался у них священным животным[72]. В определенное время года они убивают бегемотов тысячами — специально для этого животные оберегаются в озере, поскольку их кожа идет на панцири для солдат, — что нисколько не мешает туземцам почитать бегемота. Застреленные нами бегемоты принадлежали к священным животным, и специальной обязанностью жрецов было заботиться о них. Таким образом, сами не зная того, мы совершили святотатство.

Когда наш проводник закончил, встал высокий старик с длинной бородой и в круглой шапочке и заговорил бесстрастным тоном. Мне не понравился холодный взгляд его серых глаз, устремленных на нас. Вероятно, он нравился бы мне еще меньше, если бы я понимал его речь и знал, что во имя оскорбленного божества верховный жрец Эгон требовал, чтобы мы были принесены в жертву и сожжены. Завершив речь, он сел, и настала очередь королевы Нилепты. Нежным, музыкальным голосом она обратилась к жрецу, и, судя по ее жестам, она разбирала другую сторону вопроса. Мы, конечно, не подозревали, что она заступалась за нас и просила о помиловании. Наконец она обернулась к Насте, высокопоставленному человеку средних лет, с черной бородой и длинным мечом в руке, ожидая от него поддержки.

Однако, когда она переглянулась с сэром Генри еще при входе в зал и покраснела, как роза, я заметил, что это было неприятно Насте, потому что он закусил губу и схватился за меч. Нам объяснили, что он жаждал получить руку королевы и вступить с ней в брак. Нилепта не могла сделать худшего выбора, чем обратиться к нему за помощью. В то время как Наста тихо заговорил, видимо соглашаясь с доводами верховного жреца, Зорайя, опершись подбородком на руки, смотрела на него с презрительной улыбкой, словно видела насквозь его мысли и планы. Нилепта рассердилась, ее щеки покраснели, глаза сверкнули, и она стала еще красивее. Повернувшись к Эгону, она, казалось, дала ему согласие, потому что жрец низко поклонился ей. Нилепта сделала знак трубачам, и все встали и покинули зал, кроме стражи, которой она приказала остаться на месте.

Нилепта наклонилась и, нежно улыбаясь, с помощью знаков и восклицаний дала нам понять, что желала бы узнать, как мы попали сюда. Очень трудно было объяснить ей это, но меня осенила прекрасная мысль. Набросав карандашом в записной книжке чертеж подземной реки и озера, я подошел к ступеням трона и подал лист Нилепте. Она все сразу поняла и радостно захлопала в ладоши, Зорайя также обо всем догадалась. Нилепта взяла у меня карандаш, с любопытством посмотрела на него и сделала несколько прелестных набросков. На первом она радостно приветствовала обеими руками человека, весьма похожего на сэра Генри. На втором рисунке в воде умирал бегемот, а на берегу стоял напуганный человек. В этом человеке мы без труда узнали верховного жреца. Затем было изображение жуткой огненной печи, в которую Эгон толкал нас своим посохом.

Этот рисунок ужаснул меня, но я несколько успокоился, когда королева ласково кивнула мне и принялась за четвертый набросок. Она нарисовала человека, похожего на сэра Генри, и двух женщин, себя и Зорайю, которые стояли, обняв его и держа над ним меч в знак защиты и покровительства.

Зорайя, все это время наблюдавшая за нами, особенно за сэром Генри, одобрила рисунки легким кивком. Наконец Нилепта набросала чертеж восходящего солнца, пояснив, что должна уйти и что мы встретимся на следующее утро. Сэр Генри выглядел опечаленным, поэтому, желая утешить его, Нилепта протянула ему руку для поцелуя, что он и сделал с благоговением. Зорайя, с которой капитан Гуд не сводил глаз и своего монокля, вознаградила его, также протянув ему руку для поцелуя, хотя взгляд ее был устремлен на сэра Генри. Мне приятно, что я не участвовал в этой церемонии и ни одна из королев не дала мне руки для поцелуя.

Нилепта подозвала к себе начальника охраны и дала ему четкий приказ, улыбаясь, кокетливо кивнула нам и вместе с Зорайей вышла из зала в сопровождении стражи. Офицер, получивший указание Нилепты, с видом глубокого почтения провел нас из зала через разные коридоры и целый ряд пышных апартаментов в большую комнату, освещенную висячими лампами (уже стемнело), устланную богатыми коврами и уставленную ложами. В центре, на столе, был приготовлен прекрасно сервированный ужин. Здесь было восхитительное вино в древних глиняных кувшинах, кубки из золота и слоновой кости.

Слуги, мужчины и женщины, были готовы служить нам, и пока мы ели, до нас донеслось чудное пение. «Серебряная лютня говорила, пока не раздался властный звук трубы!» — пел чей-то нежный голос. Нам казалось, что мы находимся в земном раю, если бы мысль о жестоком верховном жреце не отравляла нашего удовольствия. Но мы так устали, что едва могли сидеть за столом, и скоро начали пояснять жестами, что хотим спать. Нас повели куда-то и хотели положить каждого в отдельную комнату, но мы дали понять, что хотим спать по двое в одной комнате. Ради предосторожности, мы положили Умслопогаса с его топором в главной комнате, у занавешенной двери, ведущей в наше помещение. Капитан Гуд и я легли в одной комнате, сэр Генри и Альфонс — в другой. Сняв одежду, кроме кольчуги, мы бросились на наши роскошные ложа и укрылись богатыми, вышитыми шелком одеялами.

Через две минуты я задремал, как вдруг был разбужен.

— Квотермейн! — позвал меня Гуд. — Вы когда-нибудь видели такие глаза?

— Глаза? — спросил я сквозь сон. — Какие глаза?

— Глаза королевы Зорайи, так, мне кажется, ее зовут.

— Думаю, что у них обеих добрые глаза! — зевнул я и снова задремал.

Но капитан Гуд разбудил меня через пять минут.

— Ну, что еще там?

— Квотермейн, вы заметили, какая у нее фигура?

Этого я не мог вынести. Схватив свою шляпу, лежавшую у постели, я кинул ее прямо в голову Гуда. После этого я заснул сном праведника. Не знаю, спал ли капитан или мечтал о прелестной Зорайе, мне не было до этого дела!

Глава XIII

Народ Цу-венди

Занавес опустился на несколько часов, и актеры новой драмы погружены в глубокий сон, быть может за исключением Нилепты. Лежа в постели, она не могла заснуть, думая о том, кто эти незнакомцы, посетившие ее страну, и что таится в их прошлом, и сравнивая их с туземными мужчинами. У меня нет поэтического таланта, поэтому я опишу страну, в которой мы очутились, простым языком.

Название Цу-венди происходит от слова «цу» — желтый и «венди» — местность. Даже сами обитатели не знают, почему их страна так называется, хотя существует три версии.

Во-первых, название произошло от громадного количества золота, в этом отношении Цу-венди — настоящее Эльдорадо. На расстоянии одного дня езды от Милозиса находятся целые залежи золота — я сам видел золотоносной кварц. В Цу-венди золото — заурядный металл, и серебро ценится выше. Вторая версия связывает название страны с сильно желтеющими, так же как и хлебное зерно, травами. И наконец, прежде здесь жил народ с желтой кожей, который через много поколений превратился в белокожих людей.

Гористая страна Цу-венди расположена в центре континента, имеет форму овала и окружена бескрайними терновыми лесами и болотами, которые тянутся на сотни миль, пустынями и горами. Милозис лежит, по указанию моего анероида, на высоте девять тысяч футов над уровнем моря, но остальная часть страны еще выше. Климат сравнительно холодный, похожий на климат южной Англии, хотя несколько теплее и не так дождлив. Земля чрезвычайно плодородна: здесь растут и злаки, и фрукты, и великолепный строительный лес. На юге производится много сахарного тростника. Местность изобилует каменным углем, черным и белым мрамором, всевозможными металлами, кроме серебра, которое редко встречается в горах, на севере страны. Цу-венди — красивый и живописный край. На рубеже его тянутся два ряда заснеженных гор, которые с западной стороны заканчиваются непроходимым терновым лесом, пересекают страну с севера на юг и проходят на расстоянии восьмидесяти миль от Милозиса. В стране три больших озера, одно из них, как и город, называется Милозис.

Население этой земледельческой страны значительно и составляет от десяти до двенадцати миллионов человек. Средний класс состоит, главным образом, из купцов и офицеров; простой народ — трудолюбивые крестьяне — живут на землях господ, у которых состоят в феодальной зависимости.

Высший класс обладает совершенно белой кожей и чертами лица южного типа, но у простого народа темная кожа, хотя он не походит на негров или других африканских туземцев. Происхождение народа Цу-венди затерялось в глубине веков. Архитектура и скульптура напоминают египетскую, вернее ассирийскую. Известно, что замечательный стиль теперешних построек появился не более восьмисот лет назад и потерял всякие следы влияния Египта.

Наружностью и привычками народ скорее напоминает евреев, — быть может, он и представляет собой потомков одного из десяти племен, рассеянных по всему миру.

Легенда, услышанная мной от арабов на восточном берегу Африки, гласит, что более двух тысяч лет назад в Вавилонии происходили смуты и множество парсов бежало оттуда на корабле на северо-восток Африки, где жили люди, поклонявшиеся солнцу и огню. Местные жители, поссорившись с новыми поселенцами, ушли внутрь континента, где следы их затерялись. Возможно, народ Цу-венди является потомком этих огнепоклонников? Их обычаи смутно напоминают парсов. Сэр Генри утверждает, что в Вавилоне действительно были смуты, в результате которых часть населения покинула страну, а также существовало несколько эмиграций парсов от берегов Персидского залива к восточному берегу Африки.

Земледельцы Цу-венди, однако, отличаются воинственным характером и при всяком удобном случае начинают войну с другими народами, поэтому прирост населения никогда не превышает производительности страны. Политическое устройство страны также способствует этому. Монархическое правление несколько ограничено властью жрецов и совета из высших сановников страны. Но слово короля является законом.

В сущности, система управления напоминает феодализм, хотя рабства, в настоящем значении этого слова, здесь нет. Высшие сановники, номинально являясь подданными короля, совершенно независимы и распоряжаются жизнью и смертью своих подчиненных, воюют и мирятся с соседями сообразно своим интересам, а иногда открыто восстают против короля.

Восемь различных династий владели троном за последнее тысячелетие, захватывая власть после междоусобиц.

Когда мы приехали в страну, дела обстояли лучше, потому что последний король, отец Нилепты и Зорайи, был чрезвычайно способный и энергичный правитель и умел держать в руках и жрецов, и сановников.

Два года прошло после его смерти. Две сестры, его дочери, наследовали трон, поскольку всякая попытка отстранить их от власти вызвала бы войну. Но интриги честолюбивых сановников, претендующих на руку одной из королев, сильно беспокоили страну, и считалось, что без кровопролития не обойдется.

Народ поклонялся солнцу, и, начиная от ничтожных мелочей и заканчивая серьезными событиями, оно играло главенствующую роль. Новорожденного держали под лучами солнца и посвящали солнцу, «символу добра, власти, надежды на вечность» — эта церемония соответствовала таинству крещения. Родители указывали малютке на величественное светило, как на видимую и благотворную силу, и он, едва держась на ножках, учился почитать и боготворить его. Держась за тогу матери, ребенок шел в храм Солнца, и здесь, когда полуденные лучи озаряли центральный алтарь, слушал, как одетые в белое жрецы торжественно пели хвалебный гимн солнцу, видел, как народ с горячей мольбой падал на колени, как при звуках золотых труб приносились жертвы в печи. Здесь же, в храме, жрецы объявляли его «мужем» и благословляли на войну и добрые дела, здесь, перед алтарем, он стоял с избранной невестой, и здесь же, если брак несчастлив, мог развестись с женой.

Так проходит вся жизнь человека, пока его не приносят сюда мертвым. Когда последний луч заходящего солнца озарит его бледное, мертвое лицо, он исчезает в раскаленной печи под алтарем… и все кончено!

Жрецы солнца не женятся и набираются из молодых людей, специально предназначенных для этой цели родителями. Посвящение в сан жреца зависит от короля, но назначенный жрец не может уклониться от своих обязанностей. Не ошибусь, если скажу, что собственно жрецы правят страной. Приказание верховного жреца в Милозисе немедленно и безропотно выполняется всеми жрецами, живущими за три или четыре сотни миль от него. Они являются главными судьями в стране и по уголовным, и по общественным делам, хотя допускается апелляция в совет сановников и от них к королю. Жрецы наделены огромной властью в делах нравственного и религиозного характера, вплоть до отлучения от церкви. И это серьезное и опасное оружие в их руках! Должен признать, что жрецы солнца мудры и осторожны в своих поступках. Редко случается, чтобы они выказали излишнее рвение в преследовании. Напротив, они склонны к пощаде и милосердию, чтобы не раздражать добродушный, но сильный народ, который кротко несет их ярмо на своей спине, но способен восстать и сбросить его с себя.

Один из источников неограниченного могущества жрецов — монополия на грамотность и познания в астрономии, что помогает им держать народ в руках, предсказывая затмения и появление комет. В стране Цу-венди лишь немногие из высшего класса умеют читать и писать, в отличие от жрецов.

Законы страны достаточно справедливы, но разительно отличаются от законов цивилизованных стран. Например, в Англии сурово карается всякое покушение на чужую собственность, гораздо строже, чем покушение на жизнь человека. И это вполне понятно у народа, преобладающая страсть которого — деньги! Любой человек может избить до смерти свою жену или жестоко обойтись с детьми, но это обойдется дешевле, чем если он покусится на чужую пару старых сапог.

В Цу-венди на это смотрят иначе. Убийство наказывается смертью, предательство, ограбление сирот или вдов, святотатство, попытка нарушить спокойствие страны — все это грозит виновнику смертью в печи под алтарем бога солнца. За другие проступки, включая праздность, виновный осуждается на работу на государственных стройках, сообразно величине проступка. Социальная система Цу-венди предоставляет полную свободу любому, если только он не нарушит законов и обычаев страны.

Существует здесь и полигамия, но у большинства мужчин только одна жена, во избежание лишних расходов. По закону, если у мужчины нескольких жен, он обязан предоставить каждой из них отдельное помещение. Первая жена — это законная жена, и ее дети принадлежат «дому отца». Дети других жен принадлежат дому своих почтенных матерей. Но первая жена, вступив в брак, может заключить условие, чтобы ее супруг не имел других жен. Впрочем, это случается редко, и женщины держатся за полигамию, которая дает большие преимущества первой жене, являющейся таким образом главой нескольких хозяйств. На брак здесь смотрят как на гражданский договор, и подчиняться известным условиям является обязательным для обеих сторон, развод совершается формально и с церемониями.

В общем, Цу-венди — добрый, веселый, мягкосердечный народ. Между ними нет ярых торговцев и особой любви к деньгам. Они стараются заработать столько, чтобы прожить. Цу-венди чрезвычайно консервативны и с недоверием относятся к нововведениям и реформам. Деньги у них серебряные, золото идет только на украшения. Торговля существует, главным образом, в виде мены. Земледелие — главное занятие жителей, и работают они усердно. Большое внимание уделяется разведению скота и лошадей, таких прекрасных животных я не встречал ни в Европе, ни в Африке.

Система податей несложная: государство берет третью часть заработка земледельцев, жрецы получают пять процентов с остатка. Но если человек впадет в нищету, то правительство поддерживает его и помогает. Если он ленив, его отсылают работать на государственных стройках, и правительство берет на себя заботу о его женах и детях. В Цу-венди дороги и дома строит государство, и делает это очень заботливо. Оно также содержит армию в двадцать тысяч человек.

За свои пять процентов жрецы несут службу при храмах, совершают религиозные церемонии, содержат школы. Некоторые храмы имеют свое имущество, но жрецы не имеют права собственности.

Возникает вопрос, на который я с трудом могу ответить: народ Цу-венди принадлежит к цивилизованной или варварской расе? В некоторых сферах искусства они достигли высокой степени совершенства, например в архитектуре и скульптуре. Полагаю, ни одна страна в мире не сравнится в этом с ними. Но в других вещах они несведущи. Сэр Генри, кое-что понимающий в этом, показал им, как смешать кремнезем и известь, а туземцы признались, что никогда не видели стекла, и их глиняная посуда очень первобытна. Наши карманные часы восхитили их. Они не подозревали об электричестве, паре, порохе, книгопечатании, почте и благодаря этому избежали многих несчастий, потому знание рождает печали.

В культе Цу-венди нет ничего возвышенного. Ее последователи верят в загробную жизнь, но это какая-то первобытная, необоснованная вера, а вовсе не сущность религии. Как ни великолепны обряды поклонников культа солнца, религией его сложно назвать.

Мне остается сказать теперь только о языке Цу-венди, очень звучном и богатом. Сэр Генри уверяет, что он походит на греческий язык, с которым я, к сожалению, не знаком. Язык Цу-венди очень прост, его легко изучить, хотя многие слова в нем созвучны. Мы быстро овладели основами языка Цу-венди, поскольку он повсюду окружал нас. Местные люди очень любят поэзию, и их язык удивительно хорошо звучит в стихах.

Письменность Цу-венди, по словам сэра Генри, происходит от финикийской и немного заимствовала из египетского иератического письма, но точно не скажу, так как мало смыслю в этом. Мне известно лишь, что алфавит Цу-венди состоит из двадцати двух букв и буквы «Б», «Е» и «О» похожи на наши. В целом письменность сложная, но поскольку народ Цу-венди не пишет ничего, кроме деловых документов, то он вполне доволен своим алфавитом.

Глава XIV

Храм Солнца

Мои часы показывали половину восьмого утра, когда я проснулся, проспав ровно двенадцать часов и чувствуя себя несравненно лучше. Благодатная вещь сон! Крепкий сон так освежил нас после долгих дней труда и опасности! Легли мы в постель усталыми, измученными, а проснулись совершенно бодрыми!

Первое, что мне бросилось в глаза, когда я сел на шелковом ложе — никогда не спал на такой постели, — это монокль капитана Гуда, устремленный на меня. По его взгляду я понял, что он ждал моего пробуждения.

— Квотермейн, вы заметили ее ноги, особенно лодыжки? Они гладкие и блестящие, словно мрамор!

— Лучше взгляните, Гуд, что там, — возразил я, указывая на занавес, из-за которого вынырнул слуга, показывавший жестами, что готов вести нас в ванную.

Мы с удовольствием согласились и последовали в чудесную мраморную комнату с емкостью, наполненной кристальной водой, посередине, куда с наслаждением погрузились. Искупавшись, мы вернулись в свои апартаменты, оделись и отправились завтракать. После завтрака мы долго прохаживались по комнате, любуясь обивкой стен, коврами и статуями и поджидая, что будет дальше. За это время мы так привыкли удивляться, что теперь были готовы ко всему. Снова появился слуга и любезно пояснил знаками, что мы должны следовать за ним. Мы повиновались не без колебаний, потому что догадывались, что верховный жрец Эгон не простил нам убитого бегемота. Однако мы надеялись на защиту королев, зная, что если женщина захочет что-то сделать, то всегда найдет возможность. Минутная прогулка через коридоры и двор, и мы очутились у больших ворот дворца, ведущих на холм к храму Солнца.

За массивными, искусно вырезанными воротами находился ров, наполненный водой, с перекинутым через него подъемным мостом. Как только мы приблизились, половина ворот распахнулась, и мы остановились, глядя на самую прекрасную в мире дорогу к храму. По обеим сторонам дороги величественно возвышались здания из красного гранита — жилища придворных и сановников, тянувшиеся на милю до холма, увенчанного храмом Солнца, господствовавшим над местностью. Пока мы любовались этим грандиозным зрелищем, к воротам подъехали четыре экипажа, запряженные белыми, как снег, лошадьми. Это были двухколесные деревянные экипажи на крепкой оси и рессорах. Колеса с четырьмя спицами были оббиты железом. В передней части, над осью, находилось сиденье для кучера, с перилами, чтобы он мог удержаться на месте при тряске. Внутри располагались три низких сиденья — два по бокам и одно сзади.

Если прочно сделанный экипаж выглядел немного неуклюже и оставлял желать лучшего, то про лошадей этого нельзя было сказать. Кони были великолепны, не очень крупные, но крепкие, с маленькой головой и широкими копытами, быстрые и горячие. Первый и четвертый экипаж были заняты стражей, поэтому мы с Альфонсом забрались во второй экипаж, а сэр Генри, Гуд и Умслопогас — в третий и двинулись в путь.

В стране Цу-венди принято пускать лошадей рысью, но если путь короткий, то их пускают галопом. Едва мы успели сесть, кучер закричал, и лошади рванули вперед. От быстрой езды у нас перехватило дыхание. Несчастный Альфонс, откинувшись на спинку с отчаянным лицом, воскликнул, что никогда больше не сядет в этот «дьявольский фиакр». На его вопрос, куда мы едем, я ответил, что нас везут бросить в печь для жертвоприношений. Надо было видеть его лицо, когда он отчаянно завопил!

Но экипаж несся вперед, и ветер, свистя у нас в ушах, заглушал крики Альфонса.

Наконец перед нами, во всем удивительном блеске и пышной красоте, показался храм Солнца, гордость народа Цу-венди, примерно как храм Соломона для иудеев. Огромные средства и труд нескольких поколений были вложены в строительство этого здания, законченное только пятьдесят лет назад. Результат был потрясающий не только по размерам — это самый большой храм в мире, — но по совершенству постройки, красоте материала и удивительной работе строителей. Храм, занимающий площадь в восемь акров на вершине холма, вокруг которого располагались жилища жрецов, имел форму большого цветка. От купола, словно от серединки цветка, расходились в виде лучей двенадцать лепесткообразных портиков, посвященных месяцам года и уставленных статуями, воздвигнутыми в честь знаменитых людей. Вышина купола достигала четырехсот футов, длина лучей — ста пятидесяти.

Белый мрамор, из которого было выстроено здание, представлял разительный контраст с красным гранитом городских домов и, подобно короне, сиял на челе Темной королевы. Наружная сторона купола и портиков были покрыты листовым золотом. Свод каждого портика венчала золотая фигура ангела с трубой в руке и распростертыми крыльями. Можно лишь представить, как удивительно красивы эти золотые своды, сияющие в лучах солнца, подобно тысяче огней, на мраморной горе; они сверкали так ярко, что были видны с горных вершин, за сотни миль отсюда. Эффект зрелища еще усиливался великолепными цветами, которые опоясывали мраморную стену храма и состояли из золотых чашечек и лепестков.

Главный вход в храм — между двумя обращенными к северу дворами — защищали бронзовые ворота и мраморные двери, украшенные аллегориями. За ними находилась другая дверь из белого мрамора, ведущая внутрь храма. Очутившись наконец в главном зале, под куполом, вы идете в тишине к центральному алтарю, поражаясь красоте убранства. Мраморный купол над вашей головой напоминает купол храма Святого Павла в Лондоне, и под ним парит фигура ангела, собирающего целое море солнечных лучей. На восточной и западной стороне находятся два других алтаря, также озаренных лучами солнца, льющимися в полумрак святыни. Повсюду белизна мрамора, таинственность и красота!

На центральном алтаре из мрамора, украшенном золотом, горит бледное пламя, увенчанное легким голубоватым дымком. К основанию алтаря, выполненного в форме солнца, приделаны двенадцать больших лепестков чистого золота. Всю ночь и весь день эги лепестки закрыты над алтарем, подобно тому, как лепестки лилии закрываются в ненастную погоду. Но когда полуденные лучи солнца проникают сквозь купол и озаряют золотые цветы, лепестки таинственным образом раскрываются.

Десять золотых ангелов стерегут покой святыни. Эти фигуры с благоговейно склоненной головой, с лицом, закрытым крыльями, поражают красотой. К востоку от главного алтаря пол сделан не из белого мрамора, как везде, а из прочной меди, и это обстоятельство обратило на себя мое внимание. Восточный и западный алтари не так богаты и красивы, хотя также созданы из золота, и крылатые фигуры золотых ангелов охраняют их. В стене позади восточного алтаря есть окно в виде бойницы. Сюда врывается первый луч восходящего солнца, нежно касается лепестков большого золотого цветка-алтаря и падает на западный алтарь. Вечером последние лучи заходящего солнца долго покоятся на восточном алтаре, пока не погаснут во мраке ночи.

За исключением трех алтарей и крылатых фигур над ними, остальное пространство храма под белым куполом пусто и лишено украшений, что, как мне кажется, усиливает грандиозное впечатление, которое производит храм Солнца.

Сравнивая это гениальное произведение искусства с пестрыми постройками и жалкими узорами, которыми архитекторы украшают европейские города, я думаю, что им бы следовало поучиться у мастеров Цу-венди! Когда мои глаза привыкли к полумраку храма, к совершенству его линий и очертаний, с моих губ сорвалось невольное восклицание: «Здесь бы любой уверовал!» Несмотря на некоторое святотатство, это высказывание яснее выражает мою мысль, чем вежливая похвала.

У ворот храма нас встретили стражники, находившиеся в подчинении жрецов. Они провели нас в один из портиков и оставили на полчаса. За это время мы успели переговорить о том, что находимся в большой опасности и в случае нападения на нас будем защищаться, насколько возможно. Умслопогас немедленно заявил, что разобьет голову верховного жреца своим топором. С того места, где мы стояли, было видно толпу в храм, собравшуюся в ожидании необычайного события. Каждый день, когда полуденные лучи солнца озаряют центральный алтарь, при звуке труб совершается жертвоприношение богу солнца, состоящее иногда из трупа барана или быка, иногда из фруктов и зерна. Случается это и позже: Цу-венди лежит недалеко от экватора и очень высоко над уровнем моря, поэтому солнце и после полудня бросает вертикально свои горячие лучи на землю. Сегодня жертвоприношение должно было произойти в восемь минут первого.

Ровно в двенадцать часов появился жрец, и по его знаку стражники пригласили нас внутрь, куда мы и проследовали с охваченным ужасом Альфонсом. Море людей окружало центральный алтарь и жадно разглядывало иностранцев, совершивших святотатство, — первых иностранцев, которых им довелось увидеть у себя.

При нашем появлении ропот пробежал в толпе. Мы прошли через центральный зал и остановились с восточной стороны, там, где пол был сделан из меди, лицом к алтарю. Пространство вокруг золотых крылатых фигур было огорожено от толпы веревкой. Одетые в белое жрецы, с золотыми трубами в руках, встали кругом позади Эгона, верховного жреца, с забавной шапочкой на голове. Мы ожидали, не подозревая, что уготовано нам, хотя слышали странное шипение под медным полом. Я оглянулся, желая видеть, появились ли сестры-королевы в храме, но их не было. Снова раздался звук трубы, и, к моей радости, вошли обе королевы в сопровождении сановников, среди которых я узнал Насту, и отряда охраны. Королевы встали впереди, слева и справа остановились сановники, а позади, полукругом, расположилась стража.

Наступило молчание. Нилепта взглянула на нас и поймала мой взгляд. Мне показалось, она хотела что-то сказать. С моего лица ее взгляд скользнул на медный пол, затем последовало едва заметное движение головы. Сначала я не понял, и она повторила. Нужно сойти с медного пола! Еще взгляд — и моя догадка перешла в уверенность: опасность таилась под медным полом! Не поворачивая головы, я шепотом велел сэру Генри и Умслопогасу подвинуться назад, медленно, шаг за шагом, пока мы не очутимся на мраморном полу.

Сэр Куртис передал мои слова капитану Гуду и Альфонсу. Мы начали медленно незаметно пятиться, так незаметно, что только Нилепта и Зорайя увидели это. Нилепта снова кивнула мне в знак одобрения. Глаза Эгона были в молитвенном экстазе обращены к алтарю, когда он внезапно поднял свои длинные руки и торжественным голосом запел гимн солнцу.

Это было воззвание к солнцу, и смысл его состоял в следующем:

Молчанием скованы недра глубокого мрака.

Только в небесном пространстве звезда говорит со звездой.

Земля скорбит и обливается слезами, усеянная звездами ночь обнимает ее, но не может утешить.

Она одевается в туман, словно траурное платье, и протягивает свои бледные руки к востоку.

Там, на далеком востоке, виднеется полоска света; земля смотрит туда, с надеждой воздевая руки.

Тогда ангелы слетаются из священного места, о солнце, и разгоняют темноту своими огненными мечами.

Луна бледнеет, как лицо умирающего человека.

Ты, о солнце светлое, появляешься во всей славе твоей!

О ты, лучезарное солнце, одетое в огненную мантию!

Ты шествуешь по небу в своей огненной колеснице!

Земля — твоя невеста. Ты возьмешь ее в свои объятия, и она родит тебе детей. Ты любишь ее, она принадлежит тебе!

Ты — отец мира, источник света, о солнце!

Твои дети протягивают к тебе руки и греются в лучах твоих!

Старики тянутся к тебе и вспоминают былую силу и удаль!

Только смерть забывает о тебе, лучезарное солнце!

Когда ты гневаешься, ты прячешь лик свой от нас.

Темная завеса облаков скрывает тебя, земля дрожит от холода, и небеса плачут. Плачут под ударами зловещего грома, и слезы их дождем падают на землю.

Небеса вздыхают, и эти вздохи слышатся в порывах ветра. Цветы умирают, плодородные поля скучают и бледнеют, старики и дети прячутся и тоскуют.

По твоему живоносному телу и свету, о солнце!

Скажи, кто ты, о вечное солнце?

Кто утвердил тебя на твоей высоте, о ты, вечное пламя?

Когда появилось ты и когда окончишь свой путь по небу?

Ты — воплощение живущего духа!

Ты неизменно и вечно, потому что ты — начало всего и тебе не будет конца, когда дети твои будут забыты!

Да, ты вечно и бесконечно! Ты восседаешь в высоте на своем золотом троне и ведешь счет векам!

Отец жизни! Лучезарное, животворное солнце!

Эгон закончил гимн, весьма красивый и оригинальный, и после минутной паузы взглянул вверх, к куполу, и произнес:

— О солнце, сойди на свой алтарь!

И вдруг случилась удивительная вещь! С высоты, подобно огненному мечу, блеснул яркий луч света… Он озарил лепестки золотого алтаря, и дивный цветок раскрылся под его лучезарным дыханием. Медленно расходились большие лепестки, открывая золотой алтарь с огнем. Жрецы затрубили в трубы… Громкий крик пронесся в толпе и поднялся к золоченому куполу, вызвав эхо в мраморных стенах храма. Солнечный луч упал на золотой алтарь, на священное пламя, которое заволновалось, закачалось и исчезло. Снова раздались звуки труб, и снова жрецы воздели руки, восклицая:

— Прими жертву нашу, о священное солнце!

Я снова поймал взор Нилепты, устремленный на медный пол.

— Берегитесь! — предупредил я друзей.

Эгон, наклонившись, коснулся алтаря. Лица в толпе вокруг нас вдруг покраснели, потом побелели… Глубокий вздох пронесся над нами, Нилепта невольно прикрыла глаза рукой, а Зорайя что-то шепнула начальнику охраны. Внезапно медный пол со скрежетом разверзся, открывая ужасную печь под алтарем, огромную и настолько раскаленную, что в ней могло плавиться железо.

Закричав от ужаса, мы отскочили назад, все, кроме несчастного Альфонса, который, наверное, упал бы в огонь, если бы сильная рука сэра Генри не оттащила его назад.

Зловещий ропот поднялся в толпе. Мы пятились, закрывая Альфонса, который прятался за наши спины. Ружья у нас вежливо отняли во дворце, но с нами были револьверы, потому что здесь никто не знает, какую опасность они представляют. Топор Умслопогаса никто не решился отнять, и теперь зулус с вызывающим видом раскручивал его над головой.

Жрецы выхватили мечи из-под белых одежд и бросились на нас. Действовать или погибать! Здоровый и рослый жрец, первым приблизившийся к нам, рухнул от выпущенной мной пули и с душераздирающим криком скатился в огонь, приготовленный совсем для других людей.

Не знаю, что повлияло на жрецов — ужасный крик или звук неожиданного выстрела, но они остановились, парализованные страхом. Прежде чем они опомнились, Зорайя что-то сказала, и целая стена вооруженных людей окружила нас, обеих королев и придворных. Последний вопль сгоревшего жреца замер внизу, и воцарилась мертвая тишина. Жрецы колебались, народ замер в ожидании.

— Прикажите закончить жертвоприношение! — закричал с перекошенным от злобы лицом верховный жрец Эгон, обращаясь к королевам. — Разве эти чужеземцы не совершили святотатства? Зачем вы прикрываете королевской мантией злодеев? Они обречены на смерть, потому что убили волшебством вашего жреца! Как ветер с небес, прилетели они сюда, откуда и кто они — никто не знает! Берегитесь, королевы, оскорблять величие бога перед его священным алтарем! Его власть выше вашей власти, его суд справедливее вашего суда! Берегитесь поднять против него нечестивую руку! Пусть жертвоприношение совершится, о королевы!

Первой заговорила Зорайя, и, как ни серьезна была ее речь, мне слышалась в ней насмешка.

— О Эгон, ты сам хочешь поднять нечестивую руку против правосудия бога. Полуденная жертва принесена, солнце приняло в жертву своего жреца! — В ее словах была правда, и народ одобрительно зашептался. — Подумай об этих людях! Они чужеземцы, приплывшие сюда по озеру. Кто принес их сюда? Как добрались они? Откуда ты знаешь, что они, так же как мы, не поклоняются солнцу? Разве принимать тех, кто приехал в нашу землю, значит бросать их в огонь? Стыдись! Разве это гостеприимство? Нас учили принять чужеземца и обласкать его, перевязать его раны и накормить! Ты хотел обласкать их огнем в печи и накормить дымом? Стыдись! — Она замолчала, наблюдая, какое впечатление ее слова произвели на толпу, и видя, что народ поддерживает ее, сменила тон. — На место! — крикнула она резко. — На место, говорю вам. Дайте дорогу королевам и тем, кого они покрыли королевской мантией!

— А если я не хочу, королева? — процедил сквозь зубы Эгон.

— Стража проложит нам дорогу, — последовал гордый ответ, — даже здесь, в святилище, через трупы жрецов!

Эгон побледнел от ярости и взглянул на толпу. Было очевидно, что симпатии народа на стороне королевы. Цу-венди — любопытные и общительные люди. Как ни чудовищно было в их глазах наше святотатство, они вовсе не радовались мысли бросить в огненную печь живых чужеземцев, которых видели впервые и о которых хотели разузнать побольше. Эгон видел это и колебался.

— Сестра права, Эгон, — обратилась к нему своим музыкальным голосом Нилепта. — Возможно, чужеземцы также служители солнца, но не могут сказать об этом. Оставь их, пока они не выучат наш язык! Разве можно осуждать, не выслушав оправдания? Когда эти люди будут в состоянии говорить за себя, тогда мы расспросим их и все выясним!

Это была отличная уловка для Эгона, и старый мстительный жрец ухватился за нее.

— Пусть будет так, о королевы! Отпустим этих людей с миром и, когда они выучат наш язык, допросим их! Я же вознесу мою смиренную молитву перед алтарем божества, чтобы отвратить от страны бедствие, посланное в наказание за святотатство!

Хвалебные возгласы были ответом на слова жреца.

Окруженные королевской стражей, мы направились из храма во дворец и долго обсуждали опасность, которой нас подвергли жрецы. Даже королевы бессильны против их могущества! Если бы не их хитрость, мы были бы убиты. Но кажется, попытка бросить нас в огонь, когда мы не подозревали об опасности, была не последней уловкой жрецов, чтобы покончить с нами.

Глава XV

Песня Зорайи

Мы вернулись во дворец и отлично проводили время. Обе королевы, сановники и народ старились выказать нам почтение и засыпали подарками. Что касается печального инцидента с бегемотом, то его, к нашей радости, предали забвению. Каждый день появлялись делегации, рассматривали наши одежду и кольчуги, ружья и инструменты, особенно карманные часы, которыми они восторгались. Но мы пришли в ярость, когда модные франты Цу-венди вздумали скопировать нашу одежду, а именно мундир капитана Гуда.

Однажды утром нас ожидала многочисленная группа людей, и капитан Гуд, как обычно, дал рассмотреть им свою морскую форму. Но эта делегация состояла из людей другого класса, чем те, что приходили к нам раньше. Они были чрезвычайно учтивы, и все их внимание было обращено на подробности формы, с которой они сняли мерку.

Капитан Гуд был очень польщен, не подозревая, что имеет дело с шестью главными портными города Милозиса. Через день он имел удовольствие увидеть семь или восемь туземцев, щеголявших в полной морской форме. Мне никогда не забыть выражение удивления и досады на его лице!

Чтобы этого не повторилось, мы решили носить местное платье, тем более что наша одежда порядком износилась. И хотя выглядели мы в нем смешно, но должен признать, что ничего удобнее я не носил в своей жизни. Только Умслопогас отказался надеть костюм Цу-венди. Когда его набедренная повязка износилась, зулус сделал себе новую и продолжал ходить голым, как его топор.

Все это время мы изучали язык Цу-венди и сделали значительные успехи. На следующее утро после нашего приключения в храме к нам явились трое почтенных жрецов, вооруженных манускриптами, чернилами и перьями, и объяснили, что посланы обучать нас. Все мы, за исключением Умслопогаса, охотно засели за уроки, посвящая им четыре часа в день. Зулус же и слышать не хотел об учебе. Когда один из наставников подошел к нему с книгой и развернул ее с улыбкой на устах, подобно церковному старосте, который подобострастно подносит кружку для пожертвований богатому, но скупому прихожанину, Умслопогас вскочил со страшным ругательством и завертел топором перед глазами испуганного жреца. Тем и закончилась попытка научить его языку Цу-венди.

Целое утро мы проводили в этом полезном занятии, которое становилось все интереснее для нас, а после полудня наслаждались полной свободой. Иногда мы ходили гулять, осматривали золотые россыпи или мраморные каменоломни, иногда охотились с собаками. Это прекраснейший спорт, и королевские конюшни были к нашим услугам. Кроме того, Нилепта подарила нам четырех великолепных коней.

Случалось нам бывать и на ястребиной охоте, пользующейся популярностью у Цу-венди: ястребов здесь выпускают на птицу вроде куропатки, замечательную быстротой и силой полета. Отбиваясь от нападения ястреба, птица взлетает высоко в воздух и представляет прекрасное зрелище! Иногда охоту разнообразят, выпуская прирученного орла на животное, похожее на антилопу. Огромная птица красиво парит в воздухе, поднимаясь все выше и выше, пока не превращается в едва заметную черную точку, и вдруг, словно пуля, падает вниз на животное, скрытое густой травой от всех, кроме ее глаз.

В другие дни мы отплачивали за визиты, посещая красивые замки сановников и деревушки под стенами этих замков. Мы видели виноградники, хлебные поля, великолепные парки с роскошной растительностью, приводившей нас в восхищение.

Огромные деревья, сильные, как могучие великаны, гордо поднимают свою голову навстречу бурям. Как радуются наступлению весны! Как громко разговаривают они с ветром! Тысячи эоловых арф не могут сравниться со вздохами гигантских деревьев, с шелестом их листвы! Проходят века… А дерево стоит, любуясь восходом и закатом солнца, звездами, бесстрастное, спокойное под ревом урагана, под дождем или снегом; тянет соки из недр матери-земли и, следя за течением веков, изучает великую тайну рождения и смерти. Целые поколения проходят перед ним, люди, династии, пока в назначенный день не разыграется свирепая буря и не нанесет ему последний удар.

По вечерам у сэра Генри, капитана Гуда и у меня вошло в привычку ужинать с королевами, конечно не всегда, но примерно через день, когда они были не заняты государственными делами. Эти маленькие ужины были прекрасны. Думаю, что особая прелесть Нилепты заключалась в ее простоте и наивном интересе ко всяким пустякам. Это была самая простая и милая женщина, какую я когда-либо знал, спокойная, удивительно кроткая и нежная; но она умела быть гордой королевой, принимая важные решения, и пламенной дикаркой, если ее раздражали.

Никогда мне не забыть сцены, когда я в первый раз убедился, что она любит сэра Куртиса. Это случилось из-за пристрастия капитана Гуда к женскому обществу. Прошло три месяца обучения языку Цу-венди, когда капитан решил, что ему страшно надоел старый наставник, и, не говоря никому ни слова, заявил жрецу, что мы не можем делать дальнейших успехов в языке, если нас не будут учить женщины. «Молодые женщины, — заботливо добавил он. — На моей родине, — пояснил Гуд, — существует обычай выбирать прелестнейших девушек, чтобы учить языку чужестранцев».

Ученые джентльмены слушали разинув рот. Они поверили его словам, философски допуская, что созерцание красоты благодатно действует на развитие ума, подобно тому, как солнце и свежий воздух физически оживляют человека. Было решено, что мы несравненно быстрее и легче выучим язык Цу-венди, если найдутся учительницы! Поскольку женский пол болтлив, то мы таким образом вскоре приобретем нужную нам практику в языке. Жрецы ушли, уверяя капитана Гуда, что его приказание вполне соответствует их желанию!

Можно себе представить мое удивление и ужас, думаю, так же как и сэра Генри, когда, войдя в комнату для занятий, на следующее утро мы увидели вместо наших почтенных наставников трех прехорошеньких молодых женщин, которые краснели, улыбались и приседали, поясняя, что присланы обучать нас. Пока мы удивленно переглядывались, Гуд начал объяснять, что жрецы посоветовали ему накануне вечером найти учительниц для дальнейшего изучения языка.

— Ладно, — сказал сэр Генри, отвечая на мой незаданный вопрос. — Если мы отошлем дам, это может оскорбить их чувства. Нельзя быть грубыми, вы видите, что они покраснели.

Капитан Гуд начал урок с самой хорошенькой из трех, и я со вздохом последовал его примеру. День прошел хорошо. Молодые дамы были очень снисходительны и только смеялись, когда мы перевирали слова. Я никогда не видел Гуда таким внимательным к уроку; даже сэр Генри, казалось, с новым рвением принялся за изучение языка. «Неужели так будет всегда?» — подумал я.

На следующий день мы были несколько любезнее с дамами, уроки прерывались их вопросами о нашей родине, и мы отвечали, как умели, на языке Цу-венди. Капитан Гуд уверял свою учительницу, что ее красота превосходит красоту целой Европы, как солнце — красоту месяца.

— Я только учительница и ничего больше, нельзя говорить такие вещи бедной девушке! — возразила она.

Затем дамы спели нам очень трогательную песню Цу-венди. На третий день мы были уже друзьями. Гуд рассказывал хорошенькой учительнице свои любовные приключения, чем очень растрогал ее. Своей учительнице, веселой голубоглазой девушке, я толковал об искусстве Цу-венди, а она, пользуясь всяким удобным случаем, сажала мне на спину какое-то насекомое вроде таракана. Сэр Генри со своей наставницей тоже углубился в изучение слов и их значений на языке Цу-венди. Дама нежно произносила слово, означающее «рука», — и сэр Генри брал ее за руку, произносила слово «глаза» — и он заглядывал в ее глубокие глаза, затем послышалось слово «губы»… Но в этот момент моя учительница ухитрилась засунуть мне за ворот таракана и, громко смеясь, убежала. Смеясь над дерзостью моей учительницы, я попытался избавиться от гадкого насекомого. Затем схватил подушку, на которой она сидела, и бросил ей вслед.

Вообразите мой стыд и ужас, когда дверь внезапно отворилась, и в сопровождении двух воинов к нам вошла Нилепта. Брошенная мной подушка попала прямо в голову воина. Я тотчас притворился, что не имею к этому никакого отношения. Гуд перестал вздыхать, сэр Генри засвистел, а бедные девушки совершенно растерялись.

Нилепта же выпрямилась во весь рост, и лицо ее покраснело, потом побледнело как смерть.

— Убейте ее! — приказала она воинам взволнованным голосом, указывая на прекрасную учительницу сэра Генри.

Воины стояли в нерешимости.

— Вы слышали мое приказание? — гневно спросила она.

Стражники двинулись к девушке с поднятыми копьями, но сэр Генри вовремя опомнился, заметив, что комедия грозит превратиться в трагедию.

— Стойте! — велел он, закрывая собой испуганную девушку. — За что ты хочешь убить ее?

— У тебя, должно быть, есть достаточная причина защищать ее? — ответила рассерженная королева и упрямо топнула ногой: — Она умрет!

— Хорошо, — ответил сэр Генри, — тогда я умру вместе с ней! Я твой слуга, делай со мной, что угодно! — и гордый англичанин склонил перед королевой свою голову.

— Я хотела бы убить и тебя, потому что ты смеешься надо мной! — воскликнула Нилепта и, не зная, что делать дальше, неожиданно разразилась потоком слез. И была она так хороша в своем страстном отчаянии, что я, старик, позавидовал сэру Генри, который бросился утешать ее.

Держа ее в своих объятиях, он объяснял ей все, что произошло у нас, и, казалось, слова сэра Генри утешили Нилепту, потому что она быстро успокоилась и ушла, оставив нас расстроенными.

Спустя мгновение к нам вернулся один из воинов и объявил девушкам, что они под страхом смерти немедленно должны уехать из города домой и тогда никто их не тронет. Наши наставницы сейчас же ушли, заметив на прощание, что ничего не поделаешь и они довольны тем, что хоть немного помогли нам в изучении языка Цу-венди. Моя учительница была весьма милой девушкой, и, забыв о таракане, я подарил ей сохранившуюся у меня шестипенсовую монету. Следующие занятия, к моему великому облегчению, проводили наши почтенные наставники.

Вечером мы ожидали ужин со страхом и трепетом, но нам сообщили, что у королевы Нилепты сильно разболелась голова. Эта головная боль продолжалась целых три дня, на четвертый Нилепта снова появилась и с нежной улыбкой протянула сэру Генри руку, чтобы он вел ее к ужину.

Королева ни малейшим намеком не вспомнила о прискорбном инциденте, заметив лишь, что в тот день, когда она приходила навестить нас и застала за уроками, у нее разболелась голова. С легким, присущим ей юмором, Нилепта добавила, что, вероятно, на нее так ужасно подействовал вид учащихся людей.

Сэр Генри согласился, что королева действительно не походила на себя в тот день, и Нилепта бросила на него взгляд, который мог уколоть не хуже ножа!

Так закончилась эта история. После ужина Нилепта пожелала устроить нам экзамен и осталась довольна результатом. Она предложила дать нам урок, особенно сэру Генри, и мы нашли этот урок очень интересным.

Все время, пока мы разговаривали или, вернее, учились разговаривать и смеялись, Зорайя, сидя в резном кресле, смотрела на нас и читала на наших лицах, как в книге, время от времени вставляя несколько слов и улыбаясь своей загадочной улыбкой, похожей на луч солнца, прокравшийся сквозь грозовое облако. Капитан Гуд устроился возле Зорайи и благоговейно взирал на нее сквозь монокль, потому что влюбился в ее мрачную красоту, тогда как я всегда побаивался ее. Понаблюдав за Зорайей, я пришел к выводу, что под видимой бесстрастностью глубоко в душе она прятала зависть к Нилепте. Я открыл еще — и это открытие испугало меня, — что Зорайя влюбилась в сэра Генри. Но в этом я не был до конца уверен. Нелегко прочесть что-либо в сердце холодной и надменной женщины, но чутье охотника, знающего, в какую сторону подует ветер, не подвело меня.

Прошло еще три месяца, и за это время мы достигли значительных успехов в изучении языка Цу-венди. Мы приобрели также любовь населения и придворных, завоевав себе репутацию ученых мужей. Сэр Генри показал туземцам, как изготовить стекло, в котором они нуждались; с помощью старого альманаха, захваченного из Англии, мы предсказывали изменения погоды и неба, совершенно неизвестные местным астрономам. Мы объяснили устройство паровой машины и много разных вещей, которые приводили Цу-венди в удивление. За это мы удостоились больших почестей и были произведены в офицеры отряда охраны сестер-королев, причем нам было отведено постоянное помещение во дворце и дано право голоса в вопросах национальной политики.

Как ни ясно было над нами небо, на горизонте собиралась большая туча. Конечно, никто не упоминал больше об убитых бегемотах, но трудно было предположить, чтобы жрецы забыли наше святотатство. Наоборот, подавленная ненависть служителей культа разгоралась сильнее, и то, что было начато из простой нетерпимости и изуверства, закончилось ненавистью, вытекавшей из зависти. В стране Цу-венди жрецы пользовались особенным почетом. Наш приезд, наше оружие, наконец, наши знания, которыми мы делились с народом Цу-венди, произвели глубокое впечатление на образованных людей в Милозисе и значительно понизили престиж жрецов. К большому их огорчению, нас полюбили и нам доверяли. Это доверие сильно восстановило против нас подчиненных Эгона.

Кроме того, Наста сумел настроить против нас некоторых сановников, зависть которых готова была разгореться опасным пламенем. Наста много лет считался претендентом на руку Нилепты, и хотя шансов у него было мало, но все же он не отчаивался.

С нашим появлением все изменилось. Нилепта перестала улыбаться ему, и он скоро отгадал причину. Обозленный и возмущенный, он обратил все свое внимание на Зорайю, но понял, что легче взобраться на отвесную скалу, чем заслужить благосклонность Темной королевы-красавицы.

Две-три ядовитые насмешки над его неверностью, и Зорайя окончательно отвернулась от него. Тогда Наста вспомнил о тридцати тысячах вооруженных мечами людей, которые, по его приказанию, готовы были пройти через северные горы и, без сомнения, с удовольствием украсить ворота Милозиса нашими головами. Но сначала он пожелал еще раз просить руки Нилепты перед всем двором после торжественной церемонии провозглашения законов, изданных королевами в течение года.

Нилепта узнала это и за ужином, накануне церемонии, дрожащим голосом сообщила нам. Сэр Генри закусил губу и, насколько мог, старался подавить свое волнение.

— Какой ответ будет угодно королеве дать великому Насте? — поинтересовался я, шутя.

— Какой ответ? — переспросила Нилепта, грациозно пожав прекрасными плечами. — О, Макумазан! — Она заимствовала у старого зулуса наши имена. — Я сама не знаю, что делать бедной женщине, когда жених грозит мечом завоевать ее любовь! — Из-под длинных ресниц она бросила быстрый взгляд на сэра Куртиса.

Когда мы переходили в другую комнату после ужина, сэр Генри на мгновение задержал меня:

— Квотермейн, одно слово! Я никогда не говорил об этом, но вы, наверное, догадались, что я люблю Нилепту. Что мне делать?

К счастью, я обдумывал этот вопрос раньше и был готов дать нужный ответ:

— Вы должны поговорить с ней сегодня ночью! Шепните ей, что просите ее прийти в полночь к статуе Радемеса в конце тронного зала. Я буду сторожить вас. Теперь или никогда, сэр Генри!

Мы присоединились к компании. Нилепта сидела, сложив руки, с выражением печали на милом лице. Несколько в стороне от нее Зорайя и капитан Гуд тихо разговаривали. Было уже поздно, и королевы собирались уходить к себе, а сэру Генри не удалось сказать Нилепте ни одного слова. Хотя мы часто видели сестер, но они постоянно держались вместе. Я ломал голову, придумывая, чем помочь другу, как вдруг меня осенила блестящая мысль.

— Угодно ли будет королеве, — сказал я, низко склонившись перед Зорайей, — что-нибудь спеть нам? Наши сердца жаждут услышать ваше пение! Спойте нам, королева ночи! (Королевой ночи прозвал Зорайю народ.)

— Мои песни, Макумазан, не облегчат сердца! — ответила Зорайя. — Но если ты хочешь, я спою!

Она подошла к столу, на котором лежал инструмент вроде лютни, и взяла несколько аккордов. Звуки ее глубокого голоса лились, словно из горлышка птицы, полные нежности, дикой страсти и такой печали, что слезы застыли на моих глазах. Слова рвались на волю и таяли вдали. Я запомнил слова и перевел их, насколько можно перевести эту своеобразную песню.

«Горемычная птица, потерявшая дорогу во мраке, рука, бессильно поднятая перед лицом смерти, такова — жизнь! Жизнь, страстью ее дышит моя песня!

Песнь соловья, звучащая несказанной нежностью, дух, перед которым открыты небесные ворота, — такова любовь! Любовь, которая умрет, если ее крылья разбиты!

Грозные шаги легионов, когда звуки труб созывают их, гнев бога бури, когда молнии бороздят мрачное небо, — такова власть! Власть, которая в конце концов обращается в прах!

Жизнь коротка! Она скоро пройдет и покинет нас!

Горькое заблуждение, сон, от которого мы не можем проснуться, пока тихо подкрадется смерть и настигнет нас утром или ночью!

Ах, мир так прекрасен на заре, на заре, на заре!..

Но красное солнце утопает в крови… утопает в крови!»

— Скорее, Куртис! — прошептал я в середине песни.

— Нилепта, — прошептал сэр Генри (мои нервы были так напряжены, что я слышал каждое слово), — я должен поговорить с вами сегодня ночью. Не откажите мне, прошу вас!

— Как я могу говорить с вами? — ответила она, глядя на него. — Королевы не свободны, как обычные люди! Я окружена, за мной наблюдают!

— Нилепта, в полночь я буду ждать вас в тронном зале, у статуи Радемеса. Макумазан и зулус будут нас охранять. О, моя королева, не откажите мне!

— Не знаю, — пробормотала она, — завтра…

Музыка оборвалась, и Зорайя повернула голову.

— Я приду! — быстро сказала Нилепта. — Ради всего святого, не обманите меня!

Глава XVI

У статуи Радемеса

Стояла темная ночь, и в городе царила глубокая тишина. Тайком, словно злоумышленники, сэр Генри, Умслопогас и я пробирались ко входу в тронный зал. Часовой загородил нам дорогу, но, увидев пропуск, который мы получили как королевские офицеры, опустил копье. Благополучно достигнув пустого зала, мы разбудили эхо звуком наших шагов. Словно призраки, скользили мы по огромному залу, придавленные мертвой тишиной. Лучи полной луны, проникая через окна, ложились причудливыми узорами на черный мрамор пола. Серебристый луч упал на статую спящего Радемеса и склоненного над ним ангела, озарив прекрасные черты мраморного лица.

Мы с сэром Генри остановились у статуи, а Умслопогас в нескольких шагах от нас, в темноте, так что я мог различить только очертания его фигуры, опиравшейся на топор. Мы ждали так долго, что я задремал и проснулся от звука, доносившегося издалека, словно статуи, стоявшие вдоль стен, начали шептаться. Это был легкий шелест женской одежды и звук мягких сандалий, который все приближался. Зулус поднял руки в знак приветствия, и Нилепта очутилась перед нами.

Как прекрасна она была в свете месяца! Рука ее была прижата к сердцу, и белая грудь тяжело дышала. Легкая ткань скрывала ее прелестное лицо, а как известно, красота становится еще привлекательнее, если наполовину скрыта. Застывшая в нерешительности, кроткая и тихая, Нилепта скорее походила на ангела, чем на живую, любящую женщину.

Мы низко склонились перед ней.

— Я пришла, — прошептала она, — но это большой риск! Ты знаешь, как меня стерегут! Жрецы шпионят за мной, Зорайя следит за мной, охрана не спускает с меня глаз, и даже Наста сторожит меня! Пусть сторожит, — она топнула ногой, — я женщина и сумею провести его, я королева и сумею отомстить за себя! Пусть сторожит! Вместо того чтобы отдать ему мою руку, я возьму его голову! — она закончила свою речь легким рыданием, потом очаровательно улыбнулась нам и засмеялась. — Ты просил меня прийти сюда, лорд Инкубу (так сэр Генри просил называть себя). Вероятно, у тебя есть государственное дело, ведь ты вынашиваешь великие идеи и планы для блага моего народа. Как королева, я должна была прийти к тебе, хотя боюсь темноты! — Она снова засмеялась и бросила кокетливый взгляд на сэра Генри.

Я подумал, что государственное дело неудобно слушать непосвященным и хотел отойти, но Нилепта не позволила мне, боясь неожиданности, поэтому я невольно слышал каждое слово.

— Нилепта! — воскликнул сэр Генри. — Ты знаешь, о чем я хотел говорить с тобой! Не время шутить, Нилепта, я люблю тебя!

После этих слов ее лицо изменилось: сменив кокетство, любовь озарила его новым светом и сделала похожим на лицо мраморного ангела. Мне пришло в голову, что пророческий дар Радемеса внушил ему сделать ангела похожим на его преемницу, королеву Нилепту! Вероятно, сэр Генри также подметил это сходство и был поражен им, потому что, посмотрев на Нилепту, перевел взгляд на озаренную лунным светом статую.

— Ты говоришь, что любишь меня! — сказала тихо Нилепта. — Я хочу тебе верить, но как я могу знать, что ты говоришь правду? Хотя я ничто в глазах лорда, — продолжила она с гордым смирением, приседая перед ним, — лорд происходит от чудесного народа, перед которым мой народ — глупые дети, а я его глупая королева! Но если я начну биться, то тысячи копий сверкнут за мной, как звезды на небе! Хотя в глазах лорда моя красота незначительна, — она подняла свою вуаль, — но мой народ считает меня красивой, и много знатных сановников ссорилось из-за меня! Они гонялись за мной, как голодные волки за оленем… Пусть Инкубу простит, если я надоедаю ему, но он сказал, что любит меня, Нилепту, королеву Цу-венди! На это я отвечу ему, что хотя моя любовь и моя рука не имеют большой ценности в глазах Инкубу, но их не так легко получить! О, как я могу знать, что ты действительно любишь меня? — воскликнула она вдруг звонко. — Как я могу знать, что не надоем тебе и ты не уедешь домой, оставив меня в отчаянии? Кто скажет мне, что ты не любишь другую, прекрасную, неизвестную мне женщину, на которую теперь также льет свои лучи серебристый месяц? — она протянула свои руки вперед и вопросительно посмотрела на сэра Генри.

— Нилепта! — обратился к ней сэр Генри. — Я люблю тебя! Как могу я сказать, насколько сильна моя любовь? Разве любовь можно измерить? Я не уверяю тебя, что никогда не любил других женщин, но говорю, что люблю тебя всем сердцем. Я люблю тебя теперь и буду любить до самой смерти, думаю, и после смерти, и всегда. Твой голос — лучшая музыка для моих ушей, твое прикосновение — вода для жаждущей земли! Когда я вижу тебя, мир кажется мне прекрасным, когда тебя нет, то свет меркнет для меня! О, Нилепта, я никогда не покину тебя! Для тебя я забуду свою родину, свой народ, отчий дом, откажусь от всего! Возле тебя хочу я жить, Нилепта, возле тебя и умереть! — Лицо сэра Генри было серьезным, Нилепта поникла головой, как лилия, и молчала. — Видишь эту женщину с ангельским лицом? — продолжил сэр Генри, указывая на статую в свете луны. — Ее рука покоится на челе спящего человека, и от этого прикосновения душа его загорается, как фитиль лампы от огня. Так и мы с тобой, Нилепта! Ты разбудила мою душу и зажгла ее, и теперь моя душа принадлежит тебе, одной тебе! Мне нечего больше сказать, моя жизнь в твоих руках, — он оперся на пьедестал статуи, очень бледный, с горящими глазами, но гордый и красивый.

Нилепта медленно подняла голову и устремила свои чудесные глаза, в которых светилась страсть, на его лицо, словно хотела все прочитать в его сердце.

— Я слабая женщина, я верю тебе! — заговорила она, сначала медленно, потом быстрее. — Страшный будет день для тебя и для меня, когда судьба покажет мне, что я поверила лживому человеку! Теперь выслушай меня, Инкубу, приехавший издалека, чтобы украсть мое сердце и сделать меня своей! Вот тебе моя рука! Мои губы, которые никогда не целовали мужчину, коснутся твоего лба. Клянусь тебе моей рукой, этим первым поцелуем, благоденствием моего народа, моим троном, именем моей династии, священным камнем и вечным величием солнца, — клянусь, что для тебя одного буду жить и с тобой хочу умереть. Клянусь, что буду любить тебя, тебя одного до самой смерти! Твои слова будут законом для меня, твоя воля — моей волей, твое дело — моим делом! О, мой господин! Ты видишь, как смиренна моя любовь! Я, королева, преклоняю колено перед тобой, к твоим ногам я приношу дань моей любви, мою веру в тебя, мое уважение!

Страстное, любящее создание бросилось на колени перед своим возлюбленным на холодный мрамор пола. Не знаю, что случилось дальше, потому что, вопреки воле королевы, я отошел к зулусу и оставил их вдвоем.

Умслопогас, опираясь на свой топор, наблюдал всю сцену с мрачной улыбкой.

— О Макумазан! — произнес он. — Я становлюсь старым, но не думаю, чтобы кто-нибудь научился понимать вас, белых людей! Посмотри на них! Прекрасная пара голубей. Но зачем это все? Ему нужна жена, ей нужен муж, почему он не хочет заплатить выкуп за нее и покончить дело? Было бы меньше хлопот, и мы бы отлично спали. Они все говорят, говорят и целуются, целуются, целуются, словно безумные!

Через три четверти часа Нилепта с сэром Генри присоединились к нам, и выглядели они удивительно спокойными. Грациозным жестом королева взяла мою руку и сказала, что я лучший друг ее «господина» и дорог ей. Затем она взяла топор Умслопогаса и с любопытством разглядывала его, заметив, что он может быть очень полезен, защищая ее. Наконец, кокетливо кивнув нам и бросив нежный взгляд на сэра Генри, она скользнула в темноту и исчезла, как прекрасное видение.

Мы добрались до своих комнат благополучно, без всяких приключений. Сэр Куртис шутливо спросил меня, что я думаю обо всем этом.

— Удивляюсь, — ответил я, — каким образом некоторые люди находят прекрасных королев и влюбляются в них в то время, как другие не находят никого! Сколько человеческих жизней станет ценой сегодняшней ночи? — Это было гадко с моей стороны, я знаю. К сожалению, не все чувства умерли во мне с годами и я не мог подавить в себе зависти к моему старому другу.

На следующее утро капитану Гуду рассказали о счастливом происшествии, и он просиял: улыбались его губы и светились радостью глаза. Гуд обрадовался известию, но из личных интересов, ведь он обожал Зорайю так же глубоко, как сэр Генри Нилепту. Но мне казалось, что гордой Темной королеве сэр Куртис нравился больше, чем капитан. Но все же Гуду было очень приятно узнать, что его невольный соперник увлечен другой женщиной.

В это утро мы снова оказались в тронном зале. Я невольно улыбнулся, вспомнив наш последний визит сюда, и подумал, что, если бы стены могли говорить, сколько странных вещей могли бы рассказать они! Женщины — удивительные актрисы! Высоко на своем золотом троне в белоснежном одеянии сидела прекрасная Нилепта. Когда сэр Генри вошел в зал, несколько запоздав, одетый в форму офицера королевской стражи, и смиренно поклонился ей, она ответила ему небрежным кивком и отвернулась. Двор был в полном составе: не только церемония провозглашения законов привлекла такую массу знатных людей с бриллиантовыми украшениями на одежде, но и слух, что Наста будет публично просить руки королевы. Жрецы стояли во главе с Эгоном, который смотрел на нас злыми глазами. Наста задумчиво поглаживал свою черную бороду.

Это было блестящее зрелище! Когда глашатай читал вслух новый закон, по жесту королев вступали трубы и королевская стража отдавала салют, звеня копьями по полу. Процедура заняла много времени, но наконец прозвучал последний закон: «знатным чужестранцам» королевы пожаловали чин сановников вместе с военными почестями и огромными правами. Снова загремели трубы, копья ударили о мраморный пол, и придворные, отвернувшись, начали шептаться, а Наста стиснул зубы. Им пришлись не по душе оказанные нам милости, которые сыпались на нас как из рога изобилия.

После короткой паузы Наста выступил вперед и смиренно, хотя глаза его вовсе не выражали смирения, попросил руки королевы Нилепты. Красавица повернулась к нему, несколько побледнев, грациозно поклонилась и только хотела ответить, как заговорил верховный жрец Эгон, описывая все преимущества предполагаемого брака.

— Этот брак укрепит королевство, — убеждал Эгон, — потому что владения Насты похожи на Шотландию, в то время как Цу-венди является Англией. Как приятно исполнить желание горцев, стать популярной королевой среди солдат великого генерала Насты! Как прочно утвердится династия на троне и снискает благословение солнца в лице его смиренного служителя Эгона!

Некоторые из аргументов жреца были, несомненно, справедливы, и с точки зрения политики многое говорило за этот брак. Но к несчастью, трудно вести политическую игру с молодыми и красивыми королевами, а не шахматными фигурками! Под улыбкой на лице Нилепты, пока Эгон произносил свою речь, чувствовалась каменная холодность, и глаза ее горели зловещим огоньком.

Наконец он замолчал, и Нилепта приготовилась говорить, как вдруг Зорайя наклонилась к ней и достаточно громко прошептала:

— Подумай хорошенько, сестра, прежде чем ответить; мне кажется, прочность нашего трона зависит от твоих слов! — Зорайя, улыбаясь, откинулась на спинку трона.

— Поистине, большая честь выпала на мою долю, — начала Нилепта. — Мне не только предлагают замужество, но и благословение солнца на мой брак! Возможно, в другое время я и согласилась бы… Наста, благодарю тебя! Я буду помнить о твоих словах, но теперь я не помышляю о замужестве, как о кубке с вином, вкус которого никто не знает, пока не испробует. Еще раз благодарю тебя, Наста!

Она сделала движение, словно хотела встать. Лицо Насты побледнело от ярости, потому что он понял, что слова королевы были окончательным отказом.

— Благодарю тебя, королева, за твои милостивые слова! — выдавил он с трудом. — Мое сердце будет свято хранить их! Теперь я обращаюсь с другой просьбой — позволь мне покинуть королевство и отправиться к себе, в мою бедную страну, на север, до тех пор пока ты не скажешь мне «да» или «нет»! Может быть, — прибавил он с насмешкой, — королеве угодно будет навестить меня вместе с иностранцами! — он кивнул на нас. — Правда, наша страна бедна и груба, но наши горцы — отважные люди! Тридцать тысяч солдат, вооруженных мечами, явятся приветствовать королеву!

Вызывающие слова Насты были встречены полным молчанием. Нилепта вспыхнула.

— О, я обязательно приеду, Наста, вместе с нашими гостями! — гордо ответила она. — И для каждого из твоих горцев, которые зовут тебя королем, я — законная королева! Увидим, кто из нас сильнее! Прощай!

Трубачи подали сигнал, королевы встали, и присутствующие разошлись в смущении. Я возвращался в наши апартаменты с тяжелым сердцем.

Несколько недель прошли спокойно. Сэр Куртис и Нилепта встречались редко и принимали все предосторожности, чтобы скрыть свою любовь. Но, несмотря на это, молва уже поднялась и жужжала повсюду, как муха, попавшая в темную комнату.

Глава XVII

Буря начинается

Маленькое облачко на нашем горизонте превратилось в тяжелую грозовую тучу — Зорайя любила сэра Генри! Я знал, что буря приближается, бедный сэр Генри также понимал это. Любовь прекрасной и высокопоставленной женщины не такая вещь, которую легко скрыть, а в положении сэра Генри она была тяжелым бременем.

Начать с того, что Нилепта, несмотря на всю обаятельность, имела довольно ревнивый характер и была способна излить свое негодование на голову своего возлюбленного. Таинственность отношений с Нилептой и усиленные предосторожности надоели сэру Куртису и побудили его положить конец фальшивому положению дел и сообщить Зорайе, что он будет супругом ее сестры. Счастье сэра Генри было отравлено сознанием, что капитан Гуд честно и глубоко привязался к прекрасной Темной королеве. В самом деле, наш Бугван исхудал и походил на тень прежнего толстого капитана, его лицо так вытянулось, что монокль едва держался в глазу. Зорайя небрежно кокетничала с ним, ободряла его и держала при себе, несомненно видя в нем только жертву своей красоты. Я пытался предостеречь его, насколько возможно деликатнее, но он не захотел ничего слушать.

Гуд был смешон в своей любви и проделывал всевозможные глупости, надеясь завоевать благосклонность Зорайи. Однажды он написал, — конечно, с помощью наших почтенных наставников — длинное любовное стихотворение с бесконечно повторяющейся строкой: «Я хочу целовать тебя, я хочу целовать тебя!» У народа Цу-венди существует обычай, по которому молодые люди поют ночью дамам серенады, и даже женщины высшего сословия не обижаются на это и принимают так же, как английские девушки любезный комплимент. Капитан Гуд решил спеть серенаду Зорайе, комнаты которой находились как раз напротив наших, в отдаленном конце узкого двора, разделявшего дворец на две половины. Вооружившись лютней, на которой он играл благодаря умению играть на гитаре, он дождался ночи — самый подходящий час для кошачьих концертов и любовных серенад — и отправился под окна прекрасной Зорайи. Едва заснув, я подскочил от неожиданности — у Гуда ужаснейший голос и абсолютно нет слуха — и побежал к окну узнать, в чем дело.

Капитан Гуд стоял в свете луны с огромным страусовым пером на шляпе, в развевающемся шелковом плаще, и пел свои отвратительные стихи с аккомпанементом. Из помещений прислужниц Зорайи донеслось хихиканье, но в комнатах Зорайи — я искренне пожалел бы ее, если бы ей пришлось выслушать эту серенаду, — царила тишина. Пение, казалось, длилось вечность. Наконец мы — я и сэр Генри, которого я позвал любоваться зрелищем, — не выдержали. Я высунул голову в окно и крикнул:

— Ради Неба, Гуд, поцелуйте ее и дайте нам спать!

Мои слова подействовали, и серенада прекратилась.

Это был единственный смешной случай в нашей трагедии! Юмор — весьма важная часть жизни и действует очень благотворно в тяжелые минуты.

Чем дальше старался держаться сэр Генри, тем благосклоннее относилась к нему Зорайя. По какой-то странной случайности она не догадывалась о настоящем положении дел, и я со страхом ожидал момента ее пробуждения. Зорайя была опасной женщиной, и шутить с ней было нельзя. Наконец момент истины настал. В один прекрасный день капитан Гуд уехал на охоту, а я и сэр Генри сидели и беседовали, как вдруг появился слуга с запиской, которую мы с трудом разобрали. Королева Зорайя требовала к себе в апартаменты лорда Инкубу.

— Это ужасно! — простонал сэр Генри. — Не могли бы вы пойти вместо меня, старина?

— Нет, к сожалению! — ответил я. — С большим удовольствием я пошел бы навстречу раненому слону. Позаботьтесь сами о своих делах, сэр Генри. Я не хотел бы оказаться на вашем месте ни за какие сокровища мира!

— Так меня утешали школьные друзья, когда мне предстояли розги, — мрачно произнес сэр Генри. — Неужели нельзя отказаться идти, Квотермейн?

— Но вы должны! Вы королевский офицер и обязаны повиноваться! Зорайя отлично знает это. Вам следует прояснить ситуацию.

— Вы правы, старина, и я надеюсь, что она не зарежет меня. Уверен, она способна на все!

Сэр Генри ушел с тяжелым сердцем и, вернувшись через час, выглядел очень грустным.

— Дайте мне выпить! — попросил он хриплым голосом.

Я налил ему вина и спросил, как все прошло.

— Как все прошло? Я отправился прямо в комнаты Зорайи, она ждала меня одна, сидя на шелковом ложе и играя на лютне. Я остановился перед ней и долго стоял, пока она обратила на меня внимание. Как хорошо она поет!

— Ты пришел? — произнесла она, улыбаясь. — Я думала, ты выполняешь поручение Нилепты, ведь ты верный и честный слуга!

Я поклонился и сказал, что явился по приказанию королевы.

— Да, я хотела поговорить с тобой. Садись, мне надоедает смотреть вверх — ты так высок!

Она указала мне место возле себя и села так, чтобы видеть мое лицо.

— Мне не пристало сидеть рядом с королевой! — возразил я, но она гневно повторила свой приказ.

Я сел, и она уставилась на меня своими темными бездонными глазами. Черные волосы оттеняли ее бледное красивое лицо, и она походила на диковинный цветок. Наконец, не знаю отчего, то ли от ее взгляда, то ли от благоухания ее волос, у меня закружилась голова и я почувствовал себя точно под гипнозом.

Вдруг она встала.

— Инкубу, — произнесла она, — любишь ли ты власть?

Я ответил, что люблю богатство, потому что оно делает человека сильным.

— У тебя будет богатство! Инкубу, любишь ли ты красоту?

На это я возразил, что люблю прекрасные статуи, здания и картины! Она нахмурилась и замолчала. Нервы мои были напряжены до предела, я дрожал как лист. Интуиция подсказывала мне, что должно случиться нечто ужасное, но я был беспомощен!

— Инкубу! — продолжила она. — Хочешь ли ты быть королем? Чужестранец, я хочу сделать тебя королем Цу-венди и супругом королевы Зорайи! Никогда, ни одному мужчине не открывала я своего сердца, а тебе говорю это без стыда и готова все отдать, потому что знаю: тебе трудно самому говорить об этом! У твоих ног лежит корона, мой Инкубу, и женщина, которую многие желали бы назвать своей! Отвечай мне, избранник мой! Пусть слова твои ласкают мои слух!

— О, Зорайя! — вздохнул я. — Не говори так, прошу тебя! Это невозможно. Я обручился с твоей сестрой Нилептой, Зорайя, и люблю ее, ее одну!

Зорайя закрыла лицо руками, и, когда она отняла руки от лица, я отскочил назад. Лицо ее было бело как мел, глаза метали молнии. Но что самое ужасное — казалась спокойной на вид. Она бросила быстрый взгляд на кинжал, лежавший на столе, словно собиралась убить меня, но не тронула его.

— Уходи! — произнесла она одно-единственное слово.

Я ушел, довольный, что легко отделался. Дайте мне еще вина, вино — хороший товарищ! И скажите, что мне делать?

Я покачал головой: дело было серьезно.

— Нужно рассказать обо всем Нилепте. Я возьму это на себя, ведь она может заподозрить вас. Кто из нас дежурит сегодня ночью?

— Капитан Гуд.

— Отлично! Нилепта вряд ли что-то узнает. Не смотрите так удивленно, Гуду надо сообщить о случившемся.

— Зачем? — спросил сэр Генри. — Это оскорбит его чувства, ведь бедняга влюблен в Зорайю.

— Вы правы, пожалуй, пока не будем говорить ему: он скоро сам узнает всю правду. Полагаю, Зорайя объединится с Настой и у нас будет такая война, какой давно не видела здешняя земля. Посмотрите, — я указал сэру Генри на двух придворных гонцов, вышедших из комнат Зорайи. — А теперь идите за мной!

Я побежал по лестнице в башню, взяв с собой подзорную трубу. С ее помощью мы увидели одного гонца, направлявшегося к храму, с приказанием Зорайи жрецу Эгону, другой сел на коня и поскакал к северу.

— Зорайя — умная женщина! — сказал я. — Она сразу начала действовать. Вы оскорбили ее, и человеческая кровь польется рекой, чтобы смыть его. Я пойду к Нилепте, а вы оставайтесь здесь и постарайтесь успокоить свои нервы! Они нам еще понадобятся, уверяю вас, ведь недаром же я пятьдесят лет наблюдал человеческую природу!

Я попросил аудиенцию у королевы, и она не особенно обрадовалась, увидев меня, потому что ожидала увидеть сэра Куртиса.

— Что-то случилось с Инкубу, Макумазан? Он болен?

Ответив, что он здоров, я немедля поведал ей всю историю от начала до конца. О, в какую ярость она пришла! Надо было видеть ее!

— Как смеешь ты рассказывать мне сказки? — воскликнула она. — Это ложь. Я не верю, что мой Инкубу признавался в любви Зорайе, моей сестре!

— Прости, королева, — ответил я, — но это Зорайя любит лорда Инкубу!

— Не шути словами, Макумазан! Разве это не одно и то же? Один отдает свою любовь, другой берет! Зорайя! Я ненавижу ее, хотя она королева и моя сестра! Она не упала бы так низко, если бы он не показал ей путь! Правду говорит поэт: человек подобен змее, прикосновение к нему — опасно!

— О, Нилепта, ты неверно истолковала поэта! Ты знаешь, что говоришь вздор, а у нас нет времени для глупостей!

— Как ты смеешь? — прервала она меня, топнув ногой. — Разве мой неверный Инкубу прислал тебя, чтобы ты нанес мне оскорбление? Кто ты, чужестранец, что осмеливаешься так говорить со мной, с королевой?

— Выслушай меня, Нилепта. За эти минуты ненужного гнева ты можешь заплатить короной и нашей жизнью! Гонец Зорайи поскакал к северу призвать к оружию горцев! Через три дня Наста явится сюда, как лев за добычей, оглашая ревом окрестности. У королевы ночи нежный голос, и она не напрасно пела свои песни. Ее знамя поднимется над рядами войск, а воины понесутся, как пыль под ветром, и повторят ее победный клич. В каждом городе жрецы восстанут против чужестранцев и поднимут народ!

Нилепта успокоилась, ее ревнивый гнев прошел. Она снова была любящей женщиной-королевой, рассудительной и с сильной волей, думающей о своем народе. Превращение было внезапное, но полное.

— Твои слова справедливы, Макумазан, прости мне мое безумие! О, какой королевой была бы я, если бы не имела сердца! Не иметь сердца — значит победить все и всех! Страсть подобна молнии, она прекрасна, но она ослепляет! Ты думаешь, что моя сестра Зорайя начнет войну против меня? Пусть! У меня есть друзья и защитники! Их много, и с криком «Нилепта» они пойдут за мной, когда начнется война, когда огни запылают на утесах гор! Я разобью ее силы и уничтожу войско. Вечная ночь будет уделом Зорайи! Подай мне пергамент и чернила и пришли верного офицера.

Я выполнил ее приказание. Вошел туземец по имени Кара и низко склонился перед королевой.

— Возьми этот пергамент! — велела Нилепта. — Встань на страже у комнат моей сестры Зорайи, королевы Цу-венди, и не впускай никого, кто будет выходить оттуда или входить туда! Иначе ты заплатишь своей жизнью!

— Приказание королевы будет исполнено! — отрапортовал Кара, быстро справившись с удивлением.

Нилепта послала за сэром Генри, который явился, очень опечаленный и расстроенный. Я думал, что стану свидетелем ссоры, но женщины удивительный народ! Нилепта ни словом не вспомнила о Зорайе, дружески кивнула ему и сообщила, что хочет посоветоваться с ним о важном деле. В то же время в ее взгляде на него, в ее обращении было что-то заставившее меня подумать, что Нилепта не забыла своего гнева, но отложила его до удобного случая.

Вскоре вернулся офицер и доложил, что Зорайи во дворце нет. Птичка упорхнула в храм. У Цу-венди существовал обычай, по которому знатные дамы проводили ночи в храме, перед алтарем, в размышлениях.

Мы с сэром Генри переглянулись. Удар был нанесен очень быстро. Нельзя было терять ни минуты! Королева тотчас же собрала генералов и сановников и отдала нужные распоряжения. Несколько приказаний было разослано в отдаленные города, и двадцать гонцов поспешно отправилось к главам кланов с письмами. Страну наводнили разведчики.

Весь день и вечер мы провели в работе, и Нилепта выказала много ума и энергии, приятно удивив меня. Лишь около восьми мы вернулись к себе и узнали от Альфонса, огорченного нашим поздним приходом к остывшему ужину, что капитан Гуд возвратился с охоты и занял свой пост. Страже и часовым были отданы нужные приказания, и, поскольку опасности в эту ночь не предвиделось, мы кратко рассказали Гуду о происшедшем и, немного перекусив, вернулись к прерванной работе.

Сэр Куртис попросил зулуса не спускать глаз с комнат королевы Нилепты. Умслопогас хорошо изучил дворец, поскольку королева разрешила ему входить и выходить из дворца, когда ему вздумается. Он часто пользовался этим позволением и бродил ночью по залам дворца. Зулус, не возразив ни слова, взял топор и ушел, а мы легли спать.

Я проснулся от странного ощущения, что кто-то смотрит на меня. Каково же было мое удивление, когда при свете зари я увидел у своего ложа Умслопогаса.

— Давно ты здесь? — спросил я резко, потому что просыпаться таким образом было не очень приятно.

— Должно быть, около получаса, Макумазан. Когда мне велели ночью сторожить комнаты Светлой королевы, незаметно от всех я спрятался за колонной во второй комнате, около спальни. Бугван находился в первой комнате, а около занавески стоял часовой. Прождав много часов, я заметил фигуру женщины с кинжалом в руке, тихо промелькнувшую мимо меня. За женщиной, сняв башмаки, крался мужчина, которого она не заметила. Это был Бугван. Женщина прошла мимо меня, и я видел ее лицо.

— Кто же это был? — спросил я.

— Королева ночи! Какое точное название! Я последовал за Бугваном. Мы ступали тихо, беззвучно, друг за другом: женщина, Бугван и я. Женщина не видела Бугвана, а Бугван не видел меня. Наконец, Королева ночи проскользнула в спальню Светлой королевы, а за ней мы с Бугваном. В дальнем конце комнаты тихо и крепко спала Светлая королева. Я слышал ее дыхание и видел белую, как снег, руку, лежавшую у головы. Королева ночи, подкравшись к постели, занесла свой нож. Но Бугван перехватил ее руку, и Королева ночи ударила его. О, если бы Бугван не надел железную рубашку, то был бы убит. В этот момент луна вышла из-за туч и Бугван, узнав женщину, отпрянул. Она также была удивлена и, приложив палец к губам, вышла из спальни, увлекая за собой Бугвана. Она прошла так близко, что ее платье коснулось меня, и мне хотелось убить ее. В первой комнате она что-то прошептала Бугвану, взяв его за руки. Мне показалось, что сначала он хотел позвать стражу, но она остановила его и так смотрела на него своими большими глазами, что он потерял волю. Потом она протянула руку, и он поцеловал ее. Заметив, что Бугван ослабел, как женщина, и не знает, где добро и зло, я собирался схватить ее, как вдруг она ушла! Я все сказал!

— Ушла? — вскричал я.

— Да, ушла, а Бугван стоял у стены, как сонный человек. Я подождал немного и пришел сюда.

— Уверен ли ты, Умслопогас, что не видел это все во сне сегодня ночью?

В ответ он поднял левую руку и показал мне кинжал из тончайшей стали.

— Если я спал, Макумазан, то сон оставил мне сломанное лезвие ножа. Он сломался о железную рубашку Бугвана, и я подобрал его в спальне Светлой королевы!

Глава XVIII

Война

Я велел Умслопогасу подождать, кое-как оделся и пошел с ним в комнату сэра Генри, где зулус от слова до слова повторил свою историю.

— Святые Небеса! — воскликнул он, и лицо его исказилось. — Я спал, а Нилепту едва не убили — и все из-за меня! Зорайя опасный враг! Лучше было бы, если бы Умслопогас убил ее на месте!

— Да, да! — подтвердил зулус. — Не бойся, я еще убью ее, выждав удобную минуту!

Я ничего не сказал, но невольно подумал о том, сколько было бы спасено человеческих жизней, если бы Зорайю постигла судьба, которую она готовила своей сестре! Дальнейшие события показали, что я был прав.

Умслопогас ушел завтракать, а мы с сэром Генри обсуждали ситуацию. Сэра Куртиса разозлило поведение капитана Гуда, которому, по его мнению, нельзя было больше доверять, потому что он выпустил из рук Зорайю, вместо того чтобы отдать ее в руки правосудия. Он весьма резко отзывался о нашем друге. Мы так жестоко осуждаем слабости других и с такой снисходительностью относимся к своим!

— Вы забываете, что сами вчера говорили с Темной королевой и находили почти невозможным устоять перед ее очарованием, несмотря на то что любите и любимы прекраснейшей и нежнейшей женщиной в целом мире! — заметил я. — Представьте, что Нилепта пыталась бы убить Зорайю, вы поймали ее и она просила вас не выдавать ее. Могли бы вы, с легким сердцем, повести ее на сожжение? Посмотрите на дело глазами Гуда, прежде чем называть старого друга подлецом!

Сэр Генри выслушал мои слова и сознался, что был несправедлив к капитану. Прекрасная черта в характере сэра Куртиса — признавать свои ошибки! Старина Гуд попал в весьма неприятное положение, выпустив из рук убийцу, покушавшуюся на жизнь королевы, и позволив обезоружить себя. Он легко мог стать ее орудием, а что могло быть ужаснее этого? Но у капитана был шанс все исправить и снова завоевать потерянное уважение! Пока я обдумывал все это, во дворе раздались голоса Умслопогаса и Альфонса. Один яростно ругался, а другой вопил. Выбежав из дворца, я застал смешное зрелище. Маленький француз бегал по двору, а за ним, как охотничья собака, гонялся зулус… Поймав француза, Умслопогас поднял его за ноги и пронес несколько шагов, прямо к густому цветущему кустарнику, покрытому шипами, с цветами, похожими на гардению. Несмотря на крики и вопли француза, зулус спокойно бросил его в куст, так что на виду остались только ступни. Довольный своим поступком, Умслопогас сложил руки и стоял, мрачно созерцая брыкания Альфонса и слушая его вопли.

— Что ты делаешь? — возмутился я. — Ты хочешь убить его? Немедленно помоги ему!

Зулус повиновался, схватив несчастного Альфонса за лодыжки так сильно, что едва не вывихнул их, и одним рывком извлек из зарослей. Альфонс представлял жалкое зрелище: усеянный колючками и исцарапанный до крови шипами, он, чертыхаясь, катался по траве. Наконец он поднялся, ругая Умслопогаса, и поклялся геройской кровью своего деда, что отравит зулуса и отомстит за себя. Чем провинился Умслопогас, я узнал позже.

Обычно француз готовил Умслопогасу на завтрак традиционную зулусскую похлебку из тыквы. Но Умслопогас, как все зулусы, не выносил рыбы, считая ее водяной змеей. Отличный повар Альфонс, любивший проказы и шутки, считал делом чести заставить зулуса есть его рыбу. Измельчив рыбешку, он подмешал ее в похлебку, и ничего не подозревавший зулус с аппетитом проглотил ее. К несчастью, Альфонс не сумел сдержать своей радости и пустился в пляс вокруг дикаря, пока Умслопогас не почуял неладное и не обнаружил после тщательного исследования остатков похлебки «новую проказу буйволицы». Взбешенный зулус рассчитался с обидчиком по-своему, и хорошо, что Альфонс не сломал себе шею, приземлившись в куст! Меня удивило, что он позволил себе новую проделку, хотя знал по опыту, что «черный господин» не любит шутить.

Инцидент сам по себе был неважен, но я рассказываю о нем потому, что он повлек за собой весьма серьезные последствия. Умывшись, Альфонс ушел, проклиная Умслопогаса, и вскоре вернулся в обычное веселое расположение духа. Я же прочитал зулусу нотацию и сказал, что мне стыдно за него.

— Ах, Макумазан, — возразил он, — ты не должен сердиться на меня, потому что здесь мне не место! Я соскучился до смерти, соскучился пить, есть, спать и слушать про любовь! Мне не нравится жизнь в каменных домах, которая отнимает силу у человека и превращает его кровь в воду, а тело в жир. Я не люблю белые одежды изнеженных женщин, звуки труб и ястребиную охоту! Лишь когда мы дрались с мазаями в краале, я чувствовал себя живым, а здесь не с кем и драться. Я начинаю думать, что умру от скуки и никогда больше не подниму Инкози-каас!

Он взял топор и долго и печально смотрел на него.

— Ты жалуешься? Дятлу нужно дерево, чтобы долбить? — спросил я. — Ты хочешь крови? Стыдись, Умслопогас!

— Макумазан, я не жалею себя, и это честнее. Лучше убить человека в бою, чем высосать его кровь в купле, продаже и ростовщичестве, по обычаю белых людей! Много людей я убил в бою, и среди них были друзья, с которыми я охотно выкурил бы трубку. И я никому не побоюсь взглянуть в лицо. Ты — другое дело. У тебя своя дорога, у меня — своя! Каждый идет к своему народу, в свое родное место. Дикий бык хочет умереть в лесистой стране, так и я, Макумазан! Я груб и знаю это, и, когда кровь моя разгорячится, я не ведаю, что творю! Но здесь я тоскую. В сердце своем ты любишь меня, Макумазан, хотя я ничтожный туземец, зулус без крааля, бродяга и бедняк! И я люблю тебя, Макумазан, потому что мы много повидали вместе и что-то крепко связывает нас! Я все сказал!

Он взял табакерку, сделанную из старого медного патрона, и предложил мне табаку. С волнением я взял щепотку. Это правда, я был очень привязан к кровожадному дикарю! Трудно сказать, чем он привлекал меня, — быть может, его честность и прямота или удивительная ловкость и сила подкупали меня. Умслопогас был удивительным человеком. Откровенно говоря, среди всех дикарей, которых я знал, мне не встречалось ни одного, подобного Умслопогасу. Он был очень умен и в то же время наивен как дитя и обладал добрым сердцем. Во всяком случае, я очень любил его, хотя никогда не говорил ему этого.

— Да, старый волк! — ответил я. — Твоя любовь — странная вещь! Завтра ты мог бы раскроить мне череп, если бы я стал на твоей дороге!

— Ты говоришь правду, Макумазан, я сделал бы это по велению долга, но все равно не перестал бы любить тебя! Разве здесь можно драться, Макумазан? — продолжил он насмешливым тоном. — Мне кажется, что королевы просто сердятся друг на друга.

Я объяснил ему, что королевы серьезно поссорились из-за Инкубу, и растолковал положение дел.

— Значит, у нас будет война! — воскликнул он в восторге. — Женщины любят нанести последний удар и сказать последнее слово и, начав войну из-за любви, не знают пощады, как раненая буйволица! Женщины любят проливать кровь по своему желанию. Собственными глазами я дважды убедился в этом. О, Макумазан! Мы увидим, как будут гореть эти красивые дома, и услышим боевой клич на улице! Я не напрасно пришел сюда. Как ты думаешь, умеет этот народ сражаться?

В это время к нам подошел сэр Генри, а с другой стороны появился капитан Гуд, бледный, с кругами под глазами. Минуту Умслопогас смотрел на него, а затем поклонился ему.

— Инкоос приветствует тебя, Бугван! — воскликнул он. — Ты плохо выглядишь! Разве ты много охотился вчера? — не дожидаясь ответа, он подошел к Гуду. — Бугван, я хочу рассказать тебе историю об одной женщине.

Жили два брата: высокий и маленького роста. Женщина любила высокого брата, но была любима коротышкой. У высокого брата была любимая жена, и он не хотел смотреть на эту женщину и смеялся над ней! Тогда женщина, имевшая горячее сердце, захотела отомстить и сказала коротышке, любившему ее: «Я люблю тебя!» Начни войну против твоего брата, и я стану твоей женой! Он знал, что это ложь, но из-за любви послушался ее и начал войну. Много людей было убито. Тогда высокий брат послал к коротышке человека со словами: «За что ты хочешь убить меня? Что я сделал тебе? Разве не любил я тебя с самого детства? Разве не утешал я тебя в горе, разве не ходили мы вместе на войну, не делили поровну добычу и скот? За что ты хочешь убить меня, брат?» Тяжело стало на сердце у коротышки, прекратил он войну и зажил мирно вместе с братом в одном краале.

Через некоторое время к нему пришла любимая женщина и сказала: «Я забыла прошлое и хочу быть твоей женой!» Он знал в сердце своем, что это ложь и женщина задумала дурное, но любил ее и взял в жены. В ту же самую ночь, когда они обвенчались, пока ее муж спал глубоким сном, женщина встала, взяла топор мужа и убила высокого брата. Проскользнув назад, будто насытившаяся кровью львица, она положила топор возле мужа. На рассвете послышался крик: «Лусте убит сегодня ночью!» Народ вбежал к коротышке, и все увидели, что он спит, а возле него лежит окровавленный топор. «Это он убил своего брата!» — закричали все и хотели его убить. Но он проснулся и убежал и, встретив по дороге жену, которая была виновата во всем, убил ее.

Но смерть не стерла с лица земли всех ее злодеяний, и на мужа легла вся тяжесть ее греха! Он был великий воин, славный вождь, а когда бежал, то стал беглецом, бродягой без крааля, без жены, и имя его с гневом вспоминали родные! Он умрет, как затравленный олень, далеко от родины. От поколения к поколению будет передаваться рассказ о том, как подлый предатель в темную ночь убил своего брата Лусте! Я все сказал!

Умслопогас умолк, и я видел, что он глубоко взволнован. Подняв голову, он взглянул на капитана Гуда.

— Этот человек — я, Бугван! Беглец и бродяга, погубленный злой женщиной! Так было со мной, так будет и с тобой, если ты станешь орудием, игрушкой женщины, на тебя падет тяжесть чужих злодеяний. Послушай! Когда ты крался за Королевой ночи, я шел по твоим следам! Когда она ударила тебя ножом в спальне Светлой королевы, я был там! Когда ты позволил ей ускользнуть, как змее в камнях, я видел тебя, знал, что она околдовала тебя и ты забыл прямой путь и пошел по кривой дорожке. Прости мне, отец мой, если мои слова остры, но они сказаны от чистого сердца! Не встречайся с ней больше и с честью пройди свой путь до могилы! Красота женщины изнашивается, как одежда из меха, и ты можешь попасть из-за нее в беду, как было со мной!

Во время его длинного и красноречивого монолога капитан Гуд молчал, но, когда рассказ начал походить на его собственную историю, покраснел, а узнав, что зулус стал свидетелем того, что произошло между ним и Зорайей, расстроился.

— Никогда не думал, что зулус будет учить меня выполнению долга, — признался он с горькой усмешкой. — Но я сам в этом виноват. Мое унижение велико, но самое горшее — это понимание, что я заслужил его! Да, я должен был отдать Зорайю в руки правосудия, но не смог. Я отпустил ее и обещал ей молчать. Она заверяла меня, что, если я поддержу ее, она обвенчается со мной и сделает меня королем. Слава Богу, у меня хватило сил сказать ей, что даже ради ее любви я не оставлю моих друзей. Делайте со мной, что хотите, я заслужил это. Надеюсь, вы никогда не попадете в такое положение, как я, — любить женщину всем сердцем и отказаться от искушения владеть ею!

Он повернулся, чтобы уйти.

— Погодите, старина, — остановил его сэр Генри. — Я хочу вам кое-что сказать.

Он отошел в сторону и рассказал капитану Гуду все, что произошло между ним и Зорайей накануне. Это был последний удар для бедного Гуда. Неприятно сознавать, что ты был игрушкой в руках женщины, но в нынешних обстоятельствах это было вдвойне горько и обидно!

— Она околдовала нас, у меня нет другого объяснения! — произнес он и ушел, повесив голову.

Мне было очень жаль его. Если бы мотыльки, порхающие вокруг огня, избегали его, их крылья, наверное, были бы целы!

В этот день во дворце устраивался прием. Королева восседала в тронном зале, принимала жалобы, утверждала законы и жаловала награды. Мы отправились в тронный зал. Гуд, выглядевший совершенно подавленным, присоединился к нам.

Когда мы вошли, Нилепта сидела на троне и занималась делами, окруженная советниками, придворными, жрецами и стражей. Судя по общему волнению, по ожиданию, написанному на лицах, никто не обращал особого внимания на происходящее, размышляя о неизбежной войне. Мы поклонились Нилепте и заняли свои места. Некоторое время все шло своим чередом, как вдруг раздались звуки труб и большая толпа, собравшаяся за стеной дворца, начала кричать: «Зорайя! Зорайя!»

Послышался стук колес, спустя несколько минут занавес в конце зала откинулся, и вошла Королева ночи, но не одна, а с верховным жрецом Эгоном, в его лучшем одеянии, другие жрецы следовали за ними. Завершали процессию сановники и небольшая вооруженная стража.

Было очевидно, зачем ей понадобились жрецы. В их присутствии задержать Зорайю было бы святотатством! Одного взгляда на лицо Темной королевы было достаточно, чтобы понять, что она явилась не с мирной целью. Вместо обычной, вышитой золотом тоги на ней была блестящая туника из золотых чешуек, а на голове маленький золотой шлем. В руке она держала великолепное серебряное копье. Она вошла в зал, как разъяренная львица, в гордом сознании своей красоты. Зрители низко поклонились и дали ей дорогу.

Зорайя остановилась у священного камня и положила на него руку.

— Приветствую тебя, королева! — произнесла она громко.

— Приветствую тебя, моя сестра! — ответила Нилепта. — Подойди ближе, не бойся.

Зорайя ответила надменным взглядом, прошла через зал и остановилась перед тронами.

— Я пришла к тебе с просьбой, королева!

— Просьбой? О чем ты можешь просить меня, сестра? Ты владеющая, подобно мне, половиной королевства?

— Ты должна сказать мне правду — мне и моему народу! Ты хочешь взять этого чужестранца в мужья и разделить с ним трон и ложе?

Сэр Куртис, повернувшись к Зорайе, тихо произнес:

— Кажется, вчера у тебя нашлось более нежное имя для этого волка, о королева!

Зорайя закусила губу, и кровь прилила к ее лицу. Нилепта же, понимая, что нет смысла дольше скрывать положение дел, ответила на вопрос Зорайи в новой и эффектной манере, которая, я твердо убежден в этом, была продиктована кокетством и желанием восторжествовать над соперницей.

Она встала с трона и во всем блеске своей царственной красоты прошла к тому месту, где стоял ее возлюбленный. Остановившись возле него, она велела ему встать на колени и отстегнула золотую змею с ее руки. Сэр Куртис встал перед ней на колени, Нилепта, держа золотую змею обеими руками, надела ее на его шею и застегнула, затем поцеловала его в лоб и назвала мужем.

— Ты видишь, — обратилась она к Зорайе, когда в зале стих ропот изумления и сэр Генри поднялся с колен, — я надела ошейник на шею волка! Теперь он будет моей сторожевой собакой! Вот тебе мой ответ, королева Зорайя, и всем, кто пришел с тобой! Не бойся, — она нежно улыбнулась сэру Куртису, указывая на золотую змею, обвивавшую его горло, — мое ярмо сделано из чистого золота и не причинит тебе вреда!

— Да, Королева ночи, сановники, жрецы и народ, собравшийся здесь, — продолжила Нилепта спокойным тоном, — перед вашим лицом я беру в мужья этого иностранца! Разве я, королева, не свободна выбрать себе в мужья человека, которого люблю? Я имею на это такое же право, как всякая девушка в моей стране. Да, он завоевал мое сердце, мою руку и трон, и даже если бы он не был знатным лордом и красивейшим мужчиной, не имел столько мудрости и познаний, если бы он был простым нищим, то и тогда я бы отдала ему все, что у меня есть, все!

Она взяла руку сэра Куртиса и, с любовью взглянув на него, спокойно повернулась лицом к присутствующим. Нилепта была так прекрасна рядом со своим возлюбленным! Она была так уверена в себе и в нем, готова на любой риск ради него, на любые жертвы! Так велики были ее обаяние, сила и достоинство, что большинство зрителей, уловив огонь в ее глазах и счастливый румянец на щеках, начало с одобрительными криками восторженно рукоплескать ей. Это был смелый поступок со стороны Нилепты, а народ Цу-венди любит смелость и мужество, даже когда нарушаются традиции.

Народ приветствовал Нилепту. Зорайя, побледнев как смерть и опустив глаза, дрожала в припадке гнева. Ей было невыносимо видеть торжество сестры, отнявшей у нее любимого человека. Я уже говорил, что лицо Зорайи напоминало мне спокойные воды моря в ясную погоду, когда в нем дремлют затаенные силы.

Теперь это море проснулось, затаенная сила вырвалась наружу, испугав и в то же время очаровав меня. Прекрасная женщина в своем гневе всегда представляет интересное зрелище, но никогда в жизни я не видал такого сочетания красоты и ярости.

Обе королевы производили поражающее впечатление. Зорайя подняла свое бледное лицо, зубы ее были крепко стиснуты, а под горевшими глазами залегли тени. Трижды пыталась она говорить, и трижды голос изменял ей. Наконец она овладела собой и, подняв серебряное копье, махнула им. Сверкнуло копье, сверкнули золотые чешуйки туники и темные глаза Зорайи.

— Ты думаешь, Нилепта, — зазвенел ее голос, — что я, Зорайя, королева Цу-венди, допущу, чтобы чужестранец сел на трон моего отца, чтобы его потомство наследовало Дом лестницы? Никогда! Пока в моей груди бьется жизнь, пока у меня есть воины и есть копье, чтобы наносить удары! Кто на моей стороне? Кто за мной? Кто? Передай этого чужестранного волка и его приятелей, совершивших кощунство, в руки жрецов, или… Нилепта, я объявляю тебе войну! Твоя страсть приведет к пожарам и рекам крови! На твою голову падет смерть этих людей, в твоих ушах будут звучать стоны умирающих, вопли вдов и сирот! Я хочу сбросить тебя с трона, Нилепта, Светлая королева, столкнуть к подножию нашей лестницы, потому что ты покрыла позором славное имя нашей династии! А вас, иноземцы, всех, кроме Бугвана, оказавшего мне услугу (и я спасу его, если он оставит своих друзей), — бедный капитан Гуд покачал головой и пробормотал по-английски: «Это невозможно!», — вас я оберну золотыми листами и повешу на колоннах храма как предостережение для других! А ты, Инкубу, умрешь другой смертью!

Она умолкла, прерывисто дыша, потому что ее страсть походила на бурю. Ропот удивления и ужаса пронесся по залу.

— Говорить так, как говорила ты, сестра, угрожать, как ты, я считаю недостойным моего сана и гордости! — произнесла Нилепта спокойным и уверенным голосом. — Если ты хочешь начать войну, начинай, Зорайя, я не боюсь тебя! Моя рука нежна, но сумеет отразить твой удар! Мне жаль народа, жаль тебя, но ты мне не страшна, повторяю тебе! Вчера ты пыталась отбить у меня возлюбленного, моего мужа, того, кого сегодня назвала «чужеземным волком». Ты хотела, чтобы он стал твоим возлюбленным, твоим мужем! — Эти слова произвели сенсацию в зале. — Прошлой ночью ты прокралась, как змея, в мою спальню и хотела убить меня, свою родную сестру, пока я крепко спала…

— Это ложь, ложь! — раздались взволнованные голоса, среди которых выделялся голос верховного жреца Эгона.

— Это правда! — подтвердил я, показывая присутствующим сломанное лезвие кинжала. — Где же рукоятка ножа, Зорайя?

— Это правда! — вскричал Гуд, решивший действовать открыто. — Я застал Королеву ночи у постели Светлой королевы, и этот кинжал сломался о мою грудь!

— Кто за мной? — крикнула Зорайя, махая копьем, заметив, что симпатии склоняются на сторону Нилепты. — Бугван, и ты против меня? — обратилась она к капитану Гуду тихим, сдержанным голосом. — Ты, низкая душа, отворачиваешься от меня, а мог бы быть моим супругом и королем страны! О, я закую тебя в цепи! Война! Война! — закричала Зорайя. — Здесь, положа руку на священный камень, который, по предсказанию, будет существовать, пока народ Цу-венди не склонится под чужеземным ярмом, я объявляю войну, войну до конца! Кто последует за Зорайей, Королевой ночи, к победе и триумфу?

Произошло неописуемое смятение. Половина присутствующих поспешила присоединиться к Зорайе, другая половина осталась с нами. Среди приверженцев Зорайи оказался один воин из охранников Нилепты. Внезапно повернувшись к нам спиной, он бросился к двери, через которую выходили подданные Зорайи. Умслопогас, присутствовавший при этой сцене и обладавший удивительным присутствием духа, сейчас же смекнул, что если этот воин уйдет от нас, то его примеру последуют и другие, и бросился на него. Прежде чем враг поднял свой меч, зулус с диким криком ударил его своим ужасным топором и добил лежачего на мраморном полу. Это была первая пролитая кровь.

— Запереть ворота! — приказал я, надеясь, что мы успеем схватить Зорайю, но было поздно. На улице уже послышался удаляющийся стук колес и цокот копыт.

Зорайя в сопровождении верных ей людей вихрем пронеслась по городу в сторону М’Арступы, крепости, расположенной в ста тридцати милях к северу от Милозиса.

Столица занялась приготовлениями к войне, и старый Умслопогас, любуясь закатом солнца, натачивал свой топор.

Глава XIX

Свадьба

Один человек, однако, не успел пройти ворота до того, как их захлопнули. Это был верховный жрец Эгон, который состоял главным советником и помощником Зорайи, являлся душой ее сторонников. Свирепый старик не забыл нашего святотатства и, памятуя о том, что у нас было несколько религиозных систем, несомненно, очень боялся, чтобы мы не вздумали менять культ солнца в Цу-венди. Информация о том, что у нас имеется около ста различных религий, поразила его в самое сердце; действительно, положение его, верховного жреца культа солнца, было незавидно, и он все время боялся своего смещения.

Узнав, что Эгон у нас, Нилепта, сэр Генри и я долго обсуждали, как с ним поступить. Я предложил посадить его в тюрьму, но Нилепта, покачав головой, заметила, что подобный поступок вызовет волнения в стране.

— Когда я выиграю войну и стану единственной королевой, то уничтожу могущество жрецов, их обряды и мрачные тайны! — добавила Нилепта, топнув ногой.

Услышав эти слова, старый Эгон, наверное, испугался бы.

— Если мы не посадим его в тюрьму, — возразил сэр Генри, — то думаю, лучше отпустить его.

Нилепта посмотрела на него странным взглядом.

— Ты так думаешь, господин мой? — спросила она сухо.

— Да, — ответил сэр Куртис, — он нам не нужен.

Нилепта молчала и продолжала смотреть на него нежным и застенчивым взглядом. Наконец сэр Генри понял.

— Прости меня, Нилепта, — извинился он, — ты хочешь сочетаться со мной браком?

— Если так угодно моему господину, — был быстрый ответ. — Жрец находится здесь, да и алтарь недалеко! — добавила она, указывая на вход в молельню. — Я готова исполнить желание моего господина! Уже скоро, Инкубу, ты должен будешь покинуть меня и идти на войну, потому что я назначаю тебя главнокомандующим. На войне люди умирают, и, если это случится, ты недолго будешь моим, о, Инкубу, но останешься вечно жить в моем сердце и памяти…

Слезы вдруг хлынули из ее прекрасных глаз и оросили нежное лицо, подобно каплям росы на прекрасном цветке.

— Быть может, — продолжила она, — я потеряю корону и с ней мою жизнь и твою. Зорайя сильна и мстительна, от нее нельзя ждать пощады. Кто может знать будущее? Счастье — это белая птица, которая летает быстро и часто скрывается в облаках! Мы должны крепко держать ее, если она попала нам в руки! Мудрость не велит пренебрегать настоящим ради будущего, Инкубу!

Она подняла к сэру Куртису свое лицо и улыбнулась ему. Снова почувствовав укол странной ревности, я вышел. Они не обратили внимания на мой уход, считая меня, вероятно, старым дураком, и, пожалуй, были правы!

Я прошел в наши апартаменты и застал Умслопогаса у окна: он точил топор, подобно коршуну, который оттачивает свои острый клюв возле умирающего быка.

Через час к нам присоединился сэр Генри, веселый и сияющий. Увидев нас всех в одном месте, он спросил, согласны ли мы присутствовать на его свадьбе. Конечно, мы согласились и отправились в молельню, где нас уже ждал Эгон с горящими злобой глазами. Все дело в том, что он и Нилепта имели разное мнение относительно предстоящей церемонии. Эгон решительно отказался сочетать браком королеву или позволить сделать это другому жрецу. Нилепта сильно рассердилась и заявила, что она, королева, считается главой культа и желает, чтобы ей повиновались и обвенчали ее![73] Эгон отказался пойти на церемонию, но Нилепта заставила его.

— Конечно, я не могу казнить верховного жреца, — сказала она, — из-за нелепых предрассудков. Я даже не могу посадить тебя в тюрьму, потому что подчиненные тебе жрецы поднимут крик по всей стране. Но я могу заставить тебя стоять у алтаря солнца, не давая тебе есть, пока ты не обвенчаешь нас! О, Эгон! Ты будешь стоять перед алтарем и не получишь ничего, кроме воды, пока не одумаешься!

А в то утро, надо сказать, Эгон не успел позавтракать и был очень голоден. Испугавшись угроз, он согласился наконец провести церемонию, заявив, что умывает руки и снимает с себя всякую ответственность за это.

В сопровождении двух любимых прислужниц явилась сияющая счастьем королева Нилепта, в белом одеянии, без украшений и вышивок. Она не надела даже золотых обручей, и мне показалось, что без них она выглядит еще великолепнее, как всякая действительно красивая женщина.

Она низко присела перед сэром Куртисом, взяла его за руку и повела к алтарю. После минутного молчания королева громко и четко произнесла формулу, обычную в стране Цу-венди при совершении браков.

— Клянись солнцем, что не возьмешь себе в жены другую женщину, если я сама не пожелаю этого и не прикажу ей прийти к тебе!

— Клянусь! — ответил сэр Генри и добавил по-английски: — С меня довольно и одной!

Эгон, стоявший у алтаря, вышел вперед и забормотал что-то себе под нос, так быстро, что я не мог ничего разобрать. Видимо, это было обращение к солнцу, чтобы оно благословило союз и наградило его потомством. Нилепта внимательно слушала каждое слово. Она призналась мне, что боялась Эгона, который мог сыграть с ней шутку и произнести формулы, необходимые при разводе супругов.

Эгон спросил брачующихся, добровольно ли избирают они друг друга, затем они поцеловались перед алтарем, и свадьба была завершена с соблюдением всех обрядов. Но мне казалось, что чего-то не хватало, поэтому я достал молитвенник, который часто читал во время бессонницы. Несколько лет назад я отдал его моему бедному сыну Гарри, а после его смерти взял обратно.

— Сэр Куртис, — вмешался я, — я, конечно, не духовное лицо, но, если королева позволит, прочту вам английскую службу. Это важный шаг в вашей жизни, и хотелось бы получить благословение вашей собственной религии.

— Я буду вам признателен, Квотермейн. Без этого, мне кажется, я только наполовину обвенчан!

Нилепта не возражала, понимая, что ее муж хочет совершить бракосочетание согласно обычаям своей родины. Я принялся за дело и прочитал всю службу. Когда я дошел до слов: «Я, Генрих, беру тебя, Нилепту!» и «Я, Нилепта, беру тебя, Генриха!», то перевел эти слова, и королева четко повторила их за мной.

Сэр Генри снял золотое кольцо с мизинца и надел на ее палец. Это кольцо принадлежало еще покойной матери сэра Куртиса, и я невольно подумал, как удивилась бы почтенная старая леди из Йоркшира, если бы предвидела, что ее обручальное кольцо будет надето на руку Нилепты, королевы Цу-венди.

Что касается Эгона, то он с трудом сдерживался во время второй церемонии и, несомненно, с ужасом помышлял о девяноста пяти религиях, зловеще мелькавших перед его внутренним взором. Бедняга считал меня своим соперником и ненавидел! В конце концов он с негодованием ушел, и я знал, что мы можем ожидать от него всего худшего.

После окончания церемонии капитан Гуд, Умслопогас и я отправились в свои комнаты, оставив счастливую парочку наедине. Хотя свадьба веселая и приятная вещь, но на душе у нас было скверно, опыт подсказывал нам, что часто она плохо сказывается на всех, кроме двух заинтересованных людей. Свадьба ломает старые устои и порывает старые узы, а нарушать старые порядки всегда тяжело. Сэр Генри, приятнейший и лучший товарищ во всем мире, совершенно изменился со времени своей свадьбы. Нилепта здесь, Нилепта там, с утра до ночи одна Нилепта, только она в мыслях и сердце! Старые друзья, конечно, остались друзьями, но молодая жена предусмотрительно оттесняла их на второй план! Как ни печально, но это факт: сэр Генри изменился. Нилепта прекрасное, очаровательное создание, но ей хотелось дать нам понять, что она вышла замуж за сэра Куртиса, а не Квотермейна, Гуда и Ко. Но что пользы жаловаться и ворчать? Это вполне естественно и понятно любой замужней женщине, а я, самовлюбленный, ревнивый старик, хотя, надеюсь, никогда не показал им этого.

Мы с капитаном Гудом молча пообедали и подкрепились старым добрым вином. За обедом один сторонник Нилепты рассказал нам историю, заставившую нас призадуматься.

После своей ссоры с Умслопогасом Альфонс был в ярости. Чтобы успокоиться, он отправился в храм Солнца и долго гулял в окружавшем его саду. Побродив там, он хотел вернуться, но повстречал на пути Зорайю, отчаянно мчавшуюся на север. Заметив Аьфонса, она остановилась и подозвала его. Когда он приблизился, несчастного француза схватили и, бросив в один из экипажей, увезли, несмотря на его отчаянные крики.

Сначала я затруднялся понять, зачем нужен Зорайе маленький Альфонс. С ее характером она вполне могла выместить свою злость на нашем слуге. Но вдруг меня озарила другая мысль. Народ Цу-венди очень уважал и любил нас, во-первых, потому, что мы были первыми чужестранцами, которых они видели, а во-вторых, мы, по их мнению, обладали сверхъестественной мудростью. Хотя гнев Зорайи против «чужеземных волков» вполне разделялся сановниками и жрецами, но народ относился к нам по-прежнему очень почтительно. Подобно древним грекам, местные туземцы жаждали новизны. Внешность сэра Генри произвела глубокое впечатление на расу, горячо поклонявшуюся красоте. Красота ценится во всем мире, но в стране Цу-венди ее боготворят. На рыночных площадях прокатилась молва, что во всей стране нет человека красивее сэра Куртиса и ни одной женщины, кроме Зорайи, которая могла бы сравниться с Нилептой. И солнце послало сэра Генри королеве в супруги. Недовольство нами было создано искусственно, и Зорайя лучше всех знала это. Мне пришло в голову, что она решила придумать другую причину размолвки с сестрой, чем брак Нилепты с иностранцем, и для этого ей необходимо было иметь при себе одного чужестранца, который был бы так убежден в правоте ее дела, что оставил своих товарищей и сделался ее сторонником. Но капитан Гуд отвернулся от нее, поэтому она воспользовалась случаем и схватила Альфонса, который был так же, как Гуд, небольшого роста, чтобы показать его народу как великого Бугвана.

Я высказал Гуду свое предположение, вызвавшее у него необыкновенный испуг.

— Как! Этот бездельник будет изображать меня! Моя репутация погублена!

Вполне разделяя его опасения, я тем не менее постарался его утешить.

Эту ночь мы провели одни и чувствовали тоску, словно вернулись с похорон старого друга. На следующее утро мы принялись за работу. Послы, разосланные Нилептой с ее приказаниями, уже сделали свое дело, и войска стекались в город.

Мы с капитаном Гудом мельком видели Нилепту и сэра Куртиса в течение следующих двух дней: вместе заседали на совете военачальников и сановников и намечали план действий. Люди шли к нам охотно, и целый день дорога, ведущая к Милозису, чернела толпами людей, стекавшимися со всех направлений к королеве Нилепте.

В нашем распоряжении оказались сорок тысяч пехоты и тридцать тысяч кавалерии, весьма значительная сила, если принимать во внимание время, за которое мы успели собрать ее, и то обстоятельство, что половина регулярной армии последовала за Зорайей.

Войско Темной королевы, по донесениям разведчиков, было сильнее. Она обосновалась в крепости М’Арступе, куда и стекались вооруженные люди. Наста явился с севера, приведя с собой двадцать пять тысяч горцев. Другой сановник, по имени Белюша, привел двенадцать тысяч кавалерии из степей. Итого в распоряжении Зорайи оказалось не менее сотни тысяч войска.

Мы получили известие, что Зорайя предполагает напасть на Милозис, и долго сомневались: встретить ее в стенах города или дать сражение за его стенами. Капитан Гуд и я высказались за битву на открытом пространстве. Сидение в городе в ожидании нападения могло показаться страхом и трусостью.

В подобных случаях малейший пустяк может кардинально изменить мнение людей. Сэр Генри согласился с нашими доводами, так же как и Нилепта. Сейчас же была принесена большая карта и разложена перед нами. В тридцати милях от М’Арступы, где расположилась Зорайя, дорога проходила по крутому холму и, окаймленная с одной стороны лесом, была неудобна для перехода войска. Нилепта серьезно посмотрела на карту и положила на нее палец.

— Здесь ты должен встретить армию Зорайи! — сказала она мужу, улыбаясь и доверчиво глядя на него. — Я знаю местность, ты встретишь ее войско и рассеешь его по ветру, как буря разгоняет пыль!

Сэр Куртис был серьезен и молчал.

Глава XX

На поле битвы

Через три дня мы с сэром Куртисом отправились в путь. Все войско, за исключением маленького отряда охраны королевы, выступило еще накануне ночью.

Нахмуренный город опустел и затих. Кроме личной стражи королевы, осталось еще около тысячи человек, которые в силу болезни или других причин были неспособны следовать за армией. Но это было неважно, потому что стены Милозиса были неприступны и неприятель находился не в тылу.

Капитан Гуд и Умслопогас ушли с войском. Нилепта проводила сэра Генри до городских ворот верхом на великолепном белом коне по имени Дневной луч, слывшем самым быстрым и выносливым во всей стране. Лицо королевы носило следы недавних слез, но теперь она не плакала, мужественно вынося горькое испытание, посланное ей судьбой.

У ворот она простилась с нами. Накануне этого дня Нилепта красноречиво обратилась к генералам, выразив полную уверенность в их военной доблести и победе над врагами. Она сумела растрогать их, и они ответили громкими криками и изъявлениями готовности умереть за нее.

— Прощай, Макумазан! — сказала Нилепта. — Помни, я верю тебе, верю в твою мудрость, которая нам так же необходима, как острые копья, для защиты от Зорайи. Я знаю, что ты исполнишь свой долг!

Я поклонился и объяснил, что боюсь сражения и могу потерять голову от страха. Нилепта улыбнулась и повернулась к сэру Куртису.

— Прощай, мой господин! Вернись ко мне королем, на лаврах победы или на копьях солдат![74] Сэр Генри молча развернул лошадь, чтобы ехать, потому что был не в силах говорить. Тяжело человеку идти на войну, но если он женат только одну неделю, то это становится испытанием.

— Здесь, — добавила Нилепта, — я буду приветствовать вас, когда вы вернетесь победителями! А теперь еще раз прощайте!

Мы пустились в путь, но, отъехав около сотни ярдов, обернулись — Нилепта, сидя на лошади, смотрела нам вслед. Проехав еще с милю, мы услышали позади себя цокот копыт лошади и увидели подъехавшего всадника — воина, который привел нам коня королевы Дневной луч.

— Королева посылает белого коня как прощальный дар лорду Инкубу, потому что это самый быстрый и выносливый конь во всей стране! — произнес солдат, низко склоняясь перед нами.

Сначала сэр Генри не хотел принимать подарок, говоря, что животное слишком красиво для такого грубого дела, но я убедил его, опасаясь, что Нилепта обидится. Мне и в голову не приходило тогда, какую серьезную услугу окажет нам благородное животное! Сэр Куртис взял лошадь и передал с солдатом свою благодарность и приветствие Нилепте.

Около полудня мы нагнали арьергард войска, и сэр Генри формально принял командование армией. Это была огромная ответственность, которая угнетала его, но он вынужден был уступить настояниям королевы.

Мы шли вперед по безлюдным городам и селениям, потому что туземцы разбежались в разные стороны, боясь оказаться между двумя враждующими армиями.

Вечером на четвертый день — войско наше продвигалось медленно — мы разбили лагерь на вершине холма, и разведчики донесли нам, что Зорайя с войском уже выступила против нас и расположилась на ночь в десяти милях.

Перед рассветом мы выслали небольшой отряд кавалерии занять позиции, где они и были атакованы отрядом Зорайи, потеряв тридцать человек. Когда с нашей стороны подошло подкрепление, враги отступили, унося своих раненых и умирающих.

Около полудня мы достигли указанного Нилептой места. Она не ошиблась: место было удобно для битвы, особенно против превосходящей нас силы. На узком перешейке холма сэр Куртис разбил лагерь и после долгого совещания с генералами и с нами решил здесь же вступить в бой с войском Зорайи. В центре расположилась пехота, вооруженная копьями и мечами, в резерве у нее находились пешие и конные солдаты. С боков стояли эскадроны, а перед ними два корпуса численностью семь с половиной тысяч человек, образуя правое и левое крыло армии под защитой кавалерии. Сэр Генри командовал всей армией, капитан Гуд — правым крылом, я же принял под свое начало семь тысяч всадников между пехотой и правым крылом, остальные войска были вверены генералам Цу-венди.

Едва мы успели занять позиции, как огромная армия Зорайи, ощетинившись копьями, двинулась на нас, сотрясая землю. Разведчики не преувеличили: войско Зорайи превосходило нас количеством.

Мы ждали нападения, но день прошел спокойно. Как раз напротив нашего правого крыла, образуя левое крыло армии Зорайи, находился батальон приведенных Настой горцев — мрачных, дикого вида людей.

— Их всех нужно перебить до завтра, — заметил я.

Капитан странно взглянул на меня, но ничего не ответил. Весь день мы провели в ожидании, но напрасно. Наконец настала ночь, и тысячи огней зажглись на склонах холмов, мерцая, как звезды. Время шло, но в стане Зорайи царила мертвая тишина. Это была долгая, томительная ночь. От размышлений о предстоящей кровопролитной битве у меня сжималось сердце и я чувствовал себя больным, мне было тяжело подумать, что эти сильные молодые люди собраны здесь для истребления, чтобы утолить дикую ревность женщины!

Долго, до глубокой ночи, сидели мы, совещаясь. Мерно шагали часовые вперед и назад, с нахмуренными лицами приходили и уходили вооруженные генералы.

Когда я лег, мне не спалось при мысли о завтрашнем дне. Кто мог сказать, что принесет нам утро?

Сознаюсь, я боялся. Вопрошать будущее — этого вечного сфинкса — бесполезно! Наконец я несколько успокоился и предоставил Провидению решать загадку завтрашнего дня.

Взошло солнце. Лагери проснулись и с шумом начали готовиться к сражению. Это было прекрасное зрелище, и Умслопогас, опираясь на свой топор, созерцал его в восхищении.

— Никогда не видел я ничего подобного, Макумазан! Битвы моего народа — детская игра перед этим! Как ты думаешь, скоро начнется бой?

— Да, — ответил я печально. — И это будет бой не на жизнь, а на смерть. Ты еще раз сможешь пролить кровь врагов, как тебе хотелось.

Время шло, но атаки не было. Люди успели позавтракать и пообедать — потому что, по нашему мнению, с полным желудком веселее сражаться, — когда около полудня со стороны неприятельского лагеря раздался громовой крик: «Зорайя, Зорайя!» Я взял подзорную трубу и ясно различил фигуру Королевы ночи, объезжавшей войска. Пока она медленно ехала, вокруг нее, сотрясая землю и воздух, раскатывались громовые крики, словно рокот бушующего океана.

Догадавшись, что это прелюдия к битве, мы приготовились. Нам не пришлось долго ждать: два отряда кавалерии, набирая скорость, направились к маленькому ручью. Я получил приказ от сэра Генри, который боялся, что стремительный натиск кавалерии может обратить в бегство нашу пехоту, — выслать пять тысяч людей навстречу врагам в тот момент, когда они появятся на холме, в ста ярдах от нас.

Пятитысячный отряд всадников, выстроившись клином, понесся галопом на вершину холма. Свернув вправо, он развернулся и, прежде чем неприятель мог опомниться, ударил в кавалерию со страшном шумом, подобным обвалу ледяных глыб. Напрасно отбивались враги, стараясь окружить отряд кольцом и защитить ядро войска.

Слава Богу! С победным воплем наши воины рубили направо и налево, пока среди ржания лошадей и сверкания мечей неприятельский отряд не пустился назад галопом, спасая свою жизнь. Все это произошло за каких-нибудь десять минут. Мои люди вернулись, потеряв пятьсот человек, — немного, принимая во внимание стремительность атаки.

В это время плотные массы неприятельского левого фланга, состоявшего, главным образом, из горцев, переправились через ручей и с диким криком: «Наста! Зорайя!», размахивая мечами, бросились на нас. Снова я получил приказание отбить атаку и постарался это сделать, выслав тысячу человек против неприятеля. На этот раз мы нанесли большой урон. Сверкая мечами, сторонники Нилепты врезались в самое сердце вражеского отряда. В этот раз мы потеряли много людей.

Враги не хотели повторять попытки отдельных атак, но решили пробиться натиском сквозь наши войска и бросились на подчиненных капитана Гуда, выстроившихся тремя четырехугольниками. Страшный рев подсказал мне, что главное побоище происходило в центре и на левом фланге. Повсюду сверкало оружие и слышались глухие удары.

Дикие горцы, составлявшие войско Насты, словно волна, хлынули на сплотившиеся четырехугольники. С диким воинственным кличем, они кидались на устремленные против них острые копья, которые отбрасывали их назад.

Четыре часа длился яростный бой. Мы ничего не выиграли, но и ничего не потеряли. Две попытки неприятеля окружить наш левый фланг, пробившись через лес, были отбиты, и горцы, несмотря на отчаянные усилия, ничего не могли поделать с отрядом капитана Гуда, хотя далеко превосходили его численностью.

Центр армии, где находились сэр Генри и Умслопогас, понес большой урон, но держался стойко и с честью.

Наконец битва прекратилась, — вероятно, войско Зорайи удовольствовалось происшедшим. Но вскоре я убедился в своей ошибке. Неприятельская кавалерия разделилась на эскадроны, которые яростно бросились на нас вдоль всей линии, сверкая мечами и копьями. Золотой шлем Зорайи мелькал тут и там, она лично руководила войсками, бесстрашная, как львица, потерявшая детенышей.

Лавиной неслись на нас неприятельские ряды. Под их мощным ударом наше центральное ядро раскололось, и, не будь у нас в резерве десяти тысяч человек, мы были бы совершенно уничтожены!

Отряд капитана Гуда был отброшен назад, и большая часть его погибла. Битва подошла к концу, и на минуту воцарилась тишина. Затем наши войска двинулись к лагерю Зорайи. Отбив пылких горцев Насты, остатки людей Гуда, бросив позиции, с радостным криком кинулись им вслед. На холме горцы снова предприняли попытку атаковать, но вынуждены были в конце концов бежать. Первый четырехугольник капитана Гуда был уничтожен, во втором я заметил самого Гуда верхом на лошади, а в следующий момент все смешалось в хаосе и я потерял его из вида.

Вскоре серая лошадь с белоснежной гривой пробежала мимо меня без всадника, и я узнал в ней лошадь капитана Гуда. Ни секунды не колеблясь, я бросился прямо на горцев, взяв с собой половину своего отряда. Завидев наше приближение, они повернулись и устроили нам «теплую» встречу. Напрасно мы рубили направо и налево, число горцев, казалось, все возрастало. Моя лошадь была убита подо мной, но, к счастью, у меня была другая, моя любимая черная кобыла, подаренная мне Нилептой. Я продолжал отбиваться, хотя давно потерял из вида своих людей. Моего голоса не было слышно в общем шуме яростных криков и воплей. Я очутился среди людей капитана Гуда, которые окружили его плотным кольцом и отчаянно дрались, споткнулся о кого-то и заметил монокль, блеснувший в глазу Гуда. Он упал на колени, а над ним занес меч огромный туземец. Но я опередил врага, ударив его мечом, и он, падая, нанес мне страшный удар в левый бок и грудь. Хотя кольчуга спасла мне жизнь, но все же я был сильно ранен. Я упал навзничь среди убитых и умирающих людей и потерял сознание. Очнувшись, я увидел, что войско Насты, или, вернее, его остатки, отступило за ручей, а Гуд стоял возле меня и улыбался.

— Отступили! — воскликнул он. — Все хорошо, что хорошо кончается!

Я порадовался вместе с другом, невзирая на то что чувствовал себя прескверно из-за серьезной раны. На нашем правом и левом фланге появились небольшие отряды кавалерии, это были пришедшие на помощь три тысячи человек из резерва. Стрелой полетели они на беспорядочные ряды неприятельской армии, и этот натиск решил окончательный исход сражения. Враг быстро отступил за ручей, где выстроился в новом порядке. Я получил приказание от сэра Генри двинуться вперед. С угрожающим ревом, размахивая знаменами и блестя копьями, остатки нашей армии выступили вперед, медленно, но неудержимо, оставив позиции, на которых победоносно держались целый день.

Теперь была наша очередь нападать. Мы пробирались через массы убитых и умирающих и уже подошли к ручью, когда вдруг перед нами предстало необыкновенное зрелище. К нам во весь опор несся человек в генеральской форме Цу-венди, уцепившись руками за шею лошади и прижавшись к ней. Когда он подъехал ближе, я узнал в нем Альфонса. Ошибиться было трудно: больше никто в этой стране не мог похвастаться такими роскошными усами. Через минуту он был сброшен и очутился на земле, счастливо избежав ударов, пока кто-то из наших не схватил его лошадь под уздцы и не привел его ко мне.

— Это вы, Квотермейн, — произнес Альфонс голосом, прерывающимся от страха, — слава Богу, это вы! Ах, что я вынес! Победа за вами, за вами! Они бегут, подлые трусы! Но выслушайте меня, пока я не забыл. Нилепту хотят убить завтра на рассвете, во дворце Милозиса! Королевская стража покинет свой пост, и жрецы убьют ее! Они не знают, что я подслушал их разговор, спрятавшись под знаменем!

— Что? — выдавил я, пораженный ужасом.

— Дьявол Наста и верховный жрец сговорились убить ее. Стража оставит открытыми маленькие ворота, ведущие на лестницу, и уйдет. Тогда Наста и жрецы войдут во дворец и убьют королеву!

— Пойдемте со мной! — велел я, приказав офицеру принять на себя командование отрядом, и галопом поскакал с Альфонсом, туда, где рассчитывал найти сэра Куртиса. Наши лошади топтали тела убитых, шлепали по лужам крови, пока мы увидели сэра Генри верхом на белом коне, окруженного генералами.

Как только мы приблизились к нему, войска двинулись. Голова сэра Куртиса была обвязана, но взор его был ясен, как всегда. Около него находился Умслопогас с окровавленным топором в руках, свежий и довольный.

— Что случилось, Квотермейн? — крикнул он.

— Скверная весть! Открыт заговор убить королеву завтра на заре! Альфонс здесь, он убежал от Зорайи и подслушал разговор Насты со жрецами!

Я повторил ему слова Альфонса. Сэр Куртис побледнел как смерть, и челюсть его затряслась.

— На рассвете! — пробормотал он. — Сейчас уже закат солнца. Светает раньше четырех часов, а мы ушли за сотню миль от Милозиса. Что делать?

Меня осенила внезапная мысль.

— Ваша лошадь не устала?

— Нет, я недавно сел на нее, когда первую лошадь убили подо мной.

— Моя тоже. Сойдите с лошади, пусть Умслопогас сядет на нее. Он отлично ездит верхом. Мы должны быть в Милозисе до рассвета, а если не будем… Нет, вам нельзя бросать сражения: если увидят, что вы уехали, это решит судьбу битвы! Победа еще не за нами. Останьтесь здесь.

Он сейчас же слез с коня, и Умслопогас вскочил в седло.

— Прощайте! — крикнул я. — Пошлите тысячу всадников вслед за нами через час, если будет возможно. И отправьте одного генерала на левый фланг, чтобы принять командование и объяснить людям мое отсутствие.

— Вы сделаете все, что возможно, чтобы спасти ее, Квотермейн? — спросил он еле слышно.

— Да, будьте уверены в этом. Поезжайте с Богом!

Он бросил последний взгляд на нас и, сопровождаемый штабом, галопом поскакал вперед, к войску.

Мы с Умслопогасом оставили поле сражения и, как стрелы, пущенные из лука, полетели по равнине и через несколько минут очутились далеко от убийств и запаха крови. Шум сражения, крики и рев долетали до наших ушей, как звуки отдаленной бури.

Глава XXI

Вперед! Вперед!

На вершине холма мы остановились на миг, чтобы дать передышку лошадям, и оглянулись на поле битвы, которое расстилалось перед нами, озаренное красноватыми лучами заходящего солнца. Особенный эффект этой картине придавал отблеск сверкающих на солнце мечей и копий на зеленом фоне равнины. Все ужасное в этой картине казалось незначительным, когда мы смотрели на нее издалека.

— Мы выиграли день, Макумазан! — произнес зулус. — Войска Королевы ночи рассеяны, они гнутся, как раскаленное железо, и дерутся, как безумные! Но, увы, неизвестно, чем окончится битва. Тьма собирается на небе, и мы не сможем в темноте преследовать и убивать врагов! — он печально покачал головой. — Но не думаю, что они захотят снова драться, мы хорошо угостили их. Хорошо быть живым! Наконец-то я видел настоящее сражение и настоящее войско!

В это время мы ехали вперед, рядом, и я рассказал ему, куда и зачем мы торопимся, и добавил, что если мы не успеем, то вся война бесцельна и сотни людей, погибших в сражении, пали напрасно!

— Сотня миль, и только две лошади! Надо приехать на место раньше зари! — воскликнул зулус. — Вперед, вперед, Макумазан! Мы должны постараться и хорошенько поколотить старого колдуна. Старый прохвост хотел сжечь нас, а теперь стремится убить Светлую королеву. Это так же верно, как то, что меня зовут Дятлом. Будет жива Нилепта или мертва, но я оторву ему бороду. Клянусь головой Чеки!

Он помахал топором и поскакал галопом. Темнота сгустилась над нами, но, к счастью, светила полная луна и дорога была хорошо видна.

Наши великолепные лошади неслись вперед как ветер, миля за милей. Мы проезжали по склонам холмов, через широкие равнины, не останавливаясь ни на минуту, в тишине, нарушаемой лишь стуком копыт. Ближе и ближе вырастали голубоватые холмы, мимо которых мы пронеслись как призраки, в окружающей темноте. Вот мелькнули пустынные деревушки, погруженные в сон, и собаки встретили нас меланхоличным лаем. Мы скакали по белой, озаренной месяцем дороге, час за часом, целую вечность! Пригнувшись к шеям лошадей, мы молча прислушивались к их глубокому дыханию и равномерному стуку копыт. Возле меня, будто мрачное изваяние, верхом на белой лошади ехал Умслопогас, изредка указывая своим топором на холмы и дома.

Все дальше и дальше неслись мы в окружающем мраке и тишине. Наконец я почувствовал, что моя превосходная лошадь начала уставать. Я взглянул на часы: было около полуночи, и мы успели проехать половину пути. На вершине ближайшего холма протекал маленький ручей, который я хорошо запомнил. Здесь мы остановились, решившись дать лошадям десять минут отдыха. Мы сошли с коней, и Умслопогас помог мне, потому что от усталости и волнения рана моя разболелась и я не мог пошевелиться. Лошади обрадовались передышке, потому что пот лил с них крупными каплями, пар валил столбом.

Оставив Умслопогаса с лошадьми, я поспешил к ручью напиться воды. С начала битвы я не брал ничего в рот, кроме глотка вина, и усталость моя была так сильна, что я не чувствовал голода. Освежив водой горевшую голову и руки, я вернулся и сменил зулуса. Затем мы позволили лошадям сделать несколько глотков — не больше и силой увели бедных животных от воды. Оставалось еще две минуты отдыха, и я использовал их, чтобы размять онемевшие ноги и осмотреть лошадей. Моя кобылка, видимо, измучилась, потому что совсем повесила голову и глаза ее были печальны. Но Дневной луч, великолепный конь Нилепты, был еще свеж, хотя всадник его весил больше меня. Несмотря на усталость, глаза его были ясны и блестели. Прекрасный конь гордо держал красивую голову и вглядывался в темноту, словно говорил нам, что, даже если ему придется умереть, он пробежит пятьдесят миль, оставшихся до Милозиса.

Умслопогас помог мне сесть в седло, вскочил в свое, не касаясь стремян, и мы поехали, сначала медленно, потом быстрее. Так пролетели мы еще десяток миль к длинному, утомительному подъему… Моя бедная лошадь спотыкалась три раза и готова была упасть на землю вместе со мной. На вершине, куда мы поднялись наконец, она собрала последние силы и побежала конвульсивной поступью, тяжело дыша. Еще три, четыре мили…

Вдруг бедная лошадь подпрыгнула, споткнулась и упала прямо на голову, а я, выброшенный из седла, покатился в сторону. Пока я поднимался, мужественное животное посмотрело на меня грустными, налитыми кровью глазами, уронило голову и издохло. Сердце его не выдержало. Растерянные, мы молча смотрели на него. Нам предстояло сделать более двадцати миль до рассвета, а в нашем распоряжении оставалась всего одна лошадь.

Зулус молча спрыгнул с коня и помог мне сесть в седло.

— Что ты хочешь делать? — спросил я.

— Бежать! — ответил он, ухватившись за мое кожаное стремя.

Мы отправились дальше: я верхом, он бегом. Но как заметна была перемена лошади: она мчалась подо мной галопом, оставляя с каждым шагом зулуса позади себя. Странно было видеть, как Умслопогас бежал вперед, миля за милей, со сжатыми губами и раздувающимися, как у лошади, ноздрями. Каждые пять миль мы останавливались на несколько минут, чтобы дать ему передохнуть, затем снова устремлялись вперед.

— Хватит ли тебе сил бежать дальше, — поинтересовался я на третьей остановке, — или сядешь со мной на лошадь?

— Добегу или умру! — и зулус указал своим топором на черневшую перед нами массу. Это был Милозис, до которого оставалось не более пяти миль.

О, эти последние пять миль! Рана моя ныла, каждое движение лошади причиняло сильную боль. Я был истощен усталостью, голодом, жаждой и невыносимо страдал от боли. Мне казалось, что кусок кости или что-то острое воткнулось в мое легкое. Бедная лошадь едва дышала. Но в воздухе уже чуялась заря, и мы не могли ждать, даже если нам было суждено погибнуть в дороге. Вперед, пока в нас теплится хотя бы искра жизни! Воздух стал удушлив, как часто бывает перед рассветом. Были и другие признаки близкого солнечного восхода, например сотни маленьких пауков на тонких паутинах, которые реяли над нами. Крохотные создания окутали лошадь и нас самих своей паутиной, и поскольку нам некогда было возиться и сбрасывать их, то мы оказались покрытыми целой сеткой длинных серых паутин, которые более чем на ярд тянулись за нами.

Наконец мы увидели перед собой бронзовые ворота внешней стены Милозиса. Новые сомнения охватили меня: вдруг нас не захотят впустить?!

— Откройте! Откройте! — приказал я, произнеся королевский пароль. — Откройте! Откройте! Гонец с известиями о битве!

— Какие новости? — закричал стражник. — Кто ты, что прискакал, как безумный? Кто бежал за тобой с высунутым языком, словно собака за экипажем?

— Это я, Макумазан, и со мной моя черная собака. Открой ворота! Я привез новости!

Ворота широко распахнулись, заскрипев, и мы быстро вошли.

— Какие новости? — спросил стражник.

— Инкубу рассеял войско Зорайи, как ветер тучу! — ответил я, спеша вперед.

Последнее усилие, мой верный конь и мой мужественный зулус! Держись, Дневной луч, собери все силы, еще несколько минут! Крепись, Умслопогас, и беги! Еще немного, и вы будете увековечены в истории страны!

Мы проскакали по спящим, затихшим улицам города мимо храма. Еще миля, одна маленькая миля! Держитесь, соберите все силы! Вперед, мой добрый конь, вперед, нам осталось только пятьдесят ярдов! А! Ты почуял конюшню и стремишься к ней! Слава Богу! Наконец дворец! Первые лучи заиграли на золотом куполе храма. Что, если все кончено и дорога закрыта?

Я произнес пароль и закричал: «Откройте! Откройте!» Ответа не последовало, сердце у меня упало! Я крикнул снова, и на этот раз отозвался знакомый голос. Это был голос Кара, воина из личной охраны королевы.

— Это ты, Кара? — крикнул я. — Я Макумазан! Прикажи страже опустить мост и открыть ворота! Скорее только, скорее!

Прошло несколько минут, которые показались мне бесконечными. Наконец мост опустили и ворота распахнулись. Мы очутились во дворе, и бедная лошадь моя зашаталась и упала. Я кое-как освободился от нее и оглянулся. Кроме Кара, никого не было, да и он выглядел странно, одежда его была изорвана. Он сам открыл ворота, опустил мост, потом снова запер их; благодаря хитро придуманным рычагам и блокам сделать это было нетрудно даже одному человеку.

— Где стража? — спросил я, заранее боясь ответа.

— Не знаю, Макумазан. Часа два назад, когда я спал, меня связали, и только сейчас мне удалось перегрызть зубами веревку и освободиться. Боюсь, что нас выдали!

Его слова придали мне энергии. Мы бросились прямо через тронный зал, где было пусто и тихо, в комнаты королевы. Бедняга Умслопогас брел позади, как пьяный.

В первой комнате стражи не оказалось, во второй — тоже никого! Вероятно, все кончено, мы опоздали! Тишина и безмолвие комнат производили гнетущее впечатление. Мы подошли к спальне Нилепты, с болью в сердце, опасаясь всего худшего, но заметили там свет. Слава Богу, Светлая королева жива и невредима! Вот она стоит в ночном платье, разбуженная нашим приходом, в глазах ее еще следы сна, лицо залито румянцем страха и стыда!

— Кто там? — спросила она. — Что это значит? Макумазан, это ты? Что с тобой? Ты принес дурные вести… мой господин? О, говори же, мой господин не умер? Нет? — она зашаталась, заламывая белые руки.

— О, королева, я оставил Инкубу раненого, но бодрого! Он выступил со своим войском против Зорайи еще на закате солнца! Пусть сердце твое успокоится! Зорайя разбита, победа за тобой!

— Я знала это! — торжествующе закричала она. — Я знала, что лорд Инкубу победит. Они называли его чужеземцем и качали головами, когда я поручала ему командование войсками. На закате солнца… говоришь ты, а уже светает! Наверное…

— Набрось на себя плащ, Нилепта, — прервал я ее, — и дай нам вина. И позови прислужниц, если хочешь спасти свою жизнь! Не медли!

Она сейчас же побежала к занавеси и крикнула своих служанок, а затем поспешно надела сандалии и набросила плащ. В это время около дюжины полуодетых женщин вбежали в спальню королевы.

— Следуйте за нами и молчите! — велел я им, пока они глядели на нас изумленными глазами.

Мы вышли в комнату, служившую обычно столовой для начальников стражи.

— Теперь, — сказал я, — дайте нам пить и есть. Мы умираем!

Из шкафа нам сейчас же подали вина и холодного мяса. Мы с Умслопогасом поели и выпили вина, чувствуя, что жизнь возвращается к нам и кровь быстрее течет в жилах.

— О Нилепта! — обратился я к королеве. — Можешь ли ты довериться вполне хотя бы двум из твоих прислужниц?

— Конечно! — ответила она.

— Тогда прикажи им выйти через черный ход в город и позвать верных тебе горожан. Пусть они придут сюда вооруженные и приведут с собой всех храбрых людей, чтобы защищать тебя и спасти от смерти. Не спрашивай, делай, что я говорю тебе! Кара выпустит женщин из дворца!

Нилепта выбрала двух женщин из толпы прислужниц и повторила им мои слова, дав список тех людей, к которым они должны идти.

— Поторопитесь ради спасения собственной жизни! — добавил я.

Прислужницы выскользнули из комнаты вместе с Карой, которому я велел вернуться, как только он выпустит женщин. Мы же пошли дальше, на ходу доедая мясо, и я рассказал Нилепте все, что знал об угрожавшей ей опасности, о том, как мы нашли Кару, как вся стража и слуги разбежались и она осталась во дворце одна, со своими прислужницами. Нилепта сообщила, что по городу разнесся слух, будто наше войско уничтожено и Зорайя с триумфом идет к Милозису, поэтому все ее слуги и воины разбежались.

Мы провели во дворце не более десяти минут. Несмотря на то что купол храма был озарен лучами восходящего солнца, поскольку находился на высоте, рассвет едва начинался. Мы вышли во двор, и здесь моя рана так разболелась, что я вынужден был опереться на руку Нилепты. Умслопогас следовал за нами, не переставая жевать.

Пройдя двор, мы достигли узкой двери в стене, ведущей на великолепную дворцовую лестницу.

Я остолбенел: двери не было, так же как и бронзовых ворот. Они были сняты с петель и сброшены с лестницы. Перед нами находились десять черных мраморных ступеней, которые вели на лестницу.

Глава XXII

Умслопогас защищает лестницу

Мы переглянулись.

— Ты видишь, — сказал я, — они сняли ворота и дверь. Чем нам перекрыть этот вход? Говори быстрее, потому что они скоро будут здесь!

Мы должны были защищать площадку, других дверей во дворце не было, поскольку комнаты отделялись занавесками. Если мы сумеем защитить двор, то убийцам не попасть во дворец, который совершенно неприступен с тех пор, как потайная дверь, в которую вошла Зорайя в ту памятную ночь, когда хотела убить сестру, была заделана по приказанию Нилепты.

— Найдем! — пообещала Нилепта, к которой вернулись ее обычная бодрость и энергия. — На дальнем конце двора есть обломки мрамора. Рабочие принесли его сюда для пьедестала к новой статуе Инкубу, моего господина. Завалим ими двор!

Я обрадовался этой мысли и послал одну из прислужниц на большую лестницу посмотреть, не может ли она получить помощь с набережной, где находился дом ее отца, богатого торговца, другую поставил сторожить дверь. Затем мы пошли назад через двор к тому месту, где лежали глыбы мрамора. Навстречу нам попался Кара, проводивший женщин. В углу двора действительно лежали куски мрамора в шесть дюймов толщиной и пара носилок, на которых рабочие его таскали. Не медля ни минуты, мы принялись за работу. Четыре женщины носили мрамор к двери.

— Макумазан, если эти негодяи придут, я буду защищать лестницу, — сказал Умслопогас. — Да, я знаю, это будет моя смерть, но не останавливай меня, старый друг, один давно умерший человек предсказал мне такую смерть! У меня был хороший день, пусть будет и хорошая ночь! Я немного отдохну, мне нужна моя сила. Как только услышишь их шаги, разбуди меня. — Он лег в стороне и моментально уснул.

Я совершенно ослабел и сидя наблюдал за ходом работ. Женщины носили мрамор, в то время как Кара и Нилепта закладывали дверь.

Надо было пройти сорок ярдов, чтобы взять обломки, и еще сорок ярдов, чтобы вернуться к двери, и, хотя женщины работали усердно, работа подвигалась очень медленно.

Через десять минут мы различили в тишине шаги на лестнице и слабое бряцанье оружия. Дверной проем был заложен только на два фута высоты. Они пришли, Альфонс сказал правду.

Шаги приближались, и в утреннем свете мы увидели длинный ряд людей, около пятидесяти человек, медленно взбиравшихся по лестнице. Они остановились на полдороги у большой арки и, заметив, что кто-то помешал им, выждали пять минут, совещаясь между собой, потом медленно и осторожно двинулись вперед.

Я разбудил Умслопогаса. Зулус потянулся и завертел топором вокруг головы.

— Отлично, я словно помолодел! Моя сила вернулась ко мне. Светильник вспыхивает сильнее перед тем, как погаснуть. Не бойся, я буду хорошо драться. Вино и сон освежили меня и укрепили мое сердце! Макумазан, я видел сон! Ты и я, мы оба, стояли вместе на звезде и смотрели вниз на мир. Ты был как дух, Макумазан, свет исходил от тебя, но своего лица я не видел. Последний час настал для нас с тобой, старый охотник! Пусть! Мы прожили свое время, но все же я никогда не видел такого сражения, как вчера. Вели похоронить меня по обычаю моего народа, Макумазан, пусть глаза мои смотрят туда, на мою родину!

Он взял мою руку, крепко пожал ее и повернулся к врагам.

Я очень удивился, заметив, что Кара вскарабкался на стену и встал рядом с зулусом, подняв свой меч.

— Ты пришел? — засмеялся Умслопогас. — Добро пожаловать, смелое сердце! Муж должен умереть достойной смертью. Мы готовы, и смерть схватит нас при звоне стали. Как орлы, мы наточили наши клювы, наши копья сверкают на солнце, мы жаждем боя! Кто первый явится приветствовать Предводительницу — Инкози-каас? Кто хочет попробовать ее поцелуя, за которым идет смерть? Я, Умслопогас, Дятел и Губитель, владелец топора, из народа амазулусов, сын Македама, потомка короля Чеки. Я победитель непобедимого, человек с кольцом, волк-человек, ожидаю вас! Идите!

Пока он говорил или, вернее, пел свою дикую воинственную песнь, по лестнице поднимались вооруженные люди, среди которых я заметил Насту и верховного жреца Эгона. Огромный туземец, вооруженный тяжелым копьем, первым бросился на зулуса, но Умслопогас ловко увернулся от удара. Зато Инкози-каас обрушился на голову нападающего, и труп его полетел вниз с лестницы. Падая, воин уронил щит из кожи бегемота, и зулус поднял его. В следующий момент смелый Кара убил одного врага. Началась сцена, какой мне никогда не приходилось видеть.

Лестница была переполнена осаждающими, топор летал туда и сюда, меч сверкал над головами. Раз, два, три, четыре… без конца! По ступенькам вниз катились мертвые и умирающие. Бой становился все ожесточеннее, взор зулуса — суровее, а рука — сильнее. Он испускал временами воинственный клич, и его топор рубил прямо, направо и налево. Он не думал, не размышлял, не имел времени на это, увлеченный зрелищем битвы. Каждый удар его сопровождался смертью, и трупы людей обагряли кровью великолепные мраморные ступени.

Враги наскакивали на него с мечами и копьями, ранили его, по крайней мере, в двенадцати местах, кровь лилась из его ран, но щит защищал его голову, кольчуга — его грудь. Минуты проходили за минутами, и с помощью смелого Кары Умслопогас все еще держался на лестнице.

Наконец меч Кары сломался, и, сцепившись с врагом, он покатился вниз. Разрубленный на куски, Кара умер как герой! Умслопогас ни на миг не остановился, убивая врагов, одного, другого, третьего, пока они не скатывались вниз по залитым кровью ступеням и с ужасом смотрели на него, думая, что он не простой смертный.

Мраморная стена выросла теперь на четыре фута, и вместе с ней выросла надежда в моем сердце. Стиснув зубы от боли, я поднялся и наблюдал за битвой, но не мог принять в ней участия, потому что потерял револьвер.

Умслопогас, весь израненный, стоял, опираясь на свой топор, и смеялся над врагами, называя их женщинами, воин, боровшийся один против многих! Никто не решался подступиться к нему, несмотря на увещевания Насты, пока наконец старый Эгон, действительно храбрый человек, побуждаемый яростью, видя, что стена скоро будет готова и все планы его рушатся, бросился с копьем в руке на Умслопогаса.

— Ага! — вскричал зулус, узнав верховного жреца. — Это ты, старый колдун? Иди ко мне! Я жду тебя, белобородый прохвост! Иди скорее сюда! Я поклялся убить тебя и сдержу свою клятву!

Эгон с такой силой ударил зулуса тяжелым копьем, что оно пробило насквозь щит и воткнулось в шею Умслопогаса. Зулус бросил негодный щит и, прежде чем Эгон собрался ударить его еще раз, с криком: «Вот тебе, колдун!» — схватил топор обеими руками и ударил жреца по голове. Эгон покатился с лестницы через трупы убитых. Он окончил свою жизнь, а с ней и все свои злодеяния.

Когда он упал, страшный крик раздался у подножия лестницы. Вооруженные люди и жрецы бросились прочь, думая только о своем спасении. Но бежать было некуда, они толкались и резали друг друга. Только один человек остался на лестнице — это был Наста, душа заговора. Секунду чернобородый Наста стоял, склонив лицо, опираясь на свой длинный меч, потом со страшным криком бросился на зулуса и нанес ему такой ужасный удар, что острый клинок проткнул кольчугу и вошел в бок Умслопогаса, на миг совершенно ошеломив его. Снова подняв меч, Наста прыгнул вперед, надеясь прикончить врага, но он мало знал силу и ловкость зулуса. С яростным воплем Умслопогас собрал все силы и вцепился в горло Насты, как делает раненый лев. Через минуту все было кончено. Зулус зашатался, но, сделав над собой огромное усилие, с торжествующим криком бросил Насту за перила моста, где тот разбился о скалу.

Между тем явилась помощь: громкие крики, раздавшиеся за наружными воротами, подсказали нам, что город проснулся, и люди, разбуженные женщинами, прибежали защищать королеву. Часть прислужниц Нилепты, в ночной одежде, с распущенными волосами, так усердно работали, закладывая двери, что она была почти готова. Другие с помощью прибывших горожан подносили обломки мрамора.

Вскоре в сопровождении толпы появился, шатаясь, Умслопогас, с ужасным, но победоносным видом. Один взгляд на него сказал мне, что он близок к смерти. Лицо его и шея были в крови, левая рука бессильно висела, а в боку зияла глубокая рана, нанесенная мечом Насты.

Он ступал, страшный и великолепный в своем величии, и женщины громко кричали и приветствовали его. Зулус шел, не останавливаясь, прямо через двор. Откинув занавес, он проник в тронный зал, наполненный вооруженными людьми. Оставляя за собой кровавый след на мраморном полу, он добрался до священного камня. Здесь силы покинули его, и он оперся на топор.

— Я умираю! — крикнул он громко. — Но это был королевский удар! Где же те, что пришли по большой лестнице? Я не вижу их. Где ты, Макумазан, или ты ушел раньше меня и поджидаешь меня в царстве вечного мрака? Кровь застилает мне глаза, все кружится вокруг меня, я слышу голос… Галаци[75] зовет меня! — Вдруг новая мысль поразила его, он поднял окровавленный топор и поцеловал его. — Прощай, Инкози-каас! Нет, мы уйдем вместе, мы не можем расстаться, мы слишком долго жили вместе. Ничья другая рука не возьмет тебя! Еще один удар, только один! Хороший, сильный удар!

Зулус выпрямился во весь рост и, с диким криком раскрутив топор вокруг своей головы, ударил по священному камню. Сила удара была так велика, что полетели искры, мраморный камень с треском раскололся на куски, и на пол упали обломки топора и его роговой рукоятки. Священный камень рассыпался, и около него, сжимая в руке остаток топора, упал и умер Умслопогас.

Это была смерть героя!

Ропот удивления и восхищения послышался в толпе людей, ставших свидетелями необычайного зрелища.

— Пророчество исполнилось! — крикнул кто-то. — Он расколол священный камень!

— Да, — подтвердила Нилепта, с присущим ей самообладанием, — да, мой народ, он расколол священный камень, и пророчество исполнилось, потому что чужеземный король правит Цу-венди. Инкубу, мой супруг, победил войско Зорайи, и я не боюсь ее больше. Корона принадлежит тому, кто спас ее! Этот человек, — добавила она, повернувшись и положив руку на мое плечо, — приехал сюда, несмотря на то что тяжело ранен, вместе с храбрецом, который лежит там. Они приехали за сотню миль, чтобы спасти меня от руки заговорщиков. За этот геройский поступок, за эти великие деяния, беспримерные в истории нашего народа, имя Макумазан, имя усопшего Умслопогаса и имя Кары, моего слуги, помогавшего защищать лестницу, будут вечно предметом поклонения и почитания в моей стране. Я, королева, говорю это!

Эта горячая, прочувствованная речь была встречена громкими криками. Я сказал, что мы лишь исполнили свой долг и не заслужили такого восторга, но народ стал кричать еще громче. Почувствовав недомогание, я упал, и меня унесли через двор в мою комнату, чтобы уложить в постель.

Когда меня несли, я увидел моего верного коня Дневной луч, который беспомощно лежал, распростершись на земле. Я велел слугам поднести меня к нему, чтобы я мог взглянуть на доброе животное.

К моему удивлению, конь открыл глаза и, подняв голову, слабо заржал. Я готов был вскрикнуть от радости, видя, что он жив, но был не в силах пошевелиться. Сейчас же прислали конюхов, они подняли коня и позаботились о нем, так что к ночи он совсем ожил и стал сильным и свежим, как прежде!

Милозис гордился этим животным. Горожане показывали своим детям коня, который «спас жизнь Светлой королевы».

Меня уложили в постель, обмыли мою рану и сняли с меня кольчугу. Я сильно страдал, потому что в груди и в левом боку у меня была рана величиной с блюдце.

Помню, что много времени спустя я услышал топот лошадей за дворцовой стеной. Приподнявшись, я спросил о новостях. Мне сказали, что сэр Куртис послал отряд на помощь королеве и сам уехал с поля битвы через два часа после заката солнца. Войско Зорайи отступило в М’Арступу, преследуемое кавалерией. Сэр Генри расположился лагерем с остатками своего войска на том холме, где в прошлую ночь стояла Зорайя (такова ирония войны!), и предполагал утром двинуться на М’Арступу.

Узнав это, я почувствовал, что могу умереть с легким сердцем, и впал в забытье.

Когда я снова очнулся, первым, что мне бросилось в глаза, был монокль капитана Гуда.

— Ну, как вы себя чувствуете, старый друг? — спросил он меня ласково.

— Что вы делаете здесь? — удивился я. — Вы должны быть в М’Арступе. Разве вы убежали оттуда?

— М’Арступа взята на прошлой неделе, — ответил он весело. — Вы были без памяти с той ночи и не слышали победных труб. Скажу вам, что никогда ничего подобного не видел в своей жизни!

— А Зорайя? — спросил я.

— Зорайя… о, Зорайя в плену! Ее все покинули, — добавил он, меняя тон, — пожертвовали королевой, чтобы спасти свою шкуру. Зорайю привезли сюда, и я не знаю, что будет с ней.

Он тяжело вздохнул.

— Где сэр Куртис?

— С Нилептой. Она встретила нас сегодня, и какое это было свидание! Сэр Генри придет повидать вас завтра, потому что доктора запрещают сделать это раньше.

Я ничего не сказал, но подумал, что, несмотря на запрет докторов, он мог бы повидаться со мной. Конечно, если человек недавно женился и одержал победу, он должен слушаться совета докторов!

Вскоре я услышал знакомый голос, который осведомлялся, могу ли я самостоятельно лечь в постель, и увидел огромные усы Альфонса.

— Вы здесь? — спросил я.

— Да, Квотермейн, война закончилась, мои воинственные инстинкты удовлетворены, и я вернулся, чтобы стряпать для вас.

Я засмеялся, или, вернее, пытался засмеяться. Как ни плох был Альфонс в роли воина — боюсь, он никогда не возвысился до героизма своего дедушки, — надо сказать правду: он был самой лучшей сиделкой, которую я знал. Бедный Альфонс! Надеюсь, он будет с таким же теплом вспоминать обо мне, как я о нем!

На следующее утро я увидел сэра Куртиса и Нилепту. Он рассказал мне все, что случилось с тех пор, как мы с Умслопогасом ускакали с поля битвы.

Мне кажется, он вел войну отлично и выказал недюжинные способности командующего. Несмотря на большие потери — страшно даже подумать, сколько людей погибло в бою, — население поддержало Светлую королеву. Сэр Куртис был рад видеть меня и со слезами на глазах благодарил за то малое, что я мог сделать для Нилепты. Я заметил, как изменилось его лицо, когда он увидел меня.

Сама Нилепта сияла теперь, когда ее дорогой супруг вернулся к ней совсем здоровый, с небольшой царапиной на голове. Уверен, что кровавая война и тысячи погибших не уменьшили ее радости и счастья, и не могу порицать ее за это, понимая, что такова натура любящей женщины, которая смотрит на все сквозь призму своей любви и забывает о несчастье других, если любимый человек жив и невредим.

— Что вы сделате с Зорайей? — поинтересовался я.

Светлое лицо Нилепты омрачилось.

— Зорайя! — произнесла она, топнув ногой. — Опять Зорайя!

Сэр Генри поспешил сменить тему разговора и заверил меня:

— Скоро вы поправитесь и будете здоровы, дружище!

Я покачал головой и засмеялся.

— Не обманывайте себя! Я могу немного поправиться, но никогда не буду здоров. Мне недолго осталось, сэр Генри. Возможно, я буду умирать медленно, но верно. У меня уже началось кровохарканье, поскольку что-то скверное случилось с моими легкими. Но не огорчайтесь так. Жизнь прожита, пора уходить! Дайте мне, пожалуйста, зеркало, я хочу посмотреть на себя.

Сэр Куртис извинился, отказываясь дать мне зеркало, но я настоял. Получив диск из полированного серебра в деревянной раме, который заменял здесь зеркало, я взглянул на себя и отложил зеркало в сторону.

— Я так и думал! А вы говорите, что я буду здоров.

Мне не хотелось показывать им, как поразило меня собственное лицо. Мои седые волосы стали снежно-белыми, а лицо изрыли морщины, как у старухи, и глубокие круги залегли под впалыми глазами. Нилепта заплакала, а сэр Генри снова сменил тему разговора и сообщил, что скульптор взял слепок с мертвого тела Умслопогаса и создаст черную мраморную статую зулуса, разбивающего священный камень. На месте священного камня появится белая статуя, изображающая меня и Дневной луч.

Я успел увидеть эти статуи, законченные через шесть месяцев. Они были прекрасны, особенно изваяние Умслопогаса, которое вышло удивительно похожим. Что касается меня, то скульптор идеализировал мою старую физиономию, и статуя тоже удалась. Столетия простоит она, и народ будет любоваться ею.

Последним желанием Умслопогаса было, чтобы его похоронили, а не сожгли согласно местному обычаю, как сожгут меня после смерти. Желание его исполнили. Зулус похоронен по обычаю своей родины, в сидячем положении, с коленами под подбородком, завернутый в толстый золотой лист, в стенной нише на вершине лестницы, которую он защищал, с лицом, обращенным в сторону своей родины. Так сидит он там и будет сидеть всегда, потому что труп его набальзамирован и помещен в узкий каменный гроб, куда нет доступа воздуху.

Поговаривают, что ночью дух зулуса выходит из гроба и угрожает призрачным топором призрачным врагам! Разумеется, ночью никто не решается проходить мимо того места, где похоронен герой.

Между тем непостижимым путем возникло новое пророчество. Согласно ему пока зулус будет сидеть там и смотреть на лестницу, которую он один геройски защищал против полсотни человек, до тех пор будет существовать и процветать новая династия, основанная англичанином и королевой Нилептой. Но когда с годами кости его рассыплются и обратятся в прах, тогда падет династия, падет лестница и перестанет существовать народ Цу-венди!

Глава XXIII

Я все сказал

Прошла неделя. В один теплый день я почувствовал себя немного лучше. Ко мне явился вестник и сообщил, что Зорайю приведут в полдень в апартаменты королевы и что сэр Куртис просит меня присутствовать при этом. Мне хотелось взглянуть еще раз на несчастную королеву, и я отправился с помощью слуг и Альфонса — он был настоящим сокровищем для меня в моем положении — к Нилепте. Я пришел раньше других, хотя несколько придворных уже топтались там по приказанию. Едва я успел сесть, как сопровождаемая отрядом королевских охранников явилась Зорайя, такая же прекрасная и надменная, как всегда, но с выражением горечи на гордом и мрачном лице. Она была одета, как обычно, в королевскую кафу и держала в правой руке серебряное копье. Чувство восхищения и жалости охватило меня при взгляде на нее. Я поднялся и низко поклонился ей, выразив сожаление, что не могу стоять перед ней сообразно моему положению.

Она немного покраснела и горько засмеялась:

— Ты забываешь, Макумазан, я больше не королева, а пленница, над которой всякий может смеяться!

— Но ты женщина, — возразил я, — следовательно, тебе нужно выказать почтение, кроме того, ты находишься в тяжелом положении, значит, вдвойне заслуживаешь уважения!

— Ты забыл, — ответила она с усмешкой, — что я хотела завернуть тебя в золотой лист и повесить на колонне храма!

— Нет, уверяю тебя, я не забыл. Я часто думал об этом, когда мне казалось, что битва проиграна нами. Но колонна на своем месте, а я остался здесь, хотя и ненадолго, зачем говорить об этом?

— Я хотела бы снова стать королевой, хоть на один час, чтобы отомстить проклятым шакалам, бросившим меня в нужде, — продолжала она. — Эти люди с птичьими сердцами бежали с поля боя, — Зорайя задыхалась от гнева. — А вот и маленький трус! — она указала серебряным копьем на Альфонса. — Он убежал и выдал мои планы, хотя я хотела сделать его генералом и показать солдатам, выдавая за великого Бугвана (Альфонс вздохнул и погрузился в невеселые размышления). Одни неудачи! Он спрятался под знаменем и раскрыл мои планы. Я хотела бы убить его, но, увы, не могу! — Зорайя вздохнула. — Я слышала, Макумазан, что ты совершил. Ты храбрый человек, и у тебя честное сердце! Умслопогас был настоящий муж. Мне бы хотелось взглянуть, как он боролся с Настой на лестнице!

— Ты странная женщина, Зорайя! — воскликнул я. — Вымоли прощение у королевы Нилепты, быть может, она пощадит тебя!

Темная королева громко засмеялась.

— Я буду просить пощады? Никогда!

В эту минуту вошла Нилепта в сопровождении сэра Куртиса и выглядевшего больным капитана Гуда и села. Лицо ее было бесстрастно.

— Приветствую тебя, Зорайя! — сказала Нилепта после недолгого молчания. — Ты навлекла горе на мое королевство, из-за тебя тысячи людей погибли в бою, ты дважды покушалась на меня и поклялась убить моего господина и его спутников и сбросить меня с трона! Разве ты не заслуживаешь смерти? Говори, Зорайя!

— Вероятно, королева, сестра моя, забыла главный пункт обвинения! — ответила Зорайя звонко. — Ты пыталась отбить у меня любовь моего Инкубу! За это преступление сестра моя хочет убить меня, а не за то, что я начала войну! Счастье твое, Нилепта, что я слишком поздно обратила внимание на его любовь к тебе! — Она возвысила голос: — Мне нечего сказать вам, кроме того что сказала бы я, если бы выиграла битву. Делай со мной что хочешь, королева, пусть Инкубу будет королем, потому что он причина всего зла. Пусть это будет концом всей истории, — Зорайя выпрямилась и, бросив гневный взгляд своих глубоких глаз на сэра Генри, начала играть копьем.

Сэр Генри наклонился к Нилепте и что-то шепнул ей.

— Зорайя! — заговорила Нилепта. — Я всегда была доброй сестрой для тебя! Когда наш отец умер, в стране возникли сомнения, должна ли ты сесть на трон рядом со мной и быть королевой! Я, старшая сестра, подала голос за тебя. «Пусть Зорайя будет королевой так же, как я. Мы родились одновременно, росли вместе от рождения, почему же предпочитать меня ей?» — говорила я. Мы всегда были вместе, сестра моя! Теперь ты знаешь, что виновна передо мной и твоя жизнь в опасности. Но я помню, что ты моя сестра, что мы вместе играли детьми и любили друг друга, вместе спали, обняв друг друга, поэтому сердце мое рвется к тебе, Зорайя! Но оскорбление, которое ты мне нанесла, очень серьезно, и я не пощадила бы тебя. Пока ты будешь жить, в нашей стране не будет мира и покоя. Но ты не умрешь, Зорайя, потому что мой дорогой супруг просил у меня, как милость, пощадить твою жизнь. Я дарю ему твою жизнь как мой свадебный подарок, пусть он делает с ней, что хочет. Я знаю, что ты любишь его, но он не любит тебя, Зорайя, несмотря на твою красоту. Хотя ты прекрасна, как звездная ночь, о, Зорайя, но он любит меня, а не тебя, он мой супруг, и я дарю ему твою жизнь.

Зорайя сверкнула глазами, но ничего не сказала. На сэра Куртиса было жаль смотреть. Манера Нилепты и ее слова, хотя они дышали правдой и силой, не понравились мне.

— Я понимаю, — пробормотал сэр Куртис, глядя на капитана Гуда, — что вы обе привязаны друг к другу и ваши чувства естественны, поэтому мы можем найти какой-либо выход из неприятного положения, покончив с этим! У Зорайи есть свои владения, где она может жить свободно, как ей захочется! Не правда ли, Нилепта? Впрочем, я могу только советовать!

— Я хотел бы забыть все происшедшее, — добавил капитан Гуд, сильно покраснев, — и если Темная королева считает меня достойным ее руки, я готов завтра же обвенчаться с ней или когда ей угодно и постараюсь быть для нее добрым мужем!

Все взоры обратились на Зорайю, которая стояла неподвижно, с той загадочной улыбкой на прекрасном лице, которую я часто замечал и раньше. Она помолчала немного, потом трижды низко присела перед Нилептой, Куртисом и Гудом.

— Благодарю тебя, королева-сестра, — заговорила она спокойным тоном, — за твою любовь ко мне с детских лет, а особенно за то, что ты отдаешь мою судьбу в руки лорда Инкубу, который будет королем! Пусть счастье, мир и благоденствие распустятся чудными цветами на твоем жизненном пути, добрая королева! Царствуй долго, победоносная королева, и удержи любовь своего супруга. Пусть процветает твое потомство, сыновья и дочери твоей дивной красоты! Благодарю тебя, лорд Инкубу, будущий король, тысячу раз благодарю тебя, что тебе угодно было принять в дар от королевы мою судьбу и передать ее твоему товарищу по оружию и приключениям, Бугвану! Этот поступок достоин тебя, Инкубу! Наконец, благодарю и тебя, Бугван, за то, что ты удостоил меня своим вниманием и не отказался от моей жалкой красоты! Благодарю тебя тысячу раз, добрый и честный человек, и клянусь, положа руку на сердце, что я сказала бы тебе «да», если бы могла! Теперь, когда я поблагодарила всех, — она улыбнулась, — я добавлю несколько слов. Мало вы знаете меня, королева Нилепта, и вы, господа. Для меня нет середины! Я смеюсь над вашей жалостью и ненавижу вас. Я не нуждаюсь в вашем прощении — для меня это жало змеи. Я стою здесь перед вами, обманутая, покинутая, оскорбленная, и все же торжествую над вами, смеюсь и презираю вас всех! Вот вам мой ответ!

И прежде чем кто-нибудь мог догадаться о ее намерении, она подняла серебряное копье, которое держала в руке, и нанесла себе такой сильный удар в бок, что копье прошло насквозь, и упала на пол.

Нилепта вскрикнула. Гуд почти лишился чувств, остальные бросились к Зорайе. Королева ночи подняла прекрасную голову и взглянула своими дивными глазами на лицо сэра Куртиса, словно прощаясь с ним. Потом голова ее упала назад, раздался вздох, похожий на рыдание, и мрачная, но прекрасная душа Зорайи отлетела.

Ее похоронили с королевской пышностью, и все было покончено.

Прошел месяц со времени трагической кончины Зорайи. В храме Солнца совершилась торжественная церемония, и сэр Куртис был официально объявлен королем-супругом. Я был болен и пропустил церемонию. На самом деле я ненавижу такие вещи, толпы народа, звуки труб и развевающиеся знамена. Капитан Гуд, присутствовавший на церемонии в форме, вернулся и рассказал мне, что Нилепта выглядела очень красивой, а сэр Куртис держался так, словно родился королем, и был встречен громкими приветственными криками, подтверждавшими его огромную популярность в стране. Увидев в процессии королевского коня Дневной луч, народ громко, до хрипоты, начал кричать: «Макумазан! Макумазан!» Гуд был вынужден встать во весь рост в экипаже и сообщить им, что я болен и не могу участвовать в церемонии.

Когда сэр Генри, или, вернее, король, пришел навестить меня, то выглядел очень усталым и клялся, что никогда так не скучал в своей жизни. Но думаю, что он немного преувеличивал. Людской натуре несвойственно, чтобы человек соскучился в таких необыкновенных обстоятельствах. Разве не удивительно, что человек, который год назад приехал в страну никому неведомым пришельцем, теперь женился на прекраснейшей и любимой королеве и стал королем всей страны?! Я попытался прочитать ему наставление, чтобы он не возгордился и не увлекся блеском и силой своей власти, но помнил бы всегда, что был когда-то простым английским джентльменом и призван Провидением к великой ответственности. Сэр Куртис был так любезен, что терпеливо выслушал мои слова и даже поблагодарил меня за них.

После церемонии меня перенесли в домик, где я теперь пишу эти строки. Это прелестный уголок, в двух милях от Милозиса. Здесь, в течение пяти месяцев, не покидая ложа, я провожу свой досуг за составлением истории наших странствований. Быть может, никто никогда не прочтет ее, но это неважно: написание помогло мне скоротать время, часы тяжелых страданий. Слава Богу, скоро им конец.

Прошла неделя с тех пор, как я написал последние строки. Теперь я снова берусь за перо, в последний раз, потому что конец мой близок.

Моя голова свежа, и я могу писать, хотя с трудом держу перо. За последнюю неделю болезнь легких усилилась, но теперь совершенно прекратилась, я чувствую полное онемение и не обманываю себя надеждами.

Боль исчезла, а с ней исчез и страх смерти, и я ощущаю близость вечности. Радостно, с тем же чувством покоя, с каким дитя лежит на груди матери, я готов упасть в объятия ангела смерти! Всякая робость, все страхи, посещавшие меня при жизни, отлетели прочь, бури прошли, и Звезда вечной надежды, блестевшая передо мной на далеком горизонте, приблизилась ко мне. Много раз был я близок к смерти, много товарищей умерло на моих глазах, теперь моя очередь! Еще двадцать четыре часа, и мир будет далек от меня со всеми его страхами и надеждами. Меня не станет, и мир забудет обо мне: так было и будет со всеми. Тысячи веков назад умирающие люди думали свои думы и были забыты! Пройдет еще тысяча веков, и потомки наши будут умирать и думать и будут также забыты в свою очередь.

«Человеческая жизнь — дыхание быка зимой, звезда, блуждающая по небу, легкая тень, исчезающая с закатом солнца!» — так выразился однажды зулус в разговоре со мной. Нет, наш мир нехорош! Кто может не согласиться с этим, кроме тех, кто ослеплен собой? Как может быть хорош мир, в котором первостепенное значение имеют деньги, где путеводной звездой являются эгоизм и себялюбие?

Но теперь, когда моя жизнь кончена, я рад, что жил, что познал женскую любовь и верную дружбу, пережившую любовь женщины, рад, что слышал звонкий смех детей, любовался солнцем, луной и звездами, чувствовал соленое дыхание моря на своем лице и плавал по озаренной месяцем воде, охотясь. Но я не желал бы снова начать жизнь! Нет, нет!

Во мне все изменилось. Свет меркнет, и приближается темнота. Мне чудятся в этом мраке знакомые лица дорогих умерших… Там мой Гарри и другие, и лучшая, совершеннейшая женщина, которая когда-либо жила на земле.

Зачем говорить о ней теперь? Зачем говорить о ней после долгого молчания, теперь, когда она так близко от меня; когда я иду туда, куда ушла она давным-давно.

Заходящее солнце горит пламенем на золотом куполе храма. Пальцы мои устали.

Всем, кто знал меня или слышал обо мне, всем, кто захочет иногда вспомнить старого охотника, я протягиваю руку на прощание и посылаю последнее «прости»!

В руки Всемогущего Бога, Творца жизни и смерти, предаю дух мой!

«Я все сказал!» Это было любимое выражение покойного зулуса.

Глава XXIV

Другой рукой

Минул год со дня смерти нашего незабвенного друга Аллана Квотермейна, когда он написал последнюю главу своих записок, под названием «Я все сказал». По странной случайности у нас появилась возможность переслать их в Англию. Правда, эта возможность не обольщала нас надеждами, но мы с Гудом решили попытать счастья. За последние шесть месяцев народ Цу-венди усердно работал с намерением отыскать во что бы то ни стало или проложить удобный путь сообщений в страну. Результатом работ стало открытие канала, который соединил страну с остальным миром. Уверен, что именно по этому каналу путешественник добрался в миссионерский пункт мистера Макензи, хотя прибытие его за три года до нас в эту страну и изгнание из нее держится жрецами в строжайшей тайне. Пока производились исследования страны, был отправлен гонец. Мы вручили ему рукопись, два письма от капитана Гуда к его друзьям и письмо от меня к моему брату Джорджу. Мне больно думать, что я никогда не увижу его, и я уведомлял его, как ближайшего моего наследника в Англии, что он может владеть всеми моими родовыми поместьями, поскольку я не собираюсь возвращаться на родину. Мы не смогли бы покинуть страну Цу-венди, даже если бы пожелали! Нашим послом был Альфонс, дай Бог ему счастья в его жизни! Он до смерти соскучился здесь!

— Да, да, здесь хорошо! — говорил он. — Но мне скучно!

Он жаловался на отсутствие кафе и театров и стонал о своей Анете. Но мне кажется, что секрет его отвращения к стране и тоски заключался в том, что народ ужасно смеялся над его поведением в битве, происходившей полтора года назад, когда он спрятался под знаменем Зорайи, чтобы избежать сражения.

Мальчишки бегали за ним по улицам, насмехались над ним и оскорбляли его гордость, делая его жизнь невыносимой. Поэтому Альфонс решил перенести все ужасы и опасности длинного путешествия, даже готов был рискнуть встретить французскую полицию, чем оставаться в этой «скучной стране».

Бедняга! Нас огорчила разлука с ним, но я искренне желаю ему благополучного прибытия на родину. Если он доберется и довезет драгоценную рукопись, которую мы ему вручили вместе с солидным слитком золота, он станет богатым человеком и сможет жениться на Анете — если она жива и удостоит его согласием!

Теперь пользуюсь случаем, чтобы сказать несколько слов о моем друге Аллане Квотермейне.

Он умер на рассвете следующего дня, дописав последние строки. Нилепта, Гуд и я находились около него — это была трогательная и прекрасная сцена. За час до наступления утра мы заметили, что он умирает, и были безутешны. Капитан Гуд залился слезами, вызвав последнюю шутку из уст умирающего друга, потому что он мог шутить даже в последние минуты своей жизни. Капитан Гуд плакал, и монокль его постоянно выпадал.

— Наконец-то, — пробормотал Квотермейн, пытаясь улыбнуться, — я увидел Гуда без монокля в глазу!

Он замолчал до утра и при первых лучах рассвета попросил поднять его, чтобы видеть восход солнца в последний раз.

— Через несколько минут, — сказал он, — я должен буду пройти через его золотые ворота!

Десять минут спустя он приподнялся и посмотрел на нас.

— Я отправляюсь в долгое путешествие, более страшное, чем то, которое мы совершили. Вспоминайте иногда обо мне! — прошептал Квотермейн. — Пусть Бог благословит вас! Я буду ожидать вас там!

Вздохнув, он упал на подушки и умер. Так ушел от нас навсегда прекраснейший человек! Честный, верный, обладавший большим запасом юмора и поэтическими наклонностями. Он был неоценим как человек дела и гражданин. Я не знал никого, кто был бы так же компетентен в суждениях о людях и их поступках.

— Всю мою жизнь я изучал человеческую натуру, — говорил часто Квотермейн, — и думаю, что знаю ее!

Действительно, он знал людей. И все же у него было два недостатка: его чрезмерная скромность и склонность к ревности в отношении людей, на которых он сосредоточивал свою привязанность.

Читатели, вероятно, помнят, что он часто говорил о себе как о боязливом, робком человеке; в сущности же он обладал неустрашимой душой и никогда не терял головы. В сражении с войском Зорайи он получил серьезную рану, от которой и умер, но эта рана не была случайностью, как можно было подумать по его словам. Он был ранен, спасая жизнь капитана Гуда, рискуя своей жизнью для другого человека. Гуд лежал на земле, и один из воинов Насты готов был убить его, но Квотермейн бросился защищать товарища и получил сильный удар в бок, хотя убил неприятеля.

Что касается его ревности, я могу легко оправдаться. В своих записках он несколько раз упоминает о том, что Нилепта совершенно завладела мной, и оба мы стали относиться к нему холоднее. Нилепта и теперь имеет недостатки, как всякая другая женщина, она бывает временами слишком требовательна, но в общем наше мнимое охлаждение к нему — плод его фантазии.

Он жаловался, что я не хотел прийти повидать его, когда он был болен, но доктора решительно запретили мне это. Когда я прочитал эти слова в его записках, они больно укололи меня, потому что я глубоко любил Квотермейна, уважал его, как отца, и никогда не допустил бы мысли, чтобы мой брак с Нилептой мог отодвинуть на задний план мою привязанность к старому другу. Теперь все это прошло, и маленькие слабости делают еще дороже для меня незабвенный образ усопшего друга!

Квотермейн умер. Капитан Гуд в нашем присутствии прочитал над ним службу. Затем останки друга при огромном стечении народа были преданы сожжению. Когда я шел в длинной и пышной процессии за его телом, то подумал, что если бы Квотермейн увидел эту церемонию, то был бы возмущен, потому что ненавидел тщеславие и роскошь.

Но я не мог ничего поделать с этим!

За несколько минут до заката солнца, на третью ночь после смерти, его принесли и положили на медный пол храма, перед алтарем. Когда последний луч заходящего солнца упал на его лицо и озарил бледное благородное чело усопшего, зазвучали трубы, пол раздвинулся, и труп Квотермейна упал в огонь. Никогда нам не увидеть его, даже если мы проживем еще сто лет. Он был талантливым человеком, настоящим джентльменом, вернейшим другом и искуснейшим стрелком во всей Африке!

Так закончилась замечательная, полная приключений жизнь охотника Аллана Квотермейна.

Время шло. У нас все было хорошо. Капитан Гуд занялся устройством флота на озере возле Милозиса и других окрестных озерах, и с помощью его мы надеемся увеличить торговлю и производство страны и покорить беспокойные и воинственные племена, обитающие по берегам озер. Бедный Гуд! Он начал немного забывать трагическую смерть красавицы королевы Зорайи. Но это был тяжелый удар для него, потому что он серьезно привязался к ней. Надеюсь, что со временем он женится и выкинет совсем из головы свою несчастную любовь. Нилепта подыскала ему невесту: дочь Насты (он был вдовцом), красивую девушку, с царственным видом, но слишком похожую на своего отца и очень надменную.

Что касается меня, то я чувствую себя очень хорошо в моем положении короля-супруга, лучше даже, чем мог ожидать. Несмотря на тяжесть груза ответственности, я надеюсь сделать что-нибудь доброе и намереваюсь довести до конца два дела. Во-первых, объединить племена, составляющие народ Цу-венди, под началом королевы и уничтожить власть жрецов. Первая реформа положит конец гражданским войнам, которые в течение столетий опустошали страну, вторая — устранит источник политической опасности и проложит путь новой, истинной религии. Я надеюсь увидеть крест Христов на золотом куполе храма. Если я не увижу этого, то увидят мои наследники!

Еще об одной вещи я позабочусь. Считаю необходимым воспретить доступ иностранцам в страну Цу-венди, и не потому, что я негостеприимен, а потому, что священный долг обязывает меня беречь великодушный и сердечный народ от нашествия варваров. Что станется с моим храбрым войском, если пришельцы вздумают стрелять в нас из револьверов и ружей? Я не желаю вводить здесь порох, телеграфное сообщение, паровые машины, газеты, поскольку твердо уверен, что эти нововведения несут с собой бедствия. Я не хочу наводнять прекрасную страну толпами спекулянтов, туристов, политиков, учителей, которые принесут с собой суету и ненависть остального мира, отдать ее на растерзание жадным аферистам, которые похожи на крабов — этих чудовищ подземной реки, терзающих труп прекрасного лебедя. Я не желаю развить в стране жадность, пьянство, новые болезни и общую деморализацию — эти первые признаки цивилизации у неиспорченного народа. Если Провидению угодно будет присоединить страну Цу-венди к остальному миру — это другое дело, но я не хочу брать на себя ответственность, и капитан Гуд одобряет мое решение. Прощайте!

Генри Куртис. 15 декабря 18…

Р. S. Совершенно забыл сказать, что девять месяцев назад Нилепта, которая, по-моему, еще больше похорошела, подарила мне сына и наследника. Это прелестный кудрявый мальчик, настоящий голубоглазый англичанин, и, хотя он должен наследовать трон Цу-венди, я надеюсь сделать из него прежде всего джентльмена и честного человека, что, по моему мнению, выше и дороже, чем наследовать королевский престол, и составляет величайшее счастье, какое человек может обрести на земле.

Г. К.

Примечание Джорджа Куртиса, эсквайра

Мы считали умершим моего родного брата Генри Куртиса, как вдруг я получил рукопись, адресованную мне рукой брата. На конверте была почтовая марка Адена, и рукопись благополучно дошла до меня 20 декабря текущего года, через два года после ее отправления из Центральной Африки. Удивительную историю прочитал я в этих записках! Конечно, мне приятно было узнать, что Генри и капитан Гуд благоденствуют на чужбине, но для меня и для своих друзей — они давно умерли, потому что мы потеряли всякую надежду увидеть их.

Они порвали всякую связь со старой Англией, со своим домом, с родными, и, может быть, по-своему, правы и поступают мудро.

Но я никак не могу понять, каким образом они переслали рукопись! Предполагаю, что маленький француз Альфонс благополучно совершил свое путешествие.

Я наводил справки о нем в Марселе и других местах, стараясь отыскать, но безуспешно. Быть может, он умер и письмо было отослано кем-то другим или обвенчался со своей Анетой и, боясь полиции, предпочитает жить инкогнито. Мне это неизвестно. Я долго надеялся разыскать его, но должен сознаться, что моя надежда слабеет с каждым днем. Большим препятствием является то, что в своих записках мистер Квотермейн нигде не упоминает его фамилии. Он говорит об «Альфонсе», а в мире так много Альфонсов! Письма капитана Гуда, которые мой брат Генри, по его словам, послал вместе с рукописью, не дошли по назначению. Предполагаю, что они потеряны или уничтожены.

Джордж Куртис

Бенита

Глава I

Откровенность

Чудная, чудная была ночь! Воздух не колыхался; черные клубы дыма из труб почтового парохода «Занзибар» низко стлались над поверхностью моря, точно широкие страусовые перья, и одно за другим исчезали при свете звезд. Бенита Беатриса Клиффорд (это было полное имя девушки, которую назвали Бенитой в честь матери, а Беатрисой в честь единственной сестры отца) стояла, опершись на перила, и мысленно говорила себе, что по такому морю даже ребенок мог бы пуститься в берестяном челне и благополучно доплыть до гавани.

Но вот высокий, куривший сигару, молодой человек, лет тридцати, подошел к ней. Она немного подвинулась, желая дать ему место возле себя, и это движение могло бы многое сказать об их дружеских или даже еще более близких отношениях. С секунду он колебался, и выражение сомнения, даже печали показалось на его лице; словно он считал, что многое зависело от того, примет ли он это безмолвное приглашение или откажется от него, и не знал, как поступить.

И действительно, многое зависело от этого, а именно судьба обоих.

Едва он сделал шаг вперед, Бенита заговорила низким приятным голосом:

— Вы идете в курительную комнату или в салон танцевать, мистер Сеймур? Один из офицеров сказал мне, что затеваются танцы. Море до того спокойно, что мы можем вообразить себя на берегу!

— Нет, — ответил он. — В курительной комнате слишком душно, а дни, когда я танцевал, уже прошли. Я просто собирался походить после обеда, а потом сесть в кресло и заснуть. — Голос его оживился. — Как вы узнали, что это я? Вы не повернулись ко мне.

— У меня есть не только глаза, но и уши, — засмеялась она. — А после того, как мы около месяца пробыли на одном пароходе, я знаю вашу походку.

Некоторое время оба молчали; наконец он спросил ее, пойдет ли она танцевать. Бенита покачала головой.

— Потанцевать было бы приятно, но… мистер Сеймур, не сочтете ли вы меня безумной, если я скажу вам кое-что?

— Я никогда не считал вас безумной, мисс Клиффорд, не подумаю этого и теперь. В чем дело?

— Я не буду танцевать, потому что боюсь, да, я ужасно боюсь…

— Боитесь? Боитесь чего?

— Не знаю. Может быть, это в воздухе… но мне кажется, что приближается беда… Предчувствие охватило меня во время обеда; вот почему я ушла из-за стола.

— Все это оттого, что мы слишком много едим на пароходе, — заметил Сеймур. — И обед был очень продолжительным и обильным. Я же вам говорил, именно поэтому я хотел заниматься физическими упражнениями.

— И спать после этого.

— Да, сначала упражнения, затем сон. Мисс Клиффорд, это правило жизни и смерти. Для некоторых из нас катастрофа — лучший выход, ибо это означает возможность долго спать и не думать. В любом случае давайте молиться о том, чтобы катастрофу можно было предотвратить. Я рекомендую вам висмут и карбонат соды. А кроме того, глядя на такое море, трудно подумать о надвигающейся катастрофе. Посмотрите, мисс Клиффорд, — и он с восторгом указал на восток.

Она взглянула туда, куда указывала его протянутая рука, и там, над океаном, поднялся огромный шар африканской луны. Внезапно весь океан превратился в серебро, широкая серебристая рябь простиралась к ним. Можно было бы назвать ее дорогой ангелов. Сладкий мягкий свет выхватывал из темноты сужающиеся мачты и каждую деталь оснастки. Берег, обрамленный бахромой пены, был усеян низкими кустами. Даже круглые хижины стали видны в этом сиянии. Стало видно и еще кое-что, например особенности этой пары.

Мужчина был светлокожий, со светлыми волосами, которые уже начали седеть, особенно усы (бороду он не носил). Его лицо было четко очерчено, его нельзя было назвать особенно красивым, так как тонкости черт не хватало гармоничности; скулы были слишком высоки, а подбородок — слишком маленьким; мелкие ошибки, компенсированные в какой-то степени спокойными и веселыми серыми глазами. Он был плечист и хорошо сложен, в нем можно было уверенно узнать настоящего английского джентльмена. Таков был облик Роберта Сеймура.

Его собеседница выглядела прекрасной, хотя на самом деле не имела никаких реальных претензий к прелести, за исключением, возможно, фигуры, которая была гибкой, изящной, с приятными округлостями. Ее красивое лицо было необычно: черные глаза, большой и очень подвижный рот, пышные волосы, широкий лоб, задумчивое, по большей части, лицо, склонное, однако, озаряться внезапной улыбкой. Строго говоря, ее нельзя было назвать красивой женщиной, но она была чрезвычайно привлекательна, она обладала истинным магнетизмом.

Бенита посмотрела на луну, на серебристую дорожку под ней, потом обернулась к берегу и сказала:

— Наконец-то Африка близко.

— Слишком близко, по моему мнению. Если бы я был капитаном, то держался бы подальше. Этот континент таит множество сюрпризов. Мисс Клиффорд, вы не сочтете меня нескромным, если я спрошу вас, почему вы едете в Африку? Вы никогда не говорили мне об этом.

— Нет, не говорила, потому что это печальная история; если хотите, я расскажу.

Сеймур утвердительно кивнул и придвинул два палубных кресла; оба уселись на них в уголке, который образовала одна из поднятых на палубу шлюпок.

— Вы знаете, что я родилась в Африке, — начала Бенита, — и жила там до тринадцати лет. Я до сих пор могу говорить на зулусском наречии; сегодня днем я говорила на нем. Мой отец поссорился со своим отцом, из-за чего — не знаю, и эмигрировал. В Натале он женился на моей матери, мисс Ферейре; ее звали, как меня и ее собственную мать, — Бенитой. У нее была сестра. Их отец, Андреас Ферейра, женившийся на англичанке, был наполовину голландцем, наполовину португальцем. Я хорошо помню его — красивый старик, с темными глазами и седой бородой. По тем временам он был богат: владел большими участками земли в Натале и Трансваале и имел огромные стада. Итак, вы видите, что я наполовину англичанка, немного голландка, на четверть португалка — настоящая смесь! Мои родители ладили плохо. Мистер Сеймур, я скажу вам правду: он пил, хотя чувствовал к жене страстную привязанность, она же его ревновала. Кроме того, он проиграл бóльшую часть ее наследства, и, когда старый Андреас Ферейра умер, они обеднели. Однажды ночью между ними произошла ужасная сцена, и он, обезумев, ударил ее.

Моя мать была очень горда и решительна и, обернувшись к нему, сказала (я слышала это): «Я никогда тебе не прощу, между нами все кончено». На следующее утро мой отец, уже трезвый, просил у нее прощения, но она ничего не ответила, хотя он уезжал куда-то на две недели. Когда он уехал, она приказала запрячь фургон, уложила вещи, взяла кое-какие сбережения, поехала в Дурбан и, сделав несколько распоряжений в банке относительно своего личного маленького состояния, вместе со мной отплыла в Англию, оставив письмо для моего отца, в котором писала, что больше никогда не увидит его, и если он попытается забрать меня, то английский суд, под защитой которого она находится, не позволит отдать меня в дом пьяницы…

В Лондоне мы поселились с моей теткой, которая прежде была замужем за майором Кингом, но к этому времени овдовела и жила с пятью детьми. Мой отец часто писал матери, прося ее вернуться, но она не соглашалась и, думаю, была не права. Так продолжалось двенадцать лет или больше; моя мать умерла внезапно, я наследовала ее небольшое состояние с доходом двести-триста фунтов в год; свой маленький капитал она поместила так, что никто не может коснуться его. Скончалась она приблизительно год назад. Я написала отцу о ее смерти и получила от него грустное письмо; у меня есть несколько его писем. Он молил меня приехать к нему, не дать ему умереть одиноким и говорил, что умрет от разбитого сердца, если я не исполню его просьбу. Он уверял, что давно перестал пить, так как вино сломало его жизнь, и судья и доктор подтверждали это. Несмотря на уговоры моих двоюродных братьев, сестер и тетки, я согласилась — и вот я здесь. Отец должен встретить меня в Дурбане, но как мы узнаем друг друга — не знаю. Мне хочется видеть его, поскольку, в конце концов, он мой отец.

— Хорошо, что вы приехали сюда, при всех этих обстоятельствах. У вас, должно быть, храброе сердце, — сказал Роберт задумчиво.

— Это мой долг, — ответила она. — И, кстати, я не боюсь тех, кто родился в Африке. Правда, я все чаще и чаще хотела вернуться туда, на вельд, лежащий так далеко от лондонских улиц и туманов.

— Не удивляйтесь, мисс Клиффорд, но я однажды встретил вашего отца. Вы всегда напоминали мне кого-то, но я забыл имя этого человека. Теперь я припоминаю: его звали Клиффорд.

— Где же вы его встретили? — спросила она удивленно.

— Как я говорил вам, я уже побывал в Южной Африке при других обстоятельствах. Четыре года назад я охотился там на крупную дичь. Направляясь от восточного берега, мы с братом (он уже умер, бедняга!) попали в страну матабелов на берегах Замбези. Не найдя дичи, мы собирались двинуться на юг, но туземцы рассказали нам об удивительных развалинах над рекой, в нескольких милях от нас. Оставив фургон по эту сторону высокой гряды, через которую было бы трудно перевезти его, мы с братом захватили ружья, сумку с провизией и двинулись в путь. Развалины были дальше, чем казалось, однако с возвышенности мы довольно ясно рассмотрели их. Скоро стемнело.

Перед стеной мы заметили фургон и палатку и, решив, что они принадлежат белым, пошли туда. В палатке горел огонь, пола ее была откинута, так как стояла очень жаркая ночь. В ней сидели двое: седобородый старик и красивый малый, лет сорока, с темными яркими глазами и острой черной бородкой. Они рассматривали груду золотых безделушек, лежавших на столе между ними. Я хотел заговорить, но чернобородый человек услышал или увидел нас и, схватив ружье, прислоненное к столу, быстро повернулся и прицелился в меня…

— Ради Бога, не стреляйте, Джейкоб, — попросил старик, — это англичане.

— Будет лучше, если они умрут, — ответил тот мягким голосом с легким иностранным акцентом. — Нам не нужно ни шпионов, ни воров!

— Мы ни то, ни другое, но я умею стрелять так же хорошо, как вы, мой друг, — заметил я и направил на него дуло.

Он опустил ружье, и мы объяснили, что отправились в археологическую экспедицию. Мы разговорились и вскоре стали настоящими друзьями, однако ни я, ни мой брат не сошлись с мистером Джейкобом… Его фамилию я забыл. Меня поразило, что он необыкновенно ловко владел ружьем, и, насколько я понял, у него было таинственное и довольно темное прошлое. Не стану распространяться слишком долго; скажу только, что, поняв наши намерения, ваш отец (это был он) откровенно рассказал, что они искали сокровище, два или три столетия назад спрятанное в этой местности португальцами. Но племя макалангов, занявшее крепость Бамбатце, не позволило им производить нужные раскопки, утверждая, что ее охраняет призрак и, если мы потревожим землю, это принесет несчастье всем.

— Они отыскали золото? — спросила Бенита.

— Не знаю, потому что на следующий день мы ушли. Кстати, золото, которое мы видели у вашего отца и его друга, было в некоторых древних могилах, но не имело ничего общего с легендарным кладом.

— Что же это было за место? Я люблю старые развалины, — перебила Бенита.

— О! Замечательно! Гигантская стена, образующая круг и построенная бог знает кем. На полпути к вершине холма возвышается другая стена, а затем еще одна, в верхней трети, и там, в окружении своего рода святая святых, на грани пропасти, — большой конус из гранита.

— Искусственный или натуральный?

— Я не знаю. Они не позволили нам побывать там, но мы познакомились со своего рода начальником и первосвященником, и этот замечательный старик был очень мудрым и очень добрым. Я помню, что он сказал мне: он верил, что мы должны встретиться снова. Я спросил его о сокровищах и почему он не пускает других белых людей взглянуть на них, но он ответил, что сюда никогда не ступит нога мужчины, белого или черного, что только женщина может найти его в назначенное время, когда угодно дух Бамбатце, под чьей опекой и попечительством он пребывает.

— А что это за дух Бамбатце, мистер Сеймур?

— Не могу сказать. Я знаю только, что призрак — белая женщина, которая иногда на восходе или при лунном свете появляется на острие той скалы, о которой я рассказал вам. Помню, я до зари поднялся, чтобы увидеть привидение… как идиот, потому что, конечно, ничего не увидел. Вот и все, что мне известно.

— Говорили ли вы еще с моим отцом, мистер Сеймур?

— Да, немного. На следующий день он вернулся к нашей повозке вместе с нами, радуясь, мне кажется, избавлению от вечного общества своего партнера Джейкоба. Это не было замечательно в человеке, который был воспитан в Итоне и Оксфорде. Я узнал все его недостатки, однако он был джентльмен, каковым Джейкоб не был. Тем не менее Джейкоб много читал и мог говорить на любом языке.

— Говорил ли он, что он мой отец?

— Да, он сказал мне, что неправильно прожил свою жизнь и ему есть за что упрекнуть себя, — разговор состоялся, когда мы были наедине. Наконец, он добавил, что у него была семья в Англии, он очень хотел, чтобы богатство стало компенсацией для вас за его прошлые прегрешения, и именно поэтому искал сокровища. Тем не менее я боюсь, что он так и не нашел ничего.

— Нет, мистер Сеймур, он так и не нашел его и не найдет, но все же я рада слышать, что он думал о нас. Кроме того, я хотела бы узнать, что это за место.

— Я поехал бы туда с вами, мисс Клиффорд, и с вашим отцом, но не с Джейкобом. Если когда-нибудь кто-нибудь поедет туда с ним, я скажу: «Остерегайтесь Джейкоба».

— О, я не боюсь Джейкоба, — ответила она со смехом, — хотя считаю, что мой отец до сих пор имеет дела с ним, по крайней мере, в одном из своих писем он упомянул своего партнера-немца.

Оба замолчали, но вскоре Сеймур спросил:

— Вы рассказали мне вашу историю, хотите послушать мою?

— Да.

— Вам не придется слушать долго, мисс Клиффорд, мне, как бедному точильщику Кенинга, нечего рассказывать. Перед вами один из самых бесполезных людей на свете, ничем не отличившийся член класса, который в Англии называется высшим. Человек, не умеющий делать ничего, что стоит делать, кроме стрельбы. Я не получил ни одной профессии, не работал и в результате в тридцать два года превратился в разоренного, потерявшего почти всякую надежду человека.

— Почему вы разорены и утратили надежду? — тревожно поинтересовалась она. Его тон огорчал ее больше всего.

— Я разорен потому, что мой старый дядя, почтенный Джон Сеймур, наследником которого я считался, совершил безумие — женился на девушке, подарившей ему цветущих близнецов. С появлением их на свет исчезли мои надежды на наследство, а также сумма в тысячу пятьсот фунтов, которую дядя ежегодно любезно выдавал мне с тем, чтобы я поддерживал свое положение в свете. У меня были кое-какие собственные средства, но также и долги. В настоящее время счет на две тысячи сто шестьдесят три фунта и четырнадцать шиллингов и маленькая наличная сумма представляют все, что у меня за душой.

— Я не считаю вас разоренным, эта сумма — целое богатство, — с облегчением произнесла Бенита. — Имея две тысячи фунтов, вы можете нажить целое состояние в Африке. А почему у вас нет надежды?

— Мне нечего ждать в будущем. Поистине, когда я истрачу эти две тысячи фунтов, я не сумею заработать и шести пенсов. Стоя перед такой дилеммой, я нашел, что мне остается только использовать свое умение стрелять и стать охотником. Я собираюсь охотиться на слонов, пока какой-нибудь слон не убьет меня. По крайней мере, — прибавил Сеймур изменившимся голосом, — я собирался поступить так еще полчаса назад.

Глава II

Конец «Занзибара»

— Полчаса назад? Почему же… — Бенита замолчала.

— Почему я изменил мой очень скромный план жизни? Мисс Клиффорд, если это достаточно интересно, я вам скажу. Это произошло потому, что искушение, которому я до сих пор был в состоянии сопротивляться, за последние полчаса стало слишком сильным для меня. Вы знаете, все имеет свою разрушающую силу. — Он нервно пыхтел сигарой, бросил ее в море, помолчал, потом продолжил: — Мисс Клиффорд, я решился влюбиться в вас, послушайте меня, у вас будет много времени, чтобы дать мне ответ. Впервые в жизни я позволил себе роскошь быть серьезным. Для меня это новое ощущение, и потому бесценное. Могу ли я продолжать?

Бенита ничего не ответила. Она поднялась с той неспешностью, которой отличались все ее движения, тогда как Роберт Сеймур поспешно встал перед ней, так что лунный свет озарял ее лицо, в то время как его собственное оставалось в тени.

— Кроме тех двух тысяч долларов, о которых я говорил, и, кстати, их владельца, я не могу ничего вам предложить. Я неимущий и бесполезный человек. Но хочу вам сказать, Бенита: я люблю вас… Послушайте, — продолжал он торопливо, как человек, который хочет сказать нечто важное и у которого очень мало времени, — это странно, непонятно, что, но это чистая правда. Я полюбил вас, как только увидел ваше лицо. Вы помните, когда вы стояли там, опираясь на фальшборт, а я поднялся на борт в Саутгемптоне, и, когда я шел по трапу, я взглянул на вас, и мои глаза встретились с вашими. Тогда я остановился, и та полная пожилая леди, которая вышла на Мадейре, наткнулась на меня и спросила, достаточно ли я умен, чтобы решить, собираюсь я вперед или назад. Вы помните?

— Да, — ответила она тихо.

— Я был не прочь ответить «назад» и отказаться от места на этом корабле. Но я снова посмотрел на вас, и что-то внутри меня сказало: «Вперед». Я прошел остальную часть трапа и снял шляпу перед вами. — Он помолчал, потом продолжил: — Я не имею никаких особых пороков, кроме худшего из всех — праздности, и ни малейшего следа какой-либо добродетели.

— Вы шутите или что все это значит, мистер Сеймур? — спросила Бенита, глядя прямо перед собой.

— Что все это значит? О чем вы говорите?

— Я всегда думала, что в таких случаях люди хотят представить себя в лучшем свете.

— Совершенно верно, но я никогда не делаю того, что должен, за что благодарен сейчас Небесам, так как в противном случае я не должен был быть здесь сегодня вечером. По крайней мере, я честен. Теперь, когда я сказал, что являюсь — или являлся полчаса назад — бездельником и бесперспективным неудачником, я спрашиваю вас: хотите ли вы услышать больше?

Она поднялась и, взглянув на него, увидела, что его лицо побледнело в лунном свете. Воззможно, это повлияло на нее, изгнав впечатление от его горькой насмешки над собственной виной. Во всяком случае, Бенита казалось, передумала и снова села.

Он слегка поклонился.

— Я благодарю вас. Я уже говорил вам, кем я был полчаса назад. Теперь, надеюсь, вы поверите мне, если я скажу, кем являюсь сейчас. Я действительно раскаиваюсь. Я не очень стар, и я думаю, что у меня есть еще возможность найти свой путь; если это не так, ради вас я сделаю это возможным. Я не верю, что вы никогда не сможете найти никого, кто будет любить вас лучше или заботиться о вас нежнее. Я хочу жить для вас в будущем, более полно, чем даже в прошлом я жил для себя. Я стою на распутье. Если вы согласитесь стать моей, я чувствую, что смогу стать мужем, которым вы могли бы гордиться; если же нет, то я напишу «Конец» на могильной плите возможностей Роберта Сеймура. Я обожаю вас. Вы единственная женщина, с которой я хотел бы провести свои дни. Я прошу вас взять на себя риск выйти за меня замуж, хотя я не вижу впереди ничего, кроме бедности, потому что я авантюрист.

— Не говорите так, — быстро сказала она, — все мы искатели приключений в этом мире.

— Хорошо, мисс Клиффорд. Тогда, значит, мне нечего больше говорить, теперь ваш черед.

Как раз в это время на капитанской палубе произошло смятение и заметался человек. Через минуту в машинном отделении отчаянно зазвонил колокол. Роберт знал этот сигнал: он обозначал «стой». Раздался новый звон: «задний ход на всех парах».

— Что происходит? — забеспокоился молодой человек.

Но раньше, чем затихли его слова, все стало ясно. Казалось, весь нижний корпус громадного парохода остановился, тогда как верхняя его часть продолжала двигаться вперед; затем появилось другое, еще более ужасное ощущение: ноги скользили, беспомощно, тяжело, как по льду или по натертому полированному полу. Брусья хрустнули, веревки разорвались с шумом пистолетного выстрела, тяжелые предметы понеслись по палубе. Толчок сорвал Бениту с кресла, она натолкнулась на Роберта, и оба упали. Он не ушибся и быстро вскочил, но она лежала неподвижно, и Сеймур увидел, что какой-то тяжелый предмет до крови ушиб ей голову. Он поднял ее и, полный ужаса и отчаяния, прижал руку к ее сердцу. Слава Богу, оно снова начало биться. Бенита была жива!

Музыка прервалась, и короткое время в салоне стояла полная тишина. Потом мгновенно поднялся ужасающий крик, люди с безумными глазами кидались туда и сюда; слышались вопли и визг женщин и детей; какой-то священник громко молился, упав на колени.

Роберт некоторое время стоял в раздумье; он прижимал бесчувственную Бениту к груди, и кровь из ее раны текла на его плечо. Но вот он решился.

Девушка занимала палубную каюту. Не выпуская девушку из рук, Сеймур стал пробираться через беспорядочную толпу пассажиров; на пароходе было около тысячи человек! Каюта Бениты оказалась пуста, ее соседка убежала. Положив девушку на нижнюю койку, Сеймур зажег свечу в качающемся подсвечнике, отыскал два спасательных пояса и один из них, не без большого труда, надел на мисс Клиффорд, потом, взяв губку и напитав ее водой, омыл ее окровавленную голову. На виске Бениты виднелась рана, оттуда все еще сочилась кровь. Рана была не очень глубока, и, насколько мог судить Сеймур, черепная кость уцелела. Он надеялся, что Бенита только оглушена и скоро очнется. Больше Сеймур ничего не мог сделать для нее, но в эту минуту ему пришла в голову одна мысль. На полу, сбитая толчком, лежала ее шкатулка с принадлежностями для письма. Он открыл ящик и, вынув лист бумаги, быстро набросал карандашом:

«Вы мне не ответили, и, вероятно, я не узнаю этого ответа на земле, которую один из нас или мы оба, может быть, скоро покинем. Если же мне суждено погибнуть, а вам остаться, надеюсь, вы будете хорошо думать обо мне иногда, как о человеке, который искренне любил вас. Может статься, погибнете вы и никогда не прочтете этих слов. Но если мертвым дано знать происходящее на земле, вы увидите меня таким же, каким покинули, — вашим и только вашим. Но возможно, мы оба останемся живы, я молюсь об этом.

Р. С. С.»

Он сложил бумагу и, засунув ее за блузку Бениты, вышел на палубу, чтобы видеть происходящее. Пароход все еще шел, но двигался медленно, кроме того, он кренился теперь так сильно, что было трудно стоять на палубе. Почти почти все пассажиры прижались друг к другу на той стороне палубы, которая возвышалась над водой, надеясь найти там убежище. Человек с белым, обезумевшим лицом, шатаясь, шел к нему. Это был капитан. На мгновение он остановился, вцепившись в стойки. Роберт Сеймур увидел в этом шанс и обратился к нему.

— Простите меня, — сказал он. — Я не люблю вмешиваться в чужие дела, но предлагаю вам остановить корабль и идти на лодках к берегу. Море спокойное, и, если еще не слишком поздно, не должно быть никаких трудностей в том, чтобы спустить их на воду.

Капитан рассеянно уставился на него.

— Они не вместят всех, мистер Сеймур.

— По крайней мере, они вместят некоторых, — ответил тот и указал на воду, которая сейчас была почти на одном уровне с палубой.

— Может быть, вы правы, мистер Сеймур. Это не имеет значения для меня, я конченый человек… Но бедные пассажиры, бедные пассажиры!

И он бросился к мостику, как раненый кот по ветке дерева, и через несколько секунд Роберт услышал, как он выкрикивал команды.

Приблизительно через минуту пароход остановился. Капитан слишком поздно решил пожертвовать судном и спасти тех, кто еще был жив. Матросы начали готовить шлюпки. Роберт вернулся в каюту, где лежала Бенита, завернул ее в шаль и одеяло и, увидев на полу второй спасательный пояс, надел его на себя, зная, что времени достаточно. Подняв Бениту и сообразив, что все кинутся к старборду[76], где шлюпки низко висели над водой, он с трудом отнес ее по крутому подъему к противоположному борту. Там висел катер, который, как знал Роберт, должен был попасть в руки хорошего человека, второго офицера.

Действительно, у левого борта толпы не было; бóльшая часть пассажиров думала, что катер невозможно благополучно спустить; тем же несчастным, рассудок которых померк, инстинкт подсказывал бежать к старборду. Между тем искусный моряк, второй офицер, и подчиненный ему экипаж уже работали, готовя катер к спуску.

— Сначала женщины и дети! — приказал офицер.

Пассажиры бросились к катеру. Роберт увидел, что там скоро не останется места.

— Боюсь, — произнес он, — что мне следует счесть себя женщиной, так как я несу даму. — И, сделав большое усилие, поддерживая Бениту одной рукой, он по веревке спустился и с помощью матроса благополучно добрался до катера.

Еще двое мужчин карабкались вслед за Робертом.

— Отчалить! — велел офицер. — Катер не сможет выдержать больше груза.

Веревки отпустили. Когда катер уже отошел футов на двенадцать от парохода, к левому борту кинулась толпа обезумевших людей, которые не нашли места в шлюпках со старборда. Одни, самые смелые, спускались по бортам, другие прыгали и падали на них или в море. Перегруженный катер шел, огибая «Занзибар», который покачивался, словно в предсмертных муках. Офицер думал доставить своих пассажиров на берег, поэтому маленькому судну пришлось подойти к старборду погибавшего парохода. Ужасные сцены разыгрывались там. Сотни пассажиров, как звери, боролись из-за мест, многие шлюпки опрокинулись, и спасавшиеся упали в воду. Через корму на обрывках веревок перевешивались несчастные и, слабея, один за другим падали. Возле еще не спущенных шлюпок происходила адская борьба; мужчины, женщины и дети дрались за места в лодках; потеряв человеческий облик, сильные не выказывали сострадания к слабым…

Крики толпы, большая часть которой была осуждена на гибель, сливались в один вопль, такой ужасный, какой мог бы вырваться из уст титана в агонии. И над этой картиной раскинулось спокойное, залитое лунным светом небо; кругом было море, гладкое как зеркало. С парохода, лежавшего на боку, несся вой сирены, и несколько храбрецов продолжали пускать ракеты, взлетавшие к небу и рассыпавшиеся в высоте градом звезд.

Сжатый воздух или пар вырвался из-под палубы; обломки взлетели в воздух. Бедняга капитан все еще цеплялся за перила мостика. Сеймур видел его мертвенно бледное лицо, искаженное ужасной улыбкой…

«Занзибар» закачался, как умирающий кит, и окончательно перевернулся… Лунные лучи заиграли на его киле, показался зубчатый пролом, пробитый подводной скалой. Вскоре все исчезло. Только маленькое облако дыма и пара указывало на то место, где еще недавно высился пароход.

Глава III

Как Роберт добрался до берега

На месте, где только что был «Занзибар», появилась огромная воронка с пенящейся водой, в которой на мгновение появлялись и снова исчезали черные силуэты.

— Оставайтесь на месте, ради вашей жизни, — сказал офицер тихо. — Иначе воронка утащит на дно.

Вода влекла катер к воронке. Но прежде чем он достиг ее, океан переварил свою добычу и, за исключением воздушных пузырьков и странной, неестественной зыби, был снова спокоен.

Они были в безопасности.

— Господа, я выйду в открытое море и останусь там до рассвета, — объяснил офицер. — Может быть, мы встретим какое-нибудь судно. Если же постараемся сейчас подойти к берегу, прибой уничтожит катер…

Никто не возражал; все были ошеломлены и не могли говорить; но Роберт мысленно сказал себе, что офицер решил поступить разумно. Катер двинулся, однако не прошел и нескольких ярдов, как что-то черное поднялось рядом с ним. Обломок погибшего парохода! За него цеплялась женщина, прижимая к груди какой-то сверток. Она была жива, кричала и просила, чтобы ее взяли на катер.

— Спасите меня и мое дитя! — повторяла она. — Ради Бога…

Роберт узнал прерывающийся голос; спаслась молодая женщина, которая ехала с ребенком в Наталь и с которой он успел подружиться. Он протянул руку и схватил ее, но офицер каменным голосом произнес:

— Катер перегружен. Чтобы взять леди в катер, кто-то должен выйти из него. Я сам бросился бы в море, но долг велит мне остаться. Найдется ли мужчина, желающий уступить ей место?

Все мужчины — их было семеро, кроме матросов, — опустили головы и молчали.

— Вперед! — приказал офицер тем же каменным тоном. — Она отпустит руки.

Роберт решился — и быстро сказал, обращаясь к офицеру:

— Мистер Томсон, даете ли вы мне слово, если я брошусь в воду, взять в катер женщину с ребенком?

— Конечно, мистер Сеймур.

— Тогда остановитесь, я сойду в воду… Если кто-нибудь останется в живых, расскажите этой даме, как я умер, — он указал на Бениту, — и прибавьте, что мне казалось, что она одобрила бы мой поступок.

— Непременно, — пообещал офицер, — и, если будет возможность, ее спасут.

— Держите миссис Джефрис, — обратился Сеймур к матросам, — я оставлю для нее свое пальто…

Один из матросов исполнил его желание, и Роберт, поцеловав Бениту в лоб, осторожно опустил ее на дно катера, освободился от пальто и медленно перекатился через борт в воду.

— Теперь, — сказал он, — тащите миссис Джефрис!

Это исполнили не без труда, и Сеймур увидел, как измученная женщина и ее ребенок без чувств упали на его место.

— Да благословит вас Бог, вы храбрый человек, — сказал Томпсон. — Я буду помнить вас, даже если проживу сто лет.

Больше никто не произнес ни слова. Возможно, многие испытывали слишком глубокий стыд.

— Я только выполнил свой долг, — ответил Сеймур из воды. — Как далеко до берега?

— Около трех миль! — прокричал Томсон. — Держитесь за доску! Прощайте!

— Прощайте, — ответил Роберт.

Катер отошел и вскоре исчез в тумане.

Роберт лежал на доске, которая спасла жизнь миссис Джефрис. Сеймур хорошо знал положение берега; теперь в полной тишине он слышал грохот могучего прибоя о камни.

Странное это было путешествие по тихому морю, под тихими звездами, и странные мысли приходили в голову Роберта…

Долины между водными горами сделались глубже; на противоположных валах стали появляться белые гребни. Сеймур попал в волны прибоя, и здесь началась борьба за жизнь.

Роберт с трудом удерживался на доске, ее края резали ему руки. Когда волны накрывали его, он задерживал дыхание, когда отбрасывали — он снова набирал воздух быстрыми глотками. И вдруг он взлетел, упал и, теряя сознание, почувствовал под ногой дно. Еще мгновение — и страшная сила подхватила его: вода вырвала у него доску, однако пробковый спасательный пояс снова поднял его. Отхлынувшие волны унесли его в более глубокое место, беспомощного, в полном отчаянии.

Опять нахлынул громадный вал, такой большой, каких Сеймур еще никогда не видел, «отец волн», по выражению кафров. Вал подхватил Роберта, обнял громадным зеленым гребнем и перенес, как соломинку, через жестокую гряду камней. Вал с громом разбился, ударил его о каменисто-песчаную мель, образованную речкой, и, толкая своей несокрушимой силой, катил до тех пор, пока мощь не истощилась и пена не начала отступать обратно к морю, утягивая и несчастного пловца.

Роберт почти потерял сознание, но у него осталась искра рассудка, и он понял, что, если вода снова увлечет его в глубину, он погибнет. Чувствуя, что море влечет его, Сеймур с силой запустил руки в песок, и, на его счастье, они уцепились или за ствол дерева в почве, или за камень, во всяком случае за что-то твердое. Он отчаянно сжал свою опору… Неужели эта пытка никогда не кончится?

Катер с Бенитой был сильно загружен, гребцы с трудом работали веслами против прилива; численность пассажиров мешала им. Вскоре поднялся легкий ветер с суши, как это часто бывает к утру, и Томсон решил поднять парус. Это было сделано не без труда, потому что пришлось вытащить мачту и поставить ее. Женщины начали кричать, когда катер наклонился и его борта оказались на одном уровне с водой.

— Любой, кто пошевелится, будет выброшен за борт, — сказал офицер, управляющий рулем.

Все утихли.

Катер шел довольно быстро в море, но моряки тревожились: появились признаки того, что ветер усилится, а при волнении загруженный катер вряд ли уцелел бы.

Все это время Бенита лежала без чувств; малый, поставивший на нее ноги, сказал, что она, вероятно, умерла и что лучше бросить ее за борт, чтобы облегчить катер.

— Если вы бросите в воду эту леди, живую или мертвую, — угрюмо произнес Томсон, поднимая глаза, — вы отправитесь вслед за ней, мистер Баттон. Помните, кто принес ее сюда и как он умер.

Баттон замолчал; Томсон поднялся, окинул взглядом море, потом наклонился к поднявшемуся матросу и шепнул ему несколько слов. Тот кивнул в ответ.

— Это, вероятно, пароход другой компании.

Пассажиры, повернув головы, увидели на горизонте полоску дыма. Были отданы команды; подняли небольшой парус с привязанным наверху клочком белого полотна; заработали весла.

Пароход все шел, но вот послышался звук его сирены; через полминуты он остановился.

— Нас заметили, — с облегчением вздохнул Томсон. — Благодарите Бога, потому что поднимается ветер. Спустите парус — он нам больше не понадобится.

Через полчаса ветер действительно поднял волны, и легкие брызги воды перелетали через корму катера, который с большими предосторожностями был привязан к веревке, опущенной с палубы парохода «Кестл», шедшего в Наталь. Со стуком упали сходни, и сильные люди, стоя на ступенях, начали поднимать одного пассажира за другим на пароход, спасая их от смерти, к которой они были так близки. Последними были подняты Томсон и Бенита.

Между тем новость распространилась, и проснувшиеся пассажиры, одетые в пижамы, тапочки и халаты и даже завернутые в одеяла, толпились вокруг потерпевших кораблекрушение или помогая им в каютах.

— Я не пью, — сказал второй офицер Томсон, когда делал краткий доклад капитану «Кестла», но если кто-то поставит мне виски с содовой, я буду ему очень обязан.

Глава IV

Мистер Клиффорд

Ушиб, полученный Бенитой, заставил ее пролежать без чувств много часов, однако рана не была по-настоящему серьезна: упавший блок скользнул по лбу, и, несмотря на разорванную кожу, череп был цел. Благодаря надлежащей медицинской помощи девушка скоро очнулась, но не вполне и бредила, воображая себя на «Занзибаре».

Придя в себя полностью, она была поражена, почувствовав боль в забинтованной голове и увидев стюарда, сидящего перед ней с чашкой горячего чая в руке.

— Где я? Это сон? — спросила она.

— Выпейте, — ответил стюард.

Бенита повиновалась, так как чувствовала голод, затем повторила свой вопрос.

— Ваш пароход потерпел кораблекрушение, — сказал стюард, — и очень много людей утонуло, но вы спаслись на катере. Посмотрите, там ваша одежда. Она не была в воде.

— Кто отнес меня в катер? — спросила Бенита слабым голосом.

— Джентльмен, который завернул вас в одеяло и надел на вас спасательный пояс.

Теперь Бенита вспомнила все.

— Мистер Сеймур спасся? — прошептала она, ее лицо посерело от ужаса.

— Я не смею говорить, мисс, — ответил стюард уклончиво. — Но джентльмена с таким именем нет на борту этого корабля.

Пришел врач, и Бенита обратилась к нему с вопросами. Но тот, знавший историю самопожертвования Роберта от мистера Томсона и других, не дал ей никакого ответа, потому что догадался, как обстояли дела стоял между ними, и боялся последствий шока. Все, что он мог сказать, — что он надеется на то, что мистер Сеймур бежал в какой-то другой лодке.

Лишь на третье утро Бените сообщили правду, которую нельзя было дольше скрывать. В ее каюту пришел мистер Томсон и рассказал ей все. Она слушала молча, изумленная, пораженная ужасом.

— Мисс Клиффорд, — сказал он в заключение, — редко кто из людей способен на такой храбрый поступок. На пароходе мистер Сеймур казался мне гордым и надменным, но он был замечательный человек, и я молю Бога, чтобы он остался жив, как осталась жива та дама с малюткой, ради которых он рискнул жизнью. Они теперь вполне поправились.

— Да, — машинально повторила Бенита, — действительно, замечательный человек, — и прибавила со странной уверенностью: — Он жив.

— Очень рад, что вы говорите так, — произнес Томсон, вполне убежденный в противном.

Он передал ей записку, которую нашли у нее за кофтой, и, чувствуя, что не может больше выносить ужасной сцены, вышел из каюты. Бенита дважды жадно прочитала строки, набросанные Сеймуром, прижалась к ним губами и прошептала:

— Да, я буду с любовью думать о тебе, Роберт Сеймур, и дам ответ, если мы когда-нибудь встретимся с тобой.

…«Кестл» пришел к Дурбану и бросил якорь: слишком большой пароход не мог перейти через мель. На заре экономка разбудила Бениту и сообщила, что какой-то старый джентльмен подплыл к пароходу в береговой шлюпке и желает видеть ее; боясь подать ложные надежды, она особенно подчеркнула слово «старый». С ее помощью Бенита оделась и, когда солнце поднялось, заливая светом Наталь, вышла на палубу и увидела возле бульверка[77] худого седобородого человека, которого узнала, несмотря на долгие годы разлуки.

Она невольно вздрогнула, увидев этого задумавшегося старика. Ведь это был все-таки ее отец! Может быть, не только он был виновен в ссоре с женой… Она подошла к нему и дотронулась до его плеча:

— Отец!

Он обернулся быстро, как молодой человек, потому что еще сохранил ту живость, которую от него унаследовала и дочь. Его ум и тело оставались до сих пор подвижными.

— Дорогая, — воскликнул он, — я всюду узнал бы твой голос! Все эти годы он звучал у меня в ушах. Благодарю тебя, дорогая, за то, что ты вернулась ко мне. И благодарение Богу, что ты уцелела во время бедствия, погубившего стольких людей!

Он увидел повязку на ее лбу.

— Они не сказали мне, что ты была ранена, Бенита! — воскликнул он своим изысканным голосом — это был один из признаков аристократизма, которого этого мужчину не смогли лишить ни ошибки прошлого, ни долгие годы. — Они только сказали мне, что вы были спасены. Ты прекрасна, Бенита, — гораздо больше, чем я ожидал.

— Что, — ответила она, улыбаясь, — даже с этой повязкой на голове? Ну, в ваших глазах, отец, возможно.

Но она подумала, что это описание было бы более применимо к отцу, который на самом деле, несмотря на свои годы, был удивительно красив, с быстрыми голубыми глазами, подвижным лицом, нежным ртом с задумчивыми складками в уголках губ, с седой бородой. Как мог этот человек ударить ее мать? Потом она вспомнила, что он уже много лет назад был рабом спиртного, и поняла, что ответ был прост.

— Расскажи мне о вашем спасении, — сказал он, похлопывая ее по руке. — Ты не представляешь, как я страдал. Я ждал в отеле, и тут объявили о крушении «Занзибара» и гибели всех, кто был на борту. Впервые за много лет я выпил, чтобы заглушить свое горе, — не бойся, дорогая, это было в последний раз. После пришло другое сообщение, и там были имена тех, кто смог спастись, и, слава Богу, ах! — благодарю Бога за то, что среди них было твое имя! — И он задохнулся при воспоминании о том, какое испытал облегчение.

— Да, — сказала она. — Я полагаю, что должна благодарить не только его. Вы слышали рассказ о том, как мистер Сеймур спас меня?

— Пока вы одевались, я разговаривал с офицером, который был в команде вашего судна. Он был храбрым человеком, Бенита, и я сожалею, что должен сказать тебе, что он покинул нас…

Она ухватилась за стойку и смотрела на него с диким, белым лицом.

— Откуда вы знаете, отец?

Мистер Клиффорд вытащил из кармана копию «Натал Меркурий» и отыскал среди длинных столбцов описание крушения «Занзибара». Он прочел вслух:

— Спасатели доложили, что на побережье напротив места кораблекрушения они встретили кафира. У него обнаружили золотые часы, которые, как он сказал, были взяты у белого человека, найденного лежащим на песке в устье реки Умволи. На часах была гравировка: «Роберту Сеймуру от дяди, в честь совершеннолетия». Имя мистера Сеймура — среди пассажиров первого класса, следовавших на пароходе «Занзибар» в Дурбан. Он был членом старой английской семьи, проживавшей в графстве Линкольншир. Это было его второе путешествие в Южную Африку, где он был несколько лет назад вместе со своим братом. Все, кто знал его, разделят с нами боль от его потери. Мистер Сеймур был меткий стрелок и один из лучших английских джентльменов. В последний раз его видели, когда он сопровождал мисс Клиффорд, дочь известного в Натале пионера, в катер, и, как сообщается, эта молодая леди, была спасена. Пока не существует никаких объяснений, как он пришел к своему печальному концу.

— Я боюсь, что все предельно ясно, — сказал Клиффорд, сложив газету.

— Да, достаточно ясно, — повторила Бенита напряженным голосом. — И все же, отец! Он просил меня выйти за него замуж, и я не могу поверить, что он умер, прежде чем я успела ответить.

— Боже мой! — сказал старик. — Они не говорили об этом. Это ужасно грустно. Бог поможет тебе, мое бедное дитя! Я не могу сказать ничего, кроме того, что он был лишь одним из трехсот, кто ушел вместе с ним…

Следующая неделя прошла для Бениты ужасно. Старые друзья ее отца пригласили их к себе в дом. После первой радости от встречи к ней пришла слабость, до того страшная, что доктор велел ей лежать в постели и пять дней не вставать. Рана на голове вскоре зажила; постепенно вернулись и силы. Все еще печальная, Бенита однажды медленно вышла на веранду и взглянула на жестокое море, сейчас тихое, как и небо над ним.

Мистер Клиффорд, который все время нежно ухаживал за дочерью, подошел и сел рядом с ней, взяв ее за руку.

— Я не хочу жить в этом городе, не хочу возвращаться в Англию, — сказала она. — Африка стала для меня святой землей. Отец, поедем на ферму и будем там спокойно жить вдвоем.

— Да, но мы будем не вдвоем; мой компаньон, Джейкоб Майер, живет в моем доме.

— Джейкоб Майер? А, помню! — Бенита поморщилась. — Он немец? И очень странный?

— Кажется, немец и действительно очень странный. Он нехороший человек, Бенита, хотя и нужный мне, и я из-за контракта не могу отделаться от него.

— Как он стал твоим компаньоном? — спросила Бенита.

— Много лет назад Майер явился ко мне и рассказал грустную историю. По его словам, он вел торговлю с зулусами, но почему-то поссорился с ними — уж не знаю почему. Кончилось тем, что они сожгли его фургон, украли волов и товары, а слуг перебили. Они убили бы и его, если бы он не спасся от них каким-то странным образом.

— Как именно?

— Он уверял меня, будто ему удалось при помощи месмеризма[78] загипнотизировать их вождя и заставить провести через лагерь. Это довольно странно, но я верю… Он проработал у меня шесть месяцев и оказался очень умным и ловким человеком. И вот однажды ночью — я отлично помню, что это случилось через несколько дней после того, как я рассказал ему о португальском сокровище в стране матабелов, — Майер достал из-под подкладки своего жилета пятьсот фунтов и предложил продать ему половину доходов от фермы. Да, пятьсот фунтов, хотя все эти месяцы я считал его нищим! Ну, из-за того, что он все-таки был мне товарищем в безлюдной стране, я согласился. С тех пор наши дела шли хорошо, хотя экспедиция за кладом не удалась. Впрочем, она нам больше чем окупилась благодаря перепродаже закупленной нами слоновой кости. Но на следующий раз наше предприятие удастся, — добавил Клиффорд, — если, конечно, макаланги позволят обыскать их гору.

Бенита улыбнулась.

— Мне кажется, тебе лучше заниматься разведением лошадей, отец.

— Выслушав всю историю, ты сама рассудишь. Впрочем, ты воспитывалась в Англии. Скажи, Бенита, тебе не страшно ехать к озеру Кристи?

— Почему мне должно быть страшно? — улыбнулась она.

— Из-за одиночества и Майера.

— Отец, я родилась среди вельдов и всегда ненавидела Лондон; я не боюсь ни одного человека на свете! Во всяком случае, я попробую пожить у тебя и посмотреть, как мне понравится твоя жизнь.

— Очень хорошо, — ответил отец со вздохом облегчения. — Ты всегда можешь вернуться, не так ли?

— Да, — равнодушно произнесла она. — Я полагаю, что я всегда могу вернуться.

Глава V

Джейкоб Майер

Прошло более трех недель. Однажды утром Бенита откинула занавеску фургона. Солнце еще не встало, а воздух был холодным, как бывает в Трансваале в конце зимы. Бенита вздрогнула от холода и позвала Ганса, который вел фургон, а также выступал в качестве повара.

— Пожалуйста, поторопитесь с кофе, — попросила она.

Отец подошел к ней и, заметив, что сейчас слишком холодно, чтобы думать о мытье, поцеловал ее.

— Как далеко мы от фермы, отец? — спросила она.

— Еще около сорока миль, дорогая. Надеюсь, мы будем там уже завтра до заката. Я боюсь, что ты очень устала от этого путешествия.

— Вовсе нет, — ответила она. — Я очень люблю путешествовать. Это так успокаивает. Я чувствую, что хотела бы путешествовать всю жизнь.

— Почему нет, если тебе так хочется, дорогая. Южная Африка большая, и, когда вырастет трава, если ты все еще будешь хотеть отправиться в долгое путешествие, мы отправимся в путь.

Она улыбнулась, но ничего не ответила, зная, что отец думал о том месте, где, как он считал, португальцы спрятали золото.

Чайник весело запел, и Ганс, старания которого были вознаграждены, насыпал в него молотого кофе. Затем, перемешав смесь палкой, он взял из огня красный уголек и бросил его в котел. Молока не было, но вкус кофе от этого только выиграл.

Бенита выпила две чашки, чтобы согреться и запить жесткое печенье.

Мистер Клиффорд приказал запрячь в фургон волов, которые паслись, поедая сухую траву. Зулусский мальчик, бросивший животных, чтобы допить кофе с Гансом, с ворчанием поднялся и побежал за волами. Через несколько минут Ганс упаковал вещи и тихо произнес:

— Кек, баас (смотри, господин)!

Бенита и Клиффорд увидели в сотне ярдов от себя стадо антилоп гну.

— Дайте мне мое ружье, Ганс, — велел Клиффорд. — Нам нужно мясо.

Когда превосходный Вестли-Ричардс был вынут из ящика и заряжен, на гряде осталась одна антилопа. Она увидел фургон и застыла, подозрительно осматривая его. Клиффорд прицелился и выстрелил. Животное упало, но, вскочив, исчезло за каменной грядой.

— Я нечасто делаю такие промахи, дорогая, но еще темно, — печально покачал головой Клиффорд. — Однако антилопа ранена. Ты не против сесть на лошадей и догнать ее? Хороший галоп согреет тебя.

Бенита решила, что было бы милосерднее добить бедное животное, и утвердительно кивнула. Через пять минут они уже ехали. Перед отъездом мистер Клиффорд приказал фургону ждать их и положил патроны себе в карман. За каменной грядой простиралась широкая полоса болотистой равнины, дальше поднималась другая. Воздух очистился, и все предметы вокруг виделись ясно. Клиффорд с дочерью поскакали за гну, но раньше, чем они очутились на расстоянии выстрела, антилопа снова помчалась вперед, так как была легко ранена в бок и угадала, откуда ей грозит опасность.

Когда они приближались, гну отбегала. Когда же мистер Клиффорд решил сойти с лошади и попробовать выстрелить, гну поскакала гораздо быстрее.

— Едем, едем! — воскликнул Клиффорд. — Не позволим ей уйти. — В нем заговорил охотник.

Они поскакали галопом. Миль пять продолжалась эта скачка: несмотря на рану, антилопа скакала быстрее, чем лошади. Наконец, поднявшись на одну гряду, охотники внезапно очутились в громадном стаде; тысячи животных виднелись вокруг, насколько хватало глаз. Это была удивительная картина. Здесь были и другие виды антилоп, дикие козлы, квагти и дикие ослы. Замелькали копыта, поднимая клубы пыли с почерневшего вельда; исполинское стадо рассеялось при появлении людей. Длинными вереницами мчались животные в разные стороны.

В этой громадной впадине, похожей на кубок, осталась только одна раненая, измученная гну.

К ней двигались охотники; Клиффорд, который скакал немного впереди дочери, почти догнал ее. Тогда бедное, обезумевшее животное попробовало защититься. Гну внезапно остановилась, повернулась на одном месте, опустила голову и кинулась на своего преследователя. Клиффорд выстрелил. Пуля пронзила животное, но не могла остановить его нападения: низко наклоненные рога ударили передние ноги лошади, и в следующую секунду конь, человек и гну упали.

Бенита, находившаяся в пятидесяти ярдах от Клиффорда, вскрикнула, но не успела подскакать к отцу. Он со смехом поднялся, потому что не был ранен. Лошадь тоже вскочила, но гну не могла встать — из ее горла вырвался какой-то рыдающий стон; она дико огляделась и упала мертвой.

— Никогда не думал, чтобы гну могла напасть таким образом, — сплюнул Клиффорд. — Несчастье! Кажется, у моей лошади перебиты ноги.

Действительно, антилопа ушибла ей передние ноги, впрочем не особенно сильно. Клиффорд привязал к рогу убитого животного носовой платок, чтобы отогнать коршунов, бросил на нее несколько охапок сухой травы, собираясь прислать за добычей позже, сел на хромую лошадь и двинулся обратно к фургону.

Заблудившиеся, голодные, промокшие насквозь, сидя на утомленных лошадях, они беспомощно блуждали по вельду. Перед закатом лучи солнца на несколько коротких мгновений пронизали туман и указали, в какую сторону им следовало направиться. Они повернули лошадей к западу и ехали, пока не спустилась тьма. Путники остановились, но, чувствуя, что погибнут без движения в ужасном холоде, снова двинулись вперед. Теперь лошадь Клиффорда еле передвигала ноги; поэтому он повел ее в поводу, горько упрекая себя за безумие, из-за которого они теперь подвергались такой опасности.

— Все равно, отец, — сказала Бенита, — на вельде можно умереть так же, как в море или в другом месте.

И они двигались, сами не зная куда. Бенита заснула в седле, но спала тревожно. Один раз она проснулась от воя гиены, в другой — оттого, что ее лошадь упала на колени.

— Который час? — спросила она.

Клиффорд зажег спичку и взглянул на часы. Они показывали десять. Пятнадцать часов назад они уехали от фургона и с тех пор ничего не ели. Путники были совершенно измучены. Вдруг Бенита почувствовала, что ее лошадь остановилась, точно сильная рука схватила ее под уздцы; в то же мгновение мужской голос, говоривший с иностранным акцентом, произнес:

— Куда вы едете?

— Сама не знаю, — ответила она как во сне.

Лунный свет рассеял туман, и Бенита в первый раз в жизни увидела Джейкоба Майера.

При лунном свете его внешность не казалась неприятной: это был человек лет сорока, не слишком высокий, стройный, с черной остроконечной бородкой, с бледным лицом, не загоревшим даже под африканским солнцем, и с черными блестящими глазами, которые, казалось, то засыпали, то загорались какой-то тайной мыслью.

— Хорошо, что успел навстречу вам. И знаете, мной руководила не мысль, а как бы это сказать? Инстинкт. Посмотрите, Клиффорд, куда вы привезли вашу дочь! — И он указал вниз.

Клиффорд и Бенита наклонились, вглядываясь. Как раз под ними виднелась пропасть, и лунные лучи не достигали ее дна.

— Плохой вы путешественник по вельду, мой друг. Сделай животные еще один шаг, и внизу лежали бы два окровавленных трупа… О, вы оба крепко спали бы сегодня ночью!

— Где же мы? — с удивлением спросил Клиффорд. — Неужели это обрыв Леопарда?

— Да, именно. Вы двигались по гребню горы. Конечно, хорошо я сделал, что приехал сюда… Думаю, ваша дочь бессознательно внушила мне эту мысль, так как я чувствую, что она принадлежит к числу тех, кто способен на это. Намерение приехать сюда возникло внезапно: меня точно ударили. Я разыскивал вас повсюду, узнав, что вы потеряли ваш фургон, и вдруг прозвучал голос: «Поезжай к обрыву Леопарда, скорей». И я скакал по камням, в темноте, в тумане, под дождем и не пробыл здесь и минуты, как мне пришлось придержать лошадь мисс Клиффорд.

— Мы очень благодарны вам, — прошептала Бенита.

— Тогда, значит, я вполне вознагражден. Нет, я вам благодарен, я спас вам жизнь из-за мысли, внушенной вами.

— Была эта мысль или не была — все хорошо, что хорошо кончается, — нетерпеливо прервал его Клиффорд. — И, слава Богу, мы всего в каких-нибудь трех милях от дома. Вы покажете дорогу, Джейкоб? Вы способны видеть в темноте?

— Да, да, — заверил Майер. — Мисс Клиффорд, вам нечего больше бояться. С Джейкобом Майером вы в безопасности.

Они двинулись с холма. Майер молчал, казалось, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы найти удобный спуск, на котором лошади не спотыкались бы. Молчала и Бенита — она была слишком утомлена. Ей показалось, что она вдруг заняла какое-то особое, странное место в жизни этого человека.

Она была очень рада, когда они спустились на равнину, пересекли ложе ручья и наконец остановились возле дома с освещенными окнами.

— Вот и ваш дом, мисс Клиффорд, — произнес Джейкоб Майер. — Я благодарен судьбе за то, что она помогла мне благополучно доставить вас сюда.

Бенита соскользнула с седла и, почувствовав, что не может удержаться на ногах, упала на землю. С легким восклицанием Майер ее поднял, велел двум кафрам присмотреть за лошадьми и отнес девушку в дом.

— Вам нужно сейчас же лечь в постель, — сказал он у двери гостиной. — Я велел затопить камин в вашей комнате, а старая тетушка Салли принесет вам бульон с водкой и горячей воды, чтобы согреть ноги. Ах, вот и ты, Салли. Иди, помоги этой леди, твоей госпоже. Все готово?

— Все, баас, — ответила толстая поселянка с добрым лицом. — Пойдем, малютка, я раздену тебя.

Через полчаса Бенита уже крепко спала.

Когда она проснулась, солнечный свет лился сквозь занавешенное окно, а часы, стоявшие на камине, показывали половину двенадцатого. Девушка проспала почти двенадцать часов и чувствовала, что вполне здорова и даже голодна.

С веранды донесся голос Джейкоба Майера; он приказывал туземцам перестать петь, так как они разбудят спящую госпожу. Говоря о ней, он употребил зулусское слово «никози-каас», которое, как Бенита помнила, означало «повелительница». Она нашла, что он очень заботлив, и почувствовала к нему благодарность и не сразу вспомнила, до чего он не понравился ей сначала.

Комната была очень красива — хорошо меблирована, с обоями, с акварельными картинами на стенах, — она не ожидала увидеть такого в столь отдаленном месте. На столе стоял большой букет лилий. Бенита спросила, кто принес цветы и написал картины, и ответ был один — Джейкоб Майер.

На столике у кровати был колокольчик, и она позвонила. Тут жу послышался голос Салли, и в следующую минуту кофе, тосты, яйца и масло были принесены. На английском, смешанном с голландскими словами, Салли сказала девушке, что ее отец еще в постели, но послал ей свою любовь. Бенита с аппетитом съела завтрак, Салли помогла ей принять ванну, а затем появились ее вещи из фургона — Майер приказал доставить их госпоже.

— Мистер Майер много заботится о других людях, — сказала Бенита.

— О да! — ответила старая полукровка. — Он много заботится о людях, когда хочет, но больше всего он заботится о себе. Баас Майер — очень умный человек! Очень умный человек, который хочет быть великим человеком тоже… И в один прекрасный день, мисс, он будет большой человек, большой и богатый.

Глава VI

Дукат

С той памятной ночи, когда Бенита приехала на ферму, прошло около шести недель. Наступила весна, вельд казался изумрудным от густой травы, и на нем пестрели цветы. Только сердце Бениты было мертво и пусто…

Здоровье понемногу возвращалось к ней, она окрепла и чувствовала себя хорошо. Однако в сердце ее поселилась боль. Она целыми днями и ночами думала о человеке, который хладнокровно принес в жертву свою жизнь, чтобы спасти женщину и ее ребенка. Она спрашивала себя, мог ли он сделать это, если бы знал тогда ее ответ.

Никаких известий не приходило больше о Роберте Сеймуре, и трагедия парохода «Занзибар» уже была забыта. Живые погребли мертвых, и с тех пор в мире произошло много еще худших событий.

Но Бенита не могла забыть Роберта. Она ездила верхом по вельду, сидела на берегу озера, наблюдая за дикими птицами, или слушала, как ночью их стаи проносились над ней; прислушивалась к воркованию голубок, к завыванию выпи в тростниках, считала животных, бродивших по холмам, чтобы отвлечься от грустных мыслей, она искала утешения в природе, но не находила его; искала отрады в звездном небе, но блестящие огоньки были так далеко… В душе ее царила смерть, хотя ее цветущая внешность говорила о другом.

Ей было приятно беседовать с отцом, потому что он любил ее, и его любовь поддерживала ее израненное сердце. Джейкоб Майер тоже занимал ее, потому что теперь он казался очень интересным и до известной степени образованным человеком.

Он говорил, что родился в Германии, позже был отослан в Англию, чтобы избежать воинской повинности. Там он стал клерком в конторе южноафриканских купцов и благодаря своим способностям получил должность заведующего отделением в Капской колонии. Что случилось с ним там, Бенита не знала, но, вероятно, он проявил себя не с лучшей стороны. Во всяком случае, его связь с фирмой прекратилась, и он на несколько лет превратился в путешествующего торговца, а потом компаньона ее отца.

Джейкоб был необычайно способным человеком и приятным собеседником, много читал и интересовался вопросами, которые не часто изучают в Южной Африке; у него была целая библиотека, по большей части философских, исторических и научных книг. Беллетристики он не любил, говоря, что истинная жизнь, ее тайны и загадки гораздо интереснее воображаемых приключений.

Однажды вечером, когда они гуляли по берегу озера, наблюдая, как отсвет вечерней зари дрожал на поверхности воды, любопытство Бениты заставило ее спросить Майера, почему человек с его способностями довольствуется той жизнью, которую он сейчас ведет.

— Я живу так, чтобы иметь возможность потом жить лучше, — был ответ. — О, не на небесах, мисс Клиффорд, потому что о них я ничего не знаю, да, как мне кажется, о них и знать-то нечего… а здесь, здесь, на земле.

— Что вы называете «жить лучше», мистер Майер? — спросила она.

— Я говорю, — и его черные глаза вспыхнули, — о большом богатстве и той власти, которое оно дает. Ах, я вижу, вы считаете меня низким материалистом, но в здешнем мире деньги, мисс Клиффорд, деньги — это все!

Она улыбнулась:

— Боюсь, что здесь, на возвышенности вельда, мистер Майер, ваше богатство — лишь фантазия. Вряд ли вам удастся добиться богатства, разводя лошадей.

— А вы думаете, что я остаюсь на ферме, чтобы разводить лошадей? Разве ваш отец не говорил вам о сокровище, зарытом в стране макалангов?

— Я слышала о нем, — вздохнула она, — а также знаю, что оба вы однажды отправились отыскивать клад, но безуспешно.

— Ага, мистер Сеймур, говорил вам об этом? Он нас застал там.

— Да, и вы хотели его застрелить. Помните?

— Боже милостивый! Я думал, что он собирается ограбить нас. Я не стрелял, и скоро нас выгнали из этого места, потому что туземцы не позволили копать землю.

— Так почему же вы все еще думаете о сокровище, вероятно не существующем?

— Почему, мисс Клиффорд, вы также думаете иногда о вещах, которых, вероятно, не существует? Может быть, потому, что вы чувствуете, что тут или где-то в другом месте они все-таки есть. То же чувствую и я относительно этого сокровища. Оно — факт, и я найду его. Поэтому-то я и продолжаю разводить лошадей на трансваальской ферме. Ах, вы смеетесь, вы думаете, что это мои выдумки?

Он не договорил, увидев старую служанку, показавшуюся из-за выступа гор, и раздраженно спросил:

— Что там такое?

— Баас Клиффорд желает поговорить с вами, баас Джейкоб. К вам пришли люди с известиями.

— С какими известиями? Какие люди?

— Не знаю, — Салли обмахнула лицо большим желтым носовым платком. — Какие-то незнакомые люди, они исхудали от дороги и говорят по-зулусски. Баас просит, чтобы вы пришли.

— Вы тоже пойдете, мисс Клиффорд? Нет? Тогда простите, я оставлю вас. — И Майер ушел, приподняв шляпу.

Бенита долго сидела на берегу озера. Потом она направилась домой, не думая больше о Майере, чувствуя только, что ее утомила ферма, где ничто не занимало ее по-настоящему, не отвлекало от тяжелой печали.

За ужином она заметила, что ее отец и Майер с трудом сдерживали волнение.

— Вы застали пришедших, мистер Майер? — спросила она, когда Джейкоб и ее отец закурили трубки и на стол поставили голландские сыры.

— Да, они и теперь сидят в кухне.

— Бенита, дорогая, — сказал отец, — случилась очень любопытная вещь. — Ее лицо оживилось, но он покачал головой: — Нет, нет, это не касается крушения парохода. Но все же новость может заинтересовать тебя, если ты не прочь выслушать рассказ.

Бенита кивнула: она радовалась всему, что могло занять ее мысли.

— Ты кое-что знаешь о кладе, — продолжил старик. — Много лет назад, после того как ты и твоя мать уехали в Англию, я отправился вглубь страны, чтобы поохотиться на крупную дичь. Со мной был старик по имени Том Джексон Перекати Поле, один из лучших охотников на слонов во всей Африке. Дело шло недурно и кончилось тем, что на севере Трансвааля мы разделились: я повез на юг клыки убитых животных, а Том остался на еще один охотничий сезон, говоря, что позже отыщет меня и мы разделим деньги. Я приехал сюда, купил ферму у одного бура, которому она надоела, и заплатил за нее довольно дешево. Скоро я выстроил новый дом. Только через год мы свиделись с Томом Джексоном, но он был, что называется, еле жив. Беднягу ранил слон, и он несколько месяцев пролежал в поселении племени макалангов, к северу от страны матабелов, которое называется Бамбатце.

Эти макаланги — странный народ. Кажется, их название означает «дети солнца», во всяком случае, они потомки древнего народа. Ну вот, пока Том лежал там, он вылечил старого Молимо, верховного жреца этого племени, от жестокой лихорадки, давая ему большие дозы хинина; это исцелило старика, и они, понятно, подружились. Молимо жил в развалинах, которых так много в Южной Африке. Сейчас никто не знает, кто их выстроил, вероятнее всего народы, жившие там несколько тысяч лет назад. Как бы то ни было, Молимо открыл Тому Джексону легенду, связанную с Бамбатце.

Он сказал, что за шесть поколений до нашего времени, когда его прапрапрадедушка был вождем племени (по его выражению, Мамбо), туземцы этой части Южной Африки восстали против белых поселенцев — предполагаю, португальцев, — добывавших золото. Туземцы целыми тысячами убивали их и их рабов, оттесняя с юга, где теперь властвует Лобенгула, к Замбези, по которой португальцы надеялись добраться до моря. Наконец все уцелевшие, всего каких-нибудь две-три сотни мужчин и женщин, пришли в крепость под названием Бамбатце, где теперь живет Молимо посреди громадной развалины, выстроенной древними на неприступной горе над рекой. Они принесли невиданное количество золота в надежде увезти его потом с собой. Однако, даже достигнув реки, они не могли спастись по ней, потому что туземцы, тысячами гнавшиеся за ними, день и ночь сторожили в своих челнах, а у бедных беглецов не было лодок. Португальцы заперлись в крепости. Взять ее штурмом не было возможности, но они погибли в ней от голода.

Когда узнали о их смерти, туземцы, следившие за ними и жаждавшие крови и мести, а не золота, которое не могло принести им пользы, ушли. Предок Молимо, знавший тайный ход в крепость и хорошо относившийся к португальцам, пробрался в Бамбатце и там, среди мертвых, нашел живую девушку, полубезумную от горя; это была молодая и красивая дочь одного из португальских знатных людей. Он вы́ходил ее, однако ночью, когда к ней вернулись силы, она ушла от него, и на рассвете он увидел ее на вершине, над рекой; она стояла вся в белом.

Предок Молимо созвал советников, и они стали уговаривать ее сойти с утеса, но она ответила: «Нет, мой жених, вся моя семья и все друзья умерли, и я хочу последовать за ними». Тогда они спросили ее, где хранится золото, поскольку, день и ночь наблюдая за португальцами, отлично знали, что сокровище не было брошено в реку. Она сказала, что золото скрыто и что, как бы туземцы его ни искали, они никогда его не отыщут. Потом добавила, что отдаст клад на сохранение Мамбо и его потомкам до тех пор, пока на земле снова не появится женщина с ее именем. Пригрозив, что, если они не исполнят ее завета, дикари, убившие ее отца и всех близких, убьют также и их народ, она замолчала, стоя высоко над рекой, потом внезапно кинулась в воду и исчезла.

С тех пор считается, что развалины посещает дух, и никому, кроме Молимо, который посещает крепость для размышлений, не позволено вступать в ее верхнюю часть. Действительно, туземцы скорее умрут, чем нарушат этот запрет. Итак, золото по-прежнему лежит там, где было спрятано. Самого этого места Том Джексон не видел, потому что Молимо так и не впустил его туда.

Том не поправился. Он умер здесь, и его похоронили на маленьком бурском кладбище за нашим домом. Вскоре после его смерти мистер Майер стал моим компаньоном. Я ему рассказал эту историю, и мы решили попытаться достать сокровище. Остальное ты знаешь. Мы отправились в Бамбатце под видом купцов, видели старого Молимо, который знал, что я друг Тома Джексона. Мы спросили его, правду ли рассказывал он Джексону, и старик ответил, что каждое слово его истории — такая же истина, как то, что солнце светит в небесах. Этот рассказ и еще многое другое, о чем он говорил, передавалось от отца к сыну. Молимо добавил, что он даже знает имя белой девушки, бросившейся со скалы. Ее фамилия была Ферейра — фамилия твоей матери, Бенита, очень распространенная в Южной Африке.

Мы попросили старика позволить нам войти в верхнюю часть развалин, но он отказал, ответив, что заклятие все еще лежит на нем, что туда не войдет ни один человек, пока дама по имени Ферейра не явится снова. Все остальное пространство было открыто для нас. Мы могли копать где угодно. И мы копали, нашли золото, зарытое вместе с телами: ожерелья и кольца, всего приблизительно на сто фунтов. А также (это случилось в тот день, когда молодой Сеймур встретился нам и стал причиной раздражения Майера, думавшего, что мы напали на след сокровища) мы отыскали золотую монетку, без сомнения потерянную португальцами. Вот она, — старик бросил золотой на стол перед Бенитой. — Я показывал ее знающему человеку, и он сказал мне, что это дукат, выпущенный одним из венецианских дожей.

Больше мы ничего не нашли. Макаланги поймали нас во время попытки пробраться в крепость и предложили или уйти, или умереть. Конечно, мы уехали, потому что мертвым сокровища не нужны.

Клиффорд замолчал и набил трубку. Майер рассеянно резал голландский сыр. Бенита смотрела на старинный золотой с пробитым отверстием и мысленно спрашивала себя, с какими ужасами и кровопролитиями был он связан.

— Оставь себе, — сказал отец, — его можно надеть на твой браслет.

— Благодарю, — ответила она, — хотя не знаю, почему я должна взять весь португальский клад, ведь больше мы не увидим из него ни одной монеты.

— Почему, мисс Клиффорд? — быстро спросил Майер.

— Ответ в самом вашем рассказе, — вздохнула она, — туземцы не позволят вам даже искать его, хотя поиски и находка — вещи совершенно разные.

— Туземцы иногда изменяют свои намерения, мисс Клиффорд. История еще не окончена, только начата. Клиффорд, я могу позвать посланников?

И, не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты.

Ни мистер Клиффорд, ни его дочь не сказали ни слова. Бенита старалась надеть золотую монету на маленькое кольцо от браслета. В глубине ее души шевелился какой-то странный страх, в котором она не могла себе дать отчета.

Глава VII

Послы

Дверь отворилась, и в комнату вошел Джейкоб Майер, за ним три туземца. Но Бенита не обратила на них внимания: ее душа была далеко. В глубине комнаты, вся в белом (она носила траур только в сердце), освещенная лучами лампы, висевшей над ее головой, она стояла неподвижно, так как, сама не заметив того, поднялась со стула. На ее лице было странное выражение. Джейкоб Майер заметил его и остановился. Туземцы тоже остановились, глядя на белую Бениту и ее задумчивые глаза.

Один из них указал на нее своим тонким пальцем и что-то шепнул другим. Майер, понимавший их язык, уловил этот шепот. Туземец сказал:

— Смотрите, дух горы!

— Какой дух и какой горы? — тихо спросил Джейкоб.

— Это она появляется в Бамбатце, — молвил дикарь, глядя на Бениту.

Она услышала шепот и поняла, что говорят о ней, хотя не разобрала ни слова. Девушка с усилием прогнала осаждавшие ее мысли и села в кресло. Тогда посланцы стали подходить к ней, каждый низко склонялся, дотрагивался до пола кончиками пальцев и пристально смотрел в ее лицо. Отцу ее они кланялись, поднимая руку. Она с любопытством смотрела на них: они выглядели впечатляюще — высокие стройные люди с тонкими подвижными чертами лица. Очевидно, в них не было негритянской крови, скорее текла кровь какого-нибудь старинного народа, египтян или финикиян. Казалось, их праотцы были мудры и цивилизованны уже тысячи лет назад и, может быть, состояли при дворах фараонов или Соломона.

Покончив с приветствиями, посланцы молча уселись на пол рядом, запахнув меховые «кароссы», или плащи, и стали ждать. Подумав немного, Джейкоб Майер заговорил:

— Клиффорд, согласны ли вы переводить вашей дочери? Я хочу, чтобы она точно знала все происходящее. — Получив его согласие, он повернулся к туземцам. — Вас зовут Тамас, Тамала и Хоба, и ты, Тамас, сын Молимо Бамбатце, называемого Мамбо, а вы, Тамала и Хоба, — его советники. Так?

Они наклонили головы.

— Хорошо, Тамас, повтори все и снова передай данное тебе поручение, чтобы госпожа Бенита выслушала тебя, ее это тоже касается.

— Мы поняли это, — ответил Тамас. — Мы на ее лице прочли, что это ее касается больше всех. Без сомнения, именно о ней вещал дух. Вы услышите из моих уст слова Молимо, ради которых мы пришли издалека: «Четыре года назад вы, двое белых, посетили Бамбатце и попросили меня, Мамбо, допустить вас в святое место, позволив вам искать сокровище португальцев, которое они скрыли за шесть поколений до нынешнего времени. Я отказал вам и не позволил войти в святилище, хотя даже я, наследственный хранитель сокровища, не знаю, где оно скрыто. Но теперь на меня свалилась беда. Я узнал, что Лобенгула, узурпатор, правящий матабелами, разгневался на меня по многим причинам, а главное — за то, что я не посылаю ему достаточной подати. Мне донесли, что он будущим летом собирается отправить отряд, чтобы стереть с лица земли меня и мой народ и сделать мой крааль черным, как выжженный вельд. У меня нет сил противиться ему, и мой народ не воинственный. Из поколения в поколение макаланги были купцами, земледельцами, работали над металлом, жили в мире — и теперь не желают убивать или быть убитыми. И их немного. А потому у меня нет сил противостоять Лобенгуле.

Я помню, что у вас были ружья, которые могут убивать издали. Если у меня будет достаточно таких ружей, я с успехом воспротивлюсь воинам Лобенгулы, дерущимся ассегаями. Если вы привезете мне сто хороших ружей и достанете порох и пули, я чувствую, что мне будет позволено впустить вас в святое место, где бы вы могли искать зарытое золото, сколько угодно времени, найдя же его, унести. Никто не помешает вам. Но я хочу говорить с вами честно. Золото найдет только существо, заранее назначенное великим духом, а именно белая женщина, как было возвещено моему предку. Он слышал это собственными ушами, а я слышал от его потомка, и так и будет. Все же, если вы привезете ружья, вы можете прийти и попытаться узнать, не окажется ли один из вас назначенным духом. Однако, я думаю, тайна откроется только женщине. Я говорю то, что мне внушено. Мои слова передадут вам сын мой Тамас и мои советники, которые засвидетельствуют, что он говорит правду. Я, Мамбо-Молимо Бамбатце, посылаю вам привет, приму вас и исполню данное мной обещание, если вы явитесь со стреляющими далеко ружьями, с порохом и пулями, но ни в каком другом случае. Мой сын Тамас и мои советники доведут ваш фургон до моей страны, чужестранных же слуг вы не должны приводить с собой. Говорят, что дух белой женщины, которая погибла на глазах моего предка, недавно появился на скале. Я не знаю, что это значит, но мне кажется, что она хотела предупредить меня о нападении матабелов. Я ожидаю решения Неба. В виде дара посылаю вам две кароссы и немного старинного золота, потому что моим посланникам трудно нести так далеко слоновую кость, а фургона у меня нет. Прощайте».

— Мы выслушали тебя, — сказал Майер, когда Клиффорд перевел его последние слова, — и желаем задать тебе вопрос. Что ты хочешь сказать, говоря, будто кто-то видел дух белой женщины?

— То, что говорю, белый человек, — ответил Тамас. — На заре она явилась многим на вершине утеса, а мой отец в сонном видении разговаривал с ней.

— Какая она? — уточнил Майер.

— О, она похожа вон на ту госпожу. Так нам кажется. Но кто знает? Принимаете ли вы предложение Молимо?

— Завтра утром мы ответим, — произнес Майер. — Сто ружей — большое количество, и они будут стоить дорого. Прощайте. Для вас приготовлены пища и место для ночлега.

Гонцы были разочарованы его ответом, который, как им казалось, служил предисловием к отказу. Они несколько мгновений поговорили между собой, потом Тамас опустил руку в кожаный мешок и вынул из него что-то завернутое в сухие листья. Из них сын Молимо достал странное красивое ожерелье, сделанное из крученых золотых звеньев, в которое были вкраплены белые камни. Европейцы поняли, что это неотшлифованные алмазы большой ценности. На ожерелье висел маленький золотой крестик.

— От имени Мамбо, моего отца, — заговорил Тамас, — мы предлагаем этот подарок госпоже. У этой цепи своя история. Когда португальская девушка бросилась в реку, цепь висела у нее на шее. Падая, она ударилась о выступ скалы, и камень сорвал цепь с ее шеи. Видите, вот здесь она разорвана и поправлена золотой проволокой. Ожерелье осталось на камне, и мой предок достал его. Мы отдадим его госпоже, если она пообещает носить наш дар.

— Прими цепь, — прошептал Клиффорд дочери. — В противном случае ты обидишь их.

И Бенита сказала:

— Я благодарю Молимо и принимаю его подарок.

Тамас поднялся, подошел к девушке и набросил старинное ожерелье на ее шею. Бените показалось, что ее опутала цепь судьбы, которая повлечет ее бог весть куда. Ведь это было украшение, служившее последним убором осиротевшей и несчастной девушке, искавшей спасения от горя в смерти…

Трое посланцев поднялись, поклонились и ушли. Джейкоб Майер хотел обратиться к Бените, но передумал и замолчал. И Клиффорд, и его компаньон ждали, чтобы заговорила Бенита, но она молчала, и наконец старик первый нарушил тишину тревожным вопросом:

— Что ты скажешь, Бенита?

— Я? Мне нечего сказать. Скажу только, что я слышала очень странный рассказ. Жрец обратился к тебе и мистеру Майеру, отец, и вы должны ответить ему. Ведь меня это не касается.

— Касается, моя дорогая. По крайней мере, эти люди так полагают. Я не могу отправиться в Бамбатце без тебя, а везти тебя против твоего желания не хочу. Но это очень далеко, и нас ждет странное дело. Весь вопрос в том, поедешь ли ты.

Бенита думала долго. Ее собеседники смотрели на нее выжидающе.

— Да, — ответила она спокойно. — Если вы оба хотите ехать, поеду и я, но не ради сокровища. Меня просто интересуют странный рассказ и то место, о котором в нем говорится. Откровенно скажу — я не верю в клад. Даже если дикари боялись сами отыскать сокровище, вряд ли они позволили бы вам искать его, если бы думали, что золото можно найти. Я не считаю это путешествие выгодным предприятием. И оно опасно.

— Мы считаем его достаточно выгодным, — решительно заметил Майер. — Нельзя ждать, что наживешь миллионы без всякого труда.

— Да, да, — подтвердил старик, — но Бенита права — опасности большие: лихорадка, дикие звери, дикари и еще много непредвиденного. Имею ли я право подвергать всему этому мою дочь? Не следует ли нам отправиться без нее?

— Это бесполезно, — ответил Майер. — Посланники видели вашу дочь и связали ее с историей о привидении, в которую я, не верящий ни в призраков, ни в духов, не верю. Но без мисс Клиффорд мы теперь, конечно, не добьемся успеха.

— Лично я, — вмешалась Бенита, — не боюсь ничего и считаю, что должно случиться только то, что определено судьбой. Если бы я знала, что должна умереть на реке Замбези, мне это было бы безразлично. Однако думаю — сама не знаю почему, — что тебе, отец, и мистеру Майеру грозит бóльшая опасность, чем мне. Значит, вам обоим следует подумать, согласны ли вы подвергнуться ей.

Клиффорд улыбнулся.

— Я старик — в этом весь мой ответ.

— А я привык к таким вещам. — Майер пожал плечами. — Кто не согласится подвергнуться маленькой опасности в надежде получить блестящую награду? Богатство, богатство, золота больше, чем можно мечтать, а вместе с тем сила, власть, возможность мстить, награждать, купить себе положение в обществе, наслаждение, все прекрасное, ослепительное, что составляет удел богача! — Он раскинул руки и поднял глаза, точно прославляя божество золота.

— Только не купишь таких пустяков, как здоровье и счастье, — не без сарказма добавила Бенита. Этот человек и его алчные желания казались ей отвратительными, особенно когда она мысленно сравнивала его с тем, другим, погибшим ради нее, хотя его прошлое было полно праздности и безделья. В то же время слова Майера привлекли ее, потому что до сих пор она еще не встречала таких одаренных, энергичных и вместе с тем бездушных людей, как он.

— Значит, решено? — спросила она.

Мистер Клиффорд колебался. Майер же тотчас ответил:

— Да, решено.

Бенита подождала ответа отца, но он ничего не сказал, и она продолжала:

— Отлично. Теперь не будем больше беспокоить себя новыми сомнениями и рассуждениями. Мы отправляемся в Бамбатце на Замбези искать зарытое золото, и надеюсь, мистер Майер, что, если вам посчастливится, клад даст вам всевозможные блага. Спокойной ночи, отец.

— Моя дочь думает, что золото принесет несчастье, — горько улыбнулся Клиффорд, когда за ней закрылась дверь. — Она по-своему сказала это.

— Да, — мрачно согласился Майер, — и она принадлежит к числу людей, предвидящих будущее. Но может быть, мисс Клиффорд ошибается. Поэтому вопрос сводится к тому, ухватимся ли мы за удобный случай, подвергая себя всем опасностям, или останемся здесь и будем всю жизнь разводить плохих лошадей, видя, как она, бесстрашная, смеется над нами? Я еду в Бамбатце.

Мистер Клиффорд снова не дал прямого ответа:

— Как скоро успеем мы собрать ружья и боевые припасы и сколько это будет стоить?

— Около недели назад купец Портджайтер, — ответил Майер, — привез сто ружей Мартини и сотню Вестли-Ричардсов. По пятидесяти тех и других да десять тысяч пакетов патронов стоят около шестисот фунтов, а такая сумма есть у нас в банке. У нас также в распоряжении новый фургон, достаточно хороших волов и лошадей. Мы можем взять дюжину лошадей и продать их в северной части Трансвааля за хорошую цену, раньше чем попадем на место. Волы, вероятно, довезут нас.

— Вы обо всем подумали, Джейкоб, как я вижу, но путь туда и обратно будет стоить много денег, не говоря обо всем остальном.

— Да, и ружья слишком хороши для кафров. Для них было бы достаточно бирмингемских газовых труб, но их здесь не найдешь. Однако что такое деньги, что такое ружья в сравнении с тем, что это предприятие принесет нам?

— Думаю, нам лучше задать этот вопрос моей дочери, Джейкоб. По-видимому, она придерживается иного взгляда на этот вопрос.

— Мисс Клиффорд решилась и не изменит намерения. Я ни о чем больше не буду спрашивать ее, — возразил Майер.

И он вышел из комнаты, чтобы распорядиться насчет путешествия в Ваккерструм, которое хотел предпринять на следующий день. Клиффорд долго сидел в гостиной, спрашивая себя, поступил ли он правильно и найдут ли они золото, о котором он мечтал столько лет, а также что готовит им будущее…

Сойдя на следующее утро к завтраку, Бенита спросила, где мистер Майер, и узнала, что он уже отправился в Ваккерструм.

— Ну, он торопится, — заметила она со смехом.

— Да, — ответил отец. — Джейкоб всегда торопится, хотя это не принесло ему большой пользы. Если мы потерпим неудачу, то уж, конечно, не из-за его нерасторопности.

До возвращения Майера прошло около недели. Бенита готовилась к путешествию. В свободные минуты она с помощью отца беседовала с тремя стройными макалангами, которые с удовольствием отдыхали после долгого путешествия. По молчаливому согласию никто не упоминал о зарытом золоте или о чем-либо касающемся его, но эти беседы помогли ей составить очень верное мнение о трех дикарях и их соплеменниках. Бенита поняла, что, хотя макаланги говорили на одном из зулусских наречий, они не отличались храбростью зулусов и жили в постоянном страхе перед матабелами, представляющими другую ветвь зулусского племени. Макаланги так боялись их, что девушка сомневалась, помогут ли им ружья, если на них нападет это смелое племя.

Макаланги занимались тем же, что и их предки: земледелием, выделкой металла, и среди них не было воинов. Бенита прилежно училась их языку. Она была очень способна и к тому же не забыла, как в детстве болтала по-голландски и по-зулусски. Детские знания быстро вернулись к ней. Скоро она могла уже довольно прилично разговаривать с посланцами, тем более что в свободные часы изучала и грамматику их языка.

Так проходили дни. Наконец однажды вечером появился Джейкоб Майер с двумя шотландскими телегами, в которых были уложены длинные ящики, похожие на гробы, и небольшие, очень тяжелые ящики, а также много пакетов. Он ничего не забыл, привез по просьбе Бениты различные принадлежности одежды и револьвер, которого она не просила.

Через три дня они выехали с фермы. Стояло необыкновенно хорошее воскресное утро ранней весны. Путники сказали соседям, что отправляются торговать и охотиться на север Трансвааля и скоро вернутся. Бенита взглянула на красивую равнину и лесистый обрыв, с которого чуть не упала, на мирное озеро перед домом, где гнездились водяные птицы, и вздохнула. Теперь, оставляя это место, она смотрела на него, как на милый приют, и ей подумалось, что она никогда больше не увидит его…

Глава VIII

Бамбатце

Прошло около четырех месяцев. Фургон, в котором были мистер Клиффорд, Бенита и Джейкоб Майер, остановился ночью в селении Молимо Бамбатце, названном именем Мамбо. Впрочем, может быть, это было только название титула, потому что, по словам Тамаса, каждый глава племени назывался Мамбо. Иногда Молимо, жрец Мунвали и Мамбо, глава племени, бывали двумя различными лицами. Например, он, Тамас, после смерти отца должен был стать Мамбо, но ему не являлось откровений, а потому, по крайней мере до сих пор, он не имел права быть Молимо, представителем бога.

Во время длинного странствования им пришлось испытать множество приключений, которые всегда сопровождали путешествия по Африке до появления там железных дорог. Им встречались дикие звери, племена туземцев, они видели вздувшиеся реки, однажды три дня томились без воды из-за того, что водяная яма, из которой они надеялись пополнить свои запасы, оказалась сухой. Однако ни одно происшествие не было слишком серьезно, и никто из трех путников никогда не чувствовал себя так хорошо, как в это время, потому что им посчастливилось избежать лихорадки. Простая, дикая жизнь необыкновенно пришлась по вкусу Бените; тот, кто встречал мисс Клиффорд на улицах Лондона, вряд ли узнал бы ее в загорелой энергичной девушке, сидевшей в этот вечер возле костра.

Они продали всех лошадей, взятых с собой (только несколько пало в пути). Трех, по местному выражению, прочных, или застрахованных против местной смертельной конской болезни, они взяли с собой. Слуг они отправили обратно на ферму, доверив им телегу, нагруженную слоновой костью, которую Клиффорд и Майер купили у бурских охотников. Согласно договору только три макаланга провожали их, гнали и ели их скот. Бенита готовила еду, по большей части дичь, убитую ее белыми спутниками, или мясо, купленное у туземцев.

Много дней они двигались по местности, почти совершенно бесплодной, а теперь перебрались через высокую гряду, ту самую, на которой когда-то Роберт Сеймур оставил свой фургон, и раскинули лагерь в низине, покрытой остатками построек. В прежнее время ее окружала стена, на это ясно указывали остатки ограды. Справа поднималась горная возвышенность, за которой, по словам Тамаса, текла Замбези. Прямо напротив лагеря путников, не больше чем на расстоянии десяти миль, возвышалась отдельная гора, то самое место, к которому они и стремились, — крепость Бамбатце, окаймленная великой рекой. Туда-то и отправился один из макалангов Хоба, чтобы предупредить своих родичей о приближении белых.

Волов распрягли и пустили пастись между развалинами странной округлой формы. Разглядывая эти руины при свете яркой луны, Бенита догадалась, что они были когда-то домами. Без сомнения, низина, теперь такая безлюдная, много сотен лет назад была населена, потому что невдалеке от их стоянки из середины круглого дома поднимался громадный баобаб, вероятно проживший десять или пятнадцать веков с тех пор, как его росток поднялся из семени и пробил цементный пол, до сего времени окружавший исполинский ствол.

На рассвете они двинулись дальше, по-прежнему встречая следы мертвого, забытого народа. До цели путешествия оставалось не больше десяти миль, но дорога — если путь, по которому они двигались, можно было назвать дорогой — поднималась в гору. Волы, всего четырнадцать голов, сильно истомились, исхудали, изранили себе ноги, а потому двигались очень медленно. Было уже за полдень, когда путешественники наконец появились среди хижин города Бамбатце.

— Когда мы выйдем отсюда, нам, вероятно, придется возвращаться по воде, если только мы не закупим новых упряжных животных, — сказал Майер, с сомнением поглядывая на тяжело дышавших волов.

— Почему? — тревожно спросил Клиффорд.

— Потому что мухи цеце искусали многих из наших животных, а также мою лошадь, и яд начинает уже действовать. Я заподозрил это вчера вечером, а теперь уверен. Посмотрите на их глаза. Это случилось в лесистой полосе вельда неделю назад. Я предупреждал, что не следовало останавливаться там.

В это время они доехали до гребня гряды, и на ее отдаленном конце увидели удивительные, странные развалины Бамбатце. Трое белых пересели на лошадей. Прямо перед путниками возвышался крутой холм, который стоял над широкой Замбези, и великая река защищала его с трех сторон, четвертая его сторона, как раз перед ними, тоже была защищена природой; она от подножия поднималась отвесно на высоту пятьдесят футов. Только в одном месте было нечто вроде естественной дорожки, ведущей в город. На самом холме, занимавшем, вероятно, восемь или десять акров и окруженном глубокой донгой, или рвом, дыбились три кольца укреплений, расположенных одно над другим; это были могучие стены, очевидно выстроенные столетия назад. Глядя на них, Бенита поняла, почему несчастные португальские беглецы избрали Бамбатце последним приютом и наконец были побеждены не тысячами дикарей, которые преследовали и окружили их, а голодом. Действительно, крепость казалась неприступной для войск, не вооруженных осадными орудиями.

По эту сторону естественного рва, который, без сомнения, в древние времена наполнялся водой, отведенной от Замбези, стояла деревня макалангов, состоявшая из семидесяти-восьмидесяти жалких хижин, совершенно круглых, как и дома их праотцев, но выстроенных из глины и тростника. Их окружали сады и поля, очень хорошо обработанные и в это время года колосившиеся хлебами. Но скота Бенита не видела и решила, что все стада прятались за стенами.

Фургон, подпрыгивая на дороге, прогремел по деревне, немногие выбежавшие из домов женщины и дети боязливо смотрели на него. Путники проехали по дороге, в дальнем конце загороженной терновниками и каменными глыбами, взятыми из развалин. Пока фургон стоял, а сопровождающие путников макаланги с помощью немногих появившихся теперь мужчин очищали путь, Бенита смотрела на массивное кольцо стены, имевшей около сорока футов высоты, выстроенной из гранитных обломков без цемента и украшенной странными рисунками из цветных камней. В ее толще она рассмотрела впадины, где прежде, вероятно, были решетки, исчезнувшие уже давно.

— Прекрасное место, — сказала она отцу. — Я рада, что приехала сюда. Ты ходил повсюду?

— Нет, мы были только между первой и второй стеной и один раз между второй и третьей. Старинный храм, или что-то вроде этого, помещается на вершине, и туда нас не пустили. Именно там спрятано сокровище.

— Там, как предполагается, спрятано золото, — с улыбкой поправила его Бенита. — Скажи, отец, кто поручится, что макаланги впустят вас теперь на вершину? Может быть, они возьмут ружья, а нам покажут на дверь… вернее, на ворота.

— Ваша дочь права, у нас нет никаких доказательств, что нас пропустят; раньше чем из фургона вынут хотя бы один ящик, мы должны получить гарантии, — заметил Майер. — О, я знаю, это опасный шаг и следовало бы обезопасить себя, но теперь уже поздно говорить об этом. Смотрите, камни отвалили. Вперед, вперед!

Длинный бич щелкнул, бедные, измученные волы натянули постромки, и фургон поехал через вход роковой крепости, такой узкий, что он еле продвигался по нему. За стеною открылось большое пространство, которое, судя по многочисленным развалинам, когда-то занимали строения, теперь превратившиеся в груды камней, полускрытые травой, деревьями и ползучими растениями. Это было внешнее кольцо храма, и в нем в древние времена жили жрецы. Пространство, шириной приблизительно в полтораста ярдов, тянулось до второй стены. Она походила на первую, только не была так широка и могуча. Здесь, на полосе грунта, в тени (стоял очень жаркий день) собрались жители Бамбатце, чтобы встретить белых.

Не доехав до них ярдов пятнадцать, европейцы сошли с лошадей и вместе с фургоном оставили их под присмотром макаланга Тамалы. Бенита стала между отцом и Джейкобом Майером, и все трое пошли к кольцу из двухсот туземцев.

Все они поднялись в знак уважения, за исключением одного человека, который продолжал сидеть, прислонясь спиной к стене. Бенита увидела, что макаланги походили на своих посланцев. Они были высоки и красивы, с печальными глазами и боязливым выражением лиц людей, которые изо дня в день живут, опасаясь рабства или смерти. Как раз напротив троих белых в этом человеческом кольце был проход, через него и повел их Тамас. Когда они проходили мимо туземцев, Бенита почувствовала, что печальные глаза устремились на нее. В нескольких шагах от того места, где возле стены сидел человек с головой, скрытой великолепно вышитым покрывалом, стояли три, покрытые прекрасной резьбой стула. По знаку Тамаса пришедшие сели на них совершенно молча, так как им не следовало говорить, чтобы не унизить своего достоинства.

— Будьте терпеливы и простите, — сказал Тамас. — Мой отец Мамбо молит Мунвали и духов своих праотцев сделать ваше прибытие счастливым для нас и открыть в видении, что должно случиться.

Бенита, чувствовавшая на себе взгляд приблизительно двухсот пар глаз, в душе пожелала, чтобы откровение явилось Мамбо поскорее. Однако вскоре она поддалась общему настроению и стала почти наслаждаться странным положением вещей. Эти могучие, старинные стены, выстроенные неведомыми руками и видевшие столько событий и смертей, молчаливое тройное кольцо терпеливых торжественных людей, последних отпрысков культурной расы, накрытая покрывалом согнутая фигура человека, который думал, что общается со своим богом, — все это было странно, достойно внимания существа, утомленного однообразием цивилизации…

Но вот человек зашевелился и сбросил покрывало, показалась голова, побелевшая от лет, одухотворенное аскетическое лицо, до того худое, что на нем были видны все кости, и черные глаза, смотревшие вверх невидящим взором человека, впавшего в транс. Мужчина трижды глубоко вздохнул, потом перевел глаза на троих белых, сидевших напротив него. Прежде всего он посмотрел на мистера Клиффорда, и его лицо смутилось, потом на Майера, и на нем промелькнуло выражение тревоги и страха. Наконец он направил взгляд на Бениту, и его черные глаза блеснули счастьем.

— Белая девушка, — сказал он мягким низким голосом, — говорю тебе, не бойся ничего. Ты, знавшая глубокое горе, обретешь счастье и покой. О, девушка, с тобой идет дух такой же чистой и ясной, как ты сама, но умерла она давно.

Мамбо снова посмотрел на ее отца, на Джейкоба Майера и замолчал.

— Верно, у тебя нет для меня приятного пророчества? — спросил Майер. — А между тем я приехал издалека, чтобы выслушать тебя.

Старое лицо сделалось непроницаемым, всякое выражение на нем исчезло, скрылось за сотней морщин.

— Нет, белый человек, никакого. Сам спрашивай Небеса, ведь ты так мудр, и прочитай их, если можешь. Пришельцы, — продолжил он, — я приветствую вас от имени моих детей и в их присутствии. Сын Тамас, тебе тоже привет, ты хорошо исполнил данное тебе поручение. Послушайте: вы устали, вам нужны покой и пища. Однако побудьте еще со мной, потому что мне необходимо сказать вам несколько слов. Оглядитесь. Вы видите все мое племя: здесь не больше двадцати людей, а прежде мы были бесчисленны, как листья вот того дерева весною. Почему мы умерли? Из-за амандабелов, лютых собак, которых за два поколения до нас Мозеликатце, предводитель Чака, привел на юг нашей страны и которые с тех пор из года в год берут нас в плен и убивают. Мы не воинственны, мы не любим войны и не находим наслаждения в убийствах. Мы люди мира, желаем только возделывать нашу землю, заниматься искусством, унаследованным от предков, и поклоняться Небесам, на которые мы уходим, чтобы соединиться с духами наших праотцев. Они же люты, сильны, дики; они приходят сюда и убивают наших детей и стариков, уводят с собой в рабство молодых женщин и девушек, угоняют весь наш скот. Где наши стада? Лобенгула, глава амандабелов, взял их, только одна корова осталась у нас, и мы добываем от нее молоко для больных или для осиротевших детей. А между тем он требует скота. «По́дать! — говорят его гонцы. — Давайте подать или наши воины придут и возьмут ее вместе с вашими жизнями». А скота у нас нет, он весь исчез. У нас ничего не осталось, кроме этой старинной горы, строений, воздвигнутых на ней, да хлеба, которым мы живем. Да, это говорю я, Молимо, я, предки которого были великими властителями, я, все еще имеющий больше мудрости, чем все полчища Лобенгулы.

Голова старика упала на грудь. Слезы потекли по его поблекшим щекам; все макаланги ответили:

— Мамбо, это правда!

— Слушайте дальше, — продолжил он. — Лобенгула грозит нам, поэтому я послал к белым, которые побывали здесь раньше, и велел передать им, что, если они привезут мне сто ружей, а также пороха и пуль, чтобы мы могли отбить амандабелов от этих сильных стен, я проведу их в тайное святилище, куда вот уже шесть поколений не ступала нога белого человека, и там позволю им искать сокровище, скрытое так, что ни один человек не знает, где оно, сокровище, о котором они справлялись четыре зимы тому назад. Тогда мы не позволили им искать его и прогнали их, боясь заклятия, положенного на нас белой умершей девушкой, предсказавшей, что нас постигнет судьба ее близких, если мы отдадим зарытое золото кому-либо, кроме указанного Небом лица. Дети, дух Бамбатце посетил меня. Я видел белую девушку во сне, и она сказала мне: «Позволь им войти в крепость и искать». Дети, я послал моего сына и других послов туда, где, как я знал, жили люди, и после многих месяцев наши послы вернулись, привели их и ту, о ком говорил дух.

Он поднял свою иссохшую руку и протянул ее к Бените.

— Она — избранница! Теперь, — спросил Молимо, обращаясь к Клиффорду и Джейкобу, — скажите мне, друзья, привезли ли вы ружья?

— Конечно, — ответил мистер Клиффорд. — Они здесь, в фургоне. Это лучшие ружья, а вместе с ними десять тысяч патронов, купленных за дорогую цену. Мы исполнили нашу часть договора. Исполнишь ли ты свое обещание, или мы снова уедем с ружьями, предоставив вам биться с матабелами вашими ассегаями?

— Скажите ваши условия, пока мы слушаем.

— Хорошо, — согласился Клиффорд. — Вот они. Ты должен давать нам пищу и приют, пока мы находимся здесь. Ты должен провести нас в скрытое место на вершине горы, туда, где умерли португальцы, туда, где скрыто золото. Ты должен, в случае если мы найдем золото или что-нибудь ценное для нас, позволить нам взять это богатство и помочь отправиться обратно, то есть дать нам или лодки и гребцов для плавания по Замбези, или упряжных животных. Ты должен запретить всем причинять нам вред или досаждать во время нашего пребывания у вас. Таков наш договор?

— Еще не все, — прибавил Молимо, — прежде всего вы научите нас обращаться с вашими ружьями; потом вы будете искать сокровище без нашей помощи, потому что, по закону, мы не можем вмешиваться в это. Наконец, если амандабелы нападут на нас, пока вы еще здесь, вы, как умеете, будете помогать нам отбиваться от них.

— Значит, вы ждете нападения? — подозрительно спросил Майер.

— Белый человек, мы всегда ждем нападения. Согласны? — спросил Молимо.

— Да, — в один голос ответили Клиффорд и Майер.

— Ружья и патроны — ваши, — добавил Джейкоб. — Теперь проводите нас в запретное место. Мы исполнили наше обещание и, полагаясь на вашу честь, надеемся, что вы исполните ваше.

— Белая девушка, — обратился Молимо к Бените, — ты тоже согласна?

— То, что говорит мой отец, говорю и я, — подтвердила она.

— Хорошо, — сказал Молимо. — Теперь в присутствии моего народа и от лица Мунвали я, Мамбо, его пророк, объявляю, что между нами состоялся договор, и да падет месть Небес на того, кто нарушит наши условия. Распрягите волов белых людей, накормите их лошадей, разгрузите их фургон, чтобы мы могли посчитать ружья. Велите принести пищу в «дом гостей», и, после того как они подкрепят свои силы, я, единственный из вас входивший в святилище, поведу их в святое место, чтобы они могли начать искать то, что белые люди ищут из века в век. Если они не найдут золота, мы отпустим их с миром.

Глава IX

Клятва Мадуна

Клиффорд и Майер пошли к фургону, чтобы посмотреть, как будут распрягать волов и расседлывать лошадей. Бенита тоже поднялась, спрашивая себя, когда дадут им поесть, потому что она сильно проголодалась. Между тем Молимо ласково разговаривал с Тамасом. Он гладил его руку и усердно расспрашивал о чем-то. Бенита, внимательно наблюдавшая за этой семейной сценой, услышала позади легкий шум и движение. Она обернулась посмотреть, в чем дело, и увидела трех высоких воинов в полном вооружении, со щитами в левой руке, с копьями в правой; черные страусовые перья поднимались над полированными обручами, вплетенными в их волосы. Черные повязки обвивали их талии и черные же бычьи хвосты были привязаны под их коленами. Люди эти шли посреди толпы макалангов, точно не видя их.

— Это матабелы! Матабелы двинулись на нас, — раздался чей-то испуганный голос.

Раздались крики:

— Бегите за стены!

Некоторые повторяли:

— Убейте их! Их немного!

Но матабелы шли, не обращая ни на что внимания, пока не остановились перед Мамбо.

— Кто вы и что вам надо? — смело спросил старик, хотя на его лице отразился страх при виде трех чужих людей и все его тело дрожало.

— Тебе следовало бы знать это, правитель Бамбатце, — со смехом ответил один из воинов, — ведь ты и раньше видел наших послов. Мы дети Лобенгулы, Великого Слона, правителя, Черного Тельца, отца амандабелов. Мы принесли весть для твоего слуха, старик, видя, что ваши ворота открыты, мы вошли в крепость.

— Посланцы Лобенгулы, передайте вашу весть моим ушам и ушам народа моего.

Гонец заговорил, употребляя местоимение «я», точно речь произносил сам властелин матабелов, обращаясь к своему вассалу, главе макалангов:

— «Я в прошедшем году послал к тебе, раб, который смеет называть себя Мамбо макалангов, требуя дани скотом и женщинами для рабства, и предупреждал, что, если не получу подати добровольно, возьму ее силой. Ты не прислал ничего. Но в тот раз я пощадил народ твой. Теперь я снова посылаю за данью. Передай моим посланным пятьдесят коров и пятьдесят быков с пастухами, которые пригнали бы их, а также двенадцать девушек, в противном случае я сотру вас с лица земли, вас, которые слишком долго беспокоили мир, — и это случится раньше, чем исчезнет новая луна». — Таковы слова Лобенгулы, — в заключение сказал гонец. Вынув роговую табакерку, он понюхал табак и с дерзким видом передал ее Молимо.

Старый Мамбо от бешенства потерял всякое самообладание: он выбил табакерку из рук своего мучителя, она упала на землю, и табак рассыпался.

— Так разольется кровь вашего народа из-за твоего безумия, — спокойно произнес гонец, поднимая табакерку и собирая табак.

— Слушай, — заговорил Молимо тонким, дрожащим голосом. — Твой властелин требует от нас скота, хотя он знает, что весь скот угнан, что у нас осталась одна корова для каждого осиротевшего младенца. Он требует также девушек, но у нас их мало. А почему? Потому что коршун Лобенгула обглодал нас до костей. Да, с нас живых он содрал мясо! Год за годом его воины обкрадывали и убивали наш народ, и теперь нас почти не осталось. И вот он требует того, чего мы не можем дать, просто желая начать с нами ссору и перебить наших воинов. У нас ничего нет, и мы ничего не можем дать Лобенгуле. Вот наш ответ.

— Вот как, — усмехнулся посланец. — Почему же я вижу фургон, нагруженный товаром, и быков под ярмом? Да, — прибавил он многозначительно, — в фургоне такой товар, который мы видели в Булавайо. Ведь Лобенгула тоже иногда покупает ружья у белых людей. О, макаланг, уступи нам фургон с этим грузом и с волами, а также лошадей, и, хотя это небольшой дар, мы возьмем его и в этом году не потребуем ничего больше.

— Могу ли я отдать вам собственность моих гостей? — спросил Молимо. — Уйдите, не то мы прогоним вас.

— Хорошо, мы уйдем, только знай: мы скоро вернемся и покончим с вами. Нам надоело ходить так далеко и получать так мало. Клянусь именем Лобенгулы, жители Бамбатце, вы не увидите, как созреет новый хлеб!

Толпа слушала его, дрожа, но в старом Молимо его слова, казалось, только разбудила бурю пророческой ярости. Мгновение он стоял и смотрел на голубое небо, раскинув руки, как будто в молитве. А затем заговорил ясным, тихим голосом:

— Я Молимо из Бамбатце, — сказал он. — Я лестница между ним и Небом, я сижу на верхней ветке дерева, под которым макаланги находят убежище, и там, в гребне дерева Мунвали говорит со мной. Мои предки были великими царями, они были Мамбо всей земли, и это до сих пор мое имя и достоинство. Мы жили в мире. Мы трудились. Мы не причинили вреда ни одному человеку. Но вы, дикари, пришли к нам с юго-востока, и путь ваш был красным от крови. Вы грабили, и вы уничтожали. Вы крали наш скот. Вы убивали наших людей. Вы взяли себе наших женщин и наших детей, и они стали вашими рабами. У меня есть слова для уха вашего Лобенгулы. Скажите ему, что так говорит мудрый старый Молимо из Бамбатце. Я вижу, как он охотится, как, раненный гиеной, пробирается через реки, в густых кустах, под горой. Я вижу, как он умирает от боли и страданий. Но его могила — я не вижу… Никто не узнает, где она. Белый. Он возьмет свою землю и все свое богатство. Я вижу мир на земле моих детей. Вам, жестокие собаки, уста Молимо открыли волю божества. Я не подниму руку на вас, но вы никогда больше не взглянете в лицо своего властелина. Уходите теперь и делайте, что хотите.

Мгновение трое матабелов казались испуганными, и Бенита слышала, как один из них шепнул своим товарищам:

— Он заколдовал нас: заколдовал Великого Слона и весь его народ. Не убить ли его?

Но говоривший гонец быстро отделался от страха и рассмеялся:

— Так вот зачем ты, старый предатель, призвал белых людей. Ты с ними хочешь устроить заговор против Лобенгулы?

Он внимательно взглянул на Клиффорда и Джейкоба Майера.

— Хорошо! Серая борода и черная борода, я сам убью вас так, как вы еще не слыхивали. А красивая девушка скоро будет варить пиво для властителя и станет одной из его жен, если он не отдаст ее мне.

Все последовавшее случилось в одно мгновение. Едва матабел заговорил о Бените, Майер, бесстрашно слушавший его, вдруг точно проснулся. Его черные глаза загорелись, бледное лицо стало жестоким. Выхватив револьвер, он быстро прицелился и выстрелил… Матабел упал на землю, мертвый или умирающий.

Никто не шевелился. Макаланги и матабелы, привыкшие к смерти, все же удивились внезапности случившегося. Контраст между великолепным грубым дикарем, стоявшим перед ними мгновение назад, и бессильным черным телом, готовым заснуть навсегда, был до того странен, что поразил их воображение. Убитый лежал на земле, а над ним с дымящимся револьвером в руках стоял Майер — стоял и смеялся.

Бенита чувствовала, что он поступил справедливо, что матабел заслужил жестокое наказание, но смех Джейкоба казался ей ужасным: она слышала в нем голос его сердца, — и, боже, как беспощадно было оно! Когда меч правосудия падает, правосудие не должно смеяться.

— Смотрите, — произнес Молимо тихо, указывая на мертвого матабела, — солгал ли я, или этот человек действительно никогда больше не взглянет в лицо своего властелина? То же, что было со слугой, случится и с господином, только не так скоро. Таково решение Мунвали, высказанное голосом его уст, голосом Молимо Бамбатце. Идите, дети Лобенгулы, и унесите этот первый плод сбора, который белые соберут с воинов его земли.

Голос старика замер. Наступила такая тишина, что Бените показалось, будто она слышит скрип ножек зеленой ящерицы, которая проползла через камень, лежавший на расстоянии двух ярдов от нее.

И вдруг молчание нарушилось. Два оставшихся в живых матабела испугались за свою жизнь. Послов хватали за руки, срывали с них украшения, били их палками, бросали в них камни. Наконец двое избитых, покрытых кровью людей увидели, что путь им отрезан, и, словно гонимые инстинктом, шатаясь, двинулись в сторону Бениты, пораженной ужасом при виде этой страшной сцены. Они бросились перед ней на землю и ухватились за ее платье, моля о пощаде.

— Услышьте голос жалости, — произнес старик. — Дарите милость беспощадным.

— Они принесут нам беду, — пробормотал Тамас.

Мистер Клиффорд печально покачал головой.

— Я сказал, — повторил старик. — Пусть они уходят. Случится то, что должно случиться, и от этого деяния не произойдет никакой новой беды.

— Вы слышали? Скорее уходите, — по-зулусски сказала матабелам Бенита.

Избитые люди с трудом поднялись на ноги и остановились перед ней, поддерживая друг друга. Один из них, человек с энергичным и умным лицом, с сединой в черных волосах, проговорил:

— Выслушайте меня. Этот глупец, — он показал на своего мертвого товарища, — похвальба которого навлекла на него смерть, был человеком невысокого происхождения. Я же, молчавший, Мадуна, — отпрыск королевского рода и по справедливости заслуживаю смерти, так как обратился спиной к этим собакам. Я и брат мой приняли жизнь из твоих рук, госпожа, но теперь мы отказываемся от помилования. Уйду я к праотцам или останусь жить — не важно; отряд ждет под стенами. Решение свершится, как справедливо сказал старый колдун. Госпожа, если тебе когда-нибудь придется попросить две жизни из рук Мадуны, он от своего имени и от имени Лобенгулы обещает дать их тебе. Люди, за которых ты заступишься, уйдут невредимыми: их отпустят и все их имущество отдадут им. Вспомни клятву Мадуны, госпожа, в час нужды, а ты, мой брат, засвидетельствуй ее перед нашим народом.

Матабелы выпрямились, подняли правые руки и поклонились Бените — так люди их племени кланяются женам и дочерям вождей. Потом, не обращая ни малейшего внимания на остальных, матабелы, хромая, пошли к воротам, которые распахнули перед ними, и скрылись за стеной.

Все это время Мейер стоял молча. Теперь он заговорил с горькой улыбкой:

— Милосердие, мисс Клиффорд, как говорит апостол Павел, искупает множество грехов. Я очень надеюсь, что так и будет, когда мы вновь повстречаемся с этим человеком, — что он сделает то, что пообещал нам.

Бенита вопросительно взглянула на отца.

— Было бы безопаснее для нас, если бы они были мертвы… Я, конечно, понимаю, что заступиться за них было вполне естественно, но… — заколебавшись, он замолчал.

— Достаточно было увидеть, как погиб один человек, — перебила Бенита, вздрогнув. — Я не могла бы вынести, если бы погиб кто-то еще.

— Я фаталист, как и наш друг Молимо, — задумчиво сказал Майер, — и верю в то, что он говорил правду.

— Я предлагаю уходить отсюда так быстро, как только сможем, — сказал Клиффорд. — Пока наше отступление еще возможно.

— Уставшие волы не смогут тянуть фургон, — ответил Майер. — Кроме того, по всей вероятности, место уже окружено матабелами. И наконец, потратив столько усилий и зайдя так далеко, нельзя отказаться от того, что мы ищем. Однако если вы думаете, что опасность для вашей дочери больше в этих стенах, чем за их пределами, мы можем попробовать нанять слуг, но в успехе я сомневаюсь. Или, если здесь имеются какие-нибудь гребцы, вы могли бы пойти вниз по Замбези на каноэ, рискуя подхватить лихорадку. Вы и ваша дочь должны принять решение, Клиффорд.

Бенита задумалась. Она хотела избавиться от Майера, однако ее отец очень устал и нуждался в отдыхе. Необходимость повернуть обратно, не завершив начатого, стала бы тяжелым ударом для него. Кроме того, не хватало волов и людей, как возможно было уехать? Наконец, что-то в ней, тот же самый голос, который повелел ей приехать, настойчиво призывал остаться. Очень скоро она решилась.

— Отец, дорогой, — сказала она. — Спасибо, что заботитесь обо мне, но, насколько я могу судить, мы будем больше рисковать, пытаясь уйти, чем оставаясь здесь…

— Макаланги — робкий народ, — ответил Клиффорд. — Тем не менее я думаю, что лучше оставаться там, где мы есть, и довериться Богу.

Глава X

Вершина горы

Если наши авантюристы надеялись, что их проведут к тайникам крепости, то их ждало разочарование. Дни были заняты распаковыванием ружей, а также предоставлением нескольким знатным макалангам уроков по их использованию. Женщины и дети были переселены за ограду древней крепости, а вместе с ними — овцы, козы и крупный рогатый скот. Вход был завален камнями, и единственный путь, через который можно было покинуть крепость, был тайный путь со стороны реки. Несколько человек были разосланы в качестве шпионов, чтобы обнаружить, если это возможно, местонахождение матабелов.

Первую ночь здесь Бенита провела в доме для гостей, то есть в хижине побольше остальных. Майер и Клиффорд ночевали в фургоне. Девушка так устала, что долго не могла заснуть. Она вспоминала события этого дня, вспоминала речи старого Молимо, появление послов и все, что последовало потом, а главное, ужасную смерть гонца, убитого Джейкобом Майером, а потом этот смех… Он был ужасен, этот Джейкоб Майер!

Она не сомневалась, что все его действия — не просто галантность по отношению к женщине. Даже если бы он был способен на рыцарские поступки, он никогда бы не совершал их, если бы они грозили неприятностями или будущей местью. Нет; это было что-то глубже. Он никогда не говорил и не делал ничего, что давало бы повод для подозрений, но интуиция давно заставляла Бениту предполагать, что у него есть свои тайные планы. Теперь она была уверена, что они есть. Мысль была ужасной, еще хуже, чем другие опасности, вместе взятые. Правда, у нее был отец, на которого она могла положиться, но он был болен в последнее время; сказались возраст, трудные путешествия и тревоги. Если предположить, что что-нибудь случится с ним, если он умрет например, каким ужасным может стать ее положение, когда она останется в одиночестве, беспомощная, в окружении дикарей и Джейкоба Майера.

О, если бы не было этого ужасного кораблекрушения, ее судьба сложилась бы совсем по-другому! Мысли о кораблекрушении и о том, кого она потеряла, были слишком тяжелыми. Бог по-прежнему остается выше нее, и она доверится Ему. В конце концов, если она умрет, какое это имеет значение?

Но старый Молимо обещал, что она не умрет, что она должна найти здесь счастье и покой. А чуть позже он показал себя пророком. Как и прежде, ее сердце, казалось, подсказывало, что слова старика были правдивы.

Немного успокоенная этой мыслью, Бенита наконец заснула.

На следующее утро Клиффорд и Майер пошли к Молимо, который сидел у второй стены. Кивнув на макалангов, вооруженных ружьями, они сказали:

— Мы выполнили нашу часть договора, выполни же свою. Проведи нас в святое место и позволь начать поиски.

— Пусть так и будет, — ответил он. — Идите за мной, белые люди.

Молимо повел их вдоль стены. Наконец он остановился возле узкой тропинки, не более ярда шириной, под которой открывалась пропасть, приблизительно футов в пятьдесят глубиной, почти над рекой. По этой головокружительной дорожке они прошли сорок ярдов. Она окончилась расщелиной в скале, такой узкой, что только один человек мог пройти в ней. Было ясно, что дальше начиналась вторая крепость, так как с обеих сторон она была выложена обтесанными камнями. Человеческие ноги истерли даже гранитный пол этого коридора. Век за веком люди появлялись тут. Старинная галерея извивалась в толще стены и наконец вывела их наружу. Они увидели круто поднимавшийся склон, покрытый остатками развалин, между которыми росли кустарники и деревья.

— Молю небеса, чтобы золото не было захоронено здесь, — сказал мистер Клиффорд, осматриваясь. — Ибо, если это так, мы никогда не найдем его.

Молимо, казалось, угадал по лицу смысл его слов, потому что ответил:

— Я думаю, здесь золота нет. Осаждающие заняли это место и располагались в нем в течение многих недель. Следуйте за мной снова.

Они поднялись к подножью третьей стены, обошли ее и остановились над рекой. Тут не было прохода. Несколько мелких и очень крутых ступеней, высеченных в камне, вели от подножья стены к ее гребню, поднимавшемуся больше чем на тридцать футов от уровня земли.

— Право, — сказала Бенита, с отчаянием глядя на этот опасный путь, — работа искателя золота слишком трудна. Я думаю, что не смогу подняться.

Клиффорд посмотрел на ступени и покачал головой.

— Нужно достать веревку, — с досадой произнес Майер, обращаясь к Молимо. — Разве мы можем иначе взобраться по ступеням, когда под нами зияет бездна?

— Я стар, но свободно прохожу здесь, — удивился вождь — ему, всю жизнь поднимавшемуся по этим ступеням, они казались удобными. — Но все-таки у меня наверху есть веревка, которой я пользуюсь в темные ночи. Я поднимусь и спущу ее вам.

И он быстро поднялся по ступеням; было удивительно, как его старые ноги переходили с одной ступеньки на другую — так спокойно и легко, точно он поднимался по самой обыкновенной лестнице. Вскоре он исчез за гребнем стены, снова появился на верхней ступени и оттуда спустил толстую веревку, свитую из кожи, крикнув, что она привязана крепко. Майеру хотелось поскорее добраться до тайника, о котором он грезил день и ночь, и, едва схватившись за веревку, он принялся карабкаться на ступени и быстро поднялся на стену. Сев на гребень стены, он посоветовал Клиффорду обвязать талию Бениты концом каната. За ней последовал и отец.

Стена, выстроенная, как и две нижние, из каменных неотесанных и не соединенных известью глыб, сохранилась изумительно хорошо, потому что ее врагами были только зной, тропические дожди, кусты и деревья, которые выросли здесь, раздвинув камни. Стена эта окружала вершину холма, площадью приблизительно в три акра. Колонны на ее вершине, каждая примерно в двенадцать футов высоты, были украшены грубыми изображениями коршунов. Многие из этих колонн упали от ветра, может быть, от ударов молнии, и их обломки лежали на стене; те из них, что упали внутрь, свалились к подножию стены. Несколько, шесть или семь, стояли совершенно целые.

Впоследствии Бенита узнала, что, по всей вероятности, их воздвигли финикийцы или тот древний народ, который возвел исполинские укрепления, и что они являлись своеобразным календарем. Но она не обратила особого внимания на колонны, потому что рассматривала более замечательный памятник древности, поднимавшийся на самом краю пропасти.

Это был большой конус, о котором говорил ей Роберт Сеймур, высотой в пятьдесят футов или больше и похожий на камни, найденные в финикийских храмах. Но он не был выстроен из отдельных глыб, его высекли человеческие руки из целого исполинского гранитного монолита. Такие камни встречаются в Африке и, пролежав несколько тысяч или миллионов лет, остаются крепкими, хотя более мягкие породы вокруг них исчезают, разрушенные временем и погодой. С внутренней стороны этого конуса поднималась удобная лестница, по которой можно было легко подняться наверх. Его вершина, имевшая приблизительно шесть футов в диаметре, представляла собой нечто вроде чаши, — вероятно, эта впадина была сделана для поклонения божествам и для жертвоприношений. Удивительный памятник снизу можно было видеть только со стороны реки и ниоткуда больше. Благодаря откосу горы он слегка наклонялся наружу, так что булыжник, брошенный с его вершины, падал прямо в воду.

— Мои праотцы, — сказал Молимо, — видели, как португалка, красавица дочь знаменитого предводителя Ферейры, бросилась отсюда вниз, отдав золото нам на сохранение и наложив на него заклятие. В моих видениях она говорила с этой скалы. Другим тоже казалось, что они заметили девушку, но только издали, с той стороны реки.

Он замолчал, взглянул на Бениту своими странными мечтательными глазами и вдруг спросил:

— Скажи, госпожа, ты этого совсем не помнишь?

Бенита почувствовала волнение.

— Как могу я помнить? Я родилась двадцать пять лет назад.

— Не знаю, — ответил Молимо. — Может ли это знать невежественный чернокожий старик, проживший на свете не больше восьмидесяти лет? Однако, госпожа, скажи мне, где ты родилась? На земле или на небе? Почему покачиваешь головкой ты, непомнящая? Я тоже не помню. Но все круги где-нибудь да встречаются, это так, и португальская девушка предсказала, что она снова явится. Наконец, я говорю правду, что она совсем такая, как ты, и является в это место. Я, видевший ее ясно, хорошо разглядел ее красоту. Однако, может быть, она явится не во плоти и придет только ее душа. О, госпожа, в твоих глазах я вижу ее душу. Довольно, — резко закончил он, — сойдем. Раз ты не можешь вспомнить, я должен показать тебе кое-что. Не бойся: ступени удобны.

Они сошли вниз и вскоре очутились в чаще растений и кустов, через которую бежала узкая тропинка. Она провела их мимо развалин строений, назначение и цель которых были забыты — они обвалились много сотен лет назад. Наконец Молимо и белые остановились у входа в пещеру, помещавшуюся приблизительно на расстоянии сорока ярдов от монолитного конуса. Здесь Молимо попросил задержаться, сказав, что он пойдет внутрь и зажжет там свет. Через пять минут он вернулся, говоря, что все готово.

— Не пугайтесь того, что вы можете увидеть, — прибавил старик. — Знайте, белые люди, что, кроме моих праотцев и меня самого, ни один человек не входил в это место с тех пор, как в нем погибли португальцы. Но даже мы, приходившие в подземелье молиться великому Мунвали, никогда не решались нарушить покоя пещеры. Там все осталось как было. Пойдем, госпожа, пойдем. Та, дух которой сопутствует тебе, последняя из людей белой расы, прошла через эти двери. Нужно, чтобы твое тело и ее дух снова вступили в святое место.

Бенита заколебалась — приключение было жуткое, но она определенно не хотела выказывать страха в присутствии этого старика. Он протянул ей худую руку и пошел вперед с высоко поднятой головой. Отец и Майер последовали было за ней, но Молимо остановил их, сказав:

— Девушка войдет первой вместе со сной — это ее дом, и она может пригласить вас остановиться в нем. Если она позовет вас, так тому и быть. Но сначала она должна посетить свой дом в одиночку.

— Ерунда! — сказал Клиффорд сердито.

— Леди, вы доверяете мне? — спросил Молимо.

— Да, вполне, — ответила она. — Отец, я думаю, вам лучше отпустить меня. Я не боюсь, хотя это очень странное предприятие. Я пойду туда одна. Если же не вернусь, вы последуете за нами.

— Те, кто нарушает сон мертвых, должны ходить осторожно, мягко, — промолвил старый Молимо певучим голосом. — Дыхание девичье чисто, оно не обидит мертвых. Ее шаг не будет мешать мертвым белым мужчинам, белые люди, гнев не умер, он силен и отомстит вам, когда вы мертвы; скоро, очень скоро, когда вы мертвы, мертвы во скорбях, мертвы во грехах. Мертвые, собрались, они ждут нас здесь.

И, по-прежнему напевая мистическую песню, Молимо повел Бениту за руку от света к мраку, от жизни к обители смерти.

Глава XI

Спящие в подземелье

Как и все другие тропинки и расщелины в этой старой крепости, коридор, ведущий к подземелью, был узок и извилист. Вероятно, древние устраивали такие проходы, желая облегчить защиту. После третьего поворота Бенита увидела свет, струившийся от туземной лампы, висевшей под сводом. Там же была высечена маленькая ниша в форме раковины, помещавшаяся на высоте трех футов от пола. Сама пещера оказалась большой, просторной, не вполне естественной. Ее стены были, очевидно, отделаны и, во всяком случае, украшены рукой человека. По всей вероятности, древние жрецы помещали здесь своих оракулов или приносили жертвы.

Бенита сначала плохо видела, потому что две лампы, заправленные бегемотовым жиром, еле освещали большое подземелье. Но ее глаза понемногу привыкли к полусвету, и, двигаясь вперед, она увидела, что, кроме звериной шкуры, на которой, как она угадала, обыкновенно стоял Молимо во время своих одиноких молитв, и нескольких мехов и кувшинов для воды и пищи, вся передняя часть этого места была пуста. Дальше, в середине пещеры, виднелось что-то сделанное из блестящего металла. По двойной рукоятке она приняла этот предмет за какие-то ворота и не ошиблась: под ними зияло отверстие большого колодца, который доставлял воду в верхнюю часть крепости.

Возле колодца стоял каменный алтарь в форме срезанного конуса или пирамиды, а немного дальше, на самой отдаленной стене пещеры, Бенита разглядела крест, высеченный в камне. На кресте резкими штрихами было сделано изображение распятого Христа. Терновый венок обвивал опущенную голову Спасителя. Теперь Бенита все поняла. Каков бы ни был первоначальный культ, совершавшийся в этом месте, христиане завладели пещерой и поставили в ней священный символ религии, внушавший благоговейный страх. Без сомнения, небольшая выемка в форме раковины при входе служила молящимся вместилищем для святой воды.

Молимо взял с алтаря лампу, поправил ее фитиль и осветил распятие, перед которым Бенита, хотя и не была католичкой, склонила голову и перекрестилась, не замечая, что старый Мамбо внимательно смотрит на нее. Когда он опустил лампу, она увидела, что на цементном полу лежало множество закутанных фигур, которые сначала показались ей спящими людьми. Старый жрец наклонился к одной из них и дотронулся до нее ногой; тогда полотно, обвивавшее ее, рассыпалось в пыль, а из-под уничтоженного покрова выглянул белый человеческий скелет.

Все эти спящие хорошо отдохнули. Они умерли, по крайней мере, за двести лет до появления на свет Бениты. Мужчины, женщины и дети — хотя детей было мало — лежали вперемешку. На некоторых скелетах блестели золотые украшения, некоторые лежали в кольчугах, и возле всех мужчин виднелись мечи, копья или ножи, а кое-где Бенита подмечала оружие, похожее на примитивные ружья. Некоторые из трупов в сухом воздухе превратились в безобразные и страшные мумии, от которых она с дрожью отводила глаза.

Молимо провел ее к самому подножию распятия. На цементном полу были распростерты две фигуры, окутанные покровами из тяжелой материи, затканной золотыми нитями. Макаланги славились такими тканями в эпоху первых контактов с португальцами. Молимо поднял покровы, казавшиеся такими же прочными, как и в тот день, когда они были сотканы, и отбросил их. Под ними оказались мертвые мужчина и женщина. Лица исчезли, но волосы, белые на голове мужчины и черные, как вороново крыло, на голове женщины, совершенно уцелели. Люди были знатного происхождения. На груди мужчины блестели ордена, эфес его меча был сделан из золота. Кости женщины украшали драгоценные ожерелья и другие блестящие вещи. Ее рука все еще сжимала книгу в серебряном переплете. Бенита подняла книгу и заглянула в нее. Это был молитвенник с превосходно раскрашенными заставками и заглавными буквами. Без сомнения, несчастная женщина читала его в ту минуту, когда, наконец, истощенная, упала и заснула сном смерти.

— Это предводитель Ферейра и его жена, — сказал Молимо, — родители белой девушки.

По знаку Бениты старик снова закрыл истлевшие останки парчовым покровом.

— Тут спят они все, — снова заговорил он нараспев, — все сто пятьдесят и три… Когда я грежу в этом месте, передо мной проходят все их призраки. Они поднимаются возле тел, скользят по пещере. Муж лежит рядом с женой, ребенок с матерью, и все смотрят на меня, спрашивают, когда вернется белая девушка, когда она возьмет свое наследие и похоронит их тела…

Бенита вздрогнула. Торжественный ужас, веявший в этом месте, заставлял сжиматься ее сердце, ей представлялось, что перед ней встают привидения.

— Довольно, — прервала она. — Уйдем отсюда.

…О, как рада была Бенита выйти из этого страшного места и снова увидеть солнечный свет!

— Что ты видела? Что вы видели? — в один голос спросили Клиффорд и Майер, глядя на ее побледневшее испуганное лицо.

Бенита опустилась на каменную скамейку при входе в подземелье, и раньше, чем она могла пошевелить губами, старый Молимо ответил за нее:

— Девушка видела мертвых. Дух, который идет с нею, приветствовал своих мертвых, заснувших там много, много лет назад. Девушка поклонилась Белому, висящему на кресте, попросила у Него благословения и прощения, совершенно так, как та, дух которой сопутствует ей, поклонилась Ему на глазах моих праотцев и попросила Его благословения перед тем, как броситься со скалы в воду.

Он указал на золотой крестик, висевший на шее Бениты и прикрепленный к ожерелью, подаренному ей гонцом Тамасом на ферме.

— Теперь, — продолжил старик, — очарование разбито, и спящие должны уйти спать в другое место. Войдите, белые люди, войдите, если решитесь, попросите прощения и благословения, соберите мертвые кости и, если сумеете найти золото, возьмите сокровище, принадлежавшее мертвым, примите на себя также и проклятие, лежавшее на нем, проклятие, которое падет на всех, кроме одного лица. Возьмите золото, если сможете. Отдохни здесь, девушка, в прохладной тени, а вы, белые люди, идите за мной; идите за мной в темноту смерти, отыскивайте там то, что так любят белые люди!

И он снова двинулся к подземелью, время от времени оглядываясь на Джейкоба и Клиффорда и жестом подзывая их. Они шли за ним, точно подчиняясь чужой воле, потому что теперь, в последнее мгновение, странный суеверный страх, исходивший от Мамбо, охватил их.

Бенита опустилась в полуобморочном состоянии на каменную скамейку. Все, что она видела и слышала, потрясло ее. Ей показалось, что она просидела так всего несколько мгновений, в действительности же прошел час, пока снова появился ее отец, такой же бледный, как была она сама, выйдя из пещеры.

— Где мистер Майер? — спросила она.

— О! — ответил отец. — Он собирает все золотые украшения с этих бедных людей, а кости сваливает в кучу в углу пещеры.

Бенита вскрикнула от ужаса.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказал отец. — Но каков он! Он не чувствует никакого почтения к мертвым, хотя поначалу ему было, кажется, почти так же страшно, как мне. Хотя, возможно, это оттого, что он на самом деле боится мертвых и хотел доказать самому себе, что они не более чем пыль… Бенита, я хочу сказать тебе правду. Я хочу, чтобы ты покинула это место. Я не верю, что завершение нашего путешествия будет счастливым, у нас уже и так достаточно трудностей. Этот старый пророк имеет второе зрение или что-то вроде этого…

— Он обещал мне только хорошее, — сказала Бенита с улыбкой. — Хотя я не вижу, как это может быть. Но если вы не хотите этого, отец, почему бы не попытаться убежать?

— Слишком поздно, дорогая, — ответил он. — Майер никогда не уйдет, а я не могу оставить его. Кроме того, я вынужден буду тогда смеяться над собой всю оставшуюся жизнь. И в конце концов, почему бы нам не найти золото, если оно может быть найдено? Оно никому не принадлежит? Чтобы получить его, мы не прибегаем ни к грабежу, ни к убийству; португальцы мертвы двести лет, и их наследников, если они есть, невозможно обнаружить. Не имеет также значения для них, лежат ли они поодиночке, как они умерли, или их свалили вместе в углу. Наши страхи — просто плод суеверия. Ты согласна со мной?

— Да, я тоже так думаю, — ответила Бенита, — хотя судьба может цепляться за определенные вещи или места. В любом случае это не имеет смысла, пути назад нет, даже если бы мы имели возможность где угодно свернуть. Дайте мне графин с водой, пожалуйста. Я хочу пить.

Чуть позже Джейкоб Майер спрятал за камнем большой пакет с драгоценностями.

— Пещера гораздо опрятнее сейчас, — сказал он.

Его руки, волосы и одежда были покрыты толстым слоем пыли. Он жадно выпил воды и спросил:

— У вас есть мысли относительно наших будущих действий?

Они покачали головами.

— Тогда, я думаю, нет смысла снова уходить вниз; с одной стороны, путешествие слишком опасно и занимает слишком много времени, с другой — здесь безопаснее.

— Но, — возразила Бенита, — на чем мы будем есть и спать?

— Ответ достаточно прост, мисс Клиффорд. Кафры будут подносить продукты и воду к подножию третьей стены, и мы будем поднимать их на веревке. Воды, кажется, есть много, что хорошо. Она подается с помощью пружины из колодца на сто пятьдесят футов вниз, и старая цепь все еще в сохранности. Пищу же можно приготовить из того, что растет здесь. Мы можем разбить лагерь и ночевать в пещере или за ее пределами — в зависимости от погоды. Теперь вы можете здесь отдохнуть, а я пойду вниз. Я вернусь через час с кое-каким снаряжением, а вы поможете мне.

Он ушел и до наступления темноты принес достаточно вещей. За вторую ночь они устроили себе более или менее комфортное жилье. Лоскут холста из фургона отделял помещение для Бениты, а мужчины спали под деревом рядом. Под другим деревом было место для приготовления еды. Большой запас провяленного мяса хранился вместе с некоторым количеством патронов в пещере. Свежее мясо доставлялось к ним ежедневно, а также зерно для хлеба и маис. Вода из колодца была прекрасной.

Во всех этих приготовлениях старый Молимо принял участие, но, когда они были завершены, дал понять, что совершенно не собирается оставлять путешественников. Утром он спускался к своему народу, но до наступления темноты всегда возвращался в пещеру, где в течение многих лет привык спать, во всяком случае несколько раз в неделю, в ужасной компании мертвых португальцев. Джейкоб Майер и Клиффорд были убеждены, что его целью было шпионить за ними; но между Бенитой и стариком завязалось что-то вроде дружбы. Кроме того, его знания об этом месте и о многом другом могло оказаться большим подспорьем. Таким образом, он оставаться в лагере, на что, впрочем, у него было полное право.

Все это время не было никаких признаков нападения матабелов. Бенита, наблюдая с верхней части стены, видела, что их волы, вместе с двумя лошадьми, козы и овцы ежедневно выгонялись пастись; женщины работали на полях. Однако крепость строго охранялась, ночью все спали в укреплениях. Кроме того, мужчин постоянно обучали обращаться с огнестрельным оружием — под началом Тамаса, который теперь, когда отец постарел, был главой поселения.

Только на четвертое утро, когда все приготовления были закончены, Джейкоб Майер и Клиффорд принялись за поиски клада. Прежде всего они усердно расспросили Молимо о местонахождении сокровища, надеясь, что, даже в том случае, если он не знает точно, где скрыто золото, может быть, до него дошли от предков какие-нибудь устные предания. Однако, по словам старика, он знал только предание о предсмертных речах португальской девушки и прибавил, что относительно места, где было зарыто золото, ему не являлось ни сна, ни видения наяву, тем более что его не занимало сокровище. Если оно было зарыто где-нибудь поблизости, то лежало там, если нет — нет. Пусть белые люди сами и узнают.

Без особой уверенности Майер решил, что золото скрыто или в пещере, или поблизости от нее. Поэтому начали копать в указанных местах. Потом искатели клада подумали о колодце, куда португальцы могли бросить свои богатства. Однако удостовериться в этом было чрезвычайно трудно.

Майер решился сам исследовать колодец — что было совсем не легко и не безопасно, так как искателям недоставало настоящих лестниц, впрочем, даже если бы они и существовали, их не к чему было бы прикрепить. Поэтому он решил привязать сиденье к концу старой медной цепи и спустить его, Майера, в колодец, как спускали туда ведра.

— Я спущусь туда, и уже завтра, — заявил он.

Глава XII

Поиски начинаются

К эксперименту приступили на следующий день. Прежде всего испробовали цепь и старинный ворот; оказалось, что и то, и другое выдержат тяжесть. Поэтому Майеру осталось только сесть на дощечку с масляной лампой в руках и захватить с собой спички и свечи, на случай если она погаснет. Сделать это было нетрудно, так как у белых имелся большой запас того и другого.

Джейкоб уселся на сиденье и повис над колодцем. В эту минуту его трое помощников взялись за рукоятки ворота. Медленно начали они опускать Майера, медленно исчезало его бледное лицо в черной глубине. Через несколько оборотов ворота работу приостанавливали, давая Майеру время исследовать стены колодца. Когда он был уже приблизительно на глубине пятидесяти футов, Джейкоб снова закричал, чтобы они остановились. Они задержали ворот, прислушиваясь к тому, как Майер стучал по камню стены молотком. В этом месте, как ему казалось, была пустота.

Потом он попросил опустить его ниже, они повиновались. Наконец вся цепь развернулась, и стало ясно, что Джейкоб уже возле воды.

Наклонившись над краем колодца, Бенита увидела, что светлая звездочка исчезла. Лампа погасла. Казалось, Майер даже не пытался снова зажечь ее. Клиффорд и Бенита позвали его. Ответа не последовало. Все трое начали вертеть ворот в обратном направлении. Они напрягали все силы и страшно устали. Наконец появился Джейкоб. С первого взгляда им показалось, что Майер умер, и, не привяжи он себя к цепи, он, конечно, погиб бы. Было очевидно, что Джейкоб уже давно впал в глубокий обморок. Он почти соскользнул с сиденья, его ноги бессильно висели. Он держался только на привязанных к цепи прочных ремнях.

Майера вынули из колодца и обливали ему лицо водой, пока он не начал жадно глотать воздух и не пришел немного в себя. Приподняв своего товарища, Бенита и ее отец вывели его из пещеры.

— Что с вами случилось? — спросил Клиффорд.

— Я отравился газами… вероятно, — ответил Майер и застонал, чувствуя жестокую головную боль. — В глубоких колодцах часто бывает испорченный воздух, но я ничего не чувствовал, пока не потерял сознания. Да, опасность была близка, очень, очень близка.

Потом, немного оправившись, Джейкоб рассказал, что в одном месте в глубине колодца он нашел место, где стена выглядела так, как будто было срезано пространство около шести футов на четыре, а потом построено снова. В отверстиях еще сохранились остатки сгнивших балок, и можно было предположить, что здесь был пол или платформа. Когда он рассматривал эти балки, сознание покинуло его. Он добавил, что, по его мнению, это может быть вход в место, где скрыто золото.

— Если это так, — сказал мистер Клиффорд, — он должен оставаться закрытым, так как нет ничего хуже плохого воздуха. Кроме того, полы и каменная кладка, которую вы видели, наверное, были попыткой древних предотвратить стену от обрушения.

— Я надеюсь, что это так, — сказал Майер, — потому что, если воздух не очистится, я не думаю, что посмею спуститься туда снова…

Путешественники дюйм за дюймом исследовали стены пещеры-капеллы, колотя по ним молотком, чтобы слышать, не окажется ли где-нибудь пустоты, но это ни к чему не привело. Осмотрели также алтарь, но оказалось, что он высечен из целого куска камня. Однако, когда Клиффорд с фонарем в руке спускался с лесенки, которую держала Бенита, Джейкоб Майер, стоявший напротив алтаря, с волнением крикнул, что он нашел кое-что.

— Послушайте-ка, — сказал он и ударил тяжелой палкой справа от алтаря.

Раздался глухой звук, который говорил о пустоте под камнем.

— Нашли, — с торжеством произнес Джейкоб. — Здесь вход в хранилище.

Теперь потребовалось три дня напряженной, постоянной работы. Пол пещеры состоял главным образом из цемента, который оказался отличного качества, и его нужно было разбить. Бенита была уверена, что все, что может быть ниже, — не сокровище, так как бедные, умирающие португальцы не имели ни времени, ни сил, чтобы цементировать пол. Однако Майер был убежден, что он на правильном пути. Он считал, что это было сделано макалангами, сохранившими знания о строительном искусстве своих предков, уже после гибели португальцев.

Цемент сбили, очистили все пространство, но искатели увидели, что в пол вставлен большой камень. По всей вероятности, он весил несколько тонн. Даже обладая большой силой и действуя необходимыми рычагами, поднять его было бы невозможно. Оставалось только одно, а именно пробить проход сквозь плиту. Белые долго работали, чтобы исполнить эту задачу, но им удалось только сделать отверстие глубиной в шесть дюймов. Клиффорд, у которого болели старые кости и руки, предложил взорвать камень порохом. В отверстие насыпали около фунта этого взрывчатого вещества, закрыли его влажной глиной и тяжелым обломком камня, оставив маленькую дыру для фитиля. Когда все было готово, фитиль подожгли и все вышли из пещеры.

Через пять минут до их слуха донесся глухой звук взрыва, однако дым и пар рассеялись только через час, дав исследователям возможность вернуться в подземелье. Здесь их ждало полное разочарование. Прежде всего оказалось, что плита только треснула, а не рассыпалась на куски: сила пороха была направлена вверх, а не вниз, как случилось бы, если бы в дело употребили динамит, которого у них не было. От удара тяжелого камня, положенного сверху и подброшенного порохом к потолку пещеры, или от сотрясения воздуха свалилось много тяжелых каменных осколков, образовавших множество широких и, по-видимому, опасных трещин.

Итак, оставалось лишь снова работать ломом и заступом. К вечеру третьего дня, совершенно уставшие, Клиффорд и Майер пробили отверстие в плите и удостоверились, что под ней находится какая-то пустота.

Клиффорд, которому совершенно опротивело его дело, хотел отложить поиски до утра. Но Джейкоб Майер не согласился. По его настоянию, они продолжали работать и работали почти до одиннадцати часов ночи. К этому времени отверстие сделалось достаточно велико, чтобы в него мог пройти человек. Как и при исследовании колодца, они опустили в него камень, привязанный к веревке, и таким образом узнали, что пустота под плитой имела не более восьми футов глубины. Желая узнать о состоянии воздуха, опустили зажженную свечку: в первый раз она очень скоро потухла, но во второй горела хорошо. Принесли лестницу, и Джейкоб спустился под плиту с фонарем в руках.

Через минуту до Бениты и Клиффорда донеслись бранные слова и немецкие проклятия. Мистер Клиффорд спросил, в чем дело; в ответ он услышал, что это только могила, в которой лежит «проклятый мертвый монах». Бенита не могла не рассмеяться.

В конце концов она с отцом тоже спустилась в могилу. Под плитой действительно лежали останки старого миссионера в клобуке и с распятием из слоновой кости на шее. На его груди лежал свиток пергамента, в котором говорилось, что он «Марко, рожденный в Лиссабоне в 1438 г., умер в Бамбатце в 1503 г., проработав семнадцать лет в „империи“ Мономотана, где после тяжких испытаний он обратил многие души ко Христу».

Майер еле сдерживал злобу. Поглядывая на свои окровавленные руки, которые он изранил, работая с таким усердием, чтобы добраться до останков миссионера, Джейкоб бесцеремонно сбросил с места кости, желая удостовериться, нет ли под ним ступеней вниз.

— Право, мистер Майер, — сказала Бенита, которая, несмотря на всю торжественность обстановки, не могла сдержаться, — если вы не будете осторожнее, призраки всех этих людей явятся сюда.

— Пусть являются, если могут, — с бешенством ответил он. — Я не верю в призраки и всем им бросаю вызов.

В это мгновение Бенита взглянула вверх и увидела, что из темноты в кругу света бесшумно скользит какая-то фигура, так бесшумно, что ее можно было принять за один из тех призраков, которым Джейкоб бросил вызов. Медленно подошла она… Но это был только старый Молимо, всегда двигавшийся таким образом.

— Что говорит белый человек? — спросил он Бениту, окидывая искателя клада мечтательным, точно предупреждающим о чем-то взглядом.

— Он говорит, что не верит в духов, что он вызывает их всех, — объяснила она.

— Белый золотоискатель не верит в призраки, он вызывает их, — своим певучим голосом заговорил старик. — Он не верит в призраки, стоящие вокруг меня. Это гневные души умерших, они говорят о том, где он будет лежать, о том, что случится с ним, когда он умрет, о том, как они встретят человека, потревожившего их останки, проклявшего их, когда он искал золото и богатства, которые любит. Я вижу, что перед ним стоит мертвый человек в длинном платье, вот с такой вещью на груди. — Молимо указал на костяное распятие. — Он грозит ему, грозит столетиями печали, страданием, которое наступит, когда он станет таким же духом, как они.

Майер не мог сдерживать ярость. Он повернулся к Молимо и осыпал его бранью на наречии макалангов. Он прибавил, что старик отлично знает, в каком месте скрыто сокровище, и что если он не укажет его, то он, Майер, его убьет, отправив к полюбившимся ему духам.

Лицо Джейкоба приняло такое свирепое, отталкивающее выражение, что Бенита отступила от него, а мистер Клиффорд постарался успокоить компаньона. Хотя Джейкоб схватился было за нож, висевший у него за поясом, и двинулся к старику, Мамбо не пошевелился, не отступил ни на дюйм, не выказал ни малейших признаков страха.

— Пусть себе вредит, — сказал он, когда Майер наконец замолчал. — Так иногда во время бури блистает молния, гремит гром, и вспененная вода струится по лицу скал. Однако потом выходит солнце, гора остается прежней, гроза же затихает, исчезает, теряя силу. Я — скала, он — только ветер, огонь и дождь. Не дано ему ранить меня. Те души, в которые он не верит, собирают его проклятия, чтобы потом осыпать ими его голову, как осколками камней.

Бросив на Джейкоба презрительный взгляд, старик повернулся и исчез в темноте, из которой появился.

Глава XIII

Бенита задумывает бегство

На следующее утро, когда Бенита готовила завтрак, она, подняв голову, заметила Джейкоба Майера, сидевшего на каменной глыбе, с мрачным и унылым выражением лица. Он опирался подбородком на руку и пристально смотрел на нее.

В первый же вечер их знакомства Джейкобу показалось, что Бенита способна внушать мысли, а девушка почувствовала странную близость к нему. С этого дня она во что бы то ни стало старалась поставить между собой и Джейкобом преграду, тем или другим способом удалить его от себя. Но ее попытки не увенчались успехом.

Сейчас, наклоняясь над костром, она испытывала страх под взглядом этих черных глаз, которые, казалось, хотели проникнуть в ее мысли. И вдруг она мысленно решила уговорить отца уехать вместе с ней.

Конечно, такая попытка могла быть весьма опасна. Хотя поблизости пока не было матабелов, но, может быть, они где-то ждали своего часа. Кроме того, даже если было бы возможно собрать достаточно волов, Клиффорды не имели права взять фургон: он принадлежал столько же Майеру, сколько и отцу Бениты, и его следовало оставить Джейкобу. Но в крепости были две лошади, и Молимо говорил ей, что они вполне здоровы и даже потолстели.

— О чем вы думаете, мисс Клиффорд? — поднимаясь, спросил Майер своим мягким голосом с иностранным акцентом.

Девушка вздрогнула, но быстро ответила:

— Я думаю, что топливо отсырело и котлеты будут пахнуть дымом. Вам не надоела козлятина, мистер Майер?

— Вы такая хорошая… о, я говорю то, что думаю… такая по-настоящему хорошая, что вам не следовало бы говорить неправду, даже в пустяках. Дрова совсем не сырые, я сам нарубил их из сухого дерева, и мясо не обкуривается дымом. Главное же, вы не думали ни о том, ни о другом. Ведь вы думали обо мне, как я думал о вас! Но сейчас я не мог угадать, что было у вас в мыслях, вот почему я вас спрашиваю об этом.

— Мистер Майер, мои мысли принадлежат только мне, — вспыхнув, ответила Бенита.

— Вы так полагаете? А я думаю по-другому. Я считаю, что ваш ум — моя собственность, а мой ум принадлежит вам. Природа дала каждому из нас этот дар.

— Я не желала и не желаю такого дара!

— Очень жаль, потому что я дорожу им. Эта собственность кажется мне дороже золота, которое мы не можем найти.

Она быстро повернулась к нему, но Майер поднял руку, как бы удерживая ее, и продолжил:

— О, не сердитесь на меня и не бойтесь, что я буду смущать вас нежными речами. Я выскажусь в свое время, теперь же хочу только указать вам на одно, мисс Клиффорд. Разве не удивительно, что наши умы имеют связь? Неужели это не имеет никакого значения? Если бы я был верующим, как вы, я сказал бы, что нами руководит Небо. Нет, нет, не говорите, что на нас действуют противоположные силы, это возражение слишком банально. Я удовольствуюсь замечанием, что в вас и во мне говорит инстинкт и природа или, если угодно, что нами руководит судьба, что она указывает путь, следуя которому мы могли бы достигнуть великой цели.

— Может быть, мистер Майер, только, говоря откровенно, этот вопрос очень мало интересует меня.

— Уверен, что когда-нибудь он увлечет вас. Я должен извиниться перед вами за то, что вчера вечером при вас вышел из себя. Прошу вас, не судите меня строго: ведь я страшно устал, а этот старый идиот раздосадовал меня рассказами о привидениях, в которых я не верю.

— Если не верите, почему же вы так рассердились? Вы могли бы отнестись к вопросу презрительно и промолчать.

— Право, не знаю, но мне кажется, люди часто боятся, чтобы им не пришлось поверить в то, во что они не хотят верить. Эта древняя церковь действует на нервы, мисс Клиффорд. Подумайте обо всем, что связано с этой капеллой, обо всех преступлениях, много веков совершавшихся здесь, обо всех страданиях, которые в этом месте терпели люди! Без сомнения, в пещере или поблизости приносились человеческие жертвы; большое обугленное кольцо на скале могло служить местом для жертвенных костров. Удивительно ли, что это место действует на нервы, особенно когда не находишь того, чего ищешь, — великого сокровища, которое все же будет вашим и моим, даст нам положение и счастье…

— Но которое до поры до времени делает очень несчастной, — ответила Бенита, с радостью заслышав шаги своего отца. — Перестаньте говорить о золоте, мистер Майер, не то мы поссоримся. Достаточно, что мы думаем о нем во время работы, когда ищем его. Дайте-ка мне лучше блюдо. Мясо готово.

Однако Бените не удалось отделаться от разговоров о золоте: после завтрака снова начались бесконечные, бесплодные поиски. Снова осмотрели всю пещеру, отыскали еще места, где по звуку под плитами, казалось, была пустота. Майер и Клиффорд работали усердно. После бесконечных трудов три плиты были взломаны, и под ними, как и в первой могиле, оказались останки, но на этот раз это были останки древних, умерших, вероятно, до Рождества Христова. Они лежали на боку, их кости когда-то держали служебные жезлы с золотыми набалдашниками, обвитые золотом; под их черепами виднелись покрытые золотом деревянные подушки — такие, какие использовались египтянами при погребении. Золотые браслеты блестели у них на руках и на ногах; золотые слитки виднелись под костями; они выпали из истлевших кошельков, висевших у них на талии. Вокруг умерших стояли вазы из прекрасного фарфора, наполненные приношениями, а в некоторых случаях золотым песком — для уплаты за долгое путешествие в другой мир.

Эти находки были достаточно ценны; из одной могилы вынули более ста тридцати унций золота, а об археологическом значении всех этих вещей нечего было и говорить. Но белые жаждали великого богатства Мономотаны, принесенного португальскими беглецами и зарытого в их последней твердыне.

Бенита совершенно перестала интересоваться поисками. Она не захотела даже пойти посмотреть на третий из найденных скелетов, хотя он принадлежал почти исполину и, судя по количеству золота, унесенного мертвецом в могилу, очень высокому лицу. Ей хотелось уехать из Бамбатце с его удивительными укреплениями, таинственным конусом, подземельем, с его мертвецами, а больше всего — сбежать от Джейкоба Майера!

Бенита с тоской смотрела на тянувшиеся перед ней широкие низины. Вскоре она решилась даже подняться по ступеням, сбегавшим на могучий гранитный конус. Это было страшное место, вызывавшее головокружение. Конус наклонялся в сторону реки, и его вершина выдавалась далеко, так что под ногами девушки было только воздушное пространство, а внизу, на глубине четырехсот футов, темнела вода Замбези.

У Бениты закружилась голова, в глазах потемнело, неприятная дрожь пробежала по спине, и она опустилась в кубкообразную впадину, из которой не могла упасть. Однако мало-помалу девушка овладела собой и стала наслаждаться чудным видом на большую реку, на болотистые луга и на горы на противоположном берегу.

Бенита спустилась с конуса и направилась к отцу. Представлялся отличный случай поговорить с ним; она знала, что старик один. Майер пошел в нижнюю часть крепости, чтобы попытаться убедить макалангов прислать ему человек десять для помощи при раскопках.

Клиффорд, уставший от тяжелой работы, воспользовался отсутствием своего товарища, чтобы поспать немножко в хижине, которую они выстроили под раскидистыми ветвями баобаба. Когда девушка подходила к этому первобытному жилищу, мистер Клиффорд, зевая, вышел из него и спросил дочь, где она была. Бенита объяснила.

— На конусе голова кружится, — сказал он. — Я никогда не решался один подняться туда. А зачем ты была на его вершине, дорогая?

— Я хотела посмотреть на реку, пока мистера Майера не было здесь, отец. Если бы он видел меня, то угадал бы, зачем я поднялась на камень. Право, мне даже кажется, что он и теперь поймет это.

— А зачем поднималась ты туда, Бенита?

— Чтобы посмотреть, можно ли уплыть вниз по реке в лодке. Но это невозможно. Ниже начинаются быстрины, и по обеим сторонам реки — горы, скалы и деревья.

— А зачем тебе это? — спросил он, пристально и с любопытством глядя на дочь.

— Я хочу бежать отсюда, — горячо ответила она. — Я ненавижу это место, и мне противно само слово «золото». И потом… я боюсь мистера Майера… Мне кажется, что он сходит с ума. Разве приятно быть здесь одним с безумным, особенно с тех пор, как он начал говорить со мной так, как говорит теперь?

— Неужели он дерзок с тобой? — вспыхнув, спросил старик. — Если так, то…

— Нет, нет, не дерзок. — И Бенита пересказала отцу свой разговор с Майером. — Видишь, — прибавила она, — я ненавижу этого человека, мне страшно не хочется иметь с ним никакого дела, да и ни с кем больше. Но он приобретает надо мной какую-то силу. Он следит за мной, он угадывает мои мысли. Отец, увези меня от этой горы с ее золотом, с этими мертвецами…

— Да, да, мы можем уехать… навстречу смерти! — воскликнул Клиффорд. — Представь себе, что лошади заболеют или захромают. Представь, что мы встретим матабелов или не увидим никакой дичи, которую могли бы застрелить, чтобы приготовить себе еду. Представь себе, что кто-нибудь из нас заболеет. Что тогда делать?

— Мне кажется, мы можем так же погибнуть там, в пустыне, как и здесь. Надо решиться и довериться Господу. Послушай, отец, завтра воскресенье, мы с тобой не работаем. Мистер Майер не обращает внимания на праздники и не любит терять ни одного часа. Мы скажем ему, что я хочу спуститься к первой стене, достать платье, оставленное в фургоне, и отнести кое-какие вещи, чтобы поручить туземцам выстирать их; и что ты пойдешь провожать меня. Может быть, он поверит мне и останется здесь. Тогда нам удастся взять лошадей, ружья, патроны и все, что мы сможем унести из пищи. Потом мы уговорим старого Молимо открыть ворота… Раньше, чем мистер Майер заметит наше отсутствие, мы будем уже в двадцати милях отсюда… А ведь пеший человек не в силах догнать лошадей!

— Он скажет, что мы его бросили, и это будет правда.

— Ты можешь оставить письмо у Молимо и в нем объяснить Майеру, что я уговорила тебя бежать, что я заболела, думала, что умру, и что, по твоему мнению, ты не смел просить его уехать с нами и таким образом потерять возможность приобрести золото, которого он так жаждет. Отец, решайся, скажи, что ты увезешь меня отсюда.

— Хорошо, пусть так и будет, — ответил Клиффорд.

Послышался шорох, они посмотрели вверх и увидели Джейкоба. Однако тот был до такой степени занят своими мыслями, что не заметил смущенного и виноватого выражения их лиц. Но все же в нем зашевелились подозрения.

— О чем это вы так усердно совещаетесь? — спросил он.

— Мы говорили, удалось ли вам убедить макалангов прийти в святилище, — объяснила Бенита, — и не бояться привидений.

— Нет, — нахмурился он. — Эти привидения — наши злейшие враги. Трусы макаланги поклялись, что они ни за что не пойдут на вершину горы. Теперь остается одно: раз они не желают помогать нам, мы должны сами усерднее работать. Я задумал новый план, и завтра же мы начнем приводить его в исполнение.

— Нет, не завтра, — с улыбкой ответила Бенита. — Завтра воскресенье, а вы знаете, что по воскресным дням мы отдыхаем.

— Извините, совсем забыл! Что делать! Завтра я выполню мою часть работы, да и вашу тоже, вероятно.

И, пожав плечами, он пошел прочь.

Глава XIV

Бегство

На следующее утро Майер отправился работать. В чем состоял его новый план, Бенита не старалась узнать, но угадала, что он имел какое-то отношение к измерениям пещеры, которую он разделил на квадраты для более систематического исследования ее площади.

В двенадцать часов Джейкоб вышел из подземелья позавтракать и за столом заметил, что работать в этом месте одному совсем невесело, что он будет рад, когда наступит понедельник и мисс Клиффорд с отцом присоединятся к нему. Его слова, очевидно, ранили мистера Клиффорда и даже вызвали некоторые угрызения совести в груди Бениты.

Отец и дочь с лихорадочным оживлением заговорили о посторонних вещах, о военном обучении макалангов, о возможности нападения матабелов, которого теперь, к счастью, не предвиделось; о состоянии своих волов, о предположениях найти новый скот. Бенита как бы между прочим упомянула, что они хотят спуститься по лестнице в лагерь макалангов, между первой и второй стенами, на несколько часов, унести с собой белье для стирки и вернуться назад с выстиранными вещами, захватив также и книги, которые она оставила в фургоне.

— Не знаю, не пойти ли и мне с вами, — сказал Джейкоб, и девушка вздрогнула. — В этой пещере ужасно тяжело одному; иногда я слышу там какие-то звуки, кажется, будто старые кости стучат одна о другую; будто раздаются вздохи и шепот, но все это, конечно, только движение воздуха.

— Ну так почему бы вам и не пойти с нами? — спросила Бенита.

Это была смелая фраза, но она возымела действие. Если в Майере и шевелились какие-то сомнения, они теперь утихли.

— У меня нет времени. Мы должны закончить наше дело до наступления периода дождей, которые выгонят нас из этого места, нам следует также уйти из Бамбатце раньше, чем нас измучит лихорадка. Идите вниз, мисс Клиффорд, каждая работающая девушка имеет право отдохнуть. Только, — прибавил он с той заботливостью о ее безопасности, которую всегда выказывал в спокойные минуты, — пожалуйста, будьте осторожны, Клиффорд, вернитесь до заката солнца. Взбираться на эту стену в темноте было бы слишком опасно для вашей дочери. И позовите меня. У вас есть свисток, я спущусь, чтобы помочь мисс Клиффорд. Кажется, я все-таки пойду с вами в конце концов… Нет, нет, не пойду… Я вчера был так неприятен этим макалангам, что вряд ли они с удовольствием снова увидят меня. Надеюсь, вы лучше проведете у них время, чем я. А почему бы вам не поехать покататься верхом за стенами крепости? Наши лошади сильно поправились, им нужно движение, и я не думаю, что следует бояться матабелов.

И, не дожидаясь ответа, он поднялся и ушел.

Клиффорд посмотрел ему вслед.

— Да, я знаю, — вздохнула Бенита, — мы поступим низко, но, право, иногда приходится делать нехорошие вещи. Вот наши узлы, все готово, идем.

И они ушли. На гребне стены Бенита обернулась, чтобы проститься с местом, которое она надеялась никогда больше не увидеть, однако ей казалось, что она не в последний раз смотрит на него, и, даже спускаясь с опасных ступеней, она поймала себя на том, что мысленно делала заметки, как лучше взобраться на них. Не могла она также убедить себя, что навсегда покончила с Майером. Ей казалось, что еще долго, долго он будет наполнять ее жизнь…

Отец и дочь благополучно добрались до внешней стены. Тут их с удивлением, но без неудовольствия встретили макаланги. Они все еще учились владеть оружием, очень многие из них уже делали успехи. Клиффорды подошли к хижине, в которой были сложены их пожитки, и стали готовиться к бегству. Тут же мистер Клиффорд написал одно из самых неприятных писем, которые ему когда-либо приходилось писать.

«Дорогой Майер!

Я не знаю, что вы подумаете о нас: мы уезжаем из крепости. Дело в том, что я чувствую себя нехорошо, а моя дочь не может выносить жизни в этом месте. По словам Бениты, если она останется здесь, то умрет. Поиски в этом зловещем кладбище окончательно расшатывают ее нервы. Мне хотелось все сказать вам, но она упросила меня не делать этого. Бенита убеждена, что, если бы я не скрыл от вас наших намерений, вы уговорили бы нас остаться или тем или другим путем заставили бы продолжать искать золото португальцев. Если вам удастся найти клад — возьмите его целиком. Я отказываюсь от своей доли. Мы оставляем вам фургон и волов и уезжаем верхом на наших лошадях. Это очень опасно, но все же менее, чем пребывать в Бамбатце при нынешних обстоятельствах. Может быть, мы с вами больше не встретимся — простите нас. Мы желаем вам всяких благ.

Искренне ваш,

с великим сожалением,

Т. Клиффорд».

Затем старик и Бенита оседлали лошадей, прикрепили к сумкам седел свои немногие вещи и патроны, взяли по ружью, сели на лошадей и двинулись к маленьким боковым воротам, потому что главные были теперь заперты. Боковой вход — простая пробоина в большой стене — был открыт.

Этот проход, сильно изгибавшийся и делавший множество поворотов в толще стены, можно было в течение нескольких минут завалить камнями. Кроме того, древний архитектор так устроил его, что гребень стены с обеих сторон господствовал над ним.

Макаланги смотрели с любопытством и не пытались остановить Клиффордов. Однако беглецы думали, что, может быть, их остановит стража, караулившая ворота днем и ночью. Этим караульным мистер Клиффорд и собирался отдать письмо для Джейкоба Майера.

Когда всадники сошли с лошадей, чтобы провести их по извилистому проходу в стене и дальше по крутому подъему, оказалось, что на часах был только один старый Молимо.

— Мы едем покататься, — сказал Клиффорд. — Моей дочери надоело сидеть взаперти, ей хочется подышать воздухом на свободе. Пропусти нас поскорее. В противном случае мы не успеем вернуться к закату солнца.

— Зачем же вы везете с собой столько вещей и почему в ваших сумках лежат патроны? Конечно, вы надеетесь больше не увидеть, как над Бамбатце садится солнце.

— Ну раз ты знаешь всю правду, пропусти нас, — попросила девушка, — клянусь тебе, я не решаюсь остаться.

— Ты сделала бы хорошо, если бы осталась и избавила себя от большого ужаса, — настаивал Мамбо. — Девушка, здесь свершится твоя судьба. Уезжай, если хочешь, но я чувствую, что ты вернешься.

И он, казалось, задремал.

— Было бы напрасно возвращаться теперь, — сказала Бенита, чуть не плача от нерешительности и досады, — он не испугал меня своими предсказаниями. Разве он может знать о будущем больше нас? Кроме того, ведь он пророчит, что мы снова вернемся, а если это суждено, мы, по крайней мере, некоторое время будем свободны. Едем, отец!

— Как хочешь, — согласился Клиффорд.

Он только бросил письмо на колени старика, попросив передать его Майеру. Старый Мамбо не обратил на него никакого внимания — не ответил и даже не поднял глаз.

Они вошли в узкий коридор, в котором едва могли пройти лошади, а потом двинулись по крутой тропинке. На противоположной стороне старинного рва путники снова сели в седла. Макаланги смотрели со стен, как они ехали легким галопом по той дороге, которая привела их в Бамбатце.

Свое безумное путешествие мистер Клиффорд и Бенита начали около трех часов пополудни и к вечерней заре уже были в долине в пятнадцати или шестнадцати милях от Бамбатце. Крепость давно пропала у них из виду, скрытая промежуточной цепью гор. Близ ключа они разбивали лагерь во время путешествия в Бамбатце и теперь, не решаясь двигаться в темноте, расседлали лошадей. Их можно было пустить пастись, так как вокруг источника зеленела густая прекрасная трава.

Путники за ночь окоченели — воздух был теплым, но сильная роса пропитала их одеяла. При первых лучах солнца Клиффорды оседлали лошадей и двинулись в путь. Свет и тепло придали Бените мужества.

К вечеру они приехали к другой своей прежней стоянке. Это был покрытый зарослями холм с источником воды на склоне. Клиффорды устроили себе роскошный ужин из свежего мяса и легли спать за маленькой бомой — изгородью из ветвей. Но им не пришлось хорошо выспаться; едва успели они закрыть глаза, как раздался вой гиены. Клиффорд и Бенита закричали, зверь ушел. А часа через два они услышали зловещие низкие звуки, вслед за которыми раздался громкий рев. Ему ответило другое рыканье, и лошади заржали от испуга.

— Львы, — сказал мистер Клиффорд.

Он вскочил и быстро подбросил сухого хвороста в костер, который запылал ярким пламенем.

Львы не нападали, но, чуя близость лошадей, продолжали кружить вокруг с ворчанием и ревом. Так продолжалось до трех часов пополуночи.

Наконец тьма рассеялась. Стоя на откосе, Клиффорды видели наверху в светлом ясном воздухе красный утренний свет, внизу же лежали клубы густого тумана, отливавшего жемчужным оттенком. Мало-помалу клубы эти редели под лучами восходящего солнца, и скоро сквозь их дымку Бенита увидела казавшуюся в тумане исполинской фигуру дикаря, завернутого в плащ-кароссу. Держа в руках большое копье, воин расхаживал взад и вперед, то и дело зевая.

— Посмотри, — шепнула Бенита, — посмотри!

Мистер Клиффорд тревожно взглянул туда, куда указывала Бенита.

— Матабелы! Боже мой, это матабелы!

Глава XV

Преследование

Не было сомнений, что это действительно матабел. Вскоре еще три дикаря подошли к часовому и стали разговаривать с ним, указывая длинными копьями по направлению откоса холма. Очевидно, они задумали броситься на путников, едва рассветет.

— Они видели наш костер, — прошептал старик, — теперь, если мы хотим спастись, нам остается сделать одно: ускакать раньше, чем они двинутся на нас. Конечно, отряд стоит на противоположном склоне холма, поэтому для нас открыт только тот путь, по которому мы приехали.

— Но это прямая дорога в Бамбатце, — задыхаясь, прошептала Бенита.

— Бамбатце лучше могилы, — сказал ей отец. — Моли Бога, чтобы мы могли вернуться в крепость…

Выпив горячей воды и проглотив несколько кусков мяса, беглецы тихонько подкрались к лошадям, сели в седла и как можно бесшумнее стали спускаться с холма.

Теперь часовой был опять один, остальные дикари ушли. Воин стоял спиной к Клиффордам. Когда они подъехали к нему совсем близко, он услышал звук лошадиных копыт, быстро повернулся и увидел всадников. С громким криком матабел поднял копье и кинулся на них.

Клиффорд, ехавший впереди, протянул ружье и нажал на спуск. Бенита услышала звук пули, которая ударилась о кожаный щит, и в следующее мгновение увидела, что матабел лежит на спине. Обогнув выступ, Клиффорды увидели дикарей: двигался отряд в несколько сотен человек, сзади виднелось стадо скота. Тусклый свет зари горел на поднятых остриях копий и на рогах волов. Бенита посмотрела вправо: там тоже были воины. Два крыла отряда сближались. Только маленькое свободное пространство оставалось между ними. Бените и старику следовало ускакать раньше, чем они сольются.

— Вперед, — прошептала девушка, ударила лошадь каблуком, прикладом ружья и дернула за повод.

Старик тоже увидел дикарей и поступил так же, как дочь. Лошади поскакали. Теперь от каждого крыла отряда выдвинулись по нескольку человек, которые должны были отрезать беглецам путь.

Они пронеслись между «щупальцами» отрядов, когда между ними оставалось ярдов двадцать. Видя, что белые проскакали, матабелы остановились и метнули им вслед целый град копий.

Одно из них пролетело мимо щеки Бениты, точно светлая полоска: девушка даже почувствовала движение воздуха. Другое пробило ее платье, третье поразило лошадь ее отца в заднюю ногу, повыше коленного сустава, на несколько мгновений засело в теле животного, потом упало на землю. Сначала лошадь, казалось, не почувствовала раны и только поскакала быстрее. Бенита обрадовалась, думая, что копье просто ударило ее. Некоторые матабелы, имевшие ружья, стали стрелять, и, хотя целились плохо, одна или две пули пролетели очень близко от всадников. Наконец, один из воинов закричал:

— Лошадь ранена! До заката мы поймаем их обоих!

Клиффорд и Бенита переехали через гребень возвышенности и на время потеряли преследователей из вида.

— Слава Богу, — задыхаясь, прошептала Бенита, когда они очутились одни на тихом вельде.

Клиффорд только покачал головой.

— Ты думаешь, что они бросятся за нами? — спросила девушка.

— Ты слышала, что сказал матабел, — ответил старик. — Они, без сомнения, двигаются на Бамбатце в обход с целью уничтожить какое-нибудь другое несчастное племя и угнать его скот. Да, я боюсь, что они бросятся за нами. Весь вопрос заключается в том, мы или они будем в Бамбатце первыми.

— По всей вероятности, мы, отец, так как мы едем верхом.

— Да, если только с лошадьми ничего не случится.

В ту самую минуту, когда старик говорил это, лошадь, на которой он ехал, внезапно резко припала на заднюю ногу, раненную копьем, но вскоре продолжила идти галопом.

Все утро они ехали галопом. Лошадь Клиффорда хромала все сильнее. Тем не менее к полудню они были у того места, где провели первую ночь после отъезда из Бамбатце. Беглецы сошли с лошадей, жадно напились из источника; напоили и животных. Перекусив немного, Клиффорды осмотрели раненую лошадь. Ее задняя нога сильно распухла, и кровь все еще сочилась из разреза, нанесенного ассегаем. Кроме того, сустав был сведен, и только конец копыта касался земли.

— А все-таки нужно ехать, — сказал мистер Клиффорд.

Они вскочили на лошадей.

Однако лошадь не шевелилась. Клиффорд в отчаянии бил ее. Бедное животное протащилось несколько шагов и опять остановилось. Или раненое сухожилие сократилось, или же воспаление сделалось так сильно, что лошадь не могла сгибать коленный сустав. Бенита разразилась рыданиями.

— Не плачь, дорогая, — сказал старик. — Да будет на все воля Божья. Может быть, матабелы отказались от преследования. До Бамбатце не больше шестнадцати миль. Вперед. — И, ухватившись за седельный ремень лошади Бениты, он пошел по длинному откосу, который вел к проходу в горах, окружавших крепость макалангов.

Проехав около полумили, Бенита опять обернулась, надеясь, что лошадь немного оправится и побежит за ними. Но ее нигде не было видно. Зато девушка увидела, как в трех или четырех милях позади в ослепительно прозрачном воздухе вырисовалось множество черных точек, которые время от времени вспыхивали.

— Что это? — спросила Бенита.

— Матабелы, бегущие за нами, — ответил отец, — вернее, отряд их самых быстрых бегунов. Это блестят копья. Теперь вот что, — продолжил Клиффорд. — Они догонят нас раньше, чем мы успеем добраться до Бамбатце: их лучшие бегуны могут пробежать пятьдесят миль в случае нужды. Но мы впереди их — и догнать твою лошадь они не в силах, уезжай и предоставь мне позаботиться о себе.

— Ни за что, ни за что! — вскрикнула она.

— Ты должна сделать это и сделаешь, — настаивал Клиффорд. — Я твой отец и приказываю тебе слушаться меня. Не думай обо мне. Я могу спрятаться и спастись, или… Ведь я стар, моя жизнь окончена, а у тебя все впереди! Прощай, поезжай же! — И он выпустил из рук ремень ее седла.

Бенита остановила лошадь.

— Ни одного шагу не сделаю, — и она решительно сжала губы.

Старик называл ее непослушной, непочтительной дочерью и, видя, что это не действует, начал умолять ее почти со слезами.

— Отец, дорогой, — проговорила Бенита, наклоняясь к Клиффорду, шедшему рядом с ней, так как теперь они снова двинулись вперед. — Ведь я сказала тебе, почему мне так хотелось бежать из Бамбатце. Я подвергла свою жизнь опасности, чтобы только когда-нибудь не остаться вдвоем с Джейкобом Майером. И еще… Ты помнишь мистера Сеймура? Я не могу смириться со случившимся, а потому, хотя, конечно, мне страшно, мне все равно, что будет со мной. Или мы вместе спасемся — или вместе умрем! Отец, пожалуйста, пойми, что я совсем не хочу живой попасться в руки дикарей.

— О, как могу я? — задыхаясь, сказал он.

— Я не прошу тебя об этом, — продолжила Бенита. — Только если я промахнусь… — И она посмотрела на отца.

Старик сильно устал. Он, задыхаясь, с трудом поднимался на крутой откос и то и дело спотыкался о камни. Бенита, соскользнув с седла, заставила его сесть на лошадь, сама же бежала рядом с ним. Когда Клиффорд немного отдохнул, они опять поменялись местами. Наконец, когда оба совершенно устали, они попробовали ехать на лошади вместе: Бенита сидя впереди, Клиффорд позади нее. Но утомленное животное не могло нести двоих седоков и, сделав несколько сот ярдов, споткнулось, упало, с трудом поднялось на ноги и остановилось. Беглецам снова пришлось ехать верхом по очереди.

Оставалось около часа до заката, а узкий горный проход виднелся в трех милях впереди. Солнце склонялось к закату, и, оглядываясь назад, беглецы видели на фоне пылающего диска очертания темных фигур. Клиффорд и Бенита слышали даже насмешливые крики дикарей.

Теперь матабелы находились на расстоянии менее трехсот ярдов от них, а до прохода все еще оставалось около полумили. Тропинка стала очень неудобной, лошадь поднималась медленно. Ехал Клиффорд, Бенита бежала возле него, держась за переносной ремень. Дикари, боясь, что их жертвы укроются за горой, бросились вперед… А лошадь не могла бежать быстрее…

Высокий матабел опередил остальных. Еще через минуту он был в сотне шагов от белых, ближе к ним, чем они к проходу. И в это время лошадь остановилась, отказываясь двинуться с места.

Клиффорд соскочил с седла, и Бенита указала рукой на матабела. Старик сел на камень, глубоко вздохнул, прицелился и выстрелил в воина. Клиффорд отлично стрелял, и хотя он был взволнован и измучен, но искусство не изменило ему. Пуля ранила матабела, он качнулся, упал, потом медленно поднялся и заковылял обратно к своим товарищам, которые, встретив его, на минуту остановились, чтобы как-нибудь помочь раненому.

Эта остановка была спасением для беглецов. Она дала им время сделать последнее отчаянное усилие, броситься бегом и добежать до начала горного прохода. Но матабелы могли бы догнать их и здесь. К тому же еще недостаточно стемнело, и преследователи вскоре нашли бы их.

Отец и дочь двигались через проход. Бенита была на лошади. На расстоянии ярдов шестидесяти от белых были матабелы, сбившиеся в плотное ядро. Старую дорогу окаймляли отвесные стены скал.

Вдруг со всех сторон вспыхнуло пламя и раздался грохот ружей. Матабелы по двое и по трое падали. Их уцелело немного, дикари повернулись и побежали по узкому проходу вниз.

Бенита упала на землю — и первое, что она услышала, был мягкий, музыкальный голос Джейкоба Майера:

— Итак, вы вернулись после прогулки верхом, мисс Клиффорд, и, может быть, хорошо, что вы внушили мне мысль встретить вас здесь, на этом самом месте.

Глава XVI

Снова в Бамбатце

Бенита позже никак не могла вспомнить, как они снова попали в Бамбатце. Ей рассказали, что ее и ее отца отнесли в крепость на носилках, устроенных из кожаных щитов макалангов. Когда она очнулась, то увидела, что лежит в своей палатке близ входа в пещеру за третьей стеной крепости-святилища. Ее ноги были стерты, все кости болели, и физические страдания воскресили в ее памяти перенесенные ужасы.

Пола ее палатки откинулась, и Бенита снова закрыла глаза, боясь увидеть лицо Джейкоба Майера. Однако она почувствовала, что это был не он; девушка знала его шаги. Она слегка приподняла веки и взглянула на посетителя из-под длинных ресниц. Оказалось, что пришел старый Мамбо.

— Приветствую тебя, госпожа! — мягко сказал он, улыбаясь глазами, хотя его старое лицо под тысячами морщинок оставалось неподвижным. — Я принес тебе молоко.

Она взяла странный сосуд и осушила до последней капли; ей казалось, что она еще никогда не пробовала ничего вкуснее.

— Хорошо, хорошо, — прошептал Молимо, — теперь ты поправишься.

— Да, конечно, — ответила она, — но, боже мой, что с моим отцом?

— Не беспокойся, он еще болен, но тоже окрепнет. Ты скоро увидишь его.

— Расскажи мне все, что случилось, — проговорила Бенита, и старый жрец снова улыбнулся глазами и прошел в уголок палатки.

— Вы уехали, хотя я предсказал тебе, что вы вернетесь. Вы отказались послушаться моей мудрости и уехали, и я узнал, как вы спаслись от отряда. В ту ночь после захода солнца, видя, что вы не вернулись, пришел Черный… Да, да, я говорю о Майере! Мы так называем его из-за цвета бороды и… из-за цвета его сердца. Он прибежал вниз и спросил, где вы. Я дал ему письмо.

Он прочитал его и обезумел, схватил ружье и хотел застрелить меня, но я сидел неподвижно и спокойно смотрел на него, так что он наконец затих. Потом он спросил меня, зачем я таким образом подшутил над ним, но я ответил, что это не моя вина, что я не мог удержать в плену тебя и твоего отца против вашей воли, что мне кажется, ты уехала, так как боялась его. Я сказал, что вижу безумие в его глазах. Он успокоился, потому что мои слова его испугали. Потом он спросил, что можно сделать, а я ответил, что в эту ночь ничего, потому что вы уже, конечно, далеко и гнаться за вами бесполезно, что гораздо лучше двинуться вам навстречу, когда вы будете возвращаться. Он спросил меня, почему я говорю о вашем возвращении, а я повторил, что вы, конечно, вернетесь, хотя и не поверили мне.

Я послал разведчиков. Прошла первая ночь, прошел следующий день и следующая ночь, а мы ничего не делали, хотя Черный хотел отправиться один за вами. На следующее утро, на заре, пришел один из разведчиков и сообщил, что его братья, спрятанные на вершинах гор и в других местах на протяжении многих миль, передали ему, что матабелы, уничтожив еще одно племя макалангов в низовьях Замбези, идут на Бамбатце. Днем пришел другой разведчик: он сказал, что матабелы окружили вас, но вы прорвались через их ряды и, спасая свою жизнь, скачете к крепости. Тогда я выбрал пятьдесят лучших наших воинов и, отдав их под начальство Тамаса, моего сына, отправил в засаду среди скал горного прохода, потому что мы не осмеливаемся сражаться с матабелами в долине.

Черный пошел с ними и хотел броситься вниз навстречу матабелам, потому что он очень храбрый человек. Но я был уверен, что вы успеете подняться на гребень прохода. И вы поднялись, хотя вас от смерти отделяла только былинка: мои дети стреляли из новых ружей, и, поскольку место было узким, они не могли промахнуться и убили многих. Но убивать матабелов — все равно что ловить блох на собачьей спине; их всегда остается большое количество. Впрочем, тебя и отца благополучно принесли в крепость, и мы не потеряли ни одного человека. Однако возле наших стен стоит целое войско — три тысячи человек или еще больше, под командой предводителя Мадуны, человека высокой крови, жизнь которого ты спасла. Они беснуются перед стенами, как львы, и мы отнесли вас на вершину горы, чтобы защитить от них.

И старый жрец вышел из палатки, то и дело останавливаясь, чтобы поклониться Бените.

Через некоторое время пришел Клиффорд; он очень ослабел и тяжело опирался на палку. Отец с дочерью обнялись и поблагодарили Бога за свое спасение от великой опасности.

— Ты видишь, Бенита, нам нельзя уехать из этого места, — немного успокоившись, сказал Клиффорд. — Мы должны найти золото.

— Ах, это золото, одно это слово мне ненавистно. Кто может думать о золоте, когда у крепости ждет толпа матабелов?

— Я почему-то не боюсь их, — произнес старик, — у них была возможность уничтожить нас, и они ее упустили, а макаланги клянутся, что теперь, получив ружья, с помощью которых можно охранять ворота, они не позволят взять крепость штурмом. Я боюсь только Джейкоба Майера. Я несколько раз видел его, и мне все кажется, что он сходит с ума. Он сидит, что-то бормочет, и его глаза так и горят; потом он начинает стонать, иногда же разражается хохотом.

— Отец, я его боюсь больше, чем когда бы то ни было. О, почему ты не позволил мне остановиться там, внизу, а принес опять сюда, где нам придется жить с этим ужасным человеком?

— Я хотел это сделать, но Молимо сказал, что здесь мы будем в большей безопасности, и велел своим дикарям отнести тебя наверх, а Джейкоб поклялся, что, если тебя не отнесут к святилищу, он меня убьет.

— Но зачем это ему? Зачем? — задыхаясь, прошептала Бенита.

— Мне кажется, он уверен, что мы не найдем золота без тебя, так как Молимо сказал ему, что сокровище предназначено одной тебе. Джейкоб говорит, что старик обладает даром ясновидения. Я по его глазам видел, что он готов убить меня, поэтому решил лучше подчиниться, чем оставить тебя в Бамбатце одну, больную. Конечно, был один способ…

— Какой?

— Застрелить его раньше, чем он выстрелил бы в меня, — еле слышным шепотом произнес старик. — Застрелить ради тебя, дорогая… Но я не мог заставить себя это сделать.

— Нет, — сказала Бенита, — нет! Лучше умереть, чем знать, что его кровь на нас. Я постараюсь не выказывать страха. Я уверена, что это лучше всего, и, может быть, нам удастся спастись.

Бенита встала и почувствовала себя почти как обычно: только в теле она ощущала напряжение и усталость. Увидев костер и посуду, девушка стала готовить ужин.

Майер пришел к вечеру. Бенита почувствовала его присутствие; ей показалось, будто какая-то холодная тень упала на нее.

Он на большой гранитной глыбе; Майер умел двигаться бесшумно, как кошка. Последние лучи заходящего солнца падали прямо на него, и его фигура вырисовывалась на фоне неба. Джейкоб походил на пантеру, готовую сделать прыжок; глаза его светились, как у пантеры, и Бенита чувствовала, что она — намеченная жертва. Но, вспомнив свое решение не показывать ему страха, спокойно сказала:

— Добрый вечер, мистер Майер. О, я вся так окаменела, что не могу повернуть голову, чтобы посмотреть на вас.

И она засмеялась.

Он мягко соскочил со скалы и остановился напротив девушки.

— Вы должны благодарить Бога за то, что шакалы не уничтожают ваши останки на равнине.

— Я благодарю его, мистер Майер, а также и вас — вы поступили храбро, выйдя из крепости нам на помощь. Отец, приди и скажи мистеру Майеру, как мы благодарны ему.

Клиффорд, прихрамывая, вышел из хижины под деревом и заметил:

— Я уже сказал ему это, дорогая.

— Да, — ответил Джейкоб, — вы уже говорили мне это. Я вижу, что ужин готов. Перекусим, а позже я скажу вам кое-что.

Они сели ужинать. Майер еле дотронулся до еды, зато пил много: сначала крепкий черный кофе, а потом сыворотку и воду. Бените он предлагал самые лучшие куски и не спускал с нее глаз, замечая, что она должна есть побольше.

— В противном случае вы подурнеете и ваша сила исчезнет, — говорил он.

Бенита подумала о волшебных детских сказках, в которых людоеды кормят принцесс, чтобы позже проглотить их.

— Вы должны думать о вашей собственной силе, — возразила она.

— Сегодня мне нужен только кофе. С минуты вашего возвращения я изумительно хорошо чувствую себя, еще никогда я не сознавал себя таким здоровым и сильным. Я могу работать за троих и не уставать. Например, весь этот день я носил провизию и другие вещи на стену (ведь мы должны приготовиться к долгой осаде), а между тем мне кажется, будто я не поднял ни одного ведра. С вашей стороны было не очень-то хорошо бежать и бросить меня; это было даже нечестно. Если бы дело шло только о вас, Клиффорд, откровенно говорю, что при первой же встрече с вами я застрелил бы вас. Изменники заслуживают смерти!

— Пожалуйста, не говорите так с моим отцом, — оборвала его Бенита. — Кроме того, вы можете упрекать меня, а не его.

— Повиноваться вам — удовольствие, — с поклоном ответил Джейкоб. — Я никогда больше не вернусь к этому разговору. И я не жалуюсь на вас. Разве может кто-нибудь упрекать вас? Я вполне понимаю, что вам было здесь тяжело, и дамы имеют право исполнять свои прихоти. Кроме того, вы вернулись. Я твердо знаю одно: вы не уедете из Бамбатце без меня. Я перенес сюда все запасы пищи и теперь уверен, что вы не убежите… Если вы завтра утром пойдете осматривать стену, то увидите, что никто не может подняться на нее; более того, никто не может спуститься с нее. Кроме того, я буду теперь спать сам у лестницы.

— Молимо имеет право приходить к нам, — сказала Бенита. — Это его святилище.

— Ему придется совершать свои моления там, внизу. Старый глупец твердил, что ему все известно, однако он не угадал, что я собирался сделать! К тому же мы совсем не желаем, чтобы он врывался в нашу жизнь, правда? Не то он увидит золото, когда мы его найдем, и, чего доброго, ограбит нас.

Глава XVII

Первый опыт

Какое-то время Бенита молчала. Негодование блестело в ее глазах. Она внезапно обернулась к Джейкобу, который сидел, покуривая трубку и наслаждаясь смущением отца и дочери.

— Как вы осмелились говорить так с нами? — сказала она вдруг севшим голосом, в котором слышались презрение и гнев.

— Не сердитесь на меня, — попросил Майер, смутившись на мгновение. — Я не могу выносить этого. Мне больно от ваших слов. Я решаюсь на все… только ради вас.

— Потому что вам кажется, будто благодаря мне вы отыщете клад, мистер Майер?

— Да! Потому что в вас я найду сокровище, о котором грежу днем и ночью, и потому, что это сокровище стало необходимо для моей жизни…

Майер провел рукой по лбу, точно во сне, и продолжил:

— О чем я говорил? Клад… да, бесценный клад из чистого золота, который лежит до того глубоко, что его необыкновенно трудно отыскать и завладеть им; да, я говорил о бесполезно зарытом кладе, который принес бы столько радости и блеска нам обоим, если бы только до него можно было добраться… Мисс Клиффорд, вы правы. Я потому решился сделать вас пленницей, что золото принадлежит вам, и я хочу его добыть. Но мне кажется, его нельзя найти, ведь я работал так усердно, — и он посмотрел на свои покрытые рубцами руки.

— Именно так, мистер Майер, его нельзя найти, и потому лучше отпустите нас к макалангам.

— Нет, есть способ добыть его… Вы знаете, где лежит золото, и можете сказать мне это.

— Если бы знала, я тотчас же указала бы вам место, где зарыт клад, мистер Майер, потому что тогда вы достали бы его, и ваш союз с отцом распался.

— Нет, раньше пришлось бы разделить клад до последней унции, до последней монеты! Только прежде вы должны мне показать его, как обещаете…

— Как, мистер Майер?

— Раз вы дали мне обещание, я скажу вам, каким образом выполнить это. У вас есть особый дар… Дайте мне заглянуть в ваши глаза, мисс Клиффорд: вы тотчас же заснете спокойным, тихим сном и, не просыпаясь, без малейшего вреда для себя, увидите, где скрыто золото, и скажете нам.

— Я не понимаю вас, — прошептала Бенита.

— А я понимаю, — вмешался Клиффорд. — Вы хотите загипнотизировать ее, применить к ней месмеризм, как тогда к зулусскому вождю?

— Не отказывайте мне. Вы одарены способностью ясновидения. Неужели вы будете так жестоки, что откажете мне, хотя в течение часа можете обогатить всех нас?

— Я отказываюсь отдать свою волю в руки какого-либо живого человека, а меньше всего в ваши руки, мистер Майер! — воскликнула Бенита.

С отчаянием Джейкоб взглянул на ее отца.

— Вы не можете убедить ее, Клиффорд?

— Нет, — ответил Клиффорд, — не могу, да если бы и мог — не захотел бы. Бенита права, я тоже ненавижу все странное, сверхъестественное. Если мы не можем найти золото без таких средств, нам нужно оставить его в покое, вот и все.

— Кажется, я должен подчиниться вашему решению, — после некоторого молчания тихо сказал Майер. — Но, мисс Клиффорд, не желая подчиняться какому-либо живому человеку, вы включили в число этих людей и вашего отца?

Она отрицательно покачала головой.

— В таком случае позволите ли вы ему попробовать вызвать в вас месмерический сон?

— О, конечно, если этого ему захочется, — засмеялась Бенита, — но я не думаю, чтобы опыт оказался удачным.

— Хорошо, завтра увидим. Теперь же я, как и вы, устал. Я отправлюсь спать на свое новое место возле заваленного прохода к лестнице.

— Почему ты так противишься этому? — спросил Бениту отец, когда Майер ушел.

— Разве ты не видишь, не понимаешь? В таком случае трудно объяснить тебе все, но я скажу… Сначала мистер Майер хотел только золота, теперь он решил во что бы ни стало жениться на мне. А я его ненавижу. Я много читала о месмеризме, и — кто знает? — если раз позволю ему подчинить мой разум, то превращусь в его рабыню.

— Да, понимаю, — сказал Клиффорд. — Ах, зачем, зачем я привез тебя сюда?

На следующий день приступили к опыту. Мистер Клиффорд попробовал месмеризировать свою дочь. Все утро Джейкоб, как оказалось, знавший это искусство, старался передать старику нужные сведения. Майер рассказал Клиффорду, что в былые дни он имел большую силу в этой области и в течение короткого времени пользовался ею, но бросил это занятие, так как оно вредило его здоровью. Клиффорд заметил, что прежде он никогда не рассказывал об этом.

— Я не рассказывал вам о многом, — возразил Джейкоб с легкой улыбкой. — Вот, например, однажды я месмеризировал вас, хотя вы этого не знали, и поэтому-то вы всегда исполняете мои желания, кроме тех случаев, когда возле вас ваша дочь: ее влияние на вас еще сильнее моего.

Клиффорд пристально посмотрел на Джейкоба и отрывисто произнес:

— Немудрено, что Бенита не хочет позволить вам усыпить ее.

— Вы легковернее, чем я думал, — засмеялся Джейкоб. — Как я мог месмеризировать вас без вашего ведома? Я пошутил.

— Мне казалось, вы не шутите, — возразил Клиффорд.

Урок продолжился в пещере. Майер думал, что там влияние силы окажется действеннее. Бенита сидела на каменных ступенях под распятием. Одна лампа горела на алтаре, две по обе стороны от нее.

Клиффорд стоял напротив дочери; он пристально смотрел на нее и, по указанию Джейкоба, делал таинственные пассы. Бенита с величайшим трудом сдерживала смех, но в какую-то минуту увидела, что старику страшно жарко и что он очень устал. Джейкоб же смотрел на него с такой неприятной настойчивостью, что Бенита закрыла глаза, не желая видеть его лица.

Она почувствовала, будто что-то нежное, неуловимое закралось в ее мозг, что-то баюкало ее, как звук материнской колыбельной песни. Ей представилось, что она путешественник, заблудившийся в альпийских снегах, что ее окружает снег, все падает и падает мириадами хлопьев и что в каждом из них маленькая огненная сердцевина. Ей вспомнилось, что засыпать под снегом опасно, что нужно подняться, так как в противном случае она умрет.

Бенита поднялась вовремя. Теперь она стояла на краю пропасти, под ее ногами зияла темная бездна, и в ее глубине бродили темные фигуры с лампочками, в которых должны были гореть их сердца. О, до чего отяжелели ее веки! Вот глаза открылись, и она увидела, что ее отец перестал делать движения, он отирал лоб носовым платком, но за ним стоял Майер, вытянув вперед руки и устремив на ее лицо пылающий взгляд. Сделав усилие, Бенита вскочила и потрясла головой.

— Довольно глупостей! Я устала, — и побежала из подземелья.

Бенита думала, что Джейкоб Майер рассердился на нее, и готовилась к сцене. Но ничего подобного не случилось.

Вскоре она увидела отца и Майера; они подходили к ней, по-видимому занятые дружеским разговором.

— Дорогая, мистер Майер говорит, что я совсем не месмерист, — сказал ей отец. — И я верю ему. Тем не менее это утомительно. Я устал не меньше, чем после нашего бегства от матабелов.

Бенита засмеялась:

— Я с тобой согласна. Оккультизм не твое дело, отец. Лучше брось все это.

— Значит, вы ничего не почувствовали? — спросил Майер.

— Ровно ничего, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Впрочем, нет, мне было очень скучно и неприятно видеть, что мой отец стал смешным. Седые волосы и подобные глупости плохо сочетаются.

— Да, — согласился Майер.

На этом и прервался разговор.

Глава XVIII

Вторая попытка

Матабелы решили идти на приступ. Со своего поста на стене белые видели, как дикари готовились к нападению. Матабелы нарубили деревьев и принялись строить лестницы; разведчики расхаживали повсюду, отыскивая слабые места в обороне крепости. Когда они подходили слишком близко, макаланги стреляли в них.

На третье утро после попытки Клиффорда месмеризировать Бениту девушка проснулась на рассвете от звуков выстрелов и криков. Она быстро оделась и подбежала к той части стены, из-под которой доносился шум.

На ее гребне она увидела Клиффорда и Джейкоба с ружьями в руках.

— Эти люди ведут атаку на малые ворота, через которые вы уехали, мисс Клиффорд. Лучшего места для нападения они не могли выбрать, хотя стена там кажется слабой, — сказал Джейкоб. — Если макаланги ловки, они дадут им хороший урок.

Вскоре поднялось солнце; при его свете белые увидели отряды матабелов, несших лестницы. Окруженное утренним туманом полчище тянулось далеко и пропадало за холмом. Джейкоб и Клиффорд открыли огонь, но результатов выстрелов не могли видеть из-за дымки. Вскоре громкий крик показал, что враги дошли до рва и поднимают лестницы. До сих пор макаланги, по-видимому, ничего не делали, теперь же начали стрелять со старинных бастионов, поднимавшихся над проходом, который старались штурмовать матабелы. Сквозь туман наблюдатели увидели раненых матабелов, отползающих обратно к своему лагерю.

Судя по военным крикам, матабелы старались подняться на стену и снова были отбиты ружейным огнем. Раз пронесся торжествующий вопль; казалось, враги одержали победу. Выстрелы почти замолкли. Бенита побледнела от страха.

— Эти трусы макаланги бегут, — тревожно пробормотал Клиффорд, прислушиваясь.

Растянувшись на гребне стены и положив ружье на камень, он выждал, чтобы матабел, наблюдавший за постройкой лестниц, показался на открытом месте; в эту минуту он прицелился и выстрелил. Воин, белобородый дикарь, подпрыгнул в воздухе и упал на спину.

Но очевидно, мужество вернулось к защитникам Бамбатце, потому что ружья защелкали громко и беспрерывно и дикий вопль матабелов: «Смерть, смерть, смерть!» — стал тише и замер в отдалении. Враги отступили, унося с собой убитых и раненых.

— Наши друзья макаланги должны благодарить нас за доставленное им оружие, — сказал Джейкоб. — Без нашей помощи враги перерезали бы их, — добавил он, — потому что они не смогли бы остановить дикарей копьями.

— Да, и нас тоже, — произнесла Бенита с дрожью в голосе. — Слава Богу, кончено! Может быть, они откажутся от штурма и уйдут.

Однако, несмотря на большие потери, дикари, боявшиеся вернуться к себе в Булавайо без победы, и не думали отступать. Они перенесли лагерь почти на самый берег реки, расположив его так, что пули белых людей не могли достичь его. Тут они засели в надежде голодом заставить гарнизон выйти из Бамбатце.

Теперь Майер все свое внимание сосредоточил на поисках клада. Не найдя ничего в пещере, он обыскивал площадку, которая была покрыта травой, деревьями и развалинами. В наиболее крупных из этих развалин искатели начали копать и нашли довольно много золота; отыскали они также несколько древних скелетов. Джейкоб и Клиффорд день ото дня становились мрачнее. Досада Джейкоба ясно выражалась на его лице; Бениту переполняло отчаяние.

Нездоровье, давно угрожавшее Клиффорду, теперь разыгралось серьезно; он вдруг состарился, потерял всякую силу и энергию, и его мучило раскаяние в том, что он привез дочь в это ужасное место. Напрасно Бенита старалась его поддержать. Он стонал, прося, чтобы Бог и Бенита простили его. Господство Майера над ним к этому времени стало также очевиднее. Клиффорд упрашивал Джейкоба открыть проход в стене и позволить ему с дочерью спуститься к макалангам. Он старался даже подкупить его, предлагая ему свою долю клада, если он найдется, а если старания отыскать золото не увенчаются успехом, то часть своего имения в Трансваале.

Но Джейкоб грубо ответил ему, посоветовав не быть безумцем, так как им предстояло оставаться вместе до конца. Майер теперь часто уходил поразмышлять наедине, и Бенита заметила, что при этом он всегда брал с собой револьвер или ружье. Он, очевидно, боялся, чтобы ее отец не застал его врасплох и не убил.

Одно утешало девушку: хотя Джейкоб постоянно следил за ней, он перестал ей надоедать своими загадочными и любовными речами. Мало-помалу она даже стала думать, что все эти мысли исчезли у него.

Прошла неделя со времени атаки матабелов; ничего не случилось. Макаланги не обращали на них внимания. Старый Молимо ни разу не поднялся на гребень стены и вообще не старался повидаться с ними; это было странно, и девушка, знавшая, как старик расположен к ней, наконец решила, что он умер или, может быть, убит во время приступа. Джейкоб Майер перестал делать раскопки, он целыми днями сидел, бездействуя, и только думал.

Ужин прошел самым жалким образом; во-первых, почти все запасы истощились, и еды было очень мало, во-вторых, никто не произнес ни слова. Бенита не могла проглотить ни куска. К счастью, кофе оставалось много, и она выпила две чашки этого горячего напитка, который сварил Джейкоб и очень любезно подал ей. Кофе показался ей очень горек, но Бенита сказала себе, что он невкусен, поскольку они пили его без молока и сахара. Ужин окончился; Майер поднялся, поклонился и пробормотал, что идет спать; через несколько мгновений мистер Клиффорд тоже ушел. Бенита отправилась за отцом к хижине под деревом, помогла старику снять сюртук (теперь даже это уже было трудно ему), попрощалась с ним и вернулась к костру.

Она чувствовала себя очень одинокой. Бенита немного поплакала, потом тоже пошла спать. Она чувствовала, что подходит конец. Веки ее странно отяжелели, и, не успев раздеться, она заснула — и все исчезло для нее.

Если бы Бенита лежала без сна, она услышала бы легкие шаги и увидела бы, что к ней подкрадывается человек с горящими глазами, вытянутые руки которого делали таинственные пассы. Но она ничего не слышала, ничего не видела. Опоенная снотворным наркотическим средством, она не могла знать, что ее сон мало-помалу превращался в транс. Она не сознавала, что поднялась, набросила на свое легкое платье плащ, зажгла лампу и выскользнула из палатки. Она не слышала, как ее отец, шатаясь, вышел из хижины, потревоженный звуком шагов, не слышала также, что он говорил с Джейкобом Майером, пока она стояла перед ними с лампой в руках, точно привидение.

— Если вы осмелитесь разбудить ее, — прошептал Джейкоб, — она умрет, а потом и вы умрете, — и он дотронулся до револьвера. — Теперь же с ней не случится ничего дурного, клянусь. Идите со мной и смотрите. Молчите! Все зависит от нее.

Подчиняясь странной силе его голоса и взгляда, Клиффорд двинулся за Майером.

Они прошли по извилистому входу в пещеру — первым Джейкоб спиной вперед, точно герольд перед королевским лицом, потом само это королевское лицо в образе девушки с длинными распущенными волосами и похожей на мертвую, в плаще и с лампой в руке, и, наконец, старый белобородый человек. Теперь они были в большой пещере и, миновав открытые могилы, отверстие колодца и алтарь, остановились возле креста.

— Сядьте, — приказал Майер, и Бенита опустилась на ступени у подножия распятия.

Он начал задавать ей множество вопросов, и Бенита, будучи в трансе, отвечала ему, однако тайны сокровищ не открыла. Клиффорд увидел, как страшно изменилось ее лицо, как голова опустилась на колени…

— Я умираю, — прошептала Бенита.

Глава XIX

Пробуждение

Одним прыжком старик отец очутился возле Майера, одной рукой схватил его за горло, а другой вытащил из-за пояса нож.

— Сатана! — задыхаясь, прошептал Клиффорд. — Разбудите ее, или умрете вместе с ней!

Джейкоб уступил. Он подошел к Бените и начал делать движения руками вверх, шепотом произнося повелительные слова. Долгое время они не производили никакого действия на девушку. Отчаяние охватило старика, а Майер до того усердно, с таким бешенством продолжал двигать руками, что пот заструился по его лбу, падая крупными каплями на пол.

Наконец она пошевелилась.

— Слава Богу, я ее спас, — прошептал Джейкоб.

Глаза Бениты открылись; она поднялась на ноги и вздохнула, но не сказала ни слова и, точно спящая, пошла к выходу из пещеры. Она направилась прямо к палатке, где тотчас же бросилась на постель и заснула глубоким сном.

— Не пугайтесь и не беспокойте ее, — посоветовал Майер Клиффорду. — Утром она проснется.

Следующие три дня Бенита прожила в постоянном страхе, опасаясь, что Майер опять подложит в ее пищу или питье снотворное средство и начнет месмеризировать ее. Она не брала в рот ничего, что побывало возле Джейкоба. Спала она в хижине отца, старик ложился у входа, положив рядом заряженное ружье. Клиффорд пообещал Джейкобу, что если он застанет его за новой попыткой месмеризма, то застрелит, однако молодой человек совсем не боялся Клиффорда.

В течение долгих ночных часов старик и Бенита караулили попеременно. То спал отец, то она. Не всегда напрасно прислушивалась девушка: раза два, по крайней мере, она слышала крадущиеся шаги у хижины и чувствовала страшное влияние Джейкоба. Тогда она будила отца и шептала ему:

— Он здесь, я слышу, он здесь.

К тому времени, когда старик с трудом поднимался на ноги (он сильно слабел и страдал от острого ревматизма), все исчезало. Только из темноты до него доносились звуки удаляющихся шагов и чей-то тихий смех.

Наступило третье утро, утро страшной среды. В эту ночь ни Бенита, ни ее отец не сомкнули глаз и перед зарей стали долго и серьезно говорить о своем положении.

— Разве невозможно, отец, убежать? Может быть, проход к лестнице не настолько заложен, чтобы мы не могли спастись.

Клиффорд подумал о своих негнущихся ногах, о боли в спине, покачал головой и ответил:

— Не знаю, Майер никогда не подпускал меня близко к ней.

— А почему ты не пойдешь посмотреть? Ты знаешь, он теперь встает очень поздно, так как всю ночь не ложится. Возьми бинокль и осмотри стену из старого дома, который стоит рядом. Джейкоб не увидит и не услышит тебя: если же пойду я, он, конечно, проснется. А я поднимусь на конус.

— Но ведь ты же не… — начал он и остановился.

— Нет, конечно нет. Я не повторю поступка португалки, пока обстоятельства не доведут меня до этого, я просто хочу посмотреть. С конуса можно видеть далеко. Может быть, матабелы уже ушли.

Когда стало достаточно светло, они вышли из хижины. Клиффорд, прихрамывая, пошел к стене, а Бенита направилась к конусу.

Матабельского лагеря не было видно, потому что он раскинулся во впадине, почти у подножия крепости. За ним поднимался откос пригорка; может быть, эта легкая возвышенность находилась приблизительно в миле от того места, на котором стояла девушка, и на ее гребне она увидела что-то вроде фургона, кругом двигались человеческие фигуры. Они кричали: благодаря тишине африканского утра звуки их голосов долетали до Бениты.

Когда туман рассеялся, она ясно рассмотрела фургон, запряженный волами; очевидно, матабелы только что захватили повозку и окружили ее. Однако теперь дикари были заняты чем-то другим. Они указывали копьями в сторону конуса Бамбатце.

Бенита сообразила, что при ярком свете на фоне неба ее отлично видно из долины. Да и не только их; вскоре показался белый человек и поднял что-то — ружье или подзорную трубу. По красной фланелевой рубашке и широкополой шляпе на его голове она решила, что это белый. Вид ангела в небесах вряд ли бы больше обрадовал Бениту, которая чувствовала себя такой несчастной!

Но что делать здесь белому и его фургону? И почему матабелы не убили его сразу? По-видимому, у дикарей не было жестоких намерений; они продолжали размахивать руками и разговаривать, пока белый стоял, подняв подзорную трубу, если это была труба. Так продолжалось очень долго; пришли еще матабелы и увели белого в свой лагерь.

Бенита спустилась с конуса.

— Что случилось? — спросил отец, заметив ее взволнованное лицо.

— Там стоял фургон с белым человеком. Я видела, как матабелы захватили его.

— В таком случае мне очень жаль беднягу, — ответил Клиффорд. — Но что мог делать здесь белый? Вероятно, это был какой-то охотник, попавший в ловушку.

Лицо Бениты омрачилось.

— Я надеялась, что он поможет нам.

— С таким же успехом он мог надеяться, что мы поможем ему. Он погиб, и все кончено. Что же? Да будет мир его душе, а нам надо думать о себе. Я осмотрел стену; уйти невозможно.

— А где мистер Майер? — спросила Бенита.

— Он спит, завернувшись в одеяло, в маленьком шалаше у лестницы. По крайней мере, мне так показалось, хотя было очень трудно различить его в тени; во всяком случае, я видел его ружье, оно стояло возле дерева. Ну, пойдем завтракать. Он, конечно, скоро явится к нам.

В первый раз после воскресенья Бенита с удовольствием поела сухарей, размоченных в кофе. Хотя Клиффорд был вполне уверен, что белый уже погиб от матабельских копий, вид этого человека придал ей новые силы; это снова вернуло ее к миру людей. В конце концов, разве не мог он как-нибудь спастись?

Глава ХХ

Майер видит привидение

К ужину неожиданно вернулся Майер. Он был бледен, но казался здоровым.

— Сегодня утром у меня был какой-то припадок, — объяснил Джейкоб, — это последствие галлюцинации, которая расстроила меня, когда моя лампа погасла в пещере. Помню, что мне вообразилось, будто я видел привидение, хотя я прекрасно знаю, что их не существует. Я жертва разочарования, тревоги и других, еще более сильных впечатлений, — прибавил он, глядя на Бениту. — Поэтому, пожалуйста, забудьте все, что я говорил и делал и… вы дадите мне поужинать?

Бенита исполнила его просьбу, и он стал есть молча с удовольствием. Когда Джейкоб поужинал, он снова заговорил.

— Я пришел сюда по делу, хотя знаю, что мое посещение неприятно вам. Видите ли: крепость Бамбатце мне надоела, и я нахожу, что пора добиться нашей цели, а именно отыскать спрятанное золото. Как мы все знаем, этого можно достигнуть только путем ясновидения одного из членов нашего общества и гипнотической силы другого. Мисс Клиффорд, прошу вас позволить мне привести вас в состояние транса.

— А если я откажусь, мистер Майер?

— Тогда, к сожалению, мне придется прибегнуть к таким средствам, которые заставят вас послушаться. Против моего желания я буду вынужден пожертвовать жизнью вашего отца, упрямство которого вместе с его влиянием на вас становится между нами и блестящей будущностью. Нет, Клиффорд, — прибавил он, — не протягивайте руки к ружью, потому что я уже прицелился в вас из револьвера и в то мгновение, когда вы дотронетесь до оружия, выстрелю. Ах, вы, бедный старик, неужели вы можете представить себе хотя бы на секунду, что вы, больной, слабый, с окостеневшими руками и ногами, в состоянии одолеть мою ловкость, ум и силу? Ведь я мог бы двенадцатью способами убить вас раньше, чем вы успели бы двинуть пальцем, и, клянусь Богом, в которого я не верю, я убью вас, если ваша дочь не станет уступчивее.

— Увидим, мой друг, — засмеялся Клиффорд. — Я не уверен, что Бог, в которого вы не верите, не убьет вас раньше этого.

Бенита подняла голову и неожиданно сказала:

— Прекрасно, мистер Майер, я согласна. Завтра утром вы попробуете загипнотизировать меня на прежнем месте, в пещере перед крестом.

— Нет, — быстро ответил он. — Это было не там, а здесь, и здесь я буду снова месмеризировать вас.

— Я выбрала то место, — упрямо повторила Бенита.

— А я выбрал другое место для опыта, мисс Клиффорд.

— Вы не согласны, потому что боитесь войти в пещеру, мистер Майер.

— Не все ли равно, боюсь я или нет? — в бешенстве выпалил Джейкоб. — Выбирайте: хотите вы подчиниться моему желанию или рискнуть жизнью вашего отца? Завтра утром я приду за ответом; если вы еще будете упрямиться, он умрет через полчаса, и вы останетесь наедине со мной. О, вы можете считать меня злым и низким, но не я причиняю зло, а вы, вы! Вы принуждаете меня привести в исполнение казнь…

Он вскочил и отошел от них спиной вперед, продолжая целиться в Клиффорда. Вот Джейкоб исчез, скрылись из вида и его глаза, которые в темноте горели, как львиные.

— Отец, — произнесла Бенита, удостоверившись, что Майер ушел. — Этот сумасшедший действительно хочет убить тебя.

— Ничего, дорогая. Я знаю, что не доживу до завтрашнего вечера, если только я не убью его прежде или не сумею как-нибудь спрятаться от него.

— Хорошо, — сказала Бенита. — Я думаю, тебе удастся спрятаться. Мне пришла в голову одна мысль. Он боится войти в подземелье, я уверена в этом. Спрячемся там. Мы можем взять с собой запасы пищи, а в пещере есть колодец. Ему же, если не пойдет дождь, нечего будет пить.

— Но как же, Бенита? Мы не можем вечно оставаться в темноте.

— Мы останемся там до тех пор, пока не случится чего-нибудь. Может быть, с ним сделается припадок буйного помешательства и он убьет себя. Может быть, он попытается напасть на нас, и тогда нам придется защищаться от него. Может быть, откуда-то подоспеет помощь. В худшем случае мы только умрем там, как умерли бы здесь.

Глава XXI

Голос мертвых

Отец и дочь торопливо перенесли свои немногие вещи в пещеру. Сначала они захватили бо́льшую часть своего небольшого запаса пищи, три ручные лампы и весь керосин; впрочем, его осталась всего одна жестянка.

Вернувшись из пещеры, они взяли ведро, патроны и свою одежду. Позже, не видя никаких признаков Майера, старик и девушка решились даже унести с собой палатку, чтобы сделать из нее убежище для Бениты, а также заготовленное топливо.

Все было закончено; стрелки часов показывали далеко за полночь, и Клиффорды до того устали, что, несмотря на грозившую опасность, бросились на полотно палатки, лежавшее грудой у подножия креста, и заснули.

Когда Бенита проснулась, лампа погасла, а кругом стояла тьма. К счастью, девушка вспомнила, куда она положила спички и фонарь со вставленной свечой. Она зажгла свечу и посмотрела на часы. Было около шести. Вероятно, наступил рассвет; часа через два Джейкоб Майер должен был узнать, что они ушли.

Ее отец все еще спал; она взяла одну из веревок от палатки, пошла ко входу в пещеру и в конце последней извилины туннеля, в том месте, где когда-то была дверь, привязала ее с одной стороны к каменному выступу, поднимавшемуся дюймов на восемнадцать над полом, а с другой продела в отверстие, высеченное в толще камня, для того чтобы вставлять в него каменный или железный болт. Она знала, что у Майера не осталось ни лампы, ни керосина, а были только спички и, может быть, несколько свечей. Значит, если бы Джейкоб решился войти в пещеру, он, по всей вероятности, споткнулся бы о веревку и шум его падения предупредил бы их. Бенита вернулась, вымыла лицо и руки водой, которую достали из колодца, и вообще привела себя в порядок.

Наконец старик проснулся, и Бенита очень обрадовалась, что она больше не одна. Отец и дочь позавтракали несколькими сухарями и водой, потом Клиффорд уселся у входа, держа наготове ружье, а Бенита принялась устраиваться.

Занимаясь устройством нового приюта, она услышала у входа в пещеру шум: это Джейкоб Майер бросился вперед и упал, споткнувшись о веревку. Девушка подбежала к отцу, держа в руке фонарь. Старик, подняв ружье, крикнул:

— Если вы войдете сюда, я пущу в вас пулю.

Джейкоб ответил, и его голос глухо прозвучал под сводом:

— Я не хочу входить, подожду, пока выйдете вы. Вы долго не проживете в пещере. Ужас темноты убьет вас. Мне остается только сидеть и ждать.

Он рассмеялся; раздался шум его удалявшихся шагов.

— Что нам делать? — с отчаянием спросил Клиффорд. — Без света мы жить не можем, если же у нас будет свет, Майер, конечно, проползет ко входу и застрелит нас. Теперь он окончательно помешался; я слышу это по его голосу.

— Нужно заложить проход камнями. Смотри, — и она указала на груды обломков, упавших с потолка от взрыва, и на куски цемента, которые они ломами отбили от пола. — Теперь он в течение нескольких часов не вернется, — вероятнее всего, не придет до ночи.

Они принялись работать, и никогда еще не трудилась так Бенита, как в этот день. Те из обломков камней, которые им удавалось поднять, они вместе относили ко входу; другие, потяжелее, подкатывали ломом. Час за часом работали Клиффорды. К счастью для них, проход имел не более трех футов в ширину и шести футов шести дюймов в высоту; материала же у них было много. К вечеру старик и Бенита совершенно завалили туннель, выстроив в нем нечто вроде стены в несколько футов толщиной; изнутри они укрепили свою стену подпорками, которые привязали к остаткам дверных петель и отверстий для болтов, выбрав эти жерди из стволов деревьев, приготовленных для топлива.

Когда они прикатили и уложили на место продолговатый обломок скалы, чтобы удерживать концы жердей, служивших поддержкой камней, и не давать этим укреплениям скользить по цементному полу, Клиффорд внезапно вскрикнул:

— У меня страшная боль в спине, Бенита, помоги мне пройти в палатку. Я должен лечь.

Медленно, с большим трудом они отошли вглубь пещеры. Клиффорд опирался на плечо Бениты и на палку, но все-таки еле переступал ногами; в палатке он бессильно упал на одеяло.

Прошли три ужасных дня; конец приближался. Хотя Бенита старалась заставить себя есть, но могла с трудом кое-как поддерживать свои силы. Теперь, когда проход был заложен, атмосфера под старым сводом сгущалась, портилась от дыма костра, который ей приходилось зажигать, и душила ее. Недостаток сна истощал силы девушки, она начала сознавать, что для нее и для ее отца приходит конец.

Однажды Бенита спала возле больного, и его стоны разбудили ее. Она поднялась, подошла к углям маленького костра, подогрела отвар из сушеного мяса и заставила отца проглотить несколько ложек этого бульона, потом почувствовала невероятную слабость и сама выпила остаток отвара. Мало-помалу Клиффорд успокоился и снова заснул. Она же стала думать. Но думы ни к чему не привели.

Бенита взяла фонарь и обошла подземелье; выстроенная ими стена была цела и невредима, и, глядя на нее, девушка с завистью подумала, что там, за этими камнями, струится свежий воздух, блестят далекие звезды. Бенита опять вернулась назад, прошла мимо ям, вырытых Джейкобом, мимо открытой могилы монаха, наконец, подняв фонарь, поднялась к распятию и осветила увенчанную терновым венком голову Христа.

Бенита упала на колени и стала горячо молиться. Она молилась так, как еще никогда в жизни; это успокоило ее, и, не отходя от креста, девушка заснула.

Ей приснилось, что она сидит в состоянии транса на этой же самой ступени и что какой-то голос шепчет ей:

— Обними ноги Христа; двинь их в левую сторону. Ты пройдешь вниз, в комнату, где лежит золото, потом к реке.

Бенита проснулась. Бессознательно, не отнимая рук, она потянула ноги скульптуры в левую сторону, но без всякого успеха. Она сделала вторую попытку. Опять ничего. Это был только сон, конечно, но какой странный сон! В припадке безумного раздражения Бенита напрягла все свои силы и нажала на каменные ноги. Они немного отодвинулись. Еще. Совсем повернулись в том месте, где на теле статуи была изображена драпировка. Бенита увидела начало лестницы. Оттуда на нее пахнула свежая, холодная струя. С радостью вдохнула она чистый воздух.

С сильно бьющимся сердцем Бенита вскочила. Потом, схватив фонарь, подбежала к палатке, в которой лежал ее отец.

Глава XXII

Голос живого

Клиффорд проснулся.

— Где ты была? — недовольно спросил он. — Я тебя ждал. Что случилось? Умер Майер? Мы свободны?

Бенита покачала головой.

— Несколько часов назад он был жив; я слышала, как он кричал и бесновался за стеной. Но мне кажется, что я нашла…

— Что ты нашла? Не помешалась ли ты, как Джейкоб?

— Я нашла ход, ведущий к золоту. Он начинается за крестом, в том месте, которое никто не подумал осматривать. Я расскажу тебе потом, что случилось…

Золото, по-видимому, совсем не заинтересовало Клиффорда. В его положении все богатства Африки были безразличны. Кроме того, само название проклятого клада, который привел их к такому жалкому концу, было ему ненавистно.

— А куда ведет этот ход? Ты посмотрела? — спросил он.

— Нет. Но он выводит наружу; оттуда дует свежий воздух. Как думаешь, ты сможешь идти с моей помощью?

Ее отец внимательно посмотрел на нее.

— Я не могу, дорогая, подняться на ноги; значит, об этом нечего и говорить. Но ты можешь идти — и уйди.

— Как? Оставить тебя? Никогда!

— Разве ты не видишь, — прибавил старик, — что в этом заключается единственная надежда на спасение? Может быть, ты принесешь мне помощь раньше, чем наступит конец. Очень может быть, что этот проход заканчивается у стены первой части крепости, там, где стоят лагерем макаланги. В таком случае ты отыщешь Молимо, либо, если он умер, Тамаса, или кого-нибудь еще, и они придут к нам на помощь. Иди, Бенита, иди тотчас же!

— Я об этом не подумала, — ответила она изменившимся голосом. — Конечно, ты прав. Во всяком случае, я могу посмотреть, вернуться и сказать тебе.

Бенита поставила возле отца остатки керосина, чтобы он мог долить в лампу, потому что старик еще вполне владел руками. Кроме того, она положила рядом оставшиеся крошки сухарей, немного сушеного мяса и придвинула к нему ведро с водой. Потом, надев плащ, положила в один из его карманов сушеного мяса, в другой спички и три из четырех оставшихся свечей, четвертую отдала отцу. Когда все было готово, девушка опустилась на колени, горячо поцеловала Клиффорда и помолилась, прося Небо сохранить их обоих и дать им возможность свидеться.

Они снова обнялись и поцеловались. Не решаясь говорить, Бенита вырвалась из его объятий, прошла через дверь, устроенную в нижней части креста, и на мгновение остановилась. Потом она положила обломок камня так, чтобы дверь эта не могла сама собой закрыться за нею. Сначала девушке показалось, что часть креста двигалась при помощи какой-то пружины; но теперь она увидела другое: каменная глыба опиралась на три каменные же петли. Собравшаяся пыль затрудняла ее движение и в то же время совершенно скрывала от глаз тонкие щели. Дверь была до такой степени хорошо пригнана, что человек, не знавший тайны ее существования, не мог открыть ее, если бы даже искал второго выхода из пещеры в течение многих месяцев или даже многих лет.

В ту минуту Бенита обратила мало внимания на все эти подробности, но позже она увидела, что узкий проход за дверью и ступени, спускавшиеся от него, были сделаны с таким же тщанием и совершенством, как и сама дверь. Очевидно, тайный ход не относился к португальскому периоду.

Держа фонарь в руке, Бенита шла по ступеням, считая их. После тринадцатой оказалась площадка. Здесь она увидела первые следы того клада, который причинил им столько страданий. Что-то заблестело возле ног девушки. Она подняла — это был золотой брусок, весивший две-три унции. Бросив золото, Бенита посмотрела вперед и, к своему отчаянию, увидела железную дверь с деревянными болтами. Однако они не были задвинуты, и, когда девушка надавила на дверь, она заскрипела на ржавых петлях и открылась. Бенита стояла на пороге сокровищницы.

Это было квадратное помещение величиной с маленькую комнату, загроможденное почти до самого сводчатого потолка маленькими кожаными мешками. Как раз у двери лежал один из этих мешков. Он, очевидно, свалился сверху и лопнул. В нем было золото, частью в слитках, частью в самородках; все они, рассыпанные блестящей грудой, валялись на полу перед Бенитой.

Бросив еще один взгляд на все это бесценное, принесшее несчастье сокровище, Бенита ушла; ведь ей хотелось найти золото жизни и свободы для себя и того, кто лежал больной там, наверху. Что, если лестница здесь и закончилась? Бенита остановилась, огляделась и не различила другой двери. Желая видеть лучше, она открыла стекло фонаря. Выхода, казалось, не было, и сердце девушки замерло. Только почему пламя свечи сильно колебалось? И почему так глубоко под землей был свежий воздух? Бенита сделала шага два вперед и вдруг заметила, что отпечатки ног, по которым она шла, исчезли. Она остановилась.

И вовремя. Сделай Бенита еще один шаг, она упала бы в глубокое отверстие в полу. Когда-то его закрывал камень, но его отодвинули в сторону. Он стоял прислоненный к стене. Бенита обрадовалась: ее слабые руки не отодвинули бы массивной глыбы, даже если бы она разглядела ее под слоем пыли.

Теперь она увидела, что вдоль уходившей вниз стенки бежала другая лестница, тоже из камня, но очень узкая и крутая. Бенита без колебаний начала спускаться; сто ступеней, двести, двести семьдесят пять…

Лестница окончилась; девушка очутилась в естественной пещере: ее стены и потолок были составлены из неотесанных камней, и вода сочилась по ним, капая на пол. Пещера была не очень велика, и в ней стоял ужасный запах ила и еще какое-то зловоние. Бенита опять начала осматриваться при слабом свете свечи, но выхода не заметила. Зато тут было нечто другое; девушка наступила на предмет, который приняла за камень, и, к ее ужасу, этот камень зашевелился под ней. Она услышала страшный лязг челюстей; резкий удар по ноге чуть не свалил ее, и когда Бенита отскочила, то увидела громадное безобразное существо, бросившееся в темноту. Она наступила не на камень, а на крокодила, который жил здесь. С криком ужаса Бенита вернулась на лестницу. Смерти она ждала, но погибнуть в зубах крокодила…

А между тем, стоя и задыхаясь, она вдруг почувствовала благодатную надежду. Если крокодил мог пробраться в этот грот, он мог и выбежать из него, а там, где проходило такое большое животное, могла проскользнуть и женщина; в противном случае крокодил не выбрал бы этого места своим жилищем. Она собралась с духом, покачала во все стороны фонарем, чтобы отогнать крокодила, который мог скрываться в пещере; однако, не увидев и не услышав ничего больше, Бенита опять подошла к тому месту, где наступила на страшное пресмыкающееся. Очевидно, тут было его ложе, длинное тело животного отпечаталось в иле, а кругом лежали остатки съеденных тварей. Кроме того, маленькая тропинка бежала к отдаленной стенке — тропинка, по которой заползал сюда крокодил.

Бенита пошла по этому пути; он, по-видимому, вел к сплошной стене. Заря еще не зажглась, но заходящая луна и звезды светили достаточно. Девушка остановилась и огляделась. Над нею громоздилась последняя, внешняя стена Бамбатце, которую всегда омывала река, за исключением периода мелководья.

Бенита осмотрелась кругом, чтобы запомнить местность на тот случай, если ей придется вернуться ко входу в пещеру. Это было нетрудно: там, где отвесная стена утеса немного выдавалась вперед, как раз на том самом месте, куда, по преданиям, упало тело сеньориты Ферейры, — из расщелины росла пестрая мимоза. Чтобы видеть след крокодиловой дорожки, девушка пригнула к земле тростник; она зажгла несколько фосфорных спичек и бросила их перед собой, чтобы их запах испугал крокодила, если ему вздумается вернуться. Потом она поставила свой фонарь на камень возле входа в пещеру.

Наконец Бенита двинулась вперед; если бы река была полна воды, это было бы невозможно или пришлось бы плыть. Теперь же между Замбези и отвесным каменистым краем горы, на которой поднималась большая стена, оставалась узенькая полоска болотистой почвы; по ней-то и шла Бенита.

Бенита обогнула угол стены и ступила на сухую землю. Невдалеке, как она знала, раскинулся матабельский лагерь. Но в тумане девушка не увидела ни одного дикаря. Вероятно, их костры потухли, и ей удалось случайно проскользнуть между двумя далеко расставленными часовыми… Скорее инстинктивно, чем руководствуясь разумом, мисс Клиффорд направилась к тому бугорку, на котором она видела фигуру белого; в ней шевелилась смутная надежда отыскать его там. Она продолжала идти вперед, все вперед — и вдруг натолкнулась на что-то мягкое и теплое; это был вол, привязанный к ярму, за ним виднелись другие, дальше белела крыша фургона.

Значит, они все еще здесь. Но где белый человек? В густом тумане Бенита подползла к телеге. Потом, не видя и не слыша ничего, поднялась на козлы и, раздвинув полы, закрывавшие внутренности фургона, заглянула в него. Хотя из-за тумана она все еще ничего не видела, но до нее донесся звук дыхания спящего человека. Она тотчас же подумала, что в фургоне спит белый; кафры так не дышат. Не зная, что делать, Бенита продолжала стоять на коленях, и белый человек, вероятно, сквозь сон почувствовал ее присутствие; он прошептал несколько слов. Боже!.. Это были английские слова! Он вдруг зажег спичку и засветил свечу, вставленную в пивную бутылку. Бенита не могла рассмотреть его лица, потому что он закрывал его рукой. К тому же свеча разгоралась очень медленно. Но девушка разглядела дуло револьвера, направленное прямо на нее.

— Ну, мой черный друг, — произнес приятный мягкий голос, — уходите, или я выстрелю. Раз, два… О боже!

Свеча разгорелась, осветив бледное и прозрачное, как у эльфа, лицо Бениты и ее длинные черные волосы, упавшие ей на плечи; пламя отразилось в ее глазах. Но она еще ничего не видела, свет ослепил ее.

— О боже мой! — произнес голос. — Бенита, Бенита! Может быть, вы пришли позвать меня за собой? О, я готов, моя дорогая, я готов! Что же, теперь вы ответите мне на мой вопрос?

— Отвечу, — прошептала она, сползла вниз и бросилась к нему на грудь.

Она узнала его наконец. Мертвый он или живой — ей было все равно; она пробралась к нему из недр ада и отыскала свой рай…

Глава XXIII

Бенита дает ответ

— Ваш ответ, Бенита? — как бы в забытьи произнес Роберт; все казалось ему грезой.

— Разве я не ответила вам много месяцев назад? Ах, помню, я ответила только в сердце, а не вслух, когда случилось несчастье. Но теперь я не могу говорить; я пришла сюда, чтобы спасти отца.

— Где он, Бенита?

— Умирает в пещере наверху, вот в этой крепости. Я спустилась по тайной дороге. Матабелы еще здесь?

— Да, — ответил он, — но случилось многое. Час назад мой сторож проснулся и сказал, что от их правителя Лобенгулы явился гонец, и теперь он толкует о новом приказании своего властителя. Вот почему вы смогли пробраться сюда; не то часовые закололи бы вас своими ассегаями, — и он нежно поцеловал ее руку.

Даже в эту минуту, несмотря на истощение, на все свои несчастья, девушка вспыхнула; когда она подняла глаза, в них стояли слезы.

— Благодарю вас. Теперь мне все равно, что случится со мной, а все, что было, — ничтожно. Но мы не можем уйти?

— Не знаю, — ответил он, — и сомневаюсь. Посидите на козлах, пока я немного приведу себя в порядок. Потом мы все увидим.

Бенита вышла из фургона. Туман редел. Теперь сквозь его дымку она увидела картину, от которой ее сердце сжалось; между нею и горой Бамбатце виднелись толпы матабелов; огромным потоком лились они к фургону Сеймура, двигаясь по берегу реки. Ее и Роберта отрезали от крепости… Минуты через две к ней подошел Сеймур. Она с беспокойством посмотрела на него. Он казался старше, чем в тот день, когда они расстались на палубе «Занзибара», лицо его стало серьезно и обросло бородой; кроме того, он прихрамывал.

— Я боюсь, что пришел конец, — сказала она, указывая на матабелов.

— Да, по-видимому, так. Но, как и вы, я скажу, разве это важно теперь? — он взял ее пальчики в свою руку и прибавил: — Будем же счастливы, пока это возможно, будем счастливы, хотя бы несколько минут. Они скоро придут сюда.

— Вы пленник? — спросила она.

— Да. Я ехал по вашему следу; ведь я был здесь раньше и знал дорогу. Матабелы поймали меня и, по своему обыкновению, собирались убить, но одному из них, поумнее остальных, пришло в голову, что я, как белый человек, может быть, помогу им взять крепость. Я был уверен, что вы тут. Я видел, как вы стояли наверху, хотя матабелы воображали, будто это дух Бамбатце. Итак, я не думал помогать им, потому что в таком случае… Вы знаете, что бывает, когда матабелы штурмом берут какое-нибудь место. С другой стороны, зная, что вы еще живы, я тоже не хотел умирать. Поэтому я заставил их работать, сверлить камни ассегаями и маленькими острыми топорами. Они проделали углубление в двадцать футов, а по моим расчетам остается сделать ход в сто сорок футов. Прошедшей ночью матабелы нашли, что с них достаточно такого туннеля, и снова заговорили о том, чтобы меня убить, если я не подскажу им другого, лучшего образа действий. Теперь я не знаю, что будет. Ага, вот и они. Спрячьтесь в фургон, скорее!

Бенита повиновалась, но внимательно смотрела и слушала из-за навеса; матабелы же не могли видеть ее. Подошел отряд, состоявший из вождя и двадцати человек его телохранителей. Вождя этого Бенита знала — это был предводитель Мадуна, человек высокой крови, жизнь которого она спасла. Рядом с ним шел зулус из Наталя, кучер Сеймура, говоривший по-английски; он служил переводчиком.

— Белый человек, — сказал Мадуна, — от нашего повелителя пришел гонец. Лобенгула начинает большую войну, и мы ему нужны. Он требует, чтобы мы бросили этот пустой поход и перестали биться против трусов, скрывающихся за стенами. В противном случае мы, конечно, убили бы их всех, всех до одного, хотя бы нам пришлось караулить здесь до глубокой старости. По его повелению, на этот раз мы оставляем их в покое.

Роберт вежливо ответил, что он рад слышать это и желает им доброго пути.

— Пожелай доброго пути себе, белый человек, — послышался суровый ответ.

— Почему? Разве ты хочешь, чтобы я отправился с вами, к Лобенгуле?

— Нет, ты раньше нас уйдешь в крааль властителя, имя которого Смерть.

И вот в ту минуту, когда рука Роберта двинулась к револьверу, спрятанному под его курткой, Бенита быстро вышла из фургона, в котором пряталась, и стала на козлы рядом с ним.

— О, — вскрикнул Мадуна. — Это белая девушка! Как явилась она сюда? Да, это великое волшебство! Разве женщина может летать, как птица?

Все с изумлением посмотрели на нее.

— Не все ли тебе равно, как явилась я сюда, вождь Мадуна? — по-зулусски ответила Бенита. — Но я скажу, зачем я пришла сюда. Я хочу помешать вам омочить ваши копья невинной кровью и навлечь на свои головы проклятие. Ответь мне, Мадуна. Скажи, кто подарил жизнь тебе и твоему брату, там, вон за этой стеной? Ведь в ту минуту макаланги разорвали бы вас обоих, как гиены разрывают антилопу. Сделала это я или кто-нибудь другой?

— Инкози-каас, предводительница, — ответил великий вождь и в виде салюта поднял свое большое копье. — Ты и никто другой!

— А что ты обещал мне тогда, вождь Мадуна?

— Высокорожденная девушка, я обещал подарить тебе твою жизнь и вернуть все тебе принадлежащее, если ты когда-нибудь будешь в моей власти.

— Лжет ли вождь амандабелов, человек высокой крови, как макаланский раб? Делает ли он еще худшее? Говорит ли только половину правды, как обманщик, покупающий и удерживающий половину платы? — с презрением спросила она. — Мадуна, ты обещал подарить мне не одну, а две, две жизни и все добро, принадлежащее двоим.

— Инкози-каас! Я дарю тебе жизнь этой белой лисицы, твоего мужа, и надеюсь, что он не обманет тебя, как обманул нас, и не заставит тебя вскапывать камень вместо почвы. — И он с бешенством посмотрел на Роберта. — Я отдаю тебе его и все, что тебе принадлежит. Ты еще просишь чего-нибудь?

— Да, — спокойно произнесла Бенита. — У вас много волов, которых вы отняли у макалангов. Мои уже съедены, а мне нужны животные, чтобы везти мой фургон. Я прошу тебя подарить мне двадцать штук и, — прибавила она, подумав немного, — еще двух коров с телятами, потому что мой отец болен и ему нужно молоко.

— Дайте ей все это, дайте, — сказал Мадуна с таким трагическим движением руки, которое, при других обстоятельствах, наверно, рассмешило бы Бениту. — Да выбирайте хороших и поскорее, раньше, чем она потребует от нас наших щитов и копий, потому что она спасла мне жизнь.

Несколько дикарей тотчас же ушли за коровами и скоро их пригнали.

Пока происходило все это, большое войско матабелов собиралось в низине справа от стоянки фургона. Теперь дикари проходили отрядами, впереди которых шли мальчишки и несли циновки и котлы для варки пищи; многие из них также гнали захваченных овец и крупный рогатый скот. К этому времени история Бениты, белой неуязвимой колдуньи, таинственно слетевшей с вершины утеса в фургон пленника, распространилась между ними. Матабелы узнали также, что именно она спасла их вождя от макалангов; слышавшие, как она говорила, восхищались ее умом и тем, как мужественно она защищала себя и добилась своего. Они шли и мысленно оскорбляли макалангов, смотревших на них с высоты скалы, а перед Бенитой, которая стояла на козлах фургона, в виде приветствия поднимали копья.

Это было изумительным и внушающим почтение зрелищем: немногим белым женщинам приходилось такое видеть.

Через полчаса Бенита, Сеймур и два зулуса шли или, вернее, бежали по берегу Замбези.

— Почему вы не двигаетесь быстрее? — нетерпеливо спросила девушка. — О, извините, вы хромаете. Роберт, отчего вы хромаете? И, о, Роберт, почему вы живы? Ведь все клялись и божились, что вы погибли… Я знаю часть вашей истории…

— Все просто, Бенита: я жив, потому что не умер. Когда меня выбросило на берег, я лежал без сознания. Позже солнце привело меня в чувство. Потом меня подняли туземцы, очень добрые люди. Но я не понимал ни слова из их речи.

Из веток они устроили носилки и унесли меня в свой крааль, за несколько миль от берега. Я невероятно страдал, потому что у меня был сломан сустав бедра. Вскоре кафрский врач сложил кости по-своему, и одна нога сделалась на дюйм короче другой, но это все-таки лучше, чем ничего.

У них я пролежал ровно два месяца; на много сотен миль вокруг не было ни одного белого человека, да если бы и был, я не мог бы встретиться с ним. После я, хромая, побрел к Наталю; так прошел еще месяц, наконец купил лошадь. Узнав о слухах, что я умер, я как можно скорее поехал на ферму вашего отца Руи-Крантц и там узнал от старой Салли, что вы отправились искать клад, тот самый клад, о котором я говорил вам на палубе «Занзибара».

Я двинулся по вашим следам, встретил отосланных вами слуг, и они рассказали мне все. В свое время после многих приключений, как говорится в книгах, я попал в лагерь матабелов.

Глава XXIV

Истинное золото

— Нам надо торопиться, — прошептала Бенита на ухо Роберту. — Мой отец при смерти. Я ужасно боюсь, что мы опоздаем…

Они прошли в дверь, которую она открыла утром, и взобрались по лестнице. Так много было пережито ужасов, что Бенита уже не могла вспомнить, как она нашла эту дорогу. Теперь предстояло преодолеть долгий и тревожный путь назад…

— Отец, отец! — крикнула Бенита, подбегая к палатке.

Ответа не было. Она откинула полу, опустила фонарь и посмотрела. Старик лежал бледный, неподвижный. Она опоздала…

— Он умер, умер! — простонала Бенита.

Роберт опустился на колени рядом с ней и осмотрел Клиффорда. С ужасом девушка наблюдала за ним.

— Кажется, он умер, — медленно произнес Роберт. — Но нет, Бенита, я думаю, он еще жив, его сердце бьется, я чувствую. Поскорее влейте ему в рот немного молока.

Сеймур приподнял голову Клиффорда, а девушка дрожащими руками влила молока в рот старика. Сначала оно полилось ему на грудь, но потом он почти автоматически глотнул. Они поняли, что старик жив.

Через десять минут Клиффорд сидел, глядя на молодых людей изумленным взглядом. Стоя у палатки, два зулуса, нервы которых теперь окончательно сдали, смотрели на груду скелетов в углу пещеры, на белый высокий крест и громко стонали, говоря, что их привели на погибель в эту обитель костей и привидений.

— Это Джейкоб Майер так шумит? — слабо спросил Клиффорд. — И где ты так долго была, Бенита? И кто этот джентльмен? Мне кажется, я вспоминаю его лицо.

— Это тот белый, который был в фургоне, отец, старый, вновь оживший друг… Роберт, вы не можете заставить кафров замолчать? Хотя недавно я сама готова была вести себя таким же образом. Отец, отец, неужели ты не понимаешь? Мы спасены, да, мы вырвались из ада, из пасти смерти!

— Значит, Джейкоб Майер умер? — уточнил Клиффорд.

— Я не знаю, где он и что с ним сталось, и мне все равно, но может быть, нам лучше узнать это. Роберт, за стенами сумасшедший. Пожалуйста, велите кафрам разрушить стенку и поймать его. Человек, о котором я говорю, — Джейкоб Майер, компаньон отца. Помните? В течение всех этих тяжелых недель, отыскивая золото, он помешался, хотел меня загипнотизировать и…

— И что еще? Говорил вам о любви?

Она утвердительно кивнула и прибавила:

— Увидев, что все ему не удается, он грозился убить моего отца; нам пришлось спрятаться в пещере и загородить стеной доступ к себе. Наконец я нашла выход…

— Премилый джентльмен этот мистер Майер! — вспыхнув, сказал Роберт. — Только подумать! Вы могли попасть в руки такого негодного человека… Ну, я надеюсь скоро справиться с ним.

— Не причиняйте ему вреда, дорогой. Помните, он не отвечает за свои поступки. На днях ему показалось, будто он видел здесь привидение.

— Если только он не будет держаться хорошо, он, вероятно, вскоре сам увидит очень много духов, — ответил Сеймур.

Они подошли к выходу из пещеры и как можно бесшумнее начали работать, разрушая стену и уничтожая в короткое время то, что было выстроено с таким большим трудом. Когда почти все камни были сняты, зулусам сказали, что за стеной враг и что они должны помочь поймать его, впрочем не причиняя ему вреда. Зулусы охотно согласились на все, ради того чтобы выбраться из страшного подземелья; они были готовы стать лицом к лицу с толпой врагов.

Теперь в стене образовалось большое отверстие, и Роберт попросил Бениту отойти в сторону. Едва его глаза привыкли к тусклому свету, проникавшему в начало туннеля, он вынул револьвер и знаком приказал кафрам сделать то же. Тихо шли они вдоль подземного прохода, чтобы солнечный свет не ослепил их; Бенита ожидала с бьющимся сердцем. Прошло немного времени — она не заметила сколько, — и вдруг в тишине послышался звук ружейного выстрела. Ждать больше Бенита не могла. Она бросилась по извилистому туннелю, и вот, как раз у входа в него, с трудом рассмотрела, что двое белых катаются на земле, а кафры ждут момента схватить одного из них. Вскоре они добились своего, и Роберт поднялся, отряхивая пыль с ладоней и колен.

— Премилый джентльмен этот Джейкоб Майер, — повторил он. — Я мог застрелить его, он стоял ко мне спиной, но не сделал этого по вашей просьбе. Потом я оступился на больную ногу; тогда он обернулся и выстрелил из ружья. Видите, — и он показал на свое раненное пулей ухо. — К счастью, я схватил его раньше, чем он успел сделать второй выстрел.

Бенита не могла выговорить ни слова. Она только схватила руку Роберта и поцеловала ее, потом посмотрела на Джейкоба.

Он лежал на спине, и двое рослых зулусов держали его за ноги и за руки. Губы Майера растрескались, посинели, распухли, лицо было почти черно, но в глазах горел свет безумия и ненависти.

— Я вас знаю, — прохрипел он, обращаясь к Роберту, — вы тоже призрак, призрак того утопленника. Не то моя пуля убила бы вас!

— Да, мистер Майер, — ответил Сеймур, — я привидение. Ну, ребята, вот веревка, свяжите его руки за спиной и обыщите его. В этом кармане револьвер.

Кафры повиновались, и скоро обезоруженный Майер был привязан к дереву.

— Воды, — простонал он. — Уже много дней я пил только росу, которую слизывал с листьев.

Бенита быстро побежала в пещеру и вернулась с кружкой воды.

— Что же, опомнились теперь? — спросил Роберт, когда он напился. — Если да, выслушайте меня: у меня есть для вас хорошие вести. Клад, который вы искали, найден. Мы дадим вам половину золота, один из фургонов и несколько волов; уезжайте скорее. Если же вы снова попадетесь мне на глаза раньше, чем мы переселимся в цивилизованную страну, я застрелю вас, как собаку.

— Вы лжете, — мрачно произнес Майер. — Вы хотите выбросить меня в пустыню, чтобы я попал в руки макалангов или матабелов.

— Хорошо, — ответил Роберт, — отведите его, куда я скажу. Я покажу ему, говорил ли я правду.

Зажгли фонари; два зулуса потащили Джейкоба. Роберт и Бенита шли сзади. Сначала Майер сильно отбивался, потом, видя, что он не может вырваться, покорился.

Джейкоба подвели к подножию креста; тут Майера, казалось, охватил приступ лихорадки. Потом его втолкнули в дверь и показали дорогу по крутой лестнице. Наконец все очутились в хранилище золота.

— Смотрите, — сказал Роберт и, обнажив свой охотничий нож, разрезал один из кожаных мешков; оттуда мгновенно полился целый поток слитков и самородков. — Ну, друг мой, лгун я или нет?

При виде удивительного зрелища ужас Джейкоба совершенно прошел.

— Прелесть, прелесть, — прошептал он, — тут больше, чем я думал, мешки золота! Я стану поистине королем. Нет-нет, это все греза! Я не верю, что золото здесь, развяжите мне руки, дайте пощупать его.

И в полном упоении, обезумев от восторга, он начал осыпать золотыми блестками свою голову и тело.

— Новый вариант мифа о Данае[79], — начал было Роберт саркастическим тоном, но внезапно замолчал, потому что лицо Джейкоба изменилось, изменилось страшно.

Под загаром оно побледнело, глаза Майера расширились, округлились; он протянул руки, точно отталкивая от себя что-то, и весь задрожал; казалось, даже волосы приподнялись у него на голове. Он медленно отступал спиной и упал бы в незакрытое отверстие, если бы один из кафров не оттолкнул его. Джейкоб отступил к отдаленной стене и там замер. Его губы быстро зашевелились, но (и в этом заключалось самое страшное из происходящего) из них не вырвалось ни звука. Вдруг его глаза закатились так, что остались видны только белки, все лицо страшно увлажнилось, точно облитое водой, и он молча упал ничком и больше не шевелился.

Все это было так ужасно, что кафры, завывая от ужаса, повернулись и побежали по лестнице. Роберт бросился к Майеру, схватил его, повернул на спину, положив руку на его грудь, и поднял ему веки.

— Умер, — сказал он. — Лишения, переутомления мозга, разрыв сердца. Вот в чем дело.

Прошла еще неделя. Фургоны были нагружены такими ценностями, какие не часто перевозятся в простых телегах. В одной из них, на истинно золотом ложе, спал еще очень слабый и больной Клиффорд; впрочем, старику уже стало лучше, и можно было надеяться, что он скоро поправится, по крайней мере, на некоторое время. Путешественники надеялись тронуться в путь в этот день, и Роберт с Бенитой, уже совсем готовые, ждали минуты отъезда.

Девушка коснулась руки Сеймура и сказала ему:

— Пойдемте со мной, мне хочется в последний раз увидеть все.

Они поднялись на верхнюю часть крепости по отвесным ступеням, которые уже очистили от камней, набросанных на них Майером; у входа в пещеру зажгли они лампы и пошли в темный коридор. Тут виднелись обломки баррикады, в отчаянии построенной Бенитой; алтарь, холодный и серый, такой же, каким он был, может быть, три тысячи лет назад; гробница монаха, лежавшего теперь рядом с товарищем, так как в его могилу опустили Джейкоба Майера, прикрыв обоих обломками камней, которые разбил безумец в своем стремлении к богатству; на кресте висел белый Христос, вселявший благоговейный страх. Только исчезли скелеты португальцев; Роберт с помощью своих кафров отнес их в пустое хранилище сокровища, закрыл внизу лестницу и заложил дверь сверху, чтобы они наконец могли лежать в покое.

Они вошли на гранитный конус, чтобы посмотреть, как солнце вставало над широкой Замбези. Молодые люди спустились с гранитной глыбы и возле ее подножия увидели старика. Это был Молимо, Мамбо макалангов; они еще издали узнали его белоснежную голову и худое, аскетическое лицо. Подойдя ближе, Бенита увидела его закрытые глаза и шепнула Роберту, что он спит. Однако старик слышал их приближающиеся шаги и даже угадал ее мысли.

— Девушка, — сказал он тихим голосом, — я не сплю, но грежу о тебе, как грезил раньше. Помнишь, в первый день нашей встречи я предсказал тебе счастье, сказав, что ты, знавшая великое горе, в этом месте найдешь счастье и покой. Но ты не поверила словам Мунвали, произнесенным устами его пророка.

— Отец, — ответила Бенита, — я думала, что мне придется отдохнуть только в могиле.

— Ты не хотела мне поверить, — продолжил он, не обратив внимания на ее слова, — а потому попробовала бежать, и твое сердце разрывали ужас и муки, тогда как оно должно было ожидать конца в мире и спокойствии.

— Отец, мое испытание было жестоко!

— Я знаю это, девушка, а потому тебя поддерживал дух Бамбатце. Он погубил человека, который лежит мертвый. Да, да. Тебе он сочувствовал и с тобой уйдет из Бамбатце.

Мамбо поднялся на ноги и, одной рукой опираясь на свой посох, другую положил на голову Бените.

— Девушка, мы больше не встретимся под солнцем; но за то, что ты подарила покой моему народу, за то, что ты бодра, чиста и искренна, да будет над тобою благословение Мунвали, переданное тебе устами его слуги Мамбо, старого Молимо Бамбатце. Конечно, время от времени тебя не минуют слезы и тени печали; но ты будешь жить долго и счастливо с твоим избранником. Ты увидишь детей своих и детей своих детей; да будет и на них благословение. Золото, которое любите вы, белые люди, ваше; оно приумножится в ваших руках и даст пищу голодным, одежду зябнущим. Но в твоем сердце лежит гораздо более богатый запас его, который никогда не истощится, — неисчислимое сокровище милосердия и любви. Спишь ли ты или бодрствуешь, любовь будет держать тебя за руку и наконец проведет через темное подземелье к вечной обители чистейшего золота, к наследию тех, кто его ищет.

Своей палкой он указал на сияющее утреннее небо, по которому плыли маленькие розовые облачка и, поднимаясь все выше, таяли в лазури.

Роберту и Бените они казались светлокрылыми ангелами, широко раздвигавшими черные двери ночи, предвещая всепобеждающий свет, перед которым отступают отчаяние и тьма.

Примечания

1

Я обнаружил восемь видов антилоп, которых мне никогда не приходилось встречать, и много видов растений, главным образом семейства луковичных. — А. К.

2

Имеется в виду Капская колония. — Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

3

Сборник баллад, написанных английским писателем Баргэмом (1788–1845) под псевдонимом Томаса Инголдзби.

4

Наталь — провинция в Южно-Африканском Союзе.

5

Кафры — устаревшее наименование юго-восточных африканских народов.

6

Бамангвато — поселок в Земле Бечуанов.

7

Кап — сокращенное название Кейптауна.

8

Офир — упоминаемая в Библии страна, которая славилась золотом и другими диковинками.

9

Машукулумбве — область в Южной Африке.

10

Изанузи — знахарка.

11

Крааль — в Южной Африке название особого типа деревень: ульеобразных хижин, окруженных общей изгородью.

12

Делагоа — порт и залив, находящийся на юго-восточном побережье Африки.

13

Кварта — 1,14 литра.

14

Баас — господин.

15

Имеется в виду смерть.

16

Ист-Лондон — порт в Южной Африке, на берегу Индийского океана.

17

Мушмула — дерево или кустарник семейства розовые.

18

Вельды — южноафриканская степь.

19

Фунт — 453,6 грамма.

20

Драхма — старинная мера аптекарского веса, равная 3,732 грамма.

21

Чок — сужение канала ствола в дульной части охотничьего ружья.

22

Готтентоты — одна из народностей Южной Африки.

23

Инкоози — вождь.

24

В Изандхлуане во время войны англичан с зулусами был уничтожен английский отряд в тысячу четыреста человек, с шестьюдесятью офицерами (22 января 1879 года).

25

Лорд Челмсфорд — английский генерал, командовавший английскими военными силами в Южной Африке во время войны с зулусами (1879).

26

Кетчвайо — король зулусов, живший во второй половине XIX века.

27

Муча — набедренная повязка.

28

Ассегай — метательный дротик.

29

Да, Бугван!

30

Да, да!

31

Слон! Слон!

32

Вельдскуны — башмаки из сыромятной кожи.

33

Пинта — 0,56 литра.

34

Хинин — вещество из коры хинного дерева, обладающее жаропонижающим и обезболивающим свойствами. Длительное время использовался как основное средство лечения малярии.

35

Галлон — 4,54 литра.

36

Квагга — дикая африканская лошадь.

37

Черная Яма в Калькутте — тюремная камера, где в 1756 году задохнулось много защищавших город англичан.

38

Лье — устаревшая французская мера длины, равная 4,5 километра.

39

Вот вода!

40

Навуходоносор — вавилонский царь. Потеряв рассудок, стал вести себя как зверь. Отлученный от царского стола и роскошного дворца, он жил в поле и питался травой, как вол.

41

Стреляй, господин, стреляй!

42

Чосер (1340–1400) — знаменитый английский поэт, создатель литературного английского языка.

43

Непереводимая игра слов: Scrag — в переводе означает «свернуть шею», то есть иными словами — убить; сына короля зовут Scragga.

44

Фартинг — самая мелкая английская монета.

45

Принц Артур — претендент на английский престол, племянник английского короля Иоанна Безземельного (1199–1216); Иоанн приказал заточить его в крепость и ослепить; мольбы и слезы молодого принца так тронули коменданта крепости де Бурга, что он велел наемникам короля удалиться.

46

Этот жестокий обычай свойственен не только кукуанам — он распространен среди большинства африканских племен и обычно связан с объявлением войны или каким-либо иным важным событием общественной жизни. — А. К.

47

Гетлинг — картечница — старинное огнестрельное оружие, названное по имени его изобретателя, Р. Гетлинга.

48

Твала! Твала! Бей! Бей!

49

С нами Слон!

50

У кукуанов существует закон, по которому ни один человек, в жилах которого течет королевская кровь, не может быть убит, если он сам не дал на это согласия, — правда, он всегда его дает; ему разрешают выбрать, с одобрения короля, несколько противников, с которыми он сражается, пока наконец один из них его не убьет. — А. К.

51

Кимберли — город в Южной Африке; основан в 1872 году; своим развитием обязан алмазным копям.

52

Брекчия — горная порода, состоящая из сцементированных обломков осадочных или вулканических пород.

53

Сталактиты — известковые образования, свешивающиеся в виде сосулек с потолка пещеры.

54

Сталагмиты — известковые образования, поднимающиеся вверх в виде больших сосулек со дна пещеры.

55

Макдуф — шотландский феодал, один из вождей восстания против короля Макбета (XI век).

56

Старшие входят первыми (лат.).

57

Стикс — в древнегреческой мифологии одна из рек «подземного царства», в котором якобы обитали души умерших.

58

Этот необычный способ выражения глубочайшего почтения распространен среди народов Африки; называется он «хлонипа». Согласно этому обычаю, особо почитаемому человеку (обычно после его смерти) дается другое имя, которое сохраняется в народе на долгие времена. — А. К.

59

Нам часто казалось невероятным, как могла мать Игнози с маленьким ребенком перенести трудности путешествия через горы и пустыню, которые чуть не оказались роковыми для нас. Теперь же мне приходит в голову, и я хочу поделиться этой мыслью с читателем, что она, вероятно, пошла по этому второму пути, странствуя, как Агарь, по пустыне. Если это действительно так, то в истории ее спасения нет ничего невероятного. Ее вполне могли повстречать и отвести в оазис какие-нибудь охотники за страусами, как рассказывал сам Игнози. Оттуда она могла постепенно, выбирая плодородные участки земли, идти к югу и добраться до Зулуленда. — А. К.

60

Aasvogel — стервятник (гол. и нем.).

61

В переводе с арабского — «солдат». Использовалось для названия местных африканских племен, взятых на службу в армии европейских колониальных держав. — Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

62

У зулусов существует обычай, согласно которому человек, достигший известных лет и положения, получает право носить кольцо, сделанное из черной камеди, перевитое волосами и отполированное, как бриллиант. Почетное положение супруга нескольких жен также дает право носить такое кольцо. Пока человек не носит кольца, на него смотрят как на мальчика, хотя ему может быть тридцать пять и более лет.

63

Зулусы имеют обыкновение вспарывать живот умершему врагу. У них существует суеверие, что, если не сделать этого, труп распухнет так же, как тело его убийцы.

64

Столица Ассирийского государства, находилась на территории современного Ирака.

65

Крик совы, как я узнал позже, служит сигналом среди племен мазаев.

66

Я видел сотни мечей потом, но никогда не мог понять, как вделываются пластинки золота в сталь оружия. Оружейники Цу-венди поклялись никому не открывать секрета.

67

Позднее я узнал, что этот топор принадлежал дикарю, прозванному Непобедимым.

68

Молодые воины не имеют собственности. Вся добыча, которую они приобретают в битве, принадлежит их отцам или начальникам.

69

Мазаи в апреле 1886 года действительно убили миссионера Гутона и его жену в описанном месте, на берегу Таны; это были первые белые люди, которые пали жертвами жестокого племени.

70

Прибор для измерения атмосферного давления, используется также как высотомер.

71

По шкале Фаренгейта, приблизительно 50° по шкале Цельсия.

72

Вероятно, мистер Квотермейн не знал, что у народа, боготворящего животных, существует обычай ежегодно приносить его в жертву богам.

73

В Цу-венди члены королевского дома должны быть обвенчаны верховным жрецом или назначенным им заместителем.

74

В стране Цу-венди существует обычай носить умерших офицеров на сложенных в виде носилок копьях солдат. — А. К.

75

Я не знаю, кто это. Умслопогас никогда не говорил мне про Галаци. — А. К.

76

Правый борт судна. — Здесь и далее примеч. ред.

77

Ограждение берега.

78

Австрийский врач Ф. Месмер в XVIII веке выдвинул идею «животного магнетизма», с помощью которого можно якобы изменить состояние организма, а также излечивать болезни.

79

Зевс, плененный красотой Данаи, проник к ней в темницу в виде золотого дождя.

Content

Генри Райдер Хаггард
Копи царя Соломона. Приключения Аллана Квотермейна. Бенита
(сборник)

Африка никогда не даст тебе умереть…

Копи царя Соломона

Глава I Я встречаюсь с сэром Генри Куртисом

Глава II Легенда о копях царя Соломона

Глава III Амбопа поступает к нам в услужение

Глава IV Охота на слонов

Глава V Мы идем по пустыне

Глава VI ВОДА! ВОДА!

Глава VII Дорога царя Соломона

Глава VIII Мы приходим в Страну Кукуанов

Глава IX Король Твала

Глава X Охота на колдунов

Глава XI Мы совершаем чудо

Глава XII Перед боем

Глава XIII Нападение

Глава XIV Последний бой Серых

Глава XV Болезнь Гуда

Глава XVI Чертог Смерти

Глава XVII Сокровищница царя Соломона

Глава XVIII Нас покидает надежда

Глава XIX Мы прощаемся с Игнози

Глава XX Найден

Приключения Аллана Квотермейна

Вступление

Глава I Совет консула

Глава II Черная рука

Глава III У миссионера

Глава IV Альфонс и его Анета

Глава V Умслопогас дает обещание

Глава VI Рассвет близок

Глава VII Страшная резня

Глава VIII Альфонс объясняется

Глава IX В неизвестной стране

Глава X Подземный огонь

Глава XI Нахмуренный город

Глава XII Королевы-сестры

Глава XIII Народ Цу-венди

Глава XIV Храм Солнца

Глава XV Песня Зорайи

Глава XVI У статуи Радемеса

Глава XVII Буря начинается

Глава XVIII Война

Глава XIX Свадьба

Глава XX На поле битвы

Глава XXI Вперед! Вперед!

Глава XXII Умслопогас защищает лестницу

Глава XXIII Я все сказал

Глава XXIV Другой рукой

Бенита

Глава I Откровенность

Глава II Конец «Занзибара»

Глава III Как Роберт добрался до берега

Глава IV Мистер Клиффорд

Глава V Джейкоб Майер

Глава VI Дукат

Глава VII Послы

Глава VIII Бамбатце

Глава IX Клятва Мадуна

Глава X Вершина горы

Глава XI Спящие в подземелье

Глава XII Поиски начинаются

Глава XIII Бенита задумывает бегство

Глава XIV Бегство

Глава XV Преследование

Глава XVI Снова в Бамбатце

Глава XVII Первый опыт

Глава XVIII Вторая попытка

Глава XIX Пробуждение

Глава ХХ Майер видит привидение

Глава XXI Голос мертвых

Глава XXII Голос живого

Глава XXIII Бенита дает ответ

Глава XXIV Истинное золото

Примечания