Джонатан Кэрролл

Замужем за облаком

Посвящается Беверли – с признательностью за все и вся

Jonathan Carroll

THE WOMAN WHO MARRIED A CLOUD

Copyright © 2012 by Jonathan Carroll

© В. Дорогокупля, перевод, примечания, 2015

© М. Кононов, перевод, 2015

© А. Гузман, примечания, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Джонатан Кэрролл – уникум. Он рисует мир таким, каким видит. Он открывает окно, которого вы прежде не замечали, и приглашает вас взглянуть через него на мир. И мир этот предстает новым, свежим, очищенным от всякой фальши… Такова магия Джонатана Кэрролла.

Нил Гейман

Я очень люблю книги Джонатана Кэрролла. Они поразительные и забавные, как маленькие щенки ротвейлера, – и они так же могут кусаться.

Одри Ниффенеггер

Читать Джонатана Кэрролла – все равно что смотреть «Секретные материалы», если бы сценарий сериала писали Достоевский или Итало Кальвино.

Пэт Конрой

Джонатан Кэрролл сотворил собственный мир, светящий маяком посреди унылых будней.

Джонатан Летем

Если бы Франц Кафка был оптимистом, его звали бы Джонатан Кэрролл.

Rocky Mountain News

Джонатан Кэрролл застолбил и уверенно разрабатывает территорию на пограничье между фэнтези и магическим реализмом, между волшебными сказками с их мстительным морализаторством и современным реалистично-бытовым романом.

Times Literary Supplement

Стиль Кэрролла можно охарактеризовать как своего рода гибрид Германа Гессе и Д. М. Томаса, с поправкой на то, что явную мистику заменяет сердечный романтизм, а сексуальную откровенность, искусно балансирующую на грани порнографии, – теплая чувственность.

Booklist

Джонатан Кэрролл с неизменным успехом умудряется сочетать безудержную романтическую фантазию с метафизичностью Ричарда Баха и солнечным сюрреализмом Рене Магритта.

Publishers Weekly

Рассказы Джонатана Кэрролла отмечены таким богатством воображения и такой интеллектуальной смелостью, что вы просто не решаетесь проглотить всю книгу разом, от корки до корки, а смакуете ее неторопливо, порциями по две-три истории.

National Public Radio

Хотелось бы надеяться, столь представительный сборник послужит массовому признанию этого изумительного писателя, давно заслужившего звездный статус.

San Francisco Book Review

Читатели, впервые открывающие для себя Джонатана Кэрролла, подобны кладоискателям, наткнувшимся на старинный сундук с золотом, или первопроходцам, исследующим новый континент… В своем творчестве Кэрролл выступает скорее искателем истины, нежели ее выразителем; он не пытается придать смысл хаотичной суете нашей жизни, его цель – найти крупицы смысла в этом хаосе.

Edmonton Journal

Иные из этих историй не лишены грустных и сентиментальных ноток, но в куда большей степени для них характерно настолько отчетливое и морально обоснованное ви́дение жизни, что во всей современной литературе едва ли найдется что-либо им подобное.

Locus

Цель Кэрролла – не шокировать, но показать, что жизнь порой и вправду странная штука.

Booklist

Внушительное собрание короткой прозы – от одного из редких представителей жанра, который можно условно назвать «американским магическим реализмом». Джонатан Кэрролл решительно ни на кого не похож…

Bookotron

Джонатан Кэрролл – магический реалист, отважно исследующий наше коллективное бессознательное в поисках глубоких эмоциональных истин. Волшебство разлито по всей его вселенной – вселенной, в которую хочется возвращаться снова и снова.

The Nature

Проживающий в Вене американец Джонатан Кэрролл (имя настоящее, не псевдоним, как у Доджсона) пишет книги не ради денег, по крайней мере легких путей к большим тиражам не ищет. Он прислушивается только к себе, не заботясь о критиках, которые в итоге помещают его в некоем пограничье между магическим реализмом и фэнтези. Кэрролл же на этой линии тоже стоять не собирается и в каждом своем тексте исхитряется сходить в обе стороны, при этом невзначай расталкивая локтями Стивена Кинга и прочих товарищей по сумеречной зоне.

Gazeta.ru

Джонатан Кэрролл (не имеющий никаких родственных связей с классиком, который писал под псевдонимом Льюис Кэрролл) рассказывает «сказки для взрослых» – мудрые и увлекательные. Он пишет о том, из чего сделана эта нелепая реальность, где запрятан ее художник-творец и какой же он, наверное, забавный парень.

Новые Известия

Сдержанный и четкий стиль автора, слегка сентиментальный, но не слащавый. Эстетика в духе Дэвида Линча, сюжетные ходы от Стивена Кинга…

Книжная витрина

Есть писатели, которые берутся за перо, только продумав в подробностях сюжет, характеры персонажей и прочее. Но многие пишут первую фразу, не зная следующей, – и так до самого конца. Джонатан Кэрролл, по его собственному признанию, относится ко второму типу. Подкупает у Кэрролла и рассказ о том, как люди бывают счастливы. Истории благополучных, любящих пар в литературе редкость. Видно, все писатели поверили Льву Толстому, что «все счастливые семьи счастливы одинаково», и решили, что сочинять о них неинтересно. А напрасно, потому что читать об этом очень занимательно. Особенно если автор, как Кэрролл, красиво и тонко умеет рассказать о любви и счастье – романтично, но без пафоса, лирично, но без слащавости.

Time Out

Мистер Фиддлхед

На мое сорокалетие Ленна Роудс пригласила меня к себе на обед. Такова традиция – когда у кого-то из нас день рождения, устраивается обед, дарятся подарки, и весь вечер мы веселимся, стараясь не замечать тот факт, что спустились вниз по лестнице еще на одну ступеньку.

Мы познакомились много лет назад, когда нас угораздило войти в одну и ту же семью – через шесть месяцев после того, как я сказала «да» Эрику Роудсу, Ленна сказала то же его брату Майклу. Ей досталась лучшая часть этой добычи: Ленна и Майкл до сих пор в восторге друг от друга, в то время как мы с Эриком ссорились по любому поводу и без повода и в конце концов развелись.

Но, к моему удивлению и облегчению, при разводе они оказали мне огромную помощь, хотя, конечно, и непросто было продираться сквозь тернии семейных и кровных связей.

Ленна и Майкл живут на 100-й стрит в большой, тускло освещенной квартире с длинными коридорами. Но полумрак в комнатах компенсируется разбросанными повсюду детскими игрушками, сваленными в кучу цветными курточками, кофейными чашками с надписями «Самая лучшая в мире мама» и «Дартмут». Их дом наполнен любовью и вечной спешкой, детскими рисунками на холодильнике рядом с напоминанием купить «Ла Стампу». Майкл держит очень изысканный магазин авторучек, а Ленна вне штата работает на «Ньюсуик». Их квартира – как вся их жизнь: с высокими потолками, тщательно продуманная, переполненная интересными комбинациями и возможностями. Всегда приятно заглянуть туда и на какое-то время стать частью этого.

* * *

В сорок лет я чувствовала себя неплохо. В конце концов, в банке у меня лежали кое-какие денежки, и было с кем поговорить о совместной поездке весной в Египет. Сорок лет – это, конечно, веха, но в данный момент она для меня не так уж много значила. Хотя я уже подумывала о себе как о даме младшего среднего возраста, но у меня было хорошее здоровье и хорошие – еще какие! – перспективы начать пятый десяток.

– Ты подстриглась!

– Тебе нравится?

– Ты выглядишь очень по-французски.

– Да, но тебе нравится?

– Пожалуй, да. Нужно привыкнуть. Проходи.

Мы сидели в гостиной и ели. Элбоу, их бультерьер, положил голову мне на колени и не спускал глаз со стола. Закончив обед, мы убрали тарелки, и Ленна протянула мне маленькую красную коробочку.

– Надеюсь, тебе понравится. Я сама их сделала.

В коробочке лежала пара самых прекрасных золотых сережек, какие я только видела.

– Боже, Ленна! Какие изысканные! Ты сама их сделала? Я и не знала, что ты ювелир.

Она, казалось, была смущена и обрадована.

– Нравится? Хочешь верь, хочешь нет, это настоящее золото.

– Верю. Это просто чудо! Ты сама их сделала, Ленна? Не могу прийти в себя. Это настоящее произведение искусства; с виду – прямо работа Климта. – Я осторожно вынула их из коробочки и надела.

Ленна, как девочка, захлопала в ладоши.

– О Джульет, они тебе и правда идут!

Наша дружба действительно важна для нас и длится уже с давних пор, но это был поистине царский подарок – такое дарят супруге или кому-нибудь, кто спас тебе жизнь.

Прежде чем я успела сказать это (или что-либо другое), свет погас, и два юных сына Ленны внесли подарочный торт на сорок свечей.

* * *

Через несколько дней, когда я прогуливалась по Мэдисон-авеню, мое внимание привлекла одна вещь на витрине ювелирного магазина. Это были они – подаренные мне на день рождения серьги. В точности они. Разинув рот, я рассмотрела их повнимательнее и увидела ценник. Пять тысяч долларов! Я стояла так, наверное, несколько минут. Как ни крути, это было потрясение. Получается, Ленна соврала, что сама сделала их? И потратила пять тысяч на подарок ко дню рождения? Раньше за ней не водилось врать, и она была не так богата. Ладно, пусть она сделала копию из бронзы или чего-то еще и только сказала, что они золотые, чтобы сделать мне приятное. Но и это не в ее стиле. Что за чертовщина?

Недоумение придало мне смелости зайти в магазин. Точнее, подойти к двери и нажать на кнопку звонка. Через какое-то время мне открыли. Появившаяся из-за шторы продавщица выглядела так, будто закончила Рэдклифф, защитив диссертацию по синим чулкам. Возможно, только таких и брали на работу в этом магазине.

– Чем могу быть полезна?

– Я хотела бы посмотреть серьги, что у вас на витрине.

От одного взгляда на мои уши в ее отношении ко мне как будто поднялся занавес – то есть, когда я вошла, я была просто очередным нулем в клетчатой юбке, просящим о дозволении хоть немного подышать воздухом их заведения. Но то обстоятельство, что на моих мочках висели знакомые пять тысяч долларов, все полностью изменило: эта женщина будет моей рабыней – или подругой – на всю жизнь, мне стоило лишь сказать кем.

– Да-да, конечно, «Дикси».

– Конечно что?

Она улыбнулась, словно услышала что-то очень смешное. До меня быстро дошло, что я, по ее мнению, наверняка прекрасно знаю, что такое «Дикси», раз ношу их.

Продавщица взяла с витрины сережки и осторожно положила их передо мной на бархатную подставку. Они были так прекрасны, что в восхищении я на какое-то время забыла, что на мне точно такие же.

– Я так удивилась, увидев у вас такие же. Мы получили их всего неделю назад.

Быстро сориентировавшись, я сказала:

– Мне купил их муж, и они мне так нравятся, что я подумала, не купить ли такие же сестре. Расскажите мне о мастере. Его зовут Дикси?

– Я сама немного знаю, мадам. Лишь хозяин знает, кто такой Дикси и откуда они пришли… Но кто бы это ни был, он поистине гений. И «Булгари», и люди из группы «Мемфис» уже интересовались, кто это и как с ним связаться.

– Откуда же вы знаете, что это мужчина? – Я положила серьги и прямо посмотрела на нее.

– О, я не знаю. Просто работа выглядит так по-мужски, и я предположила… Может быть, вы правы: возможно, это действительно женщина. – Она взяла одну сережку и поднесла к свету. – Вы заметили, что они не столько отражают свет, сколько усиливают его? Золотистый свет. Вы можете любоваться им в любое время, когда захотите. Никогда не видела ничего подобного. Завидую вам.

* * *

Они были настоящие. Я отправилась к ювелиру на 47-й стрит, чтобы оценить их, а потом в один из двух городских магазинов, где продавались «Дикси». Об авторе этих изделий никто ничего не знал, или просто они не хотели говорить. Торговцы держались почтительно и любезно, но на вопрос о происхождении украшений отвечали молчанием.

– Этот джентльмен просил не разглашать о нем каких-либо сведений, мадам. Мы должны уважать его желание.

– Но это мужчина?

Профессиональная улыбка.

– Да.

– Могу я связаться с ним через вас?

– Да, я уверен, это возможно. Могу быть полезным чем-нибудь еще, мадам?

– Что он еще делал?

– Насколько мне известно, только серьги, авторучки и вот этот брелок.

Он уже показывал мне авторучку, в которой не было ничего особенного. Теперь он принес маленький брелок с женским профилем. Профилем Ленны Роудс.

* * *

Я вошла в магазин, звякнул колокольчик. Майкл был занят с посетителем и только улыбнулся мне, давая понять, что подойдет, как только освободится. Он открыл «Чернила» почти сразу же по окончании колледжа, и с самого начала дела пошли успешно. Чернильные авторучки – капризные, не дающие спуску вещи, требующие полного внимания и терпения. Но они также полны блеска и обаяния старины: эта восхитительная медлительность, не предлагающая никакого иного вознаграждения, кроме вида блестящих чернил, влажно стекающих на сухую страницу. Посетители «Чернил» были богаты и не очень, но у всех в глазах горел огонек коллекционера и неутолимое желание наркомана. Пару раз в месяц я работала там, когда Майклу не хватало рабочих рук. Это научило меня восторгаться старыми детальками из бакелита и золота – страсть не хуже всякой прочей.

– Привет, Джульет! Утром заходил Роджер Пейтон и купил тот желтый «Паркер» – «Дуофолд». Знаешь, на который он несколько месяцев любовался?

– Наконец-то. Заплатил полную цену?

Майкл усмехнулся и отвел взгляд.

– Родж не может себе позволить полную цену. Я продал ему в рассрочку. А у тебя какое дело?

– Ты когда-нибудь слыхал о ручке «Дикси»? Она слегка напоминает «Сантос» Картье.

– «Дикси»? Нет. Похожа на «Сантос»? – По его лицу я поняла, что он говорит правду.

Я достала брошюру, которую взяла в ювелирном магазине, и, открыв на странице с фотографией авторучки, протянула ему. Реакция Майкла была незамедлительной.

– Вот ублюдок! Сколько мне еще терпеть этого типа?!

– Ты его знаешь?

Когда Майкл оторвал глаза от фотографии, на лице его боролись злоба и замешательство.

– Знаю ли я его? Еще бы не знать. Он живет в моем доме, и я знаю его прекрасно! Значит, «Дикси»? Милое название. Милый человек… Погоди. Я кое-что покажу тебе, Джульет. Только оставайся здесь. Не двигайся! Вот дерьмо.

В «Чернилах» за прилавком висит зеркало. Когда Майкл вышел в служебное помещение, я взглянула на свое отражение и сказала:

– Ну вот ты и добилась своего.

Он тут же вернулся.

– Вот, полюбуйся. Хочешь увидеть что-то красивое? Посмотри вот на это.

Он протянул мне синий бархатный футляр. Я открыла и увидела… авторучку «Дикси».

– Но ты же сказал, что никогда не слышал о них.

Его голос звучал обиженно и громко.

– Эта авторучка – не «Дикси». Это «Синбад». Оригинальный цельнозолотой «Синбад», изготовленный компанией Бенджамина Суайра в Констанце, Германия, году в пятнадцатом. По слухам, ее автор – итальянский футурист Антонио Сант-Элиа, но это не подтверждено. Красивая, не правда ли?

Ручка была действительно красивая, но Майкл был так рассержен, что я бы в любом случае не посмела сказать «нет» и потому с готовностью кивнула.

Он забрал ручку обратно.

– Я продаю авторучки двадцать лет, но за все время видел лишь две таких. Одна принадлежала Уолту Диснею, а другая мне. Сколько за такую даст коллекционер? Тысяч семь долларов. Но, как я уже сказал, ее просто нигде не найдешь.

– А разве людям из «Дикси» ничего не будет за подделку?

– Нет, так как я уверен, что они или купили права на этот дизайн, или между оригиналом и этой новой ручкой есть небольшие различия. Дай-ка мне снова взглянуть на брошюру.

– Но у тебя же оригинал, Майкл. Он сохраняет свою ценность.

– Да не в этом дело! Дело не в цене. Я все равно никогда его не продам… Ты знаешь классический «порше»-«лоханку»? Это один из самых необычных, великолепных автомобилей всех времен. Какой-то ушлый, циничный тип понял это и теперь делает фиберглассовые копии. Они очень хорошо изготовлены и напичканы всеми новейшими прибамбасами… Но это фальшивые машины, Джульет. Вдохни их запах – они пахнут сегодняшним днем, это машина с пластмассовыми штучками и разумно срезанными углами, которых тебе не видно. Собственно для машины это несущественно, но это важно для настоящей вещи. Чудо, что Порше спроектировал ее так хорошо и продуманно столько лет назад. Это – искусство. Но все оно – в оригинале, а не просто в облике убедительной копии. Гарантирую тебе, что у этой ручки «Дикси» внутри тоже пластмасса, а в золотом пере, наверное, лишь треть того золота, что есть в оригинале. Выглядит хорошо, но в этих срезанных углах теряется вся суть… Знаешь, рано или поздно ты сама докопаешься, так что, я думаю, лучше тебе узнать сейчас.

– О чем ты говоришь?

Майкл достал из-под прилавка телефон и сделал мне знак немного подождать. Он позвонил Ленне и в нескольких словах рассказал ей об изделиях «Дикси» и как я их обнаружила…

Глядя на меня, Майкл спросил:

– Ленна, он тебе говорил, что делает это?

Не знаю, что она долго говорила ему в ответ, но его лицо оставалось бесстрастным, как сковородка.

– Знаешь, я собираюсь привезти к нам Джульет. Хочу, чтобы она с ним познакомилась. Что? Потому что мы должны что-то с этим делать, Ленна! Может быть, у нее возникнет мысль, что именно. По-твоему, это нормально? Ах, да? Это интересно. Думаешь, и для меня это нормально?

Он брызгал слюной на весь магазин.

* * *

Когда Майкл открыл дверь, сразу за порогом стояла Ленна, скрестив руки на груди. Ее нежное лицо скривилось в вызывающей гримасе.

– Все, что он тебе, наверное, рассказал, – неправда, Джульет.

Я подняла руки:

– Он ничего мне не рассказывал, Ленна. Я даже не собиралась сюда ехать. Я лишь показала ему фотографию ручки.

Это было не совсем правдой. Я потому и показала Майклу фотографию ручки, что хотела разузнать побольше о «Дикси» и, возможно, о моих сережках за пять тысяч. Да, иногда я любопытна. Мой бывший муж говорил мне это даже слишком часто.

Роудсы, и Майкл, и Ленна, были спокойными и рассудительными людьми. Кажется, я никогда не видела, чтобы они не соглашались в чем-то важном или повышали голос друг на друга.

Но теперь Майкл прорычал:

– Где он? Опять жрет?

– Возможно. Ну и что? То, что он ест, тебе все равно не нравится.

Он повернулся ко мне:

– Наш гость – вегетарианец. Его любимая пища – сливовые косточки.

– О, Майкл, это низко. Это в самом деле низко. – Она повернулась и вышла из комнаты.

– Значит, он на кухне? Ладно. Пошли, Джульет. – Майкл взял меня за руку и потянул за собой к их гостю.

Еще не добравшись до кухни, я услышала музыку. Пианино играло регтайм. Скотта Джоплина?

За столом спиной к нам сидел какой-то человек. Его длинные рыжие волосы свешивались поверх воротника спортивного пиджака. Веснушчатая рука крутила ручку настройки радио.

– Мистер Фиддлхед? Я бы хотел познакомить вас с Ленниной лучшей подругой Джульет Скотчдопоул.

Человек начал оборачиваться, но еще прежде, чем он успел посмотреть на меня, я поняла, что пропала. Что за лицо! Возвышенно-худое, с высокими скулами и глубоко посаженными зелеными глазами, одновременно веселыми и задумчивыми. Эти сказочные глаза, морковного цвета волосы и веснушки повсюду. Как веснушки могут вдруг оказаться такими чертовски соблазнительными? Они были созданы для детей и тонкой рекламы. Мне хотелось потрогать каждую.

– Привет, Джульет! Скотчдопоул, верно? Хорошая фамилия. Я бы сам не возражал иметь такую. Знаете, гораздо лучше, чем Фиддлхед. – У него был глубокий голос с очень сильным ирландским акцентом.

Я протянула руку, и мы обменялись рукопожатием. Опустив глаза, я быстро и мягко провела большим пальцем по его кисти. Меня охватил жар, и закружилась голова, как будто тот, кого я давно хотела, впервые нежно положил руку мне между ног.

Он улыбнулся, возможно почувствовав это. На столе рядом с радио стояла желтая тарелка с чем-то. Чтобы перестать обалдело разглядывать этого мужчину, я сосредоточилась на ней и поняла, что она полна сливовых косточек.

– Любите их? Они восхитительны. – Он взял одну из блестящей оранжево-коричневой кучи и, засунув твердое как камень лакомство в рот, разжевал. Что-то громко хрустнуло, как сломанный зуб, но он с ангельской улыбкой продолжал жевать.

Я взглянула на Майкла, который только покачал головой. В кухню вошла Ленна, она крепко обняла мистера Фиддлхеда и поцеловала. Тот только улыбнулся и продолжал есть… косточки.

– Джульет, прежде всего ты должна знать, что я соврала насчет моего подарка. Это не я сделала те сережки, а мистер Фиддлхед. Но поскольку он и есть я, на самом деле я не соврала. – Она улыбнулась, словно не сомневаясь, что теперь-то я поняла, о чем она говорит.

В поисках помощи я взглянула на Майкла, но он шарил в холодильнике. А прекрасный мистер Фиддлхед продолжал есть.

– Как это понять, Ленна, «он и есть ты»?

Майкл вытащил пакет молока и вместе с ним сливу, которую демонстративно предложил своей жене. Состроив ему рожу, она выхватила плод.

Откусив сливу, Ленна сказала:

– Помнишь, я рассказывала тебе, что была единственным ребенком в семье? Как и многие одинокие дети, я решила эту проблему как смогла – придумала воображаемого друга.

Выпучив глаза, я уставилась на рыжеволосого мужчину. Он мне подмигнул.

Ленна продолжала:

– Я придумала мистера Фиддлхеда. Я много читала и мечтала, и из всего этого у меня постепенно сложилось представление о совершенном друге. Во-первых, его будут звать «мистер Фиддлхед», потому что это имя казалось мне самым забавным на свете, и, когда мне станет грустно, оно меня развеселит. Потом, он должен быть из Ирландии, потому что это родина всех гномов и фей. В общем, мне хотелось что-то вроде гнома в человеческий рост. У него должны быть рыжие волосы и, когда мне понадобится, магические способности, чтобы делать золотые браслеты и украшения для меня прямо из воздуха.

– Вот, значит, откуда в магазинах ювелирные изделия «Дикси»?

Майкл кивнул:

– Он сказал, что ему наскучило просто слоняться, и я предложил ему сделать что-нибудь полезное. И довольно долго все шло прекрасно, пока это были просто серьги и брелок. – Он хлопнул стаканом по стойке. – Но до сегодняшнего дня я ничего не знал про авторучку. Что это ты придумал, Фиддлхед?

– Я просто захотел попробовать и это. Мне понравилась одна, которую ты мне показывал, и я решил воспользоваться ею как образцом. Почему бы и нет? Совершенство не превзойдешь. Единственное, что я сделал, – это добавил в нее там и сям золота.

Я подняла руку, как ученица на уроке:

– Но кто такой Дикси?

Ленна с улыбкой ответила:

– Это я. Это было тайное имя, которое я придумала себе в детстве. Единственный, кто еще знал его, – это мой тайный друг. – Она большим пальцем указала на мистера Фиддлхеда.

– Прекрасно! Значит, теперь каждый болван в Нью-Йорке, кто может себе позволить часы «Пьяджет» или портфель «Эрме», будет покупать авторучки «Дикси» – жалкий закос под «Синбада». Меня тошнит от этого. – Майкл уставился на рыжего ирландца и с воинственным видом ждал ответа.

В ответ мистер Фиддлхед рассмеялся, как дятел Вуди.

Отчего прыснули и мы с Ленной.

Отчего ее муж вихрем вылетел из кухни.

– Это правда?

Оба кивнули.

– У меня в детстве тоже был воображаемый друг! Бимбергунер. Но я никогда не видела его живьем.

– Возможно, вы вообразили его недостаточно живым. Может быть, вы просто состряпали его, когда вам было грустно или хотелось поговорить с кем-нибудь. А Ленна – чем больше она нуждалась во мне, тем живее я становился. Я был очень ей нужен. И однажды остался насовсем.

Я посмотрела на подругу:

– Ты хочешь сказать, что он с тобой с детства? Жил у тебя?

Она рассмеялась:

– Нет. Когда я выросла, я уже не так нуждалась в нем. Я стала счастливее и завела больше друзей. Моя жизнь стала полнее. И он появлялся реже. – Она протянула руку и коснулась его плеча.

Мистер Фиддлхед улыбнулся, но улыбка его была грустной, полной воспоминаний.

– Я могу дать ей огромные горшки золота и творить великие фокусы. Я даже практиковал чревовещание, я немножко умею это. Но вы удивитесь, как мало женщин любят чревовещателей… А теперь прошу прощения, я, пожалуй, пойду в другую комнату и посмотрю с мальчишками телевизор. Скоро начнутся «Три придурка». Ленна, помнишь, как мы их любили? Мы смотрели одну и ту же серию, наверное, раз десять. Ту, где они открывают парикмахерский салон в Мексике.

– Помню. Тебе нравился Мо, а я любила Курчавого.

Они просияли от общих воспоминаний.

– Но погоди, если он… то, что ты говоришь, как же он вернулся теперь?

– Ты не знала этого, но недавно мы с Майклом пережили очень плохие времена. Он даже съехал на две недели, и мы оба думали, что нашему браку конец. Однажды ночью я легла спать, плача, как дура, и мне чертовски хотелось, чтобы рядом оказался мистер Фиддлхед и утешил меня. И вдруг он оказался рядом – стоял в дверях ванной и улыбался мне. – Она снова коснулась его плеча. А он накрыл ее руку своей.

– Боже, Ленна, и что же ты сделала?

– Заорала! Я не узнала его.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что он вырос! Мистер Фиддлхед, которого я придумала в детстве, был моим ровесником. Наверное, он рос вместе со мной. В этом есть смысл.

– Я присяду. Мне нужно сесть, потому что это самый странный день в моей жизни.

Фиддлхед вскочил и пододвинул мне свой стул. Я села, а он ушел смотреть с детьми телевизор. Я проводила его взглядом, а потом машинально взяла стакан Майкла и допила его молоко.

– Все, что ты рассказала, – правда?

Ленна подняла правую руку:

– Клянусь нашей дружбой.

– Этот прекрасный мужчина там – твоя давняя мечта?

Она вскинула голову:

– О-о-о, тебе он кажется прекрасным? В самом деле? Сказать по правде, мне его внешность кажется забавной. Я люблю его, как друга, но… – Она с виноватым видом посмотрела на дверь. – Мне никогда не хотелось выйти с ним куда-то или еще что-нибудь.

* * *

Но мне хотелось, и мы встречались. После первых нескольких свиданий, пожелай он этого, я бы отправилась с ним в Южный Бронкс охотиться на крыс. Как и следовало ожидать, я совершенно втюрилась в него. Форма мужской шеи может круто изменить вашу жизнь. От того, как он роется в карманах в поисках мелочи, могут холодеть руки и замирать сердце. Прикосновение к вашему локтю, расстегнутая пуговица на манжете – все это демоны, которых мужчина выпускает, даже не сознавая этого. И они незамедлительно овладевают нами. Этот мужчина мог добиться чего угодно. Я хотела оказаться достойной его присутствия в моей жизни и стать способной на что-то большее, чем представляла раньше.

Наверное, он тоже полюбил меня, но ничего такого не говорил. Только о том, что счастлив и хочет поделиться тем, что копил всю жизнь.

Зная, что рано или поздно ему придется уйти (куда – он никогда не говорил, а я удерживалась от расспросов), он словно отбросил всю осмотрительность. Но я до встречи с ним никогда ничего не отбрасывала, в том числе и осмотрительность. Я всегда внимательно изучала расписания, по утрам аккуратно заправляла постель и терпеть не могла немытой посуды в раковине. Моя жизнь в сорок лет была удобно ограниченной и упорядоченной. Делать что-то как попало или необдуманно – не в моем репертуаре, и я всегда косо смотрела на тех, кто так себя ведет.

Я поняла, что влюбилась и что ситуация вышла из-под контроля, в тот день, когда я научила его играть в ракетбол. Поиграв где-то с час, мы уселись на галерее и стали пить кока-колу. Он двумя пальцами смахнул пот со лба. На мое запястье упала горячая капля. Протянув руку, я быстро втерла ее в кожу. Он не заметил. Тогда я поняла, что должна отбросить всякие расчеты и просто следовать за ним, куда бы это меня ни занесло. В тот день я осознала, что пожертвую ради него всем, и в течение нескольких часов ходила, чувствуя себя чем-то вроде святой, религиозным фанатиком, сотканным из любви телом.

* * *

– Почему Майкл позволяет тебе жить там?

Он взял у меня из пачки сигарету. Курить он начал за неделю до того и полюбил это занятие. По его словам, почти так же, как пить. Совершенный ирландец.

– Не забывай, что это он бросил Ленну, а не наоборот. Вернувшись, он чуть ли не упал перед ней на колени. Пришлось. И вряд ли он мог возразить против моего пребывания там. Особенно узнав, кто я такой. Нет ли у тебя сливовых косточек?

– Вопрос номер два: ради всего святого, почему ты их ешь?

– Это просто: потому что сливы – любимые Леннины фрукты. В детстве она устраивала нам чай на двоих. Музыка Скотта Джоплина, воображаемый чай и настоящие сливы. Она ела фрукты, а косточки клала на мою тарелку. Вполне разумно.

Я поворошила его рыжие волосы; мне нравилось, как пальцы застревают в густых кудрях.

– Это отвратительно. Все равно что рабство! Как я дошла до того, что уже не так люблю свою лучшую подругу?

– Если ты любишь меня, должна любить и ее, Джульет, – ведь это она меня создала.

Я поцеловала его пальцы.

– Эту ее часть я люблю. Ты никогда не помышлял переехать ко мне?

Он поцеловал мне руку.

– Я бы с радостью помышлял об этом, но должен тебе сказать, вряд ли я останусь тут надолго. Если хочешь, я буду жить у тебя, пока, гм, мне не придется уйти.

Я выпрямилась:

– О чем ты говоришь?

Он поднес руку к моему лицу:

– Посмотри внимательно и увидишь.

Прошло какое-то время, прежде чем я обнаружила, что, глядя под определенным углом, я могу видеть прямо сквозь его руку. Она стала слегка прозрачной.

– Ленна снова счастлива. Старая история – когда ей плохо, я ей нужен, и она зовет меня. – Он пожал плечами. – А когда снова счастлива, я больше не нужен, и она меня отсылает. Не сознательно, но… Слушай, мы все знаем, что я ее маленькое чудовище Франкенштейна. Она может делать со мной, что хочет. Даже выдумать, что я люблю есть эти дерьмовые сливовые косточки.

– Это так несправедливо!

Вздохнув, он выпрямился и стал натягивать рубашку.

– Это несправедливо, но это жизнь, милая девочка. И ты знаешь, что мы ничего не можем поделать.

– Но мы можем! Мы кое-что можем.

Он сидел спиной ко мне. Мне вспомнился первый раз, когда я увидела его. Длинные рыжие волосы свешивались поверх воротника.

Не дождавшись продолжения, он обернулся и с улыбкой посмотрел на меня через плечо.

– Мы кое-что можем? Что же мы можем? – В его глазах была нежность и любовь, эти глаза я хотела видеть всю оставшуюся жизнь.

– Мы можем вызвать у нее печаль. Можем сделать так, чтобы ты был ей нужен.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что сказала, Фидди. Ты ей нужен, когда ей плохо. Нам нужно лишь решить, что может надолго ее опечалить. Может быть, что-нибудь с Майклом. Или с детьми.

Его пальцы замерли на пуговицах. Тонкие, артистичные пальцы. Веснушки.

Ого-город

Даже в старости надо исследовать мир,

Безразлично, здесь или там.

Наше дело – недвижный путь

К иным ожиданьям…

В моем конце – начало.

Т. С. Элиот. Ист-Коукер (перевод А. Сергеева)

Ладно, взглянем на это таким образом. Будь ее имя Кодрута, или Глениус, или Хёлвин, с этим было бы легче смириться. Какое-нибудь экзотическое имя с Урала или из страны друидов – из мест, где странное так же обычно, как трава. Так ведь нет – ее звали Бини. Бини Рашфорт. Разве такое имя не вызывает в воображении пятидесятилетнюю «девчонку», играющую в гольф в местном сельском клубе? У меня вызывает. Женщину со слишком громким голосом, слишком темным загаром и слишком полным стаканом бурбона в одиннадцать часов утра. Бини Рашфорт, выпуск колледжа Уэллсли шестьдесят пятого года.

Да и появилась она весьма прозаично. Наша последняя уборщица решила выйти замуж за своего дружка и переехать в Чикаго. Невелика потеря. Она была не лучшей в мире работницей – из тех, что вытирают пол вокруг ковра, но не под ним. К тому же моя жена Роберта убеждена, что эта женщина прикладывалась к нашим бутылкам, но это меня мало волновало. А вот что в самом деле действует мне на нервы – это платить неплохие деньги за уборку, а взамен получать пыль в укромных углах и окна с разводами в гостиной.

Она заявила об уходе, и Роберта поместила объявление на доске у супермаркета. Знаете, где всякая «стрижка газонов», «уроки немецкого», «портативная пишущая машинка в хорошем состоянии» и прочее того же рода. На такие доски смотрят, когда что-то нужно или просто от скуки.

Мы вполне можем и сами заниматься уборкой в доме, но с тех пор, как дети уехали, а я получил кафедру в университете, у нас завелись кое-какие деньги, и я хочу ими пользоваться, чтобы сделать нашу жизнь приятнее. Роберта это заслужила.

Всю мою взрослую жизнь у меня был сверхъестественный талант оказываться в неподходящее время в неподходящем месте. Например, для занятий в аспирантуре я выбрал Мичиганский университет, специально, чтобы учиться у Элроя, величайшего знатока Мелвилла в наших краях. Так его угораздило умереть через шесть недель после моего поступления. Роберта была тогда беременна нашей первой дочерью, Норой, и у нее самой было нелегкое время. Но она была великолепна. Сказала мне, что я принят в круг великой школы и с Элроем или без него, а стать доктором наук в таком месте – кое-что значит, так что хватит болтать, а пора браться за работу. Что я и сделал. Через три года весьма скудной жизни мы вышли оттуда с ученой степенью и двумя детьми на руках. Следующие десять лет мы провели как обычные академические скитальцы, каждые два года загружая фургон, чтобы переехать из одного конца страны в другой на новую работу. Студенты меня любили, но коллеги завидовали. Я писал тогда быстро и хорошо и уже выдал монографию по гностицизму Мелвилла, заставившую многих броситься к своим экземплярам «Моби Дика» посмотреть, что они упустили. Потом появились «Морские пейзажи в лунном свете – исследование сочинений Альберта Пинкхэма Райдера и Германа Мелвилла», которое должно было сделать меня знаменитостью, но не сделало. Однако я не жаловался. Я знал, что работа хороша, мы с Робертой были молоды, у нас была наша любовь, здоровые дети, надежды… Что еще нужно в этом возрасте! В Миннесоте мы купили наш первый дом и завели первую собаку. Шестидесятые начинали разминать мускулы, и снова я оказался в неподходящее время в неподходящем месте. В Нью-Мексико Нора пошла в детский сад. Нам в Нью-Мексико понравилось. Сухие зимы и вид на отдаленные горы казались счастьем. Колледж был позорно консервативен, но у нас были там друзья, и жизнь шла неплохо.

В шестидесятые всех обуревали страсти, каждый имел сказать что-то «важное» о состоянии мира. И я тоже. Я был среди тех идиотов, что отращивали волосы и устраивали шумные демонстрации против войны. Такое могло быть хорошо где-нибудь в Новой Англии или Калифорнии, там такие вещи были в моде, но на юго-западе было полно оголтелых патриотов и военных заводов. К тому же университет являлся государственным заведением и потому кормился через пуповину от правительства. Излишне говорить, что когда я попросил о вполне заслуженной штатной должности, то получил отказ.

В отчаянии я стал искать другую работу, но единственным доступным местом оказался сельскохозяйственный колледж в Хейле, штат Техас. Упаси вас господь застрять в Хейле. Мы прожили там четыре худших года нашей жизни. Оплата была нищенской, дети ходили в паршивую школу, а факультетские коллеги были кроманьонцами как в своем подходе к образованию, так и по социальным добродетелям. Я чуть не свихнулся. Своим непростительным поведением я чуть было собственноручно не разрушил семью. Одним жутким вечером мы с Робертой уставились друг на друга через обеденный стол, и она сказала:

– Никогда не думала, что дойду до этого.

Я ответил:

– Вот что бывает, когда выйдешь за болтуна-неудачника.

Она сказала:

– Я всегда знала, что ты болтун, но что неудачник, только сейчас поняла. И к тому же злобный.

К несчастью, на этом наши беды не закончились, и мы выжили лишь благодаря терпению и доброй воле моей жены. К тому времени я был на грани нервного срыва, и дети так боялись моего настроения, что не приближались ко мне, если я сам того не велел. Жизнь, некогда интересная и богатая, как хороший роман, превращалась в железнодорожное расписание.

И вдруг мне предложили место здесь. Заведующий кафедрой был моим старым знакомым по Мичигану, с которым я все эти годы поддерживал отношения, так как он работал в той же области. Никогда не забуду, как я вернулся к Роберте после его звонка и сказал: «Пакуй вещи, дорогая. Мы едем на север».

Переезд был нелегким. Нора не хотела расставаться со своей школой, в новом городе все казалось гораздо дороже (отчасти еще и оттого, что в Техасе мы ничего не покупали, поскольку покупать было нечего), а моя учебная нагрузка была больше. Но, несмотря на все это, через шесть месяцев я ощутил, как мои вены и артерии прочистились. Мы снова оказались в струе жизни.

Последующие двадцать лет состояли по большей части из чрезвычайно интересных дней, включая несколько ужасных, и в общем я был доволен жизнью, что встречается нечасто. Я заметил, что мало кто говорит: «У меня все в жизни идет хорошо». Люди словно смущаются или стыдятся своего счастливого жребия, стыдятся того, что Бог позволил им идти по ровной дороге. Я – нет. Пять лет назад я понял, как счастливо живу, и тогда подумал, не начать ли ходить в церковь. Я огляделся и выбрал самую простую, какая могла быть, – место, где можно вознести благодарность, не зацикливаясь на бархатных одеждах и криводушных церемониях, за которыми упускается главное. Мне пятьдесят пять лет, и я верю, что Бог охотно слушает нас, если мы говорим ясно и по существу. Его реакция обнаруживается не в виде непосредственных ответов или результатов, а в фактиках, разбросанных повсюду вокруг нас, которые нужно с умом связать между собой. Теперь, благодаря Бини, я чувствую это даже сильнее. Несмотря на Бини. Благослови ее Бог. Черт бы ее побрал.

Когда она позвонила в первый раз, трубку взял я. У некоторых людей голос сочетается с внешностью. Большой мужчина – низкий голос, и все такое. И первое впечатление у меня сложилось, что миссис Рашфорт – женщина средних лет, энергичная, добродушная. Она сказала, что увидела объявление на доске и заинтересовалась «должностью». Я улыбнулся этому слову. С каких это пор «уборщица» стала должностью? Однако мы живем в такое время, когда мусорщики стали «санитарными инженерами», так что если она хочет считать это должностью – ну и ладно. Она рассказала о себе больше, чем мне было нужно: у нее взрослые дети, мужа она потеряла, в деньгах не нуждается, но хочет сохранять активность. Я задумался, правда ли это: кто же убирает в домах ради поддержания тонуса мышц? Почему бы вместо этого не записаться в тренажерный зал и не лепить тело при помощи сверкающих серебристых машин? Я пригласил ее зайти на следующее утро, и она с готовностью согласилась. По звуку ее голоса я добавил к списку ее качеств еще одно – одинокая. Мне показалось, что ей очень хочется прийти. Прежде чем повесить трубку, она дала мне свой телефонный номер на случай, если что-то пойдет не так и мне придется отменить встречу. После нашего разговора я тут же взял телефонную книгу и стал искать фамилию Рашфорт. Люблю такие штуки – искать людей в телефонных книгах, читать мелкий шрифт объявлений о каких-нибудь конкурсах и на коробках с крупой. Здесь поровну любознательности, любопытства и привычек научного работника. Я привык собирать как можно больше информации по теме, а потом извлекать из нее то, что нужно. И взялся я за телефонную книгу вовсе не потому, что эта миссис Рашфорт вызвала у меня какое-то особое подозрение. Просто из любопытства.

К моему великому удивлению, единственная Б. Рашфорт жила на Плам-Хилл – в очаровательном престижном районе у озера. Уборщица, живущая в таком месте? Это сильно заинтриговало меня, а также и Роберту, когда она услышала про звонок и мои маленькие изыскания.

– О Скотт, может быть, она вроде Тетушки Мэйм – богатая и эксцентричная. Мы получим в уборщицы Розалинду Рассел!

Рано утром на следующий день позвонил коллега, нуждавшийся в срочной помощи, так что мне пришлось уехать и пропустить встречу с таинственной Бини.

Вернулся я к обеду, и Роберта все мне рассказала.

– Как она выглядит?

– Средних лет, средней комплекции, кругленькая, с короткими седыми волосами. Похожа на массажистку.

– Так я и думал. А как была одета?

– В один из этих броских тренировочных костюмов и в замысловатых кроссовках. Очень приветливая, но также и очень ответственная. Ты понимаешь, что я имею в виду? Прежде чем я успела предложить ей работу, она спросила, нельзя ли осмотреть дом. Проверить фронт работ.

– И ты ей разрешила?

– Да. Дорогой, она милая и с виду заслуживает доверия. Человек, живущий на Плам-Хилл, но желающий убирать в доме, чтобы чем-то заняться, по меньшей мере вызывает интерес, верно? А если она к тому же окажется хорошей уборщицей – тем лучше.

– Верно. Дай этой Бини работу.

– Она выходит завтра.

Бо́льшую часть следующего утра у меня занял семинар о Готорне. Это была хорошая группа с умными студентами, которые как будто бы искренне интересовались своим делом. В общем, я вышел оттуда с чувством воодушевления, довольный своей профессией преподавателя. В тот день разгорелась довольно жаркая дискуссия об одном образе из рассказа «Молодой Гудмен Браун». Среди споров один парень спросил другого:

– Думаешь, ты бы сказал все это, если бы знал, что в заднем ряду сидит сам Готорн? Прислушивайся к собственным словам. Стал бы ты говорить так же безапелляционно, если бы знал, что мужик, который это сочинил, слушает тебя?

Хороший вопрос, который я много раз слышал в разных вариациях. Я все еще размышлял об этом, когда, подойдя к входной двери своего дома, услышал звук работающего пылесоса.

– Кто-нибудь дома?

Пылесос продолжал вовсю работать.

– Эй!

Никакого ответа. Потом из гостиной донесся взрыв знакомого хохота. Я вошел и увидел Роберту, она забилась на кушетку и гоготала. Моя жена смеется артистично – если шутка действительно хороша, она хлопает себя по колену и раскачивается взад-вперед. Ее легко рассмешить, и приятно вдобавок, поскольку она ценит это. Наверное, потому-то я и влюбился в нее сразу, что она оказалась первой женщиной, искренне смеявшейся моим шуткам. Секс – это прекрасно, но иногда получаешь больше удовлетворения, когда рассмешишь женщину.

– А вы, наверное, Скотт. Роберта рассказала мне о вас всю подноготную.

Она сияла серым и серебряным. Седые волосы, серая трикотажная рубашка, серые кроссовки. Подбоченясь, она разглядывала меня, как подержанный автомобиль. Рядом жужжал все еще включенный пылесос.

– Бини?

– На самом деле меня зовут Бернис, но если будете звать меня так, я уволюсь. Как поживаете?

– Прекрасно. Похоже, вы тут поладили.

– Я рассказывала Роберте о моем сыне.

Моя жена замахала рукой перед лицом, словно отгоняя муху.

– Ты должен выслушать эти истории, Скотт. Расскажите ему про кролика. Пожалуйста!

Бини как будто смутилась, но ей было приятно.

– Мм, я перескажу в другой раз. Нужно закончить с пылесосом. Сегодня я хочу добраться до окон, но еще и половины не пропылесосила.

Вынув вилку из розетки, она потащила пылесос в прихожую. Мгновение спустя он зашумел в столовой.

Я оглянулся, чтобы удостовериться, что ее нет поблизости.

– Как она тебе?

– Здорово! Это просто атомная электростанция. Ты еще не видел кухню? Взгляни. Она как в рекламе паркетной мастики по телевизору: все помещение – один сплошной блеск. Просто нужны солнечные очки. Похоже, нам повезло с ней.

– Это было бы неплохо. А над чем ты так смеялась?

– О, просто она смешная. Эта женщина так рассказывает истории… Ты должен это услышать.

– Я буду счастлив, если она умеет убирать.

– То-то и здорово, что она умеет и то и другое.

В тот день наш дом наполнили новые звуки – выколачиваемых и взбиваемых подушек и пылесоса, высасывающего многолетнюю пыль из паркета и стен. Она обнаружила в ванной окно, через которое, наверное, никогда не проходил солнечный свет с тех пор, как дом был построен тридцать лет назад. Собачьи миски засверкали, занавески были выстираны; Роберта не могла прийти в себя оттого, что под раковиной в неиспользуемой ванной не только нет ни пятнышка, но и чудесно пахнет каким-то незнакомым новым дезинфицирующим средством. Что ответила Бини? «Все для уборки я приношу с собой». С моего письменного стола пыль была вытерта, бумаги аккуратно сложены. Даже книги на нем были расставлены в алфавитном порядке. Я не люблю, когда кто-то касается моего письменного стола – это одно из величайших табу в семье, – но ее уборка произвела на меня такое впечатление, что я ничего не сказал. Никто из нас не видел, чтобы она хоть раз присела. За восемь часов она выполняла такой объем работы, что, когда уезжала, мы вдвоем ходили по нашему сверкающему дому, дивясь каждому новому открытию.

– О боже, она что, и пса вымыла?

– Нет, только пропылесосила его и причесала, а ты видел свою обувь? Она ее начистила.

– А мое белье? Кажется, она его прогладила. Никто никогда не гладил мне трусы.

– Ты на что-то намекаешь, муженек?

Это напоминало поиск пасхальных яиц перед праздником. Кто бы подумал мыть предметы, которых не видно, – вроде лампочки в настольной лампе или крышки солонки? Последнее я заметил за завтраком через несколько дней. Я часто смотрел на солонку, подумывая стереть белые кристаллики и зубочисткой прочистить дырочки. Теперь это было сделано, а также и многое другое.

Видит бог, нам с Робертой было о чем поговорить. Если не о детях, то о нашей совместной жизни, или о наших жизнях в отдельности, или о книгах, или о чем угодно. Но в следующие дни главной темой наших бесед была Бини Рашфорт. Что она сделала, или как она это сделала – так или иначе всегда всплывала она. После первого потрясения мы обнаружили, что она не только мыла, гладила, выскребала, начищала… все, что встречалось в доме, но делала в большинстве комнат еще мириады мелочей, чтобы лучше все устроить. На кухонной полке консервы были упорядочены, специи выставлены так, чтобы все были видны, а не как раньше – все в куче, так что каждый раз, когда нужен лавровый лист или корица, приходилось все перебирать. Чернильница на письменном столе у Роберты была вытерта, а конверты рядом с ней отсортированы по цвету.

– Это уже слишком.

– Что?

– Посмотри – тюбики с зубной пастой сдавлены с конца, так что вся паста у колпачка. Ты никогда так не делала, правда?

– Я? Ты тридцать лет орешь на меня, чтобы выдавливала с конца.

– Так я и думал. Роберта, почему нас так изумляет наша уборщица?

– Потому что она изумительна. А сто́ит столько же, как и наша последняя, которая боялась лишний раз пальцем шевельнуть.

– Расскажи, что еще она тебе говорила. Почему она работает, если живет на Плам-Хилл?

– Это не то, что ты думаешь. Очевидно, там чьи-то владения, но на краю стоит маленькая сторожка, вот ее она и снимает. Бини живет там с давних пор и платит очень мало. Ее муж умер десять лет назад. Он работал администратором в одной страховой компании в Канзас-Сити.

– Наверное, потому она и сказала, что не нуждается в деньгах: когда внезапно умирает страховщик, его семья непременно получает кучу денег, потому что у них обычно самый лучший полис.

– Она говорила, что всем довольна.

– Еще бы. И у нее есть сын?

– Да, и дочь. Сын, похоже, большой чудак. Попроси ее рассказать тебе историю с сигарами.

– Ладно. А знаешь, о чем я подумал? Это звучит странно, но я гадаю, что она будет мыть и чистить, когда придет на следующей неделе? Что у нас еще осталось?

* * *

Подвал.

– Ой, Бини, в этом нет необходимости. Там только прачечная и чулан. Мы никогда туда не ходим.

– Я спускалась туда на прошлой неделе посмотреть, и, по-моему, там вы много чем сможете воспользоваться, если захотите. Мне понадобится всего несколько часов, и все будет в полном порядке.

По словам Роберты, все оставшееся утро, пока я не пришел на обед, из этой свалки раздавались какие-то сумасшедшие звуки. Это именно свалка, сказать по правде. Темнота внизу, пытка типа «еженедельный-спуск-с-корзиной-белья-под-мышкой», когда и без того полно дел.

В нашем доме есть два места, куда намеренно швыряют всякий хлам, – чердак и подвал, в таком порядке. Если у вас смутное желание сохранить что-то, но не хочется какое-то время это видеть, оно отправляется на чердак. Если вы больше никогда не хотите видеть эту вещь, но у вас не хватает мужества и решительности вышвырнуть ее на помойку, вы отправляете ее в подвал. Край сырых теней и умерших чемоданов. Будь моя воля, я бы отделил от дома его нижнюю часть, как отделяют первую ступень ракеты, достигшей определенной высоты. Если не считать десятилетней давности стиральной машины, единственной функцией подвального помещения является мимолетно напоминать иногда о детях, резвившихся и вопивших там, играя в прятки или в чудовищ. Дети выросли и покинули нас. Когда они приезжали, их собственные дети были или слишком малы, или им просто было неинтересно там играть.

Дом давит на вас, когда вы стареете. Поскольку вам нужно меньше места, комнаты, некогда наполненные жизнью, осуждают вас неподвижностью своих закрытых дверей: ты дал нам жизнь, а теперь забрал ее. Где дети, праздники, шум и движение, где валяющиеся на полу вещи? Больше никто не смотрится в зеркала; нет ни ароматов молодежных духов, ни запаха подогретой на обед курицы в опустевшей столовой. У тебя больше ничего нет для меня? Так будь же проклят моим молчанием и вечно неподвижными вещами, которые слишком долго остаются чистыми.

Я называю это синдромом подступающего музея – по мере того как мы старимся, все наше имущество, да и мы сами, все больше становится похожим на музей.

– Ого-город!

Я забыл упомянуть об этом. В нашем доме половицы между первым этажом и подвалом не очень толстые. В первый раз услышав этот громкий странный возглас снизу, я посмотрел на сидевшую рядом в кресле жену – не просветит ли она меня. Мы обедали, и у обоих одинаково зависли в воздухе на пути ко рту ломтики жареного картофеля.

– Что такое «Ого-город»?

– Кажется, она издает этот боевой клич, когда находит что-то интересное.

– А. Это значит, я скоро ее увижу? Яичный салат сегодня очень вкусный. Ты положила в него что-то новое?

– Хрен. Бини дала мне рецепт. Разве не хорошо?

– Скотт, вы вернулись! Что это такое?

– Привет. Как видите, это старые журналы «Нью-Йоркер».

– Да, вижу. Вы хотите сохранить их или что? Я нашла их в подвале, но половина так прогнила, что не видно текста.

Она была права, но сварливость в ее голосе напомнила мне мисс Кастбург, мою невыносимую учительницу начальной школы. Это было не самое приятное воспоминание.

– Бини, вы здесь, чтобы убирать в доме, а не чтобы убирать что-то из него. Оставьте журналы, ладно?

– Даже сгнившие? Я могу отсортировать их и…

– Даже сгнившие. Я люблю сгнившие. Осторожнее переворачиваю страницы.

– Вы странный человек, Скотт.

– Спасибо, Бини. И все же оставьте журналы.

Она появлялась еще несколько раз с таинственными или забытыми предметами на вытянутых руках, спрашивая, нельзя ли это выбросить. И каждый раз Роберта и я с энтузиазмом соглашались, что можно.

В последний раз, когда она поднималась по лестнице, ступени прогибались от тяжести. И неудивительно – она несла на голове телевизор и выглядела как африканская женщина, идущая к колодцу с кувшином.

– Бог мой, Бини!

– Ой, Бини, что вы делаете?

– Выношу сокровище! Вы сами-то знаете, что это? Это телевизор «Брукер». Такие вещи собирают коллекционеры! Говорят, «Брукер» был самым лучшим телевизором, когда-либо сделанным в Америке. Надежный, как «форд» модели «Т».

Мы с женой обменялись улыбками.

– Это первый телевизор, который мы купили, и он был ужасен с того самого момента, как его принесли домой. Одни неприятности. Сколько раз он ломался?

Роберта посмотрела на Бини и пожала плечами, словно все эти поломки были ее виной.

– По меньшей мере раз пять. Помнишь того ужасного толстяка, который всегда приходил его ремонтировать?

Воспоминание об этом лице с бородой, как у Ван Дейка, обдало меня, как выхлоп грязного грузовика.

– Крэг Тенни! Я помню имя на его синем комбинезоне. Худший из худших! Другого такого напыщенного телемастера в мире не найдешь. Не говоря о том, что он был к тому же мошенником… Бини, положите эту штуковину. Вы надорветесь.

– Не, неправда. Если класть груз на голову, шея может выдержать почти все. Что вы намылились с ним делать? Не оставляйте его внизу. Говорю вам, работает он или нет, но для коллекционера это лакомый кусок.

– Ну, в таком случае он ваш, если хотите.

Она оценивающе посмотрела на меня:

– Зачем же вы хранили его, если он вам не нужен?

– Наверное, я слишком ленив, чтобы отвезти его на свалку. Нет, правда, если хотите, возьмите его.

– Вы получите свою долю. Я знаю человека, который заинтересуется.

* * *

Этот телевизор не попадался мне на глаза много лет. Он столько времени прожил в подвале, что если я даже и натыкался на него, то не вспоминал, потому что он стал невидимым. Вещи умеют становиться невидимыми, когда ломаются или просто больше не играют никакой роли в нашей жизни. И все же, увидев его снова таким вот образом, при свете дня, посреди гостиной, где некогда он притягивал взоры всей семьи, я поймал себя на том, что вспоминаю кое-что, связанное с этим ящиком. Вроде того ужасного телемастера, который обычно с важным видом вещал мне о состоянии мира, якобы ремонтируя эту чертову штуковину.

Но были и приятные воспоминания. Как мы всей бандой после ужина усаживались у экрана, поедая сливочный пломбир и глядя «Посмеемся» и «Звездный путь». В отличие от многих, я в самом деле ничего не имел против телевидения, несмотря на его фундаментальную глупость. Во времена моей юности мы истово внимали таким же дурацким передачам по радио, так что какая разница? Наши дети всегда запоем читали и хорошо учились. Если им нравилось плюхнуться перед телевизором на часик или два после школы или после футбола в выходные – ну и ладно. Я часто усаживался рядом, наслаждаясь как передачей, так и их обществом. Мне также вспомнилось, что первый вопрос о сексе я услышал от моих детей именно сидя у этого телевизора. Однажды посреди «Шоу Дика Ван Дайка» Нора сообщила нам, что слышала от подружки, будто дети получаются, когда мужчина и женщина ложатся в больницу, на отдельные койки, и их половые органы соединяют длинным белым резиновым шлангом, и так далее. Это правда, папа?

Так что эта покидающая нас заноза в заднице была свидетельницей великих событий. Я чуть не попросил ее обратно.

Похоже, Роберта переживала то же самое. В тот вечер за ужином она сказала мне, что тоже думала о телевизоре и связанных с ним воспоминаниях.

– Помнишь, мы включили его, и в этот самый момент Руби застрелил Освальда! Я так хорошо это запомнила. Мир был тогда в трауре. Мы все ходили как одурманенные. Никто не думал, что случится что-то еще. Но прямо перед нами, на экране – это было, похоже, первое публичное убийство, показанное по телевидению!

– Мы видели это по этому самому «Брукеру»? Ты уверена?

– Да.

– Будь я проклят!

* * *

Мой сын Дин живет далеко. Они с женой Габи держат таксу по кличке Зип. Премилое существо, но проблема в том, что у соседа жил кролик, которого Зип вечно пытался схватить. Они выпускали кролика побегать по двору и этим сводили собаку с ума. Каждый раз, увидев его, Зип лаял и рыл землю когтями или бросался на разделяющую их ограду. И это вызывало нехорошие отношения между двумя семьями, но что тут поделаешь?

Однажды вечером Дин и Габи сидели на кухне после ужина и пили кофе. И угадайте, кто входит, весь в грязи с головы до ног, неся в зубах мертвого кролика и гордый, как генерал Макартур? Конечно, Зип. Маленький негодяй разнюхал наконец путь под оградой и добрался до бедного зверька. Ну, можете представить, что тут поднялось! У Габи случилась истерика, и она отобрала у собаки кролика, пока от того еще что-то оставалось. К счастью, Зип не загрыз его. Они догадались, что он убил его, сильно тряхнув и сломав шею.

Но что им было теперь делать? Дин и Габи легко могли представить, что наутро скажут соседи, когда им принесут кролика и объяснят, что произошло.

Они обсудили все возможные варианты, и наконец им пришла в голову поистине сумасбродная мысль. Хитрая, но сумасбродная. Габи взяла кролика и хорошенько его вымыла. С шампунем, как следует. А потом взяла фен – можете себе представить. Она сушила и расчесывала чертово тельце, пока оно не стало с виду новеньким и пушистым – свеженький кролик Питер!

К тому времени, а было уже почти десять часов вечера, пришла пора второй части замысла.

Дин взял хорошенький трупик, прокрался в соседский двор, где кролик жил в клетке на столбиках, и положил кролика обратно в его дом. Потом на цыпочках вернулся назад, и они легли спать, скрестив пальцы. Надежда была на то, что соседи увидят там мертвого кролика и подумают, что он умер ночью от сердечного приступа или чего-то еще. Естественной смертью. Но на следующий день рано утром они услышали по соседству дикий, безумный крик, и оба подумали, что хитрость раскрыта. Чуть погодя соседка, которая, кстати сказать, была очень набожна, стала колотить в их дверь с таким видом, будто только что посмотрела фильм ужасов. Белая, как простыня, она, не умолкая, говорила со скоростью миллион миль в час:

– Чудо! Богом клянусь, чудо!

Как оказалось, накануне утром этот бедный маленький кролик умер, и они с мужем вырыли глубокую яму у себя на заднем дворе и похоронили его. Но когда этим утром она вышла развесить белье, то обнаружила его снова в клетке, чистенького, как облачко, и выглядящего так, будто он не провел ночь под футом земли. Мистер Воскресший Кролик! Конечно, он был по-прежнему мертв, но приходится довольствоваться теми чудесами, какие видишь!

Мы все втроем сидели на крыльце. Бини закончила с чердаком, и Роберта уговорила ее рассказать историю про кролика. У меня было ощущение, что она была счастлива повалять дурака и поболтать, вместо того чтобы идти домой в свою пустую квартиру. Мы знали о ее детях, покойном муже и основных обстоятельствах ее жизни вплоть до этого дня. Из услышанного я заключил, что в жизни ее не было ничего особенного, но жила она хорошо. Она гордилась своими детьми, у нее было крепкое здоровье, достаточно денег, чтобы жить, и чувство юмора, которое поддерживало ее и делало ее центром внимания, когда ей того хотелось.

– Ну, мне пора сматываться, но предупреждаю: на следующей неделе я возьмусь за гараж и приведу его в порядок. Это займет у меня целый день, так что на остальной дом времени не будет. Но когда я наведу порядок, вам останется только поддерживать его.

Было бесполезно убеждать ее, что в гараже мы бываем еще реже, чем в подвале, – единственно чтобы поставить туда машину на зиму. Втайне я слегка радовался, что наш маленький мирок через неделю станет окончательно аккуратным. Один взгляд на то, что она сотворила с подвалом и чердаком, заставил нас с Робертой замолкнуть. Помойные кучи преобразились во множество упорядоченных пространств и определенно интересных предметов, вызывавших, подобно телевизору, приятные воспоминания и на которые было забавно смотреть. Красные санки – на них мы катали детей в Миннесоте и Нью-Мексико, кукла, которая когда-то была важнее всего на свете для двух девочек, и, к моему восторгу и изумлению, карманные издания «Пьера» и «Редбурна», которыми я пользовался в аспирантуре и думал, что потерял их при переезде целую вечность назад. Бини просто приносила все и с мрачным и в то же время нетерпеливым видом спрашивала: «А что с этим?» Это была ее обычная стенографически сокращенная форма вопроса, хотим мы или нет, чтобы она это сохранила. Впрочем и эта фраза сократилось до «с этим?». Мы с Робертой сидели в ожидании, что́ появится теперь, какая еще часть нашей истории вынырнет на поверхность, как перископ, чтобы оглядеться вокруг. С некоторыми вещами было трудно распрощаться, хотя хранить их не было никакого смысла. Сломанные, перегоревшие или устаревшие – они были нашим прошлым. Частички совместной жизни, закончившие здесь свой путь.

Несколько дней спустя я пошел за покупками в супермаркет. Такую работу я люблю, поскольку меня согревает изобилие в супермаркете. Я родился четвертым из пяти детей, и хотя на еду у нас всегда хватало, но едва-едва. Пойти в магазин и посмотреть на все это роскошество, зная, что можешь купить все, что захочешь, и еще вдвое больше, – до сих пор для меня удовольствие. У нас с Робертой бывали тугие времена, но, поскольку мы имели схожие корни, на еде мы никогда не экономили. Можно было иметь старую, еле дышащую машину, протекающую во многих местах крышу, но обеды в нашем доме всегда бывали обильные, и, если дети хотели привести на обед друга, мы придвигали еще один стул.

Поскольку мы оба любим готовить, то занимаем кухню по очереди, но ходить за покупками – моя обязанность, и я с радостью ее выполняю.

Удивительно, что в тот день у меня на семинаре по Готорну снова вспыхнул спор о том, что в действительности автор хотел сказать своим произведением, и студенты разделились поровну: одни считали, что в вопросе о смысле художественного произведения суждение автора является решающим, другие – что любая интерпретация имеет право на существование, если она соответствует содержанию и хорошо обоснована. Я не принял ничью сторону, но стал внимательнее следить за дискуссией после того, как одна искренняя девушка откусила больше, чем могла проглотить, сказав:

– Посмотрите на Бога, если допустить, что Он есть. Каков был Его замысел, когда Он создавал мир? Мы можем считать различные религии литературными критиками, каждый из которых пытается убедить, что именно его толкование истинно. Но истинно ли любое толкование? Или истину знает только Бог?

– Да, но твой «автор» умер или молчит и не может сказать нам, каков был Его замысел. Так что выяснять это приходится нам, верно? – насмешливо заметил другой студент.

Нагловатая теология – у кого лучше подвешен язык. Мудрецы посмеиваются над чудесным. Я помалкивал, но меня раздражало неуважительное мудрствование этих двадцатипятилетних посвященных о вещах одновременно очевидных и важных.

Все еще захваченный дискуссией, я автоматически просматривал список того, что нужно купить, и брал с полки товары, когда, взглянув, увидел в двадцати футах от себя Бини Рашфорт. Первым моим импульсом было подойти и поздороваться, но она была так поглощена своим занятием, что я решил воздержаться.

Держа в руке открытую пачку, она ела печенье. Вроде бы ничего особенного, если не считать выражения ее лица – высшей степени блаженства. Бини откусывала и зажмуривалась, и я чуть ли не слышал стон наслаждения. Проглотив, она открывала глаза и смотрела на печенье, словно оно рассказывало ей что-то восхитительное, потом снова откусывала и так далее. Или это было лучшее печенье всех времен, или тут происходило нечто иное. Понаблюдав, я с потрясением осознал, что сам ничем не лучше своих студентов. Я просто не мог подумать, что передо мной человек, наслаждающийся мгновениями своей жизни. Нет, так вот демонстрировать свое счастье – для этого надо быть дурочкой, чудачкой или просто неадекватной. Почему мы так подозрительны ко всему хорошему?

– Здравствуйте, Бини.

Она улыбнулась мне, но, судя по выражению ее лица, узнала меня лишь через несколько мгновений.

– Здравствуйте, Скотт! Как дела?

– Прекрасно. Печенье, наверное, великолепное. Вы с таким наслаждением его едите.

– Печенье хорошее, но я улыбаюсь не от этого. Я просто вспоминаю, как делала это в детстве. Мы жили бедно, и я обычно была весь день голодная. Даже во время еды. В нашем городке было два магазина, и я ходила за покупками для мамы. Каждый раз я ходила в другой, потому что знала один фокус. Я брала все, что она просила, а потом еще пакетик печенья – не важно какого, потому что для меня всякое было восхитительным. В каждом магазине был по крайней мере один укромный уголок, где тебя никто не мог видеть. И я знала все такие уголки. Так вот, я брала печенье, шла туда, словно в поисках чего-то, и о-о-очень осторожно вскрывала пакетик вдоль швов. Это можно сделать, если смотришь, что делаешь. А я была мастер! И вот, открыв, я доставала два печенья. Только два! И совала их в рот. А потом, потихоньку жуя, чтобы никто не заметил, клала пакетик обратно на место и задвигала подальше, чтобы его не скоро нашли. Я ни разу не попалась и очень этим гордилась.

– Но это не так уж забавно теперь, когда вы можете себе позволить купить целый пакетик?

– Ну, я признаюсь вам, Скотт. Пять недель назад доктор сказал мне, что я больна. С тех пор почти все кажется мне вкуснее, чем было раньше. – Она сказала об этом, как о простом факте, без всякого выражения «пожалейте меня» в голосе.

– Бини, простите. Могу я вам чем-нибудь помочь? Есть какие-нибудь лекарства…

– Это зашло уже слишком далеко. Долгое время я чувствовала себя паршиво и все время говорила себе, что нужно пойти провериться, но вы знаете, как это бывает: ленишься или боишься себе признаться, не хочешь узнать… И все равно пугаешься еще больше, когда становится действительно плохо. Так что идешь к врачу, когда уже не дотянуть до вечера, и к тому времени уже понимаешь, что дело плохо. – Она закусила губу и покачала головой. – Помните такое слово – «дурь»? Вы же преподаете английский. Почему никто больше не употребляет этого слова?.. Так или иначе, я решила, что буду принимать их лекарства и проходить процедуры, но если они помешают мне вести нормальную жизнь, тогда ну их к черту – я проживу свои дни так, как хочу. И вот видите этот пакетик печенья? Я съела три, а сейчас положу его обратно на полку и не заплачу́, как в былые дни. Укравши однажды – вор на всю жизнь. Но все равно печенье уже не будет таким вкусным, как тогда.

– Не хотите ли пойти выпить чашечку кофе?

– Нет, теперь мне пора убирать в доме. Это одно из занятий, которые я очень люблю. Входишь в дом, вовсю работаешь целый день, приводя все в порядок, а потом вручаешь его хозяевам и даешь им пожить там еще неделю.

– Вы определенно лучшая уборщица из всех, кого мы знали.

– Спасибо, Скотт. Я рада, что вы это сказали.

* * *

Естественно, Роберта была потрясена, когда я рассказал ей об этой встрече. Она задала тот же вопрос и села в том же печальном молчании, в каком я вел машину домой из магазина. Мой отец называл это «прикосновением к бритве»: когда узнаешь, что кто-то из твоих знакомых умер или умирает, первое побуждение – отдернуть руку, как будто дотронулся до лезвия.

– Мы можем что-нибудь сделать?

– Позволить ей убирать в доме. Она сказала, что теперь любит это больше всего.

– Приводить в порядок все ее дома, да?

– Пожалуй, можно сказать так. Она сказала это таким будничным тоном. «Я больна, и поздно что-либо предпринимать». Каким-то странным образом это напомнило мне ее рассказ про умершего кролика.

* * *

Я уже собирался войти в аудиторию, когда услышал за спиной голос:

– Скотт?

Обернувшись, я увидел Бини с неуверенной улыбкой на лице, в руках она сжимала маленькую блестящую красную сумочку.

– Бини! Вы здесь занимаетесь?

– Нет, я хотела спросить вас: это ничего, если я посижу на вашем уроке? Сегодня сразу после вашего ухода я позвонила Роберте, и она сказала мне, чтобы я шла не сомневаясь. И я подумала: почему бы и нет? В худшем случае он мне откажет.

– Конечно заходите. Мы проходим рассказы Натаниеля Готорна. Вам они знакомы?

– Нет, но это ничего. Я хочу посидеть на занятиях и посмотреть, как это делается. Предмет не важен.

– Тогда, мадам, заходите, пожалуйста.

Студенты были уже в аудитории и, когда мы вошли, с интересом посмотрели на Бини. Я представил ее как доктора Рашфорт и сказал, что она посидит на этом занятии и понаблюдает. Раньше я никого не приводил на занятия, и потому моя коллега вдвойне заинтересовала ребят.

Впервые я видел ее в чем-то ином, а не в спортивной одежде. На ней была коричневая, как скамейки в парке, юбка и такой же джемпер поверх белой блузки с большим бантом на шее. В таком наряде она почему-то казалась меньше. В спортивном костюме Бини была серым сгустком энергии, а в сегодняшней одежде словно пыталась вписаться в группу зануд.

Во время семинара я краем глаза следил за ней. Она все время улыбалась, что напомнило мне улыбку, которую мы натягиваем, когда нам говорят что-то на незнакомом языке и мы не хотим обидеть говорящего. Смутный отсутствующий взгляд. От этого мое недоумение, зачем она пришла, стало еще сильней.

Когда семинар закончился, Бини осталась на своем месте. Я подошел к ней.

– Они любят вас, не правда ли? Ваши студенты.

– Хорошо, если так, но иногда лучше, если не любят. Тогда они стремятся бросить мне вызов и выкладываются в своих работах до конца. Зачем вы пришли, Бини?

– Посмотреть на вас в деле, Скотт. Посмотреть, каковы вы вне дома. Я вижу вас только за обедом и за разговорами с Робертой. Вы хороший учитель, и это видно по тому, как вы делаете свою работу. Мне нет дела до Натаниеля Готорна, но вы вызвали к нему интерес. И к тому же я сегодня узнала, что такое антропоморфизм!

Она погладила меня по руке и встала, но, не успев выпрямиться, замерла на секунду и скривилась. Это могло быть вызвано только болью. Увидев, что я заметил, Бини улыбнулась мне.

– Мой постоянный гость. Это ничего, профессор Сильвер. Это ничего. Увидимся через два дня.

* * *

Роберта была на занятиях аэробикой, а я в своем кабинете писал статью. Мою возвышенную мысль прервал стук в дверь.

– Да?

– Скотт, я тут нашла что-то. Вы бы не вышли взглянуть?

Я любил Бини и восхищался ее мужеством, но разве так уж необходимо отрывать меня от работы, чтобы я посмотрел на какую-нибудь старую теннисную ракетку? Состроив гримасу, я вышел.

– Да, Бини, что такое?

Она держала картонную коробку цвета овсянки. Коробка была перетянута куском коричневого ремня, а на крышке большими черными буквами было написано:

«КОРОЛЬ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ».

Я не видел эту коробку двадцать лет, но мне не требовалось открывать ее, чтобы узнать, что внутри.

В аспирантуре, кроме написания диссертации, от меня требовалось еще вести курс по композиции для первокурсников. Это было приятное бремя, и поскольку я был молод, полон идеалов и энергии, то вел этот курс хорошо.

Среди студенток была серьезная девушка по имени Аннетта Тогуолдер. Умная и одаренная, она больше всего на свете хотела стать писателем. Аннетта так прилежно занималась литературой, что зачастую перечитывала заданное дважды. Мне она нравилась, но отталкивало ее сверхусердие. Я тоже любил книги, но у меня сложилось впечатление, что, читая книги, она пожирает их. К тому же в ней чувствовалось высокомерие – она словно говорила: здесь нет никого моего уровня, ребята, так что отойдите в сторонку.

В середине семестра она подошла ко мне после занятий и спросила, не буду ли я так любезен прочесть рукопись ее романа. Я согласился, но сказал, что буду предельно честен, если он мне не понравится. Она ответила, что знает об этом и потому-то и обратилась ко мне, а не к другому преподавателю.

К сожалению, роман был не очень. Еще один Bildungsroman[1] двадцатилетнего автора – в нем встречались хорошие места, но в основном это были перепевы старого, пытавшиеся звучать по-новому. Тем не менее я потратил большую часть выходных, внимательно читая его и делая пометки, чтобы Аннетта знала, что я отнесся к нему добросовестно.

В понедельник после занятий мы сели вместе с ней, и, пустив в ход всю свою хитрость и дипломатичность, я изложил ей, что, на мой взгляд, в ее романе не так. Там были сильные места, но и они требовали доработки, нужно было улучшить характеристики, прояснить перспективу. Она спросила, можно ли, по моему мнению, такую рукопись издать, и я сказал: нет, по-моему, ее всю нужно переписать заново. Она ощетинилась и сказала, что уже отправила ее в одно издательство, откуда получила одобрительный отзыв. Я поздравил ее и сказал, что вполне могу ошибаться. Она переходила от высокомерного пренебрежения к возражениям и обратно. Я увидел, что спор ни к чему не ведет, и через два часа – два часа! – заявил ей, что сказал о книге все, что мог, и, в конце концов, решать ей. Ни разу я не допустил снисходительного или покровительственного тона. Уверен: ни разу. В общем, завершая эту ужасную историю, скажу, что Аннетта вышла из аудитории, оставив рукопись на столе в этой коробке. Я счел это жестом из плохой драмы и не пошел за ней, а решил подождать до следующего занятия, чтобы вернуть ей ее труд. Но больше я ее не видел. Неделю спустя она покончила с собой.

Скажите мне, что с вами связано самоубийство, но вы не чувствуете за собой никакой вины, и я назову вас лжецом. Поначалу мы тверды, но вскоре вина начинает прогрызать в нашей душе невидимые ходы. А к моему возрасту уже вся конструкция должна быть забракована как ненадежная. Я так и не оправился от этого. Не знаю, какое влияние на ее роковое решение оказала наша последняя встреча, если вообще оказала какое-то, но какая разница? Все равно я считаю себя одним из тех, кто вынес ей приговор. Я говорил с Робертой, говорил с психоаналитиком, я пытался говорить с Богом. Но ничего не помогало.

– Где вы нашли это?

– На верхней полке в гараже. Что вы хотите с ней сделать?

Первым моим инстинктивным побуждением было сказать: выбросьте на свалку. Но вместо этого я попросил оставить мне. Еще большее смятение, чем сама новая встреча с этой коробкой, вызывало то, что я твердо знал: в тот день, когда я услышал о смерти Аннетты, я оставил эту коробку в полиции. Я пошел тогда в полицейский участок и поговорил с людьми, с которыми никогда раньше не имел никаких отношений, разве что видел, как они раздают квитанции на штраф за парковку в неположенном месте да болтают с лавочниками. Теперь два типа в синей форме задавали мне вопросы, их лица были серьезны и выражали подозрительность. Один из них взял коробку, открыл и заглянул внутрь, хотя я уже рассказал, что там. Что он ожидал найти? Я рассказал им все, что мог, и ушел. Раскрытая коробка посреди широкого дубового стола смотрелась странно голой. Я вышел из полицейского участка с пустыми руками.

* * *

Бини дала мне эту самую коробку и без лишних вопросов вышла. По всему моему телу хлынул адреналин, дыхание участилось. Все, что я делал прежде, вылетело у меня из головы. Я забрал роман Аннетты обратно в свой кабинет и провел остаток дня, читая его.

* * *

Роберты все не было, когда в четыре часа Бини вошла попрощаться.

– Ну, я закончила. Гараж снова улыбается. Эй, Скотт, с вами все в порядке? Вы посерели, как цемент. Вам бы лучше отложить эти бумаги и прогуляться.

Я прочел две трети. Это по-прежнему была плохая книга – хуже, чем мне запомнилось.

– Вы знаете, что это, Бини? У вас найдется минутка выслушать?

Она сказала: «Конечно» – и я пригласил ее войти. Я подошел к столу, а она уселась в мое пухлое кресло для чтения у окна. Пересказ такого страшного переживания занял на удивление немного времени. Сколько лет я прокручивал его в уме, но вот теперь рассказывал его снова, и рассказ занял не более десяти минут. Когда я закончил, Бини уставилась на свои руки.

– В молодости мы с мужем любили проводить канун Нового года в разных интересных местах. Однажды это оказался поезд, идущий через Канаду, в другой раз – пожарная часть в городишке Москва, в штате Айдахо. Когда появились дети… – Она взмахнула руками, словно разбрасывая на ветру конфетти. – Дети обуздывают нас, верно? После рождения Дина мы обычно на Новый год оставались дома, разве что приносили бутылку шампанского. Иногда устраивали вечеринку, но уже не безумствовали, выходя куда-нибудь в смешных шляпах.

Я смотрел на нее в замешательстве, не видя связи между праздничными шляпками и моим рассказом. Мы сидели молча, думая о смерти тридцать первого декабря.

– Я так и не смогла понять, что мне нравится больше – встречать Новый год верхом на верблюде или сидя в гостиной с детьми, прыгающими вокруг с бенгальскими огнями в руках. И то и другое было хорошо… Какое отношение это имеет к вам? Кто знал больше, Скотт: вы до смерти той девушки или вы после ее смерти? Шрамы не только уродуют лицо, но и делают его выразительным. С моей точки зрения, я бы сделала то же, что и вы тогда. Девушка не нуждалась в вашем мнении, она хотела, чтобы вы похвалили ее, сказали, что она прекрасный писатель. Что ж, она не была прекрасным писателем, и рано или поздно понимание этого добралось бы до нее.

– Возможно, если бы она поняла это позже, то оказалась бы лучше подготовлена…

– Ерунда. Она умерла, Скотт. Где тонко, там и рвется. Но что касается вас, существует нечто, во что я крепко верю: вина – это шлюха. Она ложится с любым, но в постели не хороша. Вы не умираете, но эта штука с девушкой ничем не отличается от моего положения. Мы оба могли бы угробить оставшиеся дни чувством вины за то, что не сделали в жизни, но зачем проводить время в постели с кем-то, кто не приносит вам удовольствия?

– Получается слишком легко, Бини.

– Вовсе нет! На свете нет ничего труднее. Просто отшвырнуть свою вину и двигаться дальше… Как я двигаюсь сейчас. Жаль, что мы по-разному смотрим на это. Знаете, я верю, что старые вещи могут еще пожить. Храните ваши старые бумаги, банки из-под кока-колы, стеклотару. Но не давнюю вину. По-моему, через какое-то время чувство вины портится и им больше нельзя пользоваться.

Мы попрощались, и она ушла. Это было таким разочарованием. Я знал, что Бини – не Альберт Эйнштейн, но мне казалось, что человек, знающий о своей скорой смерти, должен также понимать… что-то еще. А сказанное ею звучало так, будто было вычитано из популярных книжек по психологии, которые продают в аптеках. Вздохнув, я снова надел очки и стал дочитывать роман Аннетты Тогуолдер.

Новый год пришел и ушел, и я подумал, как будет Бини проводить вечера в кругу семьи. Пойдет ли она к Дину с женой? Или к дочери? Почему она так много рассказывает про сына, но почти ничего про дочь? Роберта знала.

– Потому что они не ладят друг с другом. Девочка вышла замуж за подонка, который посеял между ними ссору. Это разрывает Бини сердце.

– И они не помирились, когда она заболела?

– Нет.

* * *

Я не мог выбросить рукопись, но моя сообразительная жена, как обычно, нашла решение. По ее совету я пошел в университетский архив, нашел старый адрес Аннетты и послал рукопись туда с пометкой на упаковке: в случае необходимости переслать ее по новому адресу. Я полагал, что у ее родителей есть экземпляр книги, но какой будет сюрприз, если нет!

* * *

В два часа ночи я разбудил Роберту, чтобы прочесть ей этот фрагмент из Руссо:

«Последние два дня она лишь лежала в постели и продолжала тихо беседовать со всеми до самого конца. Под конец, когда уже не могла говорить и наступила агония, она громко пустила ветры и сказала, повернувшись: „Боже! Женщина, которая по-прежнему может пукать, еще не умерла“. Это были ее последние слова».

– Ну не похоже ли это на Бини Рашфорт? Можешь представить, что она ведет себя подобным образом? Пускает ветры, топает ногами и потрясает перед Богом шваброй!

Роберта взяла с ночного столика очки, что делала всегда, прежде чем сказать что-то важное. Обычно она говорила без очков, но в случае серьезного заявления как бы чувствовала потребность в ясном обзоре.

– По-моему, ты ее неправильно воспринимаешь, Скотт. В чем-то она тверда, но в то же время и очень ранима. Крайне ранима. Только послушай, как она говорит о своей дочери – это же чертовски грустно! Женщина страдает. По-моему, их разрыв ранит ее больше, чем рак. Знаешь, я смотрю на нее и разговариваю с ней и каждый раз думаю: «Как счастливы мы со Скоттом! Мы так счастливы».

* * *

Я сгребал снег с тротуара перед домом, когда к поребрику подрулила «тойота» Рашфорт. Бини вышла в огромном зеленом армейском маскхалате, который после армии подарил ей сын.

– Скотт, нам с вами нужно поговорить.

– Что случилось, Бини?

– Эта книга. Вы не должны были отсылать ее обратно родителям.

– Откуда вы знаете? Роберта сказала?

– Нет, но я знаю. Впредь такие вещи или выбрасывайте, или храните у себя. Никогда не передавайте другим. Это ваши воспоминания, а не их.

– О чем это вы?

– Когда-то я сделала то же самое, и это навлекло на меня большую беду. Можете делать что хотите, но я просто говорю, чтобы вы знали: могут возникнуть проблемы. Храните такие вещи или выбрасывайте. Только так. – Она коснулась моей руки, вернулась в свою машину и вытащила бутылку моющего средства. – Это не так просто, потому что все лишь кажется свободным и открытым. Но на самом деле это не так! Увидимся позже.

Я смотрел, как она идет к дому. Что не так просто? Откуда она узнала, что я сделал с рукописью? Хранить или выбрасывать? Она свихнулась?

Я воткнул лопату в ближайший сугроб и направился к кухне, чтобы поговорить с Робертой о Бини или с Бини обо всей этой чертовщине. Заглянув в окно, я увидел, что обе женщины сидят за столом. Бини смотрела прямо перед собой и плакала. Она начинала что-то говорить, замолкала, мотала головой или понуро опускала ее. Я продолжал следить, не зная, что делать. Наконец Роберта случайно взглянула в мою сторону. Я указал на себя, а потом на дверь. Можно мне войти? Она широко раскрыла глаза и беззвучно произнесла: НЕТ! И я вернулся к своей лопате.

Расчистив тротуар и нескончаемую дорожку к двери, я подумал, не безопасно ли уже войти. Очень много всякого произошло, и все было как-то связано с уборщицей.

– Скотт?

– Что? Я замерз! Можно в конце концов войти в собственный дом? Или мы создаем еще один кризис?

– Заходи.

Несмотря на мое раздражение, мои антенны работали и улавливали нехорошие сигналы. Роберта скрестила руки на груди. Плохой признак. Ее лицо ничего не выражало. Второй плохой признак. Моя жена – оптимист по натуре и добродушный человек. Если она и выходит из себя раз в два месяца, это удивительно – и в большинстве случаев ее гнев полностью оправдан.

– В чем дело, дорогая?

– Дело в том, что тебе придется отвезти меня куда-нибудь на обед и объяснить вот это.

Наша семья четыре года прожила в Хейле, штат Техас. Немногие приятные моменты, которые мне запомнились из того времени, – это как мы с Глендой Ривелл сидим в баре «Одинокая звезда» и пьем пиво. Она была, наверное, самой красивой студенткой из всех, что мне довелось увидеть. Все преподаватели, если достанет честности, призна́ют, что хотя бы раз за их карьеру в аудиторию входила юная особа, способная вывернуть наизнанку и преподавателя, и весь его мир. Для некоторых это имело последствия, для большинства нет. Проблема этого большинства в том, что восхитительная студентка продолжает сидеть перед ними полгода, и одно ее физическое присутствие являет собой эротический вызов: как заманчиво было бы пожить в стране, где разум ничего не значит. В стране, где все решают чувства, где унижение вероятно и за дверью аудитории – ничего. У нас с Глендой не было романа, хотя она недвусмысленно дала понять, что хотела бы этого. Дважды мы оказались совсем рядом, и мною овладело искушение. Она была так близко, что я ощущал ее дыхание и тепло кожи у нее на плече. Но ничего не случилось.

Она была настойчива и послала мне множество писем. Серебристые каллиграфические буквы на черной бумаге. По глупости своей я сохранил два – и Роберта их нашла. Это привело к тому вечеру за кухонным столом, когда она назвала меня подлым неудачником. В конце концов Роберта поверила, что у меня с этой девушкой ничего не было, и мы достигли хлипкого перемирия – лучшее, на что можно надеяться в подобной ситуации.

Теперь Роберта стояла перед плитой, держа в вытянутых руках два черных конверта, словно они были заразны.

– Ро…

– Почему ты хранил их, Скотт?

– Я не хранил. Ты видела, что я сделал с теми письмами. Откуда ты их взяла?

– Их нашла Бини.

– Ах Бини, вот как? Ну и где же она? Я хочу задать ей несколько вопросов.

– Она ушла и придет через день. Она слишком расстроена, чтобы работать. Но это ничего не объясняет. Зачем ты мне врал? Ты писал ей?

Я подошел, взял у нее письма и швырнул в огонь.

– Я ничего не сделал! Я выбросил те письма точно так же, как эти, давным-давно, и ты это видела! С тех пор я вел себя хорошо, Роберта. Я работал изо всех сил, чтобы оправдаться перед тобой и детьми за свой проступок, и, по-моему, вполне исправился. Если ты не веришь мне, думая, что я двадцать лет храню какие-то бестолковые любовные письма от студентки, пряча их в столе, чтобы вздыхать над ними… Где Бини? Я хочу поговорить с ней.

– Она ушла. Я тебе уже сказала. Зачем ты хранил эти письма?

– Я НЕ ХРАНИЛ.

– Тогда как же она нашла их?

– Я НЕ ЗНАЮ.

– Еще как знаешь!

– НЕ ЗНАЮ! ТЫ ВИДЕЛА В ХЕЙЛЕ, КАК Я ИХ СЖЕГ!

– Значит, не все!

– Ради всего святого, Роберта, я говорю правду!

– Тогда как же она нашла их?

– Я не знаю! Откуда она узнала, что я отослал рукопись семье Аннетты? И вообще, где она эту рукопись нашла? Ведь я оставил ее в полиции. ВОТ ПОЧЕМУ Я ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ С НЕЙ!

В бешенстве я повернулся к Роберте спиной и направился к двери.

– Куда это ты собрался? Иди сюда и выкладывай всю правду!

Я снова повернулся и посмотрел на нее:

– Что для тебя самое святое, жена?

– Внуки.

– Тогда я клянусь тебе всеми их головами, что ты сама видела, как в Хейле я сжег все письма от Гленды Ривелл. Устраивает? Что еще я могу сказать? Перерезать себе горло в доказательство? Неужели я не заслуживаю никакого доверия?

Это был ужасный момент, потому что мы смотрели друг на друга через кухню, которая вдруг стала в несколько миль шириной. И нас разделяло такое молчание! И оно сказало мне: нет, в ее душе я по-прежнему не заслуживаю доверия. И это так потрясало после стольких лет. Ведь я сошел бы в могилу, думая, что хоть и оступился однажды, но понемногу-понемногу снова занял место в сердце своей жены. Ошибка. Как одна из тех жутких аварий на атомных электростанциях, мое почти с Глендой Ривелл заразило почву вокруг нас на тысячу лет.

– Скотт!

– Что еще?! Я разыщу Бини. Я поговорю с ней и узнаю, что за чертовщину она вытворяет. А потом вернусь и выкопаю весь остальной яд, который она вложила в тебя.

Я не люблю ездить в снег, так как не чувствую, что полностью владею машиной на обледеневшей дороге. Но можете поспорить на собственную задницу: в тот день я поехал. Я ехал слишком быстро, и пару раз меня занесло на повороте. Бини никогда не уходила домой рано, менее чем через десять минут после прихода, но сегодня мне не было дела до ее несчастий. Я оставлю ее в покое, только когда она расскажет мне про рукопись умершей девушки и где она нашла письма, которые я сжег много лет назад.

Как ни странно, мне не приходило в голову, что это было сверхъестественно, за гранью возможного. Я знал, что отдал книгу Аннетты полицейским и бросил черные письма в огонь. И несмотря на это, они появились вновь, чтобы обвинять и тревожить меня. И тем не менее меня не бросило в дрожь, я был в ярости! Кто она такая, эта женщина, чтобы копаться в моем прошлом и вытаскивать на свет божий те единственные вещи, которые я хотел бы как можно глубже похоронить? Я не был негодяем, черт возьми, но эти два воспоминания говорили, что был. Бесчувственным и эгоистичным, педантичным развратником, плюющим на большинство людей и отвратительно ведущим себя по отношению к остальным.

У нас были друзья, жившие на Плам-Хилл. Дома там большие и старые, и от многих к озеру спускается длинная лужайка. Там провел одно лето Граучо Маркс и якобы сказал, что это было бы прелестное местечко, не будь там так красиво. Когда я оказываюсь на Плам-Хилл, меня всегда очаровывают эти здания – они восседают на холме, внушительные, как пожилые властные государственные мужи, и уверенные, что выглядят внушительно, даже если ты не знаешь, кто их хозяева. Время от времени мы с Робертой обсуждали, каково было бы жить на Плам-Хилл, но в глубине души понимали, что это не для нас. Что бы мы делали по соседству с Питером Даусоном – владельцем крупнейшей газеты в штате? Или Декстером Льюисом – королем ломбардов? Этих людей видели в городе по субботам в свежевыглаженных брюках цвета хаки и хлопковых рубашках, когда они приезжали подстричься или купить молоток в скобяной лавке. Все они кивали нам, и порой кто-нибудь мог сказать несколько вежливых, ничего не значащих слов, стоя в очереди к кассе. Но, выйдя из магазина, «Пламы» отъезжали в своих новеньких «мерседесах», пока ты рылся в карманах в поисках ключей от своего несколько недель не мытого «шевроле». Существование неравенства в мире не так уж угнетает тебя, и все же порой задержишься у двери своей машины и вздохнешь.

Остановившись у бензоколонки, я воспользовался телефонной книгой в будке телефона-автомата, чтобы узнать ее адрес. «Б. Рашфорт – Плам-Хилл 67а». Я предположил, что маленькое «а» и означает разницу между ее сторожкой и главным домом. Небо начинало по-утреннему синеть, но к тому времени, когда я въехал в ворота Плам-Хилл и стал рассматривать номера, сделалось из серо-белого почти бурым. Из проезда выбежал большой черный лабрадор и с лаем погнался за машиной, пока через несколько домов не утратил к ней интерес и не повернул домой, виляя хвостом. Шестьдесят три, шестьдесят пять, шестьдесят семь. Имя на почтовом ящике было ни больше ни меньше как Сэмюэл Морган, единоличный владелец компании «Морган компьютер». Вы знаете, о ком я говорю, – каждая такая машина стоит миллионы и является любимой игрушкой в министерстве обороны США. Думаю, самому ему нет и сорока, но он слывет астрономически богатым. Бини сняла сторожку у этого парня?

Дорожка вилась и вилась вокруг и вверх, пока не стало хоть что-то видно. Сначала появилась «сторожка», хотя сторожить там было нечего. Рядом не стояло никакой машины, и, насколько я видел, в большом доме тоже никого не было. Я чувствовал себя как вор, высматривающий щелку. Я не вор и не шпион, но решил пошпионить. Впрочем, я не стал скрываться, так что если бы кто-то появился, то сразу бы меня увидел. Но у меня было серьезное намерение заглянуть во все окна и найти какие-нибудь ключи к разгадке, если таковые имеются.

Пошел снег, но легкий и игривый. Моя затея несколько подняла мне настроение. Это было настолько не в моем духе – совать нос не в свое дело и заглядывать в чужие окна, – что я не удержался от улыбки, хотя раздражение не проходило.

Снежинки начали прилипать к моим очкам и таять. Мне пришлось протереть стекла, прежде чем по-настоящему начать шпионить. С очками в руке я огляделся и понял, какое в самом деле это было прекрасное место. Несколько акров лужайки, темные деревья по краям, коричнево-зеленая неподвижность озера за крупными кружащимися снежинками…

Домик Бини не представлял собой ничего особенного.

Маленький, как солонка, цвета осиновой коры, коттеджик в стиле Кейп-Код – снаружи он казался уютным и прекрасным местом для жилья одному, ну от силы вдвоем. В окнах светились тонкие розовые занавески. Я заглянул издали и увидел кушетку, накрытую ситцем в цветочек. Снова надев очки, я подошел к окну в гостиной. Типичная обстановка – соответствующая домику мебель, несколько половиков, скучные обои. Без всякой причины я посмотрел на часы и усмехнулся. Слишком много я смотрел телевизор. Сам того не сознавая, я шпионил так, как это делают по телевизору: взгляни на часы, почаще оглядывайся, не задерживайся у одного окна, поскорее переходи к следующему. Снова взгляни на часы – у тебя не так много времени. Я не имел представления, сколько у меня времени, прежде чем меня заметят за этим занятием и позвонят в полицию, после чего меня ждут большие неприятности.

Медленно передвигаясь вокруг дома, я миновал кухню с остатками завтрака – нож на тарелке с хлебными крошками, на блюдце опрокинутая чашка. Что-то мелькнуло в голове, но прошло еще несколько минут, прежде чем я смог ухватить ускользающую мысль. Маленькое окошко в ванную. Встав на цыпочки, я различил желтую душевую занавеску и брошенное на раковину мятое полотенце.

Я уже было шагнул к следующему окну, когда осознал: беспорядок!

Во всем ее доме царил беспорядок. Бини Рашфорт, Терминатор каждой пылинки, гроссмейстер швабры и веника – «берегись, грязь, я иду!» – жила в доме с мокрыми полотенцами и пятнами клубничного варенья на скатерти? В это было не просто трудно поверить, это было почти невозможно. Знаю: люди – это чудовищная мешанина противоречий, и в жизни ничему не надо удивляться, но, если бы вы видели результаты работы этой женщины, вы бы вполне поняли, почему невозможно было вообразить ее живущей таким образом.

Все еще не опомнившись от изумления, я подошел к последнему окну и увидел умершую Аннетту Тогуолдер. Она сидела на кровати Бини Рашфорт и читала журнал.

Это была шутка, розыгрыш; я был пьян; я сошел с ума. Она умерла. Она не могла быть там. Но вот же, она определенно здесь. Умершая двадцать лет назад Аннетта перелистывала страницы журнала. Не сознавая того, я прижал голову к стеклу, потому что мир вдруг стал для меня совершено новым местом.

– Аннетта? – Я приложил к стеклу и руку. Оно было холодным. Я чувствовал это. Девушка взглянула на меня и улыбнулась. Мне было пятьдесят пять лет, и я подумал… Забудем, что я подумал. Я ошибся.

Она встала и вышла из комнаты. Я по-прежнему прижимал голову к стеклу и глядел на измятую, разворошенную постель, где она только что сидела. Никогда в жизни я не был так близок к ответу, но я окаменел. Все во мне вопило, и кричало, и потрясало прутья клетки. Выпусти нас. Дай убежать. Огонь близок, и он нас убьет.

– Профессор Сильвер?

Я обернулся. Передо мной стояла Аннетта.

– Вы меня напугали.

Она кивнула – понимаю, мол.

– Не знаю, что и делать. Разве можно говорить со Смертью?

– Да, профессор. Нам нужно поговорить.

– Это все из-за Бини?

Она снова кивнула, а потом жестом предложила следовать за ней. Мы прошли через длинную лужайку и спустились к эллингу у озера. Перед ним была сосновая скамья, и мы сели.

– Она думала, что будет лучше, если я приду первой, потому что нам с вами больше всех нужно поговорить об очень многом. Остальное не так серьезно.

– Иногда мне снится, что я говорю с мертвыми. Иногда сны так живы.

Она нахмурилась:

– Это не сон. Я действительно здесь, и нам нужно поговорить, так что, пожалуйста, не щиплите себя и не подпрыгивайте, стараясь проснуться. Это по-настоящему, я настоящая. Я умерла, но сейчас я здесь.

– Почему?

Она прищурилась:

– Потому что ненавижу вас, и вы должны это знать. И тогда это была ваша вина. Или в большой степени. Вы стали соломинкой, сломавшей мне спину. Вы сказали, что моя книга никуда не годится, и – бац! – я не выдержала.

– Ах, Аннетта, я не сделал…

– Нет, сделали! Я не была тупой, вы знаете. Я поняла, что вы говорили.

– Мне следовало солгать? Вы говорили, что хотите правды.

– Я хотела, но не такой, которая убьет меня. Ваша правда была как нож в мои чертовы мозги!.. Я была так уверена, что роман хорош. Так уверена, что вы скажете: «Аннетта, это ошеломляюще! Это ни на что не похоже». – Она придвинулась ближе, яростно тыча в меня пальцем. – Помните, что вы сказали? А? Я помню. Вы сказали: «По-моему, в некоторых местах вы чересчур приблизились к огням ваших любимых писателей. Иногда вы пользуетесь их теплом, чтобы согреть вашу прозу». Напыщенный, самодовольный осел! Это был мой огонь! Это я зажгла все огни в той книге…

– Аннетта, хватит, – раздался у меня за спиной твердый голос Бини.

И прежде чем обернуться, я увидел, как выражение злобы исчезло с лица девушки, словно кулак, который нужно прятать. Она по-прежнему ненавидела меня, но еще больше боялась того, что случится, если она не повинуется.

Я ощутил на плече чью-то руку.

– Привет, Скотт. Не ожидала вас так скоро. Иди в дом, Аннетта. Ты сможешь еще поговорить с ним позже.

Как склонная к гипертрофированной реакции молодая женщина, какой она и была – или была прежде, – она встала, не удостоив меня взглядом, громко цыкнула и потопала прочь. Взглянув на ее обувь, я заметил, что на ней те же сапоги для верховой езды, которые она носила, когда они были в моде – в пору нашего знакомства.

– Мне кажется, у меня сейчас будет сердечный приступ, Бини.

– Не беспокойтесь – сердце у вас здоровое, как у лошади. Чего вам нужно опасаться – это мочевой кислоты. Не увлекайтесь помидорами, мой вам совет.

Сделав глубокий вдох, я взглянул на нее.

– Кто вы?

– Бог.

– Ого.

Она с улыбкой взяла меня за руку:

– Ого-город.

* * *

То ли похолодало, то ли в моей душе температура упала на десять градусов, с тех пор как мы сидели на скамье? У Бини в руке была длинная палка, и она отламывала от нее щепочки. Только эти звуки и были слышны, не считая шума случайных машин у поворота на Плам-Хилл.

– Не хотите ли что-нибудь спросить?

Я старался успокоиться. Мои глаза были закрыты. Она подтолкнула меня локтем и протянула кусок палки. Я взглянул. Идеально вырезанная моя голова дюймов трех в высоту. К тому же безупречно раскрашенная – мои седые волосы, голубые глаза. Я уронил ее и машинально вытер руку о штаны.

– Ну давай, парень, нападай! Это забавно. Задайте мне несколько вопросов, и продолжим.

Настала моя очередь прищуриться.

– Как же вы можете быть Богом, если у вас рак?

– Хороший выстрел, профессор. Попал! Полагаю, нужно начать с самого начала, а? – Она хотела продолжить, но увидела что-то у меня за спиной и остановилась. Встав и сложив руки рупором у рта, Бини крикнула: – Возвращайся в дом, Аннетта! Я не шучу и повторять не буду!

Я не обернулся, потому что больше не имел ни малейшего желания в ближайшем будущем видеть А. Тогуолдер.

– Скверная девчонка. Я сказала ей, знаете? Сказала, что у нее будет возможность высказаться, но потом придется уйти, чтобы я могла вам все объяснить. Но она упрямая и так привыкла делать все по-своему. С вами все в порядке, Скотт?

– Нет.

– Плохо. Так на чем я остановилась? С самого начала. Хорошо. Я родилась в Макферсоне, штат Канзас. У отца была скобяная лавка, и вся наша семья работала в ней. Однажды, когда я стояла за прилавком, зашел какой-то мужчина, которого я никогда раньше не видела, и попросил плоскогубцы. Мы разговорились, и он сказал, что его зовут Гилберт, Нолан Гилберт. Мне было пятнадцать. Вам что-нибудь известно про мистических евреев?

– Вы имеете в виду еврейских мистиков?

– Да, их.

– Ну, кое-что. Я читал…

– Они подошли ближе всех. Когда-нибудь слышали про ламедвовников?

– Бини, о чем вы говорите?

– Эти мистики верили в ламедвовников. Тридцать шесть праведников, чья работа – оправдывать мир перед Богом. Или, если взглянуть на это иначе, предполагалось, что они объясняют Богу, почему человек имеет право на существование. А если один из этих тридцати шести когда-нибудь откроет, кто он такой, то сразу же умрет, и его место займет кто-то другой в другой части мира. Потому что, видите ли, даже сами не зная этого, они являются опорами вселенной. Спасителями. Без их работы по оправданию мира Бог избавился бы от всего этого человеческого стада.

– Ла…

– Ламедвовники. Все это, в общем, не вполне соответствует истине. И самое главное отличие заключается в том, что мы ничего ни перед кем не оправдываем, потому что мы и есть Бог.

– Вы и есть ламедвовник?

– Нет, я Бог. Или одна тридцать шестая Его. Они правильно определили число.

Над водой пролетела птица и снова скрылась. Я взглянул на Бини, на землю, на Бини, на землю. Каких слов ждала она от меня?

– Вы не верите мне. А как же Аннетта? Нужны еще чудеса? Это я могу, если надо, но я подумала, хватит ее. Вы твердый орешек, профессор Сильвер. Вот.

Левой рукой она вынула из-за моей шеи серебряный доллар. А правой что-то подняла. В руке у нее была одна из тех пластиковых штуковин в форме купола, которую встряхнешь – и на декорации, изображающие Париж или Северный полюс, падает, трепеща, искусственный снег. Только в этой сидели на скамье настоящие крошечные человечки, они двигались, – и, вглядевшись, я понял, что фигурки изображают нас и делают точь-в-точь то же, что и мы, движение за движением.

– Ради бога, прекратите!

– Ладно. – Она накрыла заснеженный купол рукой, и он исчез.

Я привстал.

– Что вы от меня хотите? Зачем вы все это делаете?

Она усадила меня обратно.

– Просто сядьте и выслушайте мой рассказ до конца. Когда я встретила Нолана Гилберта, мне было пятнадцать. А ему под семьдесят. Сначала он сказал мне, а потом показал, кто он такой, как сейчас я вам. А потом сказал, что умирает и мне предназначено заменить его… Вот видите, как это бывает. Вы живете своей обычной жизнью, даже узнав. Но как и всем другим – а мы похожи на всех других, Скотт, вам нужно это знать, – и нам рано или поздно приходит время умереть. Обычный жизненный срок, как правило, лет шестьдесят-семьдесят. Но разница в том, что, когда приходит наше время, нам нужно найти замену. Некоторым везет больше других – они знают своего избранника за много лет до смерти. Как я вас.

– Вы знали меня раньше?!

– Конечно. Я годами убирала вашу комнату в университете, но вы никогда по-настоящему не видели меня, потому что я работала в ночную смену. Иногда мы чуть не сталкивались в коридоре, если вы задерживались на работе.

– Вы говорите, что Бог – человек?

– Нет, нет, нет! Я вовсе не говорю этого. Человек имеет Бога в себе, но он не Бог! Нет, проще всего это можно выразить так: человек – это человек, но имеются тридцать шесть избранных, которые все вместе и есть Бог. Вот почему обычные люди чувствуют близость к Нему – потому что Он во многих отношениях и есть они. Нолан рассказал мне про греков. Вам это известно. Они верили, что богов много, и это отчасти правда, и что боги имеют человеческие чувства. Они интересуются сексом, сердятся, ведут себя нечестно, и все такое. Так что греки тоже были близки к разгадке истины, но они думали, что боги живут где-то высоко в особых горах, вдали от остального мира. А это не так. Мы здесь, повсюду, и не похожи на тот образ, который люди ожидают. Понимаете? Я одна из них и, конечно, не очень внушительно выгляжу, а? Но я лишь одна из тридцати шести частей большой мозаики. Сложи меня с остальными частями, и получишь ОДНОГО ВНУШИТЕЛЬНОГО БОГА, еще какого!.. Скажу вам и еще кое-что – мир вообще полон несостыкованных фрагментов. Знаете, каким иногда чувствуешь себя одиноким и неприкаянным? Это оттого, что вы не соединены должным образом. Люди, постигшие это, проводят остаток своей жизни в попытках найти соответствующие им остальные части. Но я здесь не для того, чтобы говорить с вами об этом. У нас нет для этого времени. Я должна рассказать кучу всего другого.

* * *

Как я уже упоминал ранее, до этого удивительного дня с Бини Рашфорт я начинал все больше и больше верить в Бога, но такого, о котором писала Эмили Дикинсон: «Бог – возлюбленный далекий, величавый». Он все знает о нас, и Ему известно, что мы собираемся совершить каждую минуту нашей жизни, но в Нем достаточно любви и уважения к нам, чтобы доверить нам нашу судьбу. Когда мы умрем и достигнем какой-то другой стороны существования, Он пролистает нашу жизнь вместе с нами, страницу за страницей, как школьное сочинение, сочинение со многими ошибками, которые нужно найти и исправить, прежде чем отложить его в сторону. Когда нам будет указано на ошибки и мы распознаем большинство из них, Он покажет нам другие. К тому времени, когда мы встанем из-за Его стола, мы полностью поймем все, что делали не так. Верил ли я в реинкарнацию? Нет. С чего бы нам повторять третий класс, если мы полностью осознали все наши ошибки, совершенные там? Я верил в жизнь после смерти, но не на земле. У меня не было ключа к разгадке, куда мы уйдем, и мне не хотелось этого разгадывать.

Однако когда через много часов я снова оказался у своей двери, мое понимание мира, жизни, смерти, Бога… было в квинтильоне миль от того, что я думал раньше. Потому что эта шумная, милая умирающая женщина доказала мне, не оставив ни малейшего места сомнению, что все, сказанное ею, – правда. Как она сказала, я оказался крепким орешком и требовал доказательства даже после встречи с Аннеттой. Доказательства, которое превзошло бы все. Не могу вам передать, что она сделала, скажу лишь, что она взяла меня туда, куда я хотел попасть, и показала мне невозможное.

Я хотел увидеть Мелвилла и Готорна живыми и во плоти, хотел услышать их голоса и слова, которыми они пользовались вне своих книг. Я хотел увидеть Альберта Пинкхэма Райдера в Рождество, когда он варил свой особенный сорт благовоний и в маленьких кувшинчиках раздавал детям. Я хотел зайти к Монтеню в его башню году в тысяча пятьсот девяносто первом и заглянуть ему через плечо, когда он писал: «Хотя мы можем встать на ходули, нам нужно ходить на ногах, и даже на высочайшем троне земли мы все равно сидим на своей заднице». Это были мои герои, люди, о которых я думал всю мою взрослую жизнь. Если Бини была Богом, а время принадлежит Богу, то она могла просто хлопнуть в ладоши и на мгновение показать мне этих людей. Что она и сделала – взяла меня туда, куда я только хотел, и любезно позволила оставаться там, сколько я захочу. Забавно, что мне не требовалось и не хотелось оставаться там долго. Лишь несколько минут, чтобы подышать их воздухом, увидеть, как они держат перо или шевелят губами, произнося слова. Только это и было мне нужно, и она мне это дала.

После этого, убедившись, я задал свои вопросы, но ее ответы были зачастую неудовлетворительными.

– Почему я?

– Скотт, я бы вам сказала, если бы знала. Но я не знаю, честно. Просто так случается. Тебе говорят – когда-нибудь ты увидишь свою замену и узнаешь. Полагаю, это сродни любви с первого взгляда.

– Бини, вы же Бог! А Бог знает все. Нет ничего, чего бы Он не знал.

– Может быть, когда мы соберемся вместе, все тридцать шесть. Но такого не бывает, а по отдельности нам приходится обходиться тем, что мы знаем. Вы это, вы, мистер. Вы тот, кто должен занять мое место.

– Куда мы попадаем после смерти?

– Куда хотите. Некоторые застревают здесь, другие отбывают.

– Отбывают куда?

– Говорю же вам: куда хотят.

– Вы не отвечаете на вопросы!

– Это нечеткие вопросы. Помните, как вы говорили на ваших семинарах? «Формулируйте точнее, Сильвер!» Кстати, вы знаете, откуда у вас такое имя? Ваша настоящая фамилия Флинк, но когда ваш прадед приехал сюда из земли Саар, он думал, что это звучит не по-американски, и сменил фамилию на Сильвер. Джек Сильвер вместо Удо Флинка.

– Удо Флинк? Самое дурацкое имя, какое я только слышал.

– Наверное, ваш прадед думал так же. Хотите яичный салат или консервированную говядину? – Из правого и левого карманов она вынула завернутые в целлофан бутерброды. – Роберта сказала, вам нравится мой яичный салат.

– Нравится. Спасибо. Это очень мило. – Она протянула мне бутерброд, и я взял. – Яичный салат из рук Бога.

– По крайней мере, можете не сомневаться, что он свежий, а?

– Бини, что мне полагается знать? Это невероятная честь, что вы выбрали меня, но… Что вы делаете на месте?..

– Ну, вы еще не заступили, не психуйте, не надо начинать волноваться раньше срока. Сначала нужно пройти испытания. Вообще-то, первый барьер вы уже одолели, то есть вас выбрали. Но теперь подошла очередь испытаний. Там свои правила, нужно просто их соблюдать.

– Какие испытания? Какие правила?

– Хотите узнать сейчас? Может, лучше сначала доешьте бутерброд?

– Сейчас.

– Ладно. – Она вытерла рот бумажной салфеткой с надписью «Dairy Queen». – Первым делом – первым испытанием, если хотите, – будет решить вашу проблему с Аннеттой. Мертвый человек не может злиться. Им нужно многое сделать на той стороне, но пока они еще злятся на что-то в жизни, это удерживает их в стороне от главного пути. Понимаете, что я имею в виду?

– Почему же вы не можете сделать что-нибудь, чтобы унять ее злобу?

– Во-первых, я не знаю как. Помните: я всего лишь часть целого, и мое могущество не так велико, как вы думаете. Во-вторых, вы двое сами должны с этим разобраться. Если б я каким-то волшебством и сделала то, что вы сказали, это не решило бы ее проблем. Это было бы всего лишь временной мерой. Рано или поздно ребенок должен научиться сам завязывать себе шнурки.

– Что я должен сделать, чтобы помочь ей?

– В этом и состоит часть вашего испытания. Вы должны разобраться в ней и понять, как начать накладывать заплаты. Впрочем, могу вам сказать, от нее большой помощи не ждите. В ней вы найдете враждебно настроенного свидетеля, господин адвокат. Она ненавидит вас всеми потрохами.

– Это я заметил. Она знает обо мне? Очевидно, о вас она знает, ведь это вы вернули ее в этот мир.

– Да, обо мне она знает, но о вас – нет. Она думает, я привела ее сюда, чтобы вы могли помириться. Она не знает, что это часть вашего испытания.

– Как вы успокаиваете мертвых?

Она похлопала меня по плечу:

– Хороший вопрос. Знаете, в чем заключалось одно из моих испытаний?

– Бини, это все страшные тайны! К этому не просто трудно адаптироваться – это невозможно. Как же мне…

– Что означает слово «адаптироваться»?

– Привыкнуть.

– Не надо хныкать, старина. Конечно, привыкнуть к этому трудно! Но вы же ученый, мыслитель. А я всего лишь глупая маленькая женщина из Канзаса, которую не любят собственные дети. Но я прошла испытания. Конечно, они отличались от ваших, но были ничуть не легче.

– Как же Бог может не ладить со своими детьми?

– Эй, приятель, вы когда-нибудь читали Библию? Многие Его дети дулись на Него. Насколько я слышала, Моисей, сидя на горе, спорил сорок дней! А Христос? «Зачем ты покинул меня?» Это благодарность, а? А Иов? Он хотел персонального подтверждения! Хотел, чтобы мы все бросили, спустились и показались ему, как демонстрируют пылесос!

– Мне казалось, вы говорили, что все тридцать шесть никогда не собираются вместе.

– Больше не собираются. В прежние дни – да, но теперь – нет. До сих пор в этом не было необходимости. Разве вы не видите, Скотт? Потому-то люди и хотят быть бессмертными. Не для того, чтобы прожить миллион лет, а потому, что в глубине души они знают, что Бог должен оставаться живым для всех поколений. Бог, который является частью каждого человека, потому что Он состоит из людей. Из тридцати шести. Из всех культур, всякого рода личностей и профессий, мужчин, женщин, детей… Лики Бога вечно изменяются, так как меняются отдельные части. Но в конце концов, Он существует, и Он бессмертен, поскольку люди хотят этого. То, что я несчастлива с моей дочерью или что умираю от рака, ничего не значит. Конечно, это важно для меня, но не для картины в целом. Это часть выпавших мне испытаний – помириться с моими детьми и научиться умирать. Христу тоже пришлось научиться умирать.

Сжав кулаки, я погрозил ими небу.

– Слишком приземленно! Это должно быть более величественно!

Бини ничего не сказала, пока я бушевал, а потом, когда мои руки бессильно разжались и медленно опустились на колени, проговорила:

– Заканчивайте свой перекус, Скотт. Я адаптировалась к этому очень хорошо.

* * *

Когда мы вернулись к ее дому, снова пошел снег. Я бы охотнее предпочел остаться снаружи и смотреть на снегопад, чем зайти и говорить с Аннеттой.

– Что мне следует сказать?

– Решайте на месте. В зависимости от ее поведения.

Бини открыла дверь и жестом пригласила войти. Внутри стоял приятный запах. Аромат дровяного дыма и мыла. Энергично стряхнув с головы снег, Бини позвала:

– Аннетта!

Никакого ответа.

– Аннетта, выходи!

Снова не получив ответа, она почесала нос и зашла взглянуть. Аннетты не было.

– Нет нигде! Вот чертовка. Куда же она ушла?

– Может быть, она не хочет меня видеть. – Я надеялся, что мое облегчение не было слишком заметным.

– Ясное дело, не хочет. Ну это не ваша проблема. Я разыщу ее и сведу вас вместе. Хотите горячего пунша или еще чего-нибудь? Еще один бутерброд?

– Нет, спасибо. Мне нужно пойти и посидеть в одиночестве. Мне много о чем есть подумать.

– Еще бы! – Она открыла дверь и проводила меня до машины. – Эй, что это там внутри? Не Аннетта?

– Не знаю.

Кто-то сидел на сиденье справа от водительского. Сначала, судя по размерам, я тоже подумал, что это девушка, но, подойдя ближе, воскликнул:

– Ниско! Боже всемогущий, это он! Это Ниско!

– Что? – Бини подошла и наклонилась к ветровому стеклу. – Что за Ниско? Это чучело какого-то зверя. Смотрите, какое большое! Наверное, стоило вам целое состояние. Вы купили его кому-то из своих внуков? Эй, в чем дело?

– Это Ниско. Не могу поверить! Я не думал об этом… – Я не закончил фразу. Пару раз открыл и закрыл рот, но на большее у меня не хватило заряда.

– Эй, что случилось? Что это такое?

Обернувшись к Бини, я посмотрел на нее с совершенно обалделым видом:

– Это же Ниско.

– Вы все время повторяете это. А мне кажется, это чучело.

– Так оно и есть. Когда я был маленьким, у меня был только один дурной сон – об этом волке. Видите крестики на месте глаз? Однажды я увидел мультик с волком. Это был плохой парень. В шляпе набекрень, с большой пастью и клыками. Он гонялся за тремя поросятами. В ту ночь и потом еще несколько месяцев мне снилось, как он гонится за мной. С ножом и вилкой наготове, роняя слюни, он собирался меня зарезать. Я был вне себя от страха! Часто я с криком просыпался. Родители прибегали, думая, что меня убивают…

– Почему вы называете его Ниско?

– Не знаю. Он всегда был Ниско. Не Серый Волк, а просто Ниско. Единственное, чего я пугался в детстве… Это Аннетта положила его туда, верно? Больше никто на свете не знал про него.

– Да, наверно, она. Потому ее и нет нигде рядом. Оставила свою визитную карточку, но не понимаю, что она пыталась вам сказать. Что вы собираетесь делать с этим чучелом?

Мне вспомнился тот окаменевший от ужаса мальчик, просыпавшийся среди ночи с колотящимся сердцем, еле переводя дыхание, – спасшийся, но едва-едва. Звук того, как волк бежит сзади, быстро-быстро, проводя ножом по вилке – вжик-вжик-вжик – всего в нескольких дюймах, крича: «Я тебя СЪЕМ!» Хохоча тем ужасным мультяшным смехом. Никакой дьявол из преисподней не может напугать нас больше, чем демоны детства, мультяшные волки или что-то еще в этом роде. В детстве наши уязвимые места намного больше. На нас нет брони.

– Ха! Вы хотите оставить его?

– Нет! Можно выбросить его здесь?

– В этом нет нужды.

Она положила руку на ветровое стекло напротив пассажирского сиденья, и Ниско поблек и стал постепенно исчезать. Потом, в последний момент, когда он уже превратился в колеблющееся темное пятно, раздалось громкое ХЛОП! – и ветровое стекло изнутри забрызгало кровью.

* * *

Я не слышал о них три дня. Я пытался, насколько возможно, продолжать обычную жизнь, но это был абсурд. Бог, и Смерть, и Благоразумие приходили ко мне и усаживались за стол. Они хотели поговорить, у них были планы на меня. Мне что, следовало делать вид, будто это не они, и выслушивать их речи как очередное деловое предложение?

Как я разберусь с Аннеттой? Какие еще испытания придется мне пройти, если я сумею все-таки разрешить конфликт с ней? Что происходит, если удается пройти испытания? Спускаются ангелы и уносят на небесную башню? А есть ли там ангелы? Нужно было спросить у Бини: ангелы существуют?

Можете представить себе кого-нибудь в своей жизни, кто мог бы убедительно ответить на этот вопрос?

Мне по-прежнему было неспокойно и тревожно. Но занятия я вел хорошо, на своих семинарах я прямо-таки пел вопросы и ответы, студенты внимали затаив дыхание. Одна девушка, остановив меня в коридоре, спросила, отчего я сегодня в таком приподнятом настроении. Я расхохотался, как гиена. В приподнятом настроении? Деточка, если бы ты знала!

Однажды вечером позвонила Нора и сказала, что порвала со своим мультипликатором и теперь гуляет с пилотом лайнера. Непостоянство и неразборчивость моей дочери много лет были моей занозой, и мы не раз ругались из-за этого и вообще из-за ее стиля жизни. Но на этот раз мы серьезно и подробно обсудили причину ее решения сменить дружка. В конце разговора возникло умиротворенное молчание, а потом Нора сказала:

– Спасибо, папа.

– За что?

– Что отнесся ко мне серьезно.

– Дорогая, я отношусь к тебе серьезно с самого твоего детства.

– Нет, ты часто обращался со мной как со студенткой, от которой ожидал чего-то великого, но которая в конце концов тебя разочаровала.

– Нора!

– Это правда, папа, но выслушай меня. Постарайся услышать, что я говорю. Сегодняшний разговор был не таким, как другие, он был действительно особым. Впервые на моей памяти я почувствовала, что ты меня слушаешь и тебе действительно это интересно. Не нужно меня хвалить, папа. Я больше не прошу этого. Я хочу лишь, чтобы ты меня любил и выслушал, как я живу.

Когда она повесила трубку, я пошел к Роберте, которая слушала с другого аппарата.

– Она сказала правду? Я действительно был все эти годы таким паршивым отцом?

– Не паршивым, Скотти, но строгим и часто каким-то отстраненным. Ты много лет очень давил на девочку. Мы уже говорили об этом. Джеральд родился, когда Норе было двенадцать, помни. Наверняка она имела в виду это.

У нас трое детей – Нора, Фрея и Джеральд. Нора иллюстрирует медицинские учебники и живет в Лос-Анджелесе. Фрея вышла замуж, у нее двое детей, она живет в Чикаго. Джеральд умственно отсталый и помещен в больницу. Много лет мы пытались держать его дома с нами, но если вы знаете, что это такое – уход за умственно отсталым, то понимаете, что рядом с таким существом практически невозможно вести хоть какое-то подобие нормальной жизни. Это черные дыры нужды в помощи и любви. Что бы вы им ни давали, этого мало или это не то. И не надейтесь получить что-либо взамен, так как у них ничего нет. Конечно, вы мечтаете о проявлении хоть каких-то признаков узнавания или просто нормального поведения. Хотя бы раз. Хотя бы проблеск того, что в один волшебный день сбудется ваша величайшая надежда: в ответ на поцелуй вам улыбнутся, а не заорут, будто их режут. Или чтобы взяли ложку и зачерпнули ею суп, а не колотили себя по лицу или норовили выковырять себе глаза. Сами того не сознавая, они высасывают из вас все, что вы имеете. А если вы теряете терпение и обижаетесь, вина давит вам на плечи и сбивает с ног. Это страшный урок и страшное бремя. Я бы не пожелал такого злейшему врагу.

Когда Джеральду было семь, Фрея однажды вышла из кухни на телефонный звонок, а ее братец сунул руку на зажженную конфорку. В больнице даже Роберта, больше всех боровшаяся за то, чтобы оставить его дома, согласилась, что мы не можем обеспечить ему должный уход. Когда Джеральд поправился, мы нашли самый лучший интернат, и с тех пор он живет там. Он одновременно и наш дамоклов меч, и постоянное напоминание о том, как чудесна может быть жизнь, если вам повезет.

– Мы все по-своему приспособились к нему, Скотт. Я ужасно старалась увидеть его нормальным и дарила ему слишком много любви, которую могли бы получить девочки. Ты делал что мог, но это было страшное разочарование, и оно пожирало тебя. Когда стало невмоготу, ты удалился от нас всех, ушел в свою работу. Это разумно. Это совершенно в нашем духе, мы оба такие. Я хотела, чтобы все были счастливы; ты хотел, чтобы все были исключительными. И оба мы не имели шанса на успех, и мы оба ошибались. Но знаешь, мы были, наверное, не так уж плохи, потому что девочки все-таки нас любят. Это ясно, как бы они ни вели себя.

Да, мы и раньше говорили об этом, но услышать это снова сразу после замечания Норы – это был нокаут, удар в самое сердце. Неужели я в самом деле был так плох и пренебрежителен? Хуже того: неужели все время я знал это, но годами скрывал от себя? Я знал, что жизнь становится все более изощренной игрой в прятки с самим собой, но неужели мы можем не знать о чем-то столь фундаментально важном?

И потом, если это правда, почему именно мне выпало заменить Бини Рашфорт как одну из тридцати шести? Человеку, относившемуся к своей семье с таким высокомерием и неуважением? В своей неподражаемой манере она рассказала мне, что туда «берут „всякого рода личностей“», но неужели среди них найдется место и такому потрясающему эгоисту?

Столько всего сразу. Моя жизнь подпрыгнула, отскочила и поплыла в пространстве, что твой астронавт, разгуливающий в космосе. Она вдруг стала почти невесомой, потому что ее собственное тяготение исчезло. Я неоднократно пытался дозвониться до Бини, но никто не отвечал. Наконец я понял, что она хочет, чтобы я все обдумал, и ответит на мои вопросы, только когда снова придет убирать у нас в доме. Как смешно и в то же время точно подходит ей эта профессия! Окончательный уборщик. Тот, кто наводит окончательный порядок.

Что и говорить, пока я дожидался ее прихода, настроение мое скакало по всей гамме вверх и вниз. На тот день я отменил семинар и выпроводил Роберту из дома, подкупив возможностью пообедать в кафе, а потом сходить в кино с лучшей подругой. Через десять минут после ее ухода пустота и тишина в доме так стали действовать мне на нервы, что я достал пылесос и прошелся им по полу в кухне, прежде чем раздался звонок.

Открыв дверь, я увидел Аннетту Тогуолдер.

– Бини не смогла прийти и прислала меня. Мне велено прибрать у вас в доме. – Она проскользнула мимо меня в прихожую, бросив через плечо напоследок: – Уф, никогда не думала, что окажусь в этом доме. Пылесос приготовлен для меня, да? Хорошо.

Закрыв дверь, я посмотрел на нее.

– Почему она не пришла?

– Потому что велела прийти мне. Я хорошая Putzfrau.[2] Разве не помните главу из моей книги, где девушка подрабатывает уборкой? Не беспокойтесь, профессор, ваш дом после моей уборки будет выглядеть прекрасно.

С этими словами она сняла пальто, бросила его на стул и, включив пылесос, принялась за работу. Я стоял, чувствуя себя дураком. Она больше не взглянула на меня.

Что происходило? Мне ничего не оставалось, как удалиться в свой кабинет и снова попытаться дозвониться Бини. Телефон звонил и звонил. Она сделала это с каким-то умыслом, но с каким? Наверняка зная, что у меня к ней миллион вопросов. Почему же она не пришла ответить на них? Как она могла усадить мне на колени эту девушку и уйти? И куда, черт возьми, она запропастилась?

К счастью, в моем кабинете был маленький телевизор. Я включил его, чтобы заполнить умственную пустоту. Что там делает Аннетта? Мысль о том, что умершая женщина убирает дом, была чудовищна и чудовищно забавна. Я не удержался от улыбки. В голову пришла странная мысль: это уже второй мертвец в доме. Здесь провел годы наш несчастный сын, во всех смыслах мертвый.

Человек по телевизору говорил что-то про сыр горгонзола. Некогда я жил в одной вселенной с сыром горгонзола. Теперь я жил в другой, где мертвые студентки пылесосят мой дом и Бог не отвечает на звонки.

Я сел за письменный стол и притворился, что работаю, передвигая карандаши и бумаги, неизвестно зачем заглядывая в записную книжку, дважды перечитывая банковские счета, хотя цифры потеряли для меня свое значение.

На цыпочках подкравшись к двери, я приложил к ней ухо. Ничего, кроме шума пылесоса. Неужели она пришла только для того, чтобы навести порядок? И лицо ее, и тон были так надменны и неприступны. Она знала, что у нее на руках все козыри, и я ничего не мог предпринять, пока она не сделает первый ход. И все из-за этого плохо написанного, незрелого, тяжеловесного и беспомощного… Раздался стук в дверь. Я заставил себя не убежать и открыть ее. Сосчитал до пяти, медленно выпрямился, медленно повернул ручку.

– Да?

– Извините за беспокойство, но не знаю, нужно ли вам это?

Это была такая же реликтовая находка, какие каждый раз во время уборки делала Бини. Не проинструктировала ли она также и Аннетту? Девушка протянула потрепанную зеленую тетрадку на проволочной спирали со словом «КОНИ», выведенным жирными черными буквами на обложке. Это было прозвище местной школы. Я предположил, что тетрадь принадлежала одной из наших дочерей.

– Я возьму ее. Спасибо.

– Пожалуйста.

Она вручила блокнот мне и повернулась, чтобы уйти.

– Аннетта! Зачем вы сегодня пришли?

Ее лицо выражало полную невинность.

– Чтобы сделать у вас уборку. Бини попросила заменить ее. Я вам говорила.

– Уборка – это не важно. Не хотите ли поговорить о вашем…

– Нет. Она просто велела мне приносить вам вещи и спрашивать, нужны ли они еще вам.

Девушка ушла.

Я не знал, что делать. Пойти за ней, схватить за руку, усадить и сказать: «Послушай, покойница, нам с тобой нужно с этим разобраться. Нам нужно поговорить о твоем никудышном романе». Нет, так не пойдет.

Я вернулся к своему письменному столу со школьной тетрадкой и за неимением лучшего занятия открыл ее.

– Эй, Дерьмовочка!

Вскинув голову, я оглядываюсь, ища, кто это сказал, но чья-то рука зажимает мне рот. Испуганный, я смотрю, чья это рука. Какого-то парня, и я лишь понимаю, что мы с ним очень близко, лицом к лицу. Я чувствую его. Чувствую его внутри.

– Тихо, ш-ш-ш. Он уйдет!

Я смотрю на парня. Кто это? На подбородке у него три прыщика. О чем он говорит? Что я здесь делаю? Мы в туалетной кабинке. Я сижу на нем. А он сидит на стульчаке. Его штаны спущены до колен.

– Эй, мужик, давай поторопись с ней, а?

Мой любовник ухмыльнулся на слова своего приятеля у кабинки. Он трудился и трудился внутри меня в этой неуклюжей позе, стараясь кончить, чтобы пойти на урок, который мы оба прогуливаем.

Я увидел мою дочь Фрею. Тихую, бестолковую Фрею, вешавшую на стенах своей спальни картинки котят и читавшую семисотстраничные тома с названиями вроде «Пламя и ярость любви». Она получала в школе средние отметки и уступала сестре в разговорах и спорах. Она любила заботиться о Джеральде. Пекла ему пироги и терпеливо кормила с вилки.

Она занималась сексом в школьном туалете с мальчишкой, который спешил кончить, чтобы прокрасться обратно на урок со своим приятелем, караулившим за дверью кабинки.

Я был ею. Я ощущаю этого юнца, чувствую горячий запах его отвратительного одеколона. В меня врезалась молния его брюк.

– Вот, вот, вот! – Входя, он откидывает голову назад и ударяется о стенку. – Черт! О, хорошо! Черт, больно! Спасибо, Фриби, это было неплохо.

Потирая голову, другой рукой он тихонько отталкивает меня. Я нависаю над ним на полусогнутых дрожащих ногах. Мне хочется, чтобы он сказал что-нибудь еще. Разве я не ушла сюда с ним с моего любимого урока? Что-нибудь еще, чтобы я могла держать это в себе, когда он уйдет. Но он был слишком занят, приводя себя в порядок.

– Пошли, козлина! До звонка пять минут!

– Да! – Он быстро застегивает молнию и протискивается мимо меня к двери. – Пока, Фриби. Спасибо, Фриби!

Его приятель снаружи просунул голову в дверь и, осмотрев меня, говорит громким протяжным фальцетом:

– ФРИ-И-И-И-БИ!

Оба фыркнули и удалились. Я знаю, что мне тоже нужно вернуться на урок, но, если осталось всего пять минут, какой смысл? Туалетной бумагой я вытираю ноги, смотрюсь в зеркало и поскорее привожу себя в порядок, пока не прозвучал звонок и все не увидели, как я выхожу из мужского туалета.

* * *

– Я однажды делала это в школе. Но у парня ничего не получилось. Мы оба слишком боялись.

Поскольку мои глаза были закрыты, я лишь слышал Аннеттин голос и чувствовал, как она взяла у меня из рук тетрадь.

– Эй, не беспокойтесь, будьте счастливы! Все прошло. Можете открыть глаза – вы дома.

Она присела на корточки передо мной, совсем рядом. Она не улыбалась, но было ясно, что она довольна.

– Это и правда была Фрея? Она этим занималась?

– Часто. Прикоснитесь к тетради снова и увидите многое, чем она занималась. У нее было два прозвища в школе. Фриби, как здесь, то есть «подстилка».[3] И Туннель, Сильвер-Туннель.[4] У меня есть для вас еще несколько находок.

– Не хочу! Убирайтесь!

– О нет, вам придется их взять, перфессер.[5] Таковы правила. Вы сказали мне правду, а теперь я говорю вам. Зачем же, по-вашему, она вернула меня? Я ваша Медуза! Я говорю вам только правду и всю правду о вашей жизни. Помните, как Бини начала находить здесь эти штуки? А я нашла еще.

– Бини не злая!

– Это не зло, это факты. Я показываю вам правду. Что другие думают о вас, что в действительности происходит, когда вы не видите… Вы любите говорить это другим. А вот кое-что для вас. Помните, как Нора сказала: «Не нужно меня хвалить, папа».

– Ты не знаешь Нору!

– Не знаю, но я знаю правду. Вот сокровище номер два, папа. Помните? Он любил их.

Она протянула мне что-то, но я был в таком замешательстве, что не сразу понял, что это.

– Это бублик! Помните, как Джеральд любил их? Как расхаживал по дому с бубликом во рту? То есть в старые добрые дни. До того, как вы упекли его в дурдом.

Я не взял бублик, но она бросила его мне на колени. Я не хотел. Он казался тяжелым. Кусок хлеба.

Как только он коснулся меня, я увидел мир глазами Джеральда. Глазами Джеральда – ребенка – взрослого – безумного – животного. Цвета ревели и шептали. Они имели голоса. Громкие – и кричали все громче. Стулья больше не были стульями, потому что я не понимал, что это такое. Запахи – малейший, ничтожный запах, хороший или плохой, взрывался во сто раз сильнее, чем мне было знакомо. Химикаты, цветы, букашки в земле, немытая посуда в раковине. Все. Я чуял все их запахи.

Мой рот. У меня во рту что-то есть, и мне оно нравится. Я замычал с этим во рту. Мне приятно сжимать это зубами. Мягкое.

Я хожу повсюду, куда могу пойти. Иногда я вижу людей. От них тоже хорошо пахнет. Иногда они дотрагиваются до меня, или что-то говорят мне, или толкают меня на место – или не на место. Если место мне не нравится, я кричу. Они говорят: хорошо, хорошо, хорошо. Хорошо.

Все было хорошо, и вкус был хорош, и я чуял мир и слышал шум людей. А потом послышалось «БАМ!», и входит он, и я падаю на пол и кричу, потому что он тут. Он обижает меня. Он кричит на меня. Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я колочу его. И буду его колотить и колотить. Эта большая штука будет обижать. Возьму ее и ударю его, и он упадет. Он плохой. Другие что-то говорят ему, но они тоже напуганы. Он и на них кричит. Он входит в комнату и делает «БАМ!» дверью. Когда он уходит, люди снова разговаривают, они снова хорошие. А он плохой. Ненавижу. Плохой. Ненавижу. Плохой. БАМ.

– Прекрати!

Я не понимаю.

– Прекрати, Аннетта! Возьми у него это сейчас же.

Они орут. Я не понимаю. Кто-то белый подходит ко мне и берет у меня изо рта эту штуку.

Я снова возвращаюсь в свой кабинет и теперь понимаю. Последние несколько минут я видел мир в жутко искаженном восприятии моего сына. Мир через разбитое стекло, осколки красоты, ужаса и тайны, выходящие за все границы. Тревожные выше всяких границ, поистине ад на земле, и я осознал одно: мой умственно отсталый сын ненавидел меня. Из всех причудливых осколков, обрывков, клочков, кусочков доступного мира он сумел осознать лишь одно: что ненавидит меня. Его единственная истина, единственное, что было ему по-настоящему ясно. Я плохой. Он желал мне смерти.

– Уходи. Возвращайся ко мне и жди меня.

– Вы велели мне прибрать у них в доме!

– Аннетта, возвращайся!

Я сел на пол, хлопая глазами, – спасшийся от собственной жизни. И смотрел, как обе женщины уставились друг на друга. Седая и молодая, годившаяся ей в дочери.

– Почему вы не даете мне закончить? Дайте его мне! Он заслужил!

– Уходи, Аннетта. Я не буду повторять!

Мой сын. Его ум был как камень или как воздух, как облака, сквозь которые упадешь на землю, но он умел презирать меня. Хотел моей смерти. Неужели я был так плох? Неужели я был таким злым?

– Для него – да, но он не слишком хорошо понимает, что к чему, Скотт. Встаньте, давайте я вам помогу.

У меня не было сил. Было хорошо сидеть на полу. Наверное, я упал. Я не дам ей поднять меня. Аннетта с криком «ГАДЫ!» вышла из комнаты. И я действительно был гадом. Я был жалкой скотиной.

– Он ненавидит меня. Он способен на это. Это удивительно. Мы думали, он ничего не соображает. Но он соображает достаточно ясно, чтобы ненавидеть меня.

– Я знаю его чувства, сынок. Когда я сказала своей дочери, что у меня рак, первым, что она спросила, самым первым, было: составила я уже завещание или нет?

Бини вышла и вернулась с двумя бокалами грейпфрутового сока. Протянув один мне, она сказала, что сначала я должен выпить, а через минуту мы поговорим. Я был так опустошен и мои чувства были так выжжены, что, скажи она мне откусить кусок стекла, я бы, не размышляя, повиновался. Я отхлебнул, и в горло мне проскользнул горький освежающий вкус холодного сока.

– Эй, вы что, забыли? – Она приподняла брови.

– Что забыл? Бини, неужели я был таким плохим? Такой полный крах?

– Я не об этом. Бокал вам ни о чем не напоминает?

Я посмотрел на бокал. Ну и что?

– Ну и что?

– Не помните эти бокалы?

Я посмотрел снова.

– Нет.

– Рождество семьдесят пятого года. Нора хотела устроить что-то особенное и приготовить коктейли перед ужином, а вы велели ей налить всем в эти бокалы грейпфрутового сока.

– И мы выбросили их в камин, когда выпили. Я сделал это первым. Даже Джеральд. Он увидел, что мы делаем, и тоже бросил свой. Это были дорогие бокалы. Роберта страшно рассердилась, но в конце концов тоже бросила свой. Это было здорово. Мы чувствовали себя русскими.

– В вашей жизни было много хорошего. Нет, вы не такой плохой человек. Вы бывали плохим, но вы не плохой. Аннетта просто выбрала моменты. Это нетрудно, если речь идет о пятидесяти годах разных моментов. Она очень плохая. Очень злая и взбалмошная.

– Что мне теперь делать, Бини? Как я смогу расположить ее к себе?

– Вы не сможете. И в этом проблема. Я думала…

Дверь в кабинет распахнулась, и там стояла Аннетта, вытянув руку с указательным пальцем.

– Мне наплевать, что вы говорите. Я много лет ждала этого.

Она бросилась ко мне через комнату, я даже не успел понять, что происходит, а тем более встать и убежать, потому что позади нее было что-то. Не монстры и страшилища, какие-то твари, а что-то мое. Я узнал это лишь потому, что это была моя жизнь. Но она пришла в туманах, цветах, запахах, звуках, огнях, темноте, формах, намеках… Моя жизнь, бурля, стояла за спиной у Аннетты, готовая наброситься, готовая убить меня своей роковой правдой. Жизнь глазами Джеральда, моя дочь в кабинке туалета, все, что я уже знал и ненавидел или на что не обращал внимания. То, чего я не знал, но знали обо мне другие. Ложь, в которую они верили. Правда, о которой говорили, но никто не верил. То, чего я страстно желал, зная, что это никогда не сбудется. Ложь, которой я себя успокаивал, и правда, которую закапывал поглубже, осознания, горькие и отчетливые или свежие, как ледяной ветер. Все они, со всей своей энергией и силой. Мы думаем, все это со временем исчезает, как ранний утренний туман над полем, – солнце выглядывает и выжигает мглу.

Но оно ничего не выжигает. Поскольку я мельком уловил все это, живое и полное энергии, говорю вам: это со временем не исчезает. Как любой произведенный когда-либо звук, правда о нашей жизни остается. Она по-прежнему где-то существует, вечно, что бы ни пыталась сделать с ней наша память.

Останься это передо мной чуть дольше, я бы умер. Но и так за несколько секунд я увидел достаточно, чтобы обжечь душу до конца жизни. Причем, если я не ошибся, среди прочих несомненных фактов было и знание, сколько мне до этого конца осталось.

– Аннетта!

Бини резко взмахнула рукой, как бейсболист, и девушка вместе со всем, что было у нее за спиной, исчезла. Бини сжала кулаки, воздела их к потолку и потрясла ими.

– Опять, опять и опять. Почему опять? Что происходит?

Мне было неуместно задавать вопросы в такой ситуации, и я помалкивал. В шоке. Бини долго потрясала кулаками, а потом медленно опустила их.

– Извините меня, Скотт.

– Извинить? Да вы спасли меня!

– Нет, я воспользовалась вами.

Она подошла и села рядом на полу. Прежде чем заговорить, она снова сжала кулаки и спросила:

– Почему это случается?.. Скотт, помните, когда я говорила вам о тридцати шести людях, составляющих Бога? По крайней мере эта часть соответствует истине. И другая часть тоже – тупая, какая ни есть, я одна из них. Ложь начинается с вас и Аннетты. Помните, я говорила, что следила за вами много лет? Ну, это тоже правда, но следила я не по той причине, о которой сказала… Много лет назад, когда Аннетта училась на старших курсах в колледже, я увидела ее и поняла, что это она должна заменить меня среди тридцати шести. Извините: я сказала, что это вы, – я солгала. – Она взяла меня за руку, пожала и отпустила. – Нет, это были не вы, а Аннетта. Я поняла это в ту же минуту, когда ее увидела, и с тех пор следила за ней. Как в свое время Нолан увидел меня… И я сказала ей – и, как ни удивительно, она как будто поняла. Сначала все шло прекрасно, она прошла первые испытания и шла дальше, не встречая трудностей. А потом поступила в университет и стала ходить на ваши семинары. Написала свой роман, попросила вас прочесть, а остальное вы знаете.

– Она убила себя. – Прошло мгновение, прежде чем это кристаллизовалось у меня в уме. – Убила себя? Как это возможно? Бог не…

– Да, он не убивает себя, и в этом наша проблема. Мы тоже этого не понимаем. И хуже того, это случается чаще, чем вы можете подумать. Время от времени в прошлом случались ошибки и происходило нечто вроде этого – но это было так редко, что мы не обращали внимания. Но теперь что-то пошло совсем не так, и такое случается чаще, чем когда-либо. Нам нужно выяснить почему. Поэтому мне и еще двоим из нас было поручено найти тех людей и вернуть их. Попытаться выяснить, почему они это сделали или, по крайней мере, примирить их с тем, что послужило причиной их поступка. Может быть, тогда мы начнем понимать… – Ее лицо исказилось гримасой, она вздохнула. – Потому что, видите ли, их нельзя заменить, если они сделали это сами…

– Люди, избранные быть Богом, знающие это и понимающие, что это означает, тем не менее убивают себя?

– Да.

– Да? И это все? Что это значит? Что это говорит о будущем? Ведь должен быть кто-то на замену Аннетте.

– Никого. Она никого не выбрала. Она даже не прошла до конца испытания. Вот почему я здесь. Вот почему я вернула ее и свела с вами. Мы не знаем.

– Что вы хотите сказать? Вы же все знаете, черт возьми! Вы же ЭТО! И если Бог уменьшился, если вас стало меньше, то и добра на свете тоже стало меньше!

– Верно. Вот почему больше и больше всего разваливается. Вот почему здесь становится так плохо.

– Но, Бини, что же мне-то теперь делать? Я не один из ваших избранных – очень хорошо, не заслуживаю, – но что мне делать со всем этим знанием? Что мне делать теперь, когда я все знаю? Пожалуйста, лишите меня этого знания. Просто сделайте это – проведите рукой, как раньше, и сотрите все у меня из головы. Сделайте для меня такую вещь.

– Вам это не нужно, Скотт. Вы единственный, обладающий подобным опытом. Теперь, зная правду, попробуйте стать лучше, мой вам совет. Конечно, я могу очистить вашу память – сказать какое-нибудь заклинание, абракадабра! – но, зная, какой вы на самом деле, вы можете стать гораздо лучше.

– Разве судьба не предопределена? Я же видел, когда я умру!

– Это лишь время на часах. А я говорю о человеческом времени. Сколько времени нужно, чтобы написать книгу? Для некоторых это быстро, для других долго. Сколько времени нужно, чтобы записать эти предложения из вашего сердца, а? Я не могу показать вам книгу, которую вы напишете, Скотт. Я могу лишь помочь вам в поисках и установлении аутентичности ваших источников.

Вопреки всему на моем лице расплылась улыбка.

– Установлении аутентичности?

– Да, я пополнила свой словарный запас, чтобы держаться с вами на уровне.

– Вы… И вы еще не решили, что будет в будущем?

Она помотала головой. Бог помотал головой. Просто, вот так.

Второй снег

Собаки где-то пропадали уже почти трое суток к тому времени, когда она, позвонив, сообщила:

– Я сейчас в Финиксе.

– Собаки все еще не вернулись.

– До сих пор?! Боже, и что ты намерен делать?

– Не знаю.

– Тебя это сильно тревожит?

Прежде чем ответить, он облизнул пересохшие губы и осмотрел небольшой порез на пальце.

– Пока не сильно. Им уже случалось исчезать надолго, но это было не зимой. У нас тут очень холодно. Ума не приложу, где они ночуют и чем питаются.

В телефонной трубке повисла звенящая тишина. Он понимал, что на том конце линии она подыскивает ободряющие слова, но в глубине души досадовал на ее неспособность найти эти слова сразу, без заминки.

– Я вернусь к концу недели. В Колорадо мы не поедем, я слишком устала.

– Вот и хорошо. А то я уже соскучился.

– И я тоже. Как ты там вообще?

– Я-то в порядке, но вот собаки – только б они вернулись…

Судя по настойчивым упоминаниям, эта тема приобрела для него особую важность.

– Они вернутся. Они слишком тебя любят, чтобы уйти навсегда.

– Если они погибли, я хотел бы в этом удостовериться.

Слово было произнесено и теперь повисло между ними – тяжелое, смрадное, огромное, как целый мир.

– Они не погибли. Это же собаки. Им просто захотелось погулять. Вот увидишь, они вернутся домой, радуясь встрече и чувствуя свою вину. И будут отсыпаться три дня подряд, а после замучат тебя рассказами о своих приключениях.

Последней фразой она хотела вызвать у него улыбку. Но это не сработало.

– Однако их нет уже целых три дня.

На сей раз это прозвучало как детское нытье, хотя он всего лишь сказал правду. Три дня – это уже слишком; никогда прежде собаки не отсутствовали так долго.

– Я вернусь домой к концу недели, – сказала она, завершая на этом разговор.

* * *

Повесив трубку, он вышел на заднее крыльцо и в который раз призывно посвистел. Но если прежде он верил в присутствие собак где-то неподалеку, в пределах слышимости, то теперь свистел лишь по привычке, уже не сомневаясь в том, что они находятся за много миль отсюда. Кот, недавно притащивший в дом полудохлую мышь, приблизился и начал тереться о хозяйские ноги.

– А где мышь? Ты ее сожрал?

Кот не среагировал на вопрос, продолжая выписывать восьмерки вокруг его ног.

– Она вернется к концу недели, – пообещал он коту.

* * *

Он устроился перед телевизором, но не мог сидеть спокойно – каждый доносившийся снаружи звук казался ему возней собак на крыльце перед тем, как просительно поскрестись в дверь. И ему приходилось делать над собой усилие, чтобы поминутно не вскакивать с места для проверки. Он понимал, что обманывает себя: все эти посторонние звуки ничуть не походили на привычный шум, какой издавали собаки при возвращении домой.

По телевизору не показывали ничего интересного; настроиться на работу он не мог. Все мысли были о собаках: только бы они вернулись. Сейчас он хотел этого даже сильнее, чем возвращения женщины. Нелепость какая-то, но он сознавал, что это было именно так.

Пошел снег. Когда он в очередной раз выбрался на крыльцо, у южной стены дома уже намело сугроб. Передача, которую он смотрел, закончилась; пора было спать. Однако он внезапно решил отправиться на прогулку. Испытав удовлетворение оттого, что впервые за последние дни поступает так, как ему действительно хочется, он вернулся в дом, чтобы надеть свитер, носки, ботинки и куртку.

В последнюю минуту перед выходом заглянув на кухню, он прихватил с полки длинный увесистый фонарь. Если бы собаки были дома, они бы сейчас прыгали от радости при виде того, как хозяин надевает обувь. Он улыбнулся, подумав, как хорошо все они изучили привычки друг друга. Собаки понимали разницу между командой «Прыгай в машину!» и вопросом «Хочешь есть?», но реагировали на то и другое с одинаковым восторгом. И он холодными зимними ночами выкрикивал в темноту эти фразы, чтобы их приманить. При этом не обходилось без угрызений совести: ведь он-то знал, что вернувшихся собак не ждет угощение или поездка в автомобиле. Что их ждало, так это нагоняй – провинности нельзя оставлять безнаказанными. Она возражала против таких воспитательных методов:

– Почему ты всякий раз накидываешься на них с бранью? Они не думают, будто сделали что-то плохое. И они рады вернуться к тебе. Почему бы их не покормить?

– Потому что они должны твердо усвоить, что так делать нельзя.

* * *

Он обнаружил собак у подножия холма, на берегу ручья, пересекавшего их участок. Дворняга лежала, вытянув лапы так, словно смерть застигла ее на бегу. Он потрогал язык – тот был холодным и твердым.

Черно-подпалая гончая как будто спала, подобрав под себя лапы; но вблизи он разглядел, что ее глаза были открыты и уже заледенели.

* * *

На следующее утро он навестил Оберкрамера, чей дом стоял выше по склону холма, и рассказал ему о случившемся.

Старик, похоже, нисколько не удивился:

– Я же тебе говорил, что в наших краях такое происходит сплошь и рядом. Я предупреждал, что, если ты позволяешь собакам гулять, где им вздумается, это добром не кончится.

– Но с виду они целехоньки – ни ран, ничего.

– Это могло быть что угодно – к примеру, отрава. Да, скорее всего, отрава. Среди местных попадаются выродки, которым в удовольствие скормить собаке кусок отравленного мяса и поглядеть, что из этого выйдет. Сейчас у нас что, среда? Мой тебе совет: пусть они полежат здесь до пятницы, а перед самым приездом мусорщика запихни их в свой бак. Я однажды так сделал, когда у меня околел щенок. Парень увидел его в мусорном баке и развопился как сто чертей, но я сказал: падаль – это ведь тоже мусор, разве нет? И пришлось ему забрать все вместе со щенком.

Он знал, что Оберкрамер любил этих собак, и тем сильнее был потрясен его советом избавиться от них, как от обычного мусора. Тем не менее в следующие два дня он не предпринял ничего. Мысленно он то и дело возвращался к тому моменту, когда их нашел, вспоминая каждую деталь: их позы, пугающую холодность вываленного из пасти языка, темные пятна тел на снегу, серебрящемся в лунном свете. Периодически он выходил на крыльцо и пытался разглядеть их у подножия холма. Но хотя кроны деревьев оголились и уже не закрывали обзор, с такого расстояния увидеть их было невозможно. Однако он знал, что собаки по-прежнему лежат на снегу там, где он их нашел. Это было предательством. Не позаботиться о них после смерти означало предать их долгую дружбу. Он ненавидел себя за это, но решиться на что-либо был просто не в силах.

И все же что-то надо было сделать до ее приезда. Он понимал, что собак нельзя оставлять там на всю зиму. И сейчас ему больше всего хотелось вновь стать маленьким мальчиком, чтобы кто-нибудь другой принимал решения за него.

На третье утро он пробудился, донельзя злой на самого себя. Наступила пятница – день вывоза мусора. Если он собирается переместить их в мусорный бак, это нужно сделать до полудня, когда обычно приезжает грузовик. Проклиная собственную нерешительность, он приказал себе действовать. Брось собак в мусор. Или похорони их прямо сейчас, этим утром. Да сделай же хоть что-нибудь!

Покончив со второй чашкой кофе, он хлопнул в ладоши, звучно выдохнул воздух и поднялся из-за стола. Затем – как будто собаки по-прежнему были здесь, а он собирался куда-то ехать на машине без них – сказал в пустоту дома: «Вы уж извините…» – и снял куртку с крючка в стенном шкафу.

Утро выдалось морозным и ясным. Сразу за порогом по лицу резко хлестнул ветер. Он улыбнулся, вдруг осознав, до чего же глупо, по-детски он гордится собой из-за того, что наконец-то начал действовать. С лопатой в руке он широким уверенным шагом двинулся вниз по склону. Он собирался утащить оба тела одновременно, чтобы не делать второй заход. И один-то был слишком тяжелым испытанием для его нервов. Мысль о том, что собаки будут лежать вместе, одна поверх другой, странным образом его приободрила. Первой он положит дворнягу, потому что та прожила с ним дольше.

Он решил не смотреть в ту сторону до самого конца спуска, когда уже будет поздно поворачивать назад. Он должен с этим разобраться. Откладывать больше нельзя: она приезжает завтра, а мусоровоз появится в ближайшие часы. У него есть лопата, но в промерзлой земле трудно выкопать яму для захоронения.

Ветер стих. Единственными звуками были хруст снега под его ногами и крик одинокой птицы, проклинающей ненастный день. До того места оставалось полсотни шагов, когда он наконец поднял глаза – и ничего не увидел. Он замер, перестав дышать. Потом взглянул снова. Ничего. Собаки исчезли. Он бегом устремился туда. Дважды споткнулся и упал в снег. Собак словно и не бывало. Он выпустил из руки лопату. Повторный снегопад скрыл и заровнял свежей белизной место их гибели. Не осталось и следа.

Осенняя коллекция

С самого начала он не хотел никакой жалости к себе. Ни капли этой ужасной благородной доброты, которую автоматически выражают люди, узнав, что вы умираете. Он сам пережил это несколько лет назад со своей матерью, когда та же болезнь постепенно стирала черты ее лица: все борозды и изгибы, отражавшие прожитую жизнь, сдали позиции, оставив только верные долгу кости черепа в напоминание семье, на что мать станет похожа вскоре – и навсегда.

Он любил ночное небо, поэтому первоначально слово «рак» означало для него лишь горсточку звезд, смутно напоминавшую по форме рака. Но оказалось, что болезнь – это не быстро уползающая тварь в панцире и с клешнями. Нет, скорее, это была медленная пурпурная волна, набегающая на самые отдаленные берега его тела, а потом лениво откатывающаяся. У нее были свои приливы, и их можно было почти что предсказывать.

Он был женат на женщине, считавшей себя интересной, с огоньком. Много лет они оба дурачили себя этим ее убеждением. Когда иллюзии кончились, она крикливо обвиняла во всем его – он-де попользовался ее огнем, а потом дал ему угаснуть. Оба знали, что это неправда, но так было лучше, чем признать, что оба они, в сущности, тусклые люди.

Они жили в одном и том же городе. Время от времени он видел ее, почти всегда в компании странного вида людей, чья внешность вызывала замешательство. Он понимал ее старания, и это его печалило. Когда их пути пересеклись в последний раз, на ней была желтая шляпа и черные баскетбольные тапочки. Он шмыгнул в ближайший магазин, чтобы избежать встречи.

Он преподавал историю в заурядной частной школе. Из года в год устраивая одни и те же контрольные, он знал, что, как бы ярки и любознательны ни были его ученики, он не сумеет донести до них весь блеск и пышность прошлого. На уроке они глядели на него с тем же выражением, с каким смотрят дурацкую рекламу по телевидению.

Он никогда не бывал в Европе, никогда не воевал. Жить в интересных местах не было целью его существования. Однажды он завел собаку, но когда она умерла, то не захотел брать новую.

Ночью он лежал в постели, думая, что у него остался единственный спутник – рак, который его убивает. В банке у него на счету лежало тридцать семь тысяч долларов, и не было ни малейшего представления, что с ними делать. Он определенно не собирался отдавать их бывшей жене, которая, вероятно, купила бы на них кучу спортивных тапочек или в порыве суррогатной страсти подарила какому-нибудь бедствующему приятелю-художнику.

Кроме холодной неизбежности смерти, его удручало отсутствие у него каких бы то ни было желаний – сделать или заиметь что-либо из ряда вон выходящее хоть в последние дни жизни на земле. Врачи говорили, что ему осталось жить год-два, если соблюдать осторожность, а он знал, что осторожность – это единственное, в чем он действительно силен.

В конце учебного года он уведомил директора, что осенью не вернется, и ему доставил удовольствие озадаченный, пораженный взгляд, который директор бросил на него, услышав, что он не может раскрыть причину своего ухода. Никогда еще он не вызывал ни у кого такого взгляда.

Он продал свою белую машину, черный телевизор и грязного цвета кушетку. Денег было столько, что они вызывали чувство вины. Он еще раз подумал, не дать ли сколько-нибудь жене, но, вспомнив о ее самомнении и желтой шляпе, решил не давать.

На смертном одре его мать призналась, что жалеет только об одном – что не съездила на Бали. Как счастлива она была, имея подобные мечты и разочарования! Ему подумалось, что, если пойти в бюро путешествий, тамошние цветные плакаты и глянцевые журналы могут вдохновить его купить вдруг билет в какое-нибудь опасное, экзотическое место на краю света, где посреди дороги, высунув язык, лежат тощие собаки, а женщины с корзинами на голове продают на пляже свежие ананасы.

Служащая бюро путешествий, бросив на него один взгляд, сразу предложила съездить в Диснейленд. Он знал, что на его лице банальность, на руке дешевые часы и на шариковой ручке – название сантехнического предприятия. Сидя напротив этой молодой женщины, вероятно только что вернувшейся из Танжера с одним из своих любовников, он ощутил потребность сказать: «Посмотрите, я не такой – я же умираю!» Но он был человеком не того сорта. Увидев, что его не интересуют четырехдневные туры – с оплаченным самолетом и гостиницей – в страны, куда семьи ездят, потакая своим детям, и счастливо отдыхают от своей счастливой жизни, она отмахнулась от него одним взмахом ресниц.

Он попросил что-нибудь про африканское сафари, и она с недовольным видом протянула ему брошюру, словно даже фотографии львов и водопада Виктория никак не соотносились с его руками.

И потому, когда приходила боль, он начал радоваться ей. Почему бы и нет? Раз уж ему не суждено быть ничем примечательным, он попытается быть стоиком и скроет надвигающуюся смерть от остального мира, как детский секрет. Когда его не станет, может быть, найдутся один-два человека, на которых произведет впечатление тот факт, что они не знали о его предстоящем уходе до самого момента смерти.

У него не заняло много времени привести в порядок все свои дела. Закончив с этим, он закрыл свой банковский счет, а наличные перевел в кучу дорожных чеков, достаточно пухлую, чтобы оттопырить карман.

* * *

И отправился в Нью-Йорк. Он не знал, сколько пробудет там, но огромный город был заряжен энергией, и подсознательно он надеялся позаимствовать у Нью-Йорка частицу его бесконечной жизненной силы. Он ездил туда с женой на медовый месяц, и хотя тогда город напугал его, теперь терять было нечего.

Сначала его поразила мысль, что тысячи людей здесь тоже умирают. Он провел целое утро, внимательно вглядываясь в лица прохожих и пытаясь выявить по какой-нибудь отметине или жесту признак предчувствия конца. И хотя вскоре бросил свои попытки, его грело сознание, что в нескольких шагах, прямо теперь или через минуту, есть или найдется кто-то, разделяющий его судьбу.

Он не сомневался, что если заберется в самый темный, самый жуткий уголок Гарлема, то окажется там в совершенной безопасности, потому что никто не захочет тратить время, чтобы ударить его по башке. Любой с первого взгляда поймет, что у человека такого сорта в кармане девять долларов и пластмассовая расческа. Чтобы проверить свою теорию, он в десять часов вечера доехал в зловещего вида подземке до 125-й стрит и оказался прав – точно так же он мог быть невидимым.

Но поездка не была совершенной потерей времени, так как улицы кишели полной опасностей жизнью, отчего он почувствовал себя храбрым и склонным к авантюрам. Впервые ему захотелось, чтобы где-то рядом оказалась жена и можно было бы позвонить ей и рассказать о своем поступке. Вряд ли она поверила бы, но ему было все равно, так как он сделал это, и это переживание так же принадлежало ему, как волосы на голове.

На следующий день дух поездки в Гарлем не покинул его, и совершенно без всякой причины он взял с собой утром все до последнего свои дорожные чеки. Многие ли ходят по Манхэттену с почти сорока тысячами долларов в кармане?

Откуда ни возьмись налетела гроза и застала его без пиджака на Пятой авеню. Стоя под широким навесом с несколькими другими людьми, он случайно обернулся и увидел, что находится перед эксклюзивным итальянским магазином мужской одежды. А на витрине стоял самый красивый зонтик из всех, какие он когда-либо видел. Он и не представлял, что столь банальную вещь можно превратить в нечто столь прелестное. И это вызвало удручающую мысль, что где-то в мире существуют люди, способные ежедневно придумывать такую красоту. Прекрасный зонтик. Изысканнейший зонтик.

Это привело его в уныние, но он понял, что зонтик должен принадлежать ему. Слегка поежившись, он толкнул массивную дверь и вошел в магазин, с которым, он знал это, не мог иметь ничего общего. Кроме того факта, что собирается здесь кое-что купить. Кое-что прекрасное и возмутительно дорогое, и скоро эта вещь будет его, она действительно будет принадлежать ему, на весь недолгий остаток жизни. Пройдя по толстому, сливового цвета ковру, он осознал, что никогда бы не совершил этого, если бы не его вчерашняя ночная авантюра.

На подошедшем продавце был костюм, созданный фантазией еще одного итальянского гения. Продавец был вальяжен и любезен, и его как будто ни капельки не удивляло и не оскорбляло, что этот промокший тип в банлоне неопределенно-желтого цвета просит посмотреть зонтик от Верони с витрины. Уверенным жестом матадора продавец раскрыл прекрасный предмет и с великой осторожностью поместил на пол.

Жест был великолепен, но в нем не было необходимости, поскольку тип уже полез в карман за чеком. А зонтик словно бы даже с изяществом принял свою судьбу. Зная, что ему полагается лежать на сиденье серебристого реактивного «Лир-джета» или висеть на сгибе локтя мужчины с телефоном в автомобиле, он тем не менее, как все прекрасные и благородные вещи, словно говорил, что будет служить этому умирающему так же хорошо, как если бы это был принц или финансовый воротила. Прекрасно зная себе цену, зонтик будет лгать всему миру, что его новый владелец достоин владеть им.

Стоил он триста долларов. Удивившись, что кому-то может прийти в голову запросить столько денег за зонтик, он все-таки заплатил и почувствовал приятное возбуждение от легкой одобрительной улыбки продавца.

– Желаете что-нибудь еще, сэр?

Он хотел было сказать «нет», но вдруг ему вспомнились оранжевые арки огней и громкие звуки музыки на улице прошлой ночью. Закрыв глаза, он увидел себя через несколько месяцев, умершим. Деньги – какое они имеют значение? Тридцать семь тысяч долларов – и мертвый. Он рассмеялся, поняв, что больше всего на свете ему хочется быть похороненным с этим зонтиком, забрав с собой в иной мир, как египетские фараоны, свое маленькое богатство.

Он снова рассмеялся, и продавец внимательно посмотрел на него.

– Да, кое-что еще. Наверное, странно спрашивать такое, но с самого момента, как я вошел, я восхищаюсь вашим костюмом. Он тоже из этого магазина?

– Да, сэр, но только это прошлогодняя модель. Как вам известно, в этом сезоне лацканы на костюмах Верони гораздо у́же. Хотите посмотреть?

Как в счастливейшем сне, он последовал за любезным продавцом в отдел костюмов и через час осмотра и подбора вышел из магазина с коробками и мешками, завернутыми в знаменитую коричневую и зеленоватую бумагу магазина Энрико Верони.

Брюки тысячедолларового серо-зеленого костюма должны были быть готовы через неделю, но этим вечером он надел кашемировый спортивный пиджак и льняную рубашку с открытым воротом, которые вместе стоили больше, чем учительская зарплата за два месяца.

Он не имел представления, куда направиться в этих королевских одеждах, и потому стал просто расхаживать по Третьей авеню, разглядывая прохожих и решая, на какой бы фильм сходить и в каком бы ресторане потом поужинать.

Фильм оказался таким трогательным, а ужин таким восхитительным, что, покончив с ним, он просто не мог позволить вечеру на этом завершиться и нашел чудесный бар, где все посетители казались прекрасными людьми.

Они входили и выходили, кричали и смеялись и вели себя очень мило. К нему подсела какая-то женщина с коротко остриженными волосами и длинными ногтями и оценивающе осмотрела его.

– Первый раз вижу парня в шмотках от Верони, который выглядит более-менее приличным человеком.

И этот волшебный вечер продолжился.

* * *

На следующее утро он проснулся с чувством похмелья и с именем и адресом той женщины, записанными оранжевым фломастером у него на носовом платке. Выйдя на улицу, первым делом он купил три модных журнала для мужчин и в тиши пустого кафетерия принялся изучать надписи и картинки с рвением иудейского студента, зубрящего Талмуд.

И снова его поразили сочетания цвета и материала, изобретенные дизайнерами, чтобы сделать одежду интересной, приметной, чудесной, а человека в ней породнить с дикими животными, осенним лесом, тропическими закатами.

К середине утра с ним произошло два чрезвычайных события. Боль величиной с мир разорвала его живот так быстро и так заполнила все, что он понял, на что будет похожа смерть, когда придет за ним. Это была она, не больше и не меньше. Потребовались все его силы и мужество, до последней унции, чтобы не умереть тут же. Но через несколько мгновений после приступа, когда он сделал слабую попытку подготовиться к возможному рецидиву, произошло второе событие. Он просто решил, что еще не готов умереть. Пока. Смерти следует дождаться своей очереди, потому что у него есть другие дела, прежде чем навсегда улечься со своим зонтиком.

В последующие месяцы он научился очень тщательно и грамотно совершать покупки. Он так часто заходил в магазин Верони, что у него с продавцом завязались ровные, хотя и не очень тесные дружеские отношения. В конце концов он даже набрался мужества высказать продавцу свои фантазии о «смерти с зонтиком», как он теперь называл это, хотя ничего не сказал о том, что умрет гораздо раньше, чем Верони через два года познакомит мир со своей новой линией в женской моде.

Поскольку в магазине часто никого не было, продавец отвечал на все его вопросы и советовал, что купить. Однажды он даже отговорил его от покупки дорогого свитера, поскольку считал, что тот не гармонирует с узким лицом и комплекцией покупателя. Умирающий никогда так и не узнал этого, но продавец с самого начала заподозрил в нем неизлечимую болезнь. Не то чтобы он догадывался о причине, почему этот бледный, тихий человек так одержим модой, но продавец был из тех редких людей, кто, не задумываясь, отдаст все, что имеет, хотя и удивляется, когда его дар оказывается оценен.

* * *

Вот и все. Вскоре умирающий оказался обладателем гардероба богатого человека с очень хорошим вкусом. Он часто стоял перед своим открытым шкафом и улыбался. Так он прожил в Нью-Йорке до самой смерти. Перед тем как крышка жестянки, каковой являлась его жизнь, начала качаться, а потом упала и замерла, он завел роман с женщиной действительно интересной и с огоньком, постоянной покупательницей в эксклюзивном магазине женского платья. На нее произвели большое впечатление его познания и вкус в одежде. Она была единственной, с кем он поделился своей тайной. В величайший момент своей жизни он видел, как от услышанной правды черты ее лица исказились горечью и слезами. Она сказала, что любит его. И никогда не видела никого такого милого и интересного. Удивленно глядя, как она плачет, он не мог поверить в свое счастье.

Лучший человек Друга

1

Это было во всех газетах. Две даже опубликовали одинаковые заголовки: «ЛУЧШИЙ ЧЕЛОВЕК ДРУГА!» Но я увидел все это лишь гораздо позже, когда вернулся домой после пребывания в больнице и шок начал проходить.

Впоследствии обнаружились вдруг десятки очевидцев. Но я не припомню, чтобы в тот день видел кого-нибудь поблизости – только Друг и я и очень длинный товарный состав.

Друг – это семилетний джек-рассел-терьер. С виду он похож на дворнягу: ножки-обрубки, непонятный бело-бурый окрас, самая заурядная собачья морда, украшенная умными, милыми глазками. Но, сказать по правде, джек-расселы – редкая порода, и я выложил за него немалую сумму. Хотя до недавних пор у меня никогда не водилось больших денег, чтобы швырять ими, одним из моих принципов всегда было покупать лучшее, когда могу себе это позволить.

Когда пришла пора купить собаку, я начал поиски настоящего пса. Не какой-нибудь вычурной породы, которого пришлось бы вечно подстригать и расчесывать. Не хотелось мне и этих шикарных экземпляров откуда-нибудь из Эстонии или еще какой экзотической тьмутаракани, похожего скорее на аллигатора, чем на собаку. Я ходил по приютам для бездомных животных, заглядывал в собачьи будки и наконец нашел Друга – по объявлению в собачьем журнале. Единственное, что мне в нем не понравилось с первого взгляда, – это его имя: Друг. Слишком по́шло и совсем не подходит собаке, которая выглядит так, будто охотно попыхивала бы трубкой. Даже щенком он имел приземистую посадку и выглядел довольно плотным. Это был Билл или Нед. Ему также пошло бы имя Джек, если бы оно уже не имелось в названии его породы. Но женщина, продавшая его мне, сказала, что ему дали такое имя по особой причине: когда он лаял (что случалось нечасто), получался звук, похожий на слово «друг». Я отнесся к этому скептически, но она оказалась права: пока его братья и сестры тявкали и визжали, этот парень солидно стоял среди них и говорил: «Друг! Друг! Друг!» – в такт движениям своего хвоста. Было странно это слышать, но от этого он понравился мне еще больше. В результате чего и остался Другом.

Я всегда поражался, как хорошо собаки ладят с людьми. Собака так уютно входит в вашу жизнь, выбирает себе кресло, на котором спит, угадывает ваше настроение и без всяких проблем вписывается в его зигзаги. С самого начала собака легко засыпает в чужой стране.

Прежде чем продолжить, должен сказать, что Друг никогда не поражал меня какой-то своей особенностью или редкими качествами, он был просто очень хорошим псом – всегда радовался, когда я приходил с работы, и любил класть голову мне на колени, когда я смотрел телевизор. Но он не был каким-нибудь Джимом-Чудо-Псом – Друг не умел считать, или водить автомобиль, или творить еще какие-либо чудеса, о которых иногда читаешь в статьях про собак, обладающих «особыми» способностями. Еще Друг любил омлеты и выходил со мной на пробежку, если не шел дождь и я не убегал слишком далеко. Во всех отношениях я приобрел именно то, что хотел: пса, застолбившего местечко в моем сердце своей верностью и радостью, которую он доставлял. Он никогда не просил ничего взамен – разве что пару ласковых шлепков да уголок кровати, чтобы спать там, когда холодало.

Это случилось в ясный солнечный день. Я надел тренировочный костюм и кроссовки и проделал несколько разминочных упражнений. Друг наблюдал за мной из кресла, но, когда я собрался выйти на улицу, соскочил на пол и направился со мной к двери. Я открыл ее, и он выглянул, проверяя погоду.

– Хочешь со мной?

Если он не хотел, то проделывал свою обычную процедуру – падал на пол и не двигался до моего возвращения. Но на этот раз он завилял хвостом и вышел вместе со мной. Я был рад его компании.

Мы побежали вниз к парку. Друг любил бегать со мной, футах в двух поодаль. Когда он был щенком, я пару раз спотыкался об него, так как он имел обыкновение путаться под ногами, ничуть не сомневаясь, что я всегда внимательно слежу за ним. Но я из тех бегунов, кто на бегу видит все, кроме того, что прямо под ногами. В результате у нас случилось несколько грандиозных столкновений, вызвавших бешеное тявканье, после чего он стал осторожнее относиться к моим навигационным способностям.

Мы пересекли Гарольд-роуд и пробежали через Обер-парк по направлению к железной дороге. Добравшись дотуда, мы пробежали мили полторы вдоль полотна до станции, а потом не спеша повернули обратно к дому.

Друг так хорошо знал дорогу, что мог себе позволить делать по пути остановки – чтобы отдохнуть, а заодно обследовать новые интересные отметины и запахи, появившиеся с нашей последней прогулки в этих местах.

То и дело проходил поезд, но его было слышно издалека, и вполне хватало времени отойти в сторону, освобождая ему дорогу. Я любил, когда мимо проходил поезд, любил слышать, как он громыхает позади и обгоняет тебя, пока ты ускоряешь темп, чтобы посмотреть, как долго сможешь тягаться с машиной. Некоторые машинисты узнавали нас и приветствовали при обгоне пронзительным гудком. Мне это нравилось, и Другу, наверное, тоже, потому что он всегда останавливался и пару раз лаял – просто чтобы они знали, кто здесь главный.

В то утро мы были на полпути к станции, когда я услышал приближающийся поезд. Как всегда, я оглянулся, ища Друга. Он весело бежал в нескольких футах от меня, свесив розовый язык.

Когда грохот поезда приблизился, я увидел, что в паре сотен футов впереди нас автомобиль переезжает полотно. Ну и болван этот водитель – ведь поезд так близко! Что за спешка? Когда я подумал об этом, поезд был уже совсем близко слева. Я взглянул направо еще раз проверить, где Друг, но его не было. Я крутил головой и так, и эдак, но не увидел его нигде поблизости. В полной панике я заметался и обнаружил его между рельсов – пес обнюхивал какого-то мертвого зверька, и все его внимание было сосредоточено на этом.

– Друг! Сюда!

Он завилял хвостом, но не поднял головы. Я бросился к нему, окликая снова и снова.

– Друг! Брось это, Друг!

Тон моего голоса наконец достучался до его сознания, и, когда поезд был уже всего в пятнадцати-двадцати футах и уже включил тормоза, пес оглянулся.

Я бежал изо всех сил, из-под кроссовок летели камни.

– Друг, прочь!

Он не знал этих слов, но по тону решил, что сейчас будет страшная трепка. И сделал самое худшее из всего возможного – втянул голову в свои маленькие плечики и стал ждать, когда я доберусь до него.

Поезд был уже рядом. За мгновение до прыжка я понял, что выбор у меня один, но я его сделал еще до того, как двинулся. Бросившись к моему Другу, я изогнулся и попытался схватить его и одновременно откатиться с пути поезда. И мне это почти удалось. Почти удалось – если не считать моей ноги, которая, когда я прыгнул, вытянулась сзади, и ее начисто отрезало огромными колесами.

2

В больнице я познакомился с Язенкой. Язенкой Чирич. Никто не мог как следует выговорить «я-ЗЕН-ка», и потому люди долго звали ее Джаз.

Ей было семь лет, и бо́льшую часть своей жизни она провела подключенной то к одному, то к другому зловещему аппарату, помогавшему ей в долгой безнадежной борьбе с ее непослушным телом. Ее кожа была цвета белой свечки в темной комнате, губы фиолетовые, цвета какой-то иностранной валюты. Болезнь сделала девочку серьезной, в то время как юность поддерживала в ней жизнерадостность и надежду.

Поскольку она провела столько времени в постели в больничных палатах, в окружении незнакомых лиц, белых стен и немногочисленных картинок на них, у нее было лишь два любимых занятия: чтение и телевизор. Когда она смотрела телевизор, ее лицо напрягалось, а потом приобретало выражение торжественности и полной сосредоточенности – как у члена семьи, впервые оглашающего чье-то завещание. Но когда она читала, какая бы книга ни попалась, ее лицо не выражало ничего, никаких чувств.

Я познакомился с ней, потому что она прочитала в газете про меня и Друга. Через неделю после случившегося в мою палату пришла одна из медсестер и спросила, не соглашусь ли я встретиться с Джаз Чирич. Когда она рассказывала мне про девочку и ее состояние, мне представился больной ангел с чертами Ширли Темпл или, по крайней мере, Дарла из «Маленьких мошенников».

Но вместо этого у Язенки Чирич оказалось характерное, интересное личико с резкими, тесно посаженными чертами. Ее густые черные волосы вились, как шерстяная набивка в старинной мебели, и были почти того же цвета.

Представив нас друг другу, медсестра ушла по своим делам, а Джаз села на стул у моей койки и осмотрела меня. Меня все еще беспокоили страшные боли, но я заранее решил вести себя не слишком жалостно. И этот визит был моим первым шагом в данном направлении.

– Какая ваша любимая книга?

– Не знаю. Наверное, «Великий Гэтсби». А твоя?

Она пожала плечами и цокнула языком, словно ответ был самоочевидным:

– «Дамы в горящих ночных рубашках».

– Это такая книга? И кто ее написал?

– Эган Мур.

Я улыбнулся. Эган Мур – это мое имя.

– О чем же эта книга?

Она очень внимательно посмотрела на меня и стала разматывать одну из тех бесконечных и бессвязных историй, какие могут любить только дети.

– Тогда чудовища спрыгнули с деревьев и утащили их в страшный замок, где злой король Скальдор…

Что мне в этом нравилось – это как она демонстрировала все происходящее. У Скальдора было страшное косоглазие, и Джаз в совершенстве его изображала. Когда кто-то подкрадывался, она сгибала пальцы, как ведьмины когти, и они дьяволятами, будто на цыпочках двигались через разделяющее нас пространство.

– …И они вернулись домой как раз к своей любимой телепередаче.

Она откинулась на стуле, утомленная, но явно довольная своим представлением.

– Похоже, это действительно жуткая книга. Жаль, что не я ее написал.

– Да, жуткая. А теперь можно спросить вас?

– Конечно.

– Кто сейчас заботится о Друге?

– Моя соседка.

– Вы видели его после того случая?

– Нет.

– Вы сердитесь на него, что из-за него остались без ноги?

Я на минутку задумался, решая, как с ней говорить: как с ребенком или как со взрослой. Быстрый взгляд на ее лицо сказал мне, что она требует взрослого отношения, у нее нет времени на пустые разговоры.

– Нет, я не сержусь на него. Наверное, я злюсь на кого-то, но не знаю на кого. Не знаю, виноват ли тут кто-нибудь. Но на Друга я точно не сержусь.

После этого она приходила ко мне каждый день. Обычно утром, когда мы оба были отдохнувшими и бодрыми после сна. По утрам я чувствовал себя хорошо, но во второй половине дня, как правило, нет. По какой-то причине громадность случившегося со мной и то, как это повлияет на всю мою дальнейшую жизнь, входили ко мне в дверь вместе с обеденным подносом и оставались еще надолго после приемных часов. Я думал о всякой ерунде вроде птиц, что целый день стоят на одной ноге, или о проблеме, возникающей у одноногого в случае необходимости пнуть кого-то в задницу. О том, что такие слова, как «пинать», больше не будут входить в лексикон моего тела. Я знал, что теперь делают замечательные протезы – Наука На Марше! – но это утешало мало. Мне хотелось получить обратно мою ногу, а не предмет, который в лучшем случае сделает меня «как новеньким», по неизменному выражению моего врача, когда мы говорили об этом.

Мы с Джаз подружились. Она сделала мои больничные дни счастливее, а мой взгляд на мир шире. В своей жизни я знал лишь двух смертельно больных людей – мою мать и Язенку. Обе смотрели на мир одинаково требовательными, но благодарными глазами. Когда остается не так много времени, кажется, что способность глаз видеть увеличивается десятикратно. И порой они видят детали, на которые раньше не обращали внимания, но которые вдруг оказываются важной частью всей картины, без них она останется незавершенной. Замечания приходившей в мою палату Джаз насчет наших общих знакомых или о том, как свет через окно падает неодинаковыми пучками, были одновременно зрелыми и неотразимыми. Умирая, она рано научилась смотреть на окружающий мир, каким бы маленьким ее мир ни был, взглядом поэта, философа-циника, художника.

В первый день, когда мне позволили выйти из палаты, моя соседка Кэтлин удивила меня тем, что привела в больницу Друга, чтобы он поздоровался со мной. Обычно собак не пускают в такие заведения, но, учитывая обстоятельства, для него сделали исключение.

Я был рад увидеть старого плута, и прошло на удивление много времени, прежде чем я вспомнил, что из-за него-то и угодил сюда. Он все пытался влезть мне на колени, и мне бы это понравилось, если бы его карабканье не причиняло боли. А так я бросал ему мяч, наверное, тысячу раз, пока болтал с Кэтлин. Через полчаса я спросил у медсестры, нельзя ли спуститься и Джаз, чтобы познакомиться с моим Другом.

Нам это устроили, и мисс Чирич, по уши укутанная в одеяло, была представлена его пройдошеству мистеру Другу. Они торжественно обменялись рукопожатием (его единственный трюк – он любил, когда ему говорили: «Дай лапу!»), и потом, пока мы четверо сидели, наслаждаясь предвечерним солнышком, он позволил ей гладить себя по голове.

Доктор вдохновил меня предпринять небольшую прогулку на костылях, и через полчаса, пока Джаз придерживала Друга, я испытал свои новые алюминиевые костыли, а Кэтлин шла рядом, готовая помочь.

Это было не самое удачное время для испытаний. В более счастливые дни я провел немало приятных часов, предаваясь фантазиям, каково бы это было – жить с Кэтлин. Наверное, я тоже ей нравился, несмотря на то что соседями мы стали не так давно. До несчастного случая мы все больше и больше времени проводили вместе, и меня это очень устраивало. Я пытался придумать, как бы добраться до ее сердца. Но теперь, когда посмел оторвать глаза от предательской земли перед собой, увидел на ее лице всю эту ненужную озабоченность и сочувствие. И сильнее, чем когда-либо до или после, ощутил свою утрату.

День был испорчен, но я изо всех сил старался скрыть это от Кэтлин. Я сказал, что устал и замерз, и не лучше ли ей вернуться к Джаз и Другу? Издали оба казались тихими и серьезными; они напоминали те старые фотографии с американского Запада.

– Что это вы там поделывали вдвоем, ребята?

Кэтлин быстро взглянула на меня, не сделала ли она чего-то такого, что заставило меня не слишком деликатно ее прогнать. Я отвел глаза.

Двадцать минут спустя я вернулся на койку, чувствуя себя мерзким, немощным, проигравшим. Рядом зазвонил телефон. Это была Джаз.

– Эган, Друг собирается тебе помочь. Он сказал мне об этом, пока вы гуляли с Кэтлин. И разрешил сказать тебе.

– Правда? И что же он собирается сделать? – Я улыбнулся, подумав, что сейчас она заведет по телефону еще одну из своих дурацких историй. Но мне нравилось слышать ее голос, нравилось, когда она была со мной в палате.

– Он собирается такое сделать! Сказал, что долго думал, как бы сделать тебе самый лучший подарок, и наконец придумал. Я не могу всего раскрыть, потому что он хочет, чтобы это было сюрпризом.

– А на что похож голос Друга, Джаз?

– Напоминает Пола Маккартни.

* * *

Каждые пару дней Кэтлин с Другом приходили меня навестить. По большей части мы проводили время втроем, но иногда Джаз чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы тоже спуститься к нам. В таких случаях мы некоторое время сидели вместе, а потом я ковылял на костылях, прогуливаясь с помощью Кэтлин по парку.

Джаз больше ничего не говорила о своих разговорах с Другом, но когда я рассказал Кэтлин про Пола Маккартни, та не могла удержаться от хохота.

Она оказалась поистине милой женщиной и делала все, чтобы жизнь моя и Джаз казалась счастливее. Конечно, от ее доброты и внимания я окончательно влюбился в нее, что только все усложняло и делало хуже. Жизнь начала проявлять свое крайне циничное чувство юмора.

* * *

– Я хочу тебе что-то сказать.

– Что?

– Я тебя люблю.

Глаза от страха становятся шире.

– Нет, нет!

– Да, Эган, да, – говорит она мне. МНЕ. – Когда ты вернешься домой, мы сможем жить вместе?

Я смотрю на лужайку. Там в отдалении гуляют Джаз и Друг. Джаз поднимает руку и медленно помахивает ею взад и вперед: ее знак, что все в порядке.

* * *

В ночь накануне выписки из больницы я зашел в палату к Джаз с прощальным визитом. На нее снова навалилось какое-то внутреннее недомогание, и она выглядела страшно уставшей и бледной. Я сел рядом с койкой и взял холодную руку девочки. Как я ни пытался отговорить ее, Джаз настояла на своем и рассказала мне длинный отрывок из книги про Слутака, Огненного Вепря. Как и ее семья, Слутак был родом из Югославии; а сюжет разворачивался высоко-высоко в горах, где овцы ходят на двух ногах и где скрываются тайные агенты из разных стран в перерывах между своими секретными заданиями. Джаз была помешана на тайных агентах.

Я слышал много историй про Слутака, но эта последняя превзошла их все. Здесь были и нацистские танки, и Плитвицкие озера, и дядя Вук из Белграда, и кожаное окно.

Закончив, Джаз была еще бледнее, чем до того. Такая бледная, что я испугался за нее.

– Тебе плохо, Джаз?

– Нет. А ты будешь навещать меня каждую неделю, Эган, как обещал?

– Обязательно. Мы будем приходить все втроем, если хочешь.

– Хорошо – но сначала, может быть, только ты и Друг. Кэтлин может остаться дома, если устала.

Я улыбнулся и кивнул. Девочка ревновала к новой женщине в моей жизни. Она знала, что мы с Кэтлин решили попытаться жить вместе. Возможно, у меня хватит духу отбросить жалость к себе и побороться за то, чтобы все пошло так, как надо. Эта борьба определенно меня пугала, но с такой же силой тянуло испытать шансы и возможности.

– Можно позвонить тебе, когда ты будешь мне нужна, Джаз? – Я сказал это, потому что ей нравилось слышать, что она нужна, даже если она и не вставала с постели, слабенькая, как мышка.

– Да, можешь мне позвонить, но мне тоже придется тебе звонить: передавать, что мне сообщает Друг.

– Да, но как ты узнаешь, что он говорит? Он же будет у меня.

Она насупилась и закатила глаза. Ну какой я тупой!

– Сколько раз говорить тебе, Эган? Я получаю послания.

– Ах да, верно. И какое было последнее?

– Друг сказал, что собирается все устроить у вас с Кэтлин.

– Так сказал Друг? Мне казалось, это я сказал.

– Да, ты, но он договорил остальное. Сказал, что тебе нужна помощь. – Джаз проговорила это с таким убеждением!

* * *

Что в дальнейшем удивило меня больше всего – это как быстро и легко привыкаешь к совершенно другой жизни. Кэтлин не была ангелом, но отдавала мне всю свою доброту и оставляла нужную мне свободу, отчего я почувствовал себя любимым и вольным – надо сказать, замечательное сочетание. Взамен я постарался давать ей то, что, по ее словам, ей больше всего во мне нравилось: юмор, уважение и взгляд на жизнь – как она считала, иронично-доброжелательный.

В действительности я стал вести две совершенно новых жизни: одну – как партнер, а другую – как инвалид. Это было очень эмоциональное, ошеломляющее время, и не уверен, хотел ли бы я когда-нибудь повторить его, хотя многое в нем было таким возвышенным, каким едва ли будет когда-нибудь еще.

По утрам Кэтлин уходила на работу, оставляя меня и Друга заниматься нашими делами. Это обычно означало неторопливую прогулку до магазина на углу, чтобы купить газету, а потом часик-два мы грелись во дворике на солнышке. Остаток дня проходил в праздности, размышлениях и попытках приспособиться к миру, повернувшемуся ко мне во многих отношениях несколько непривычными сторонами.

Я также часто разговаривал с Язенкой и раз в неделю ходил ее навещать, всегда беря прогуляться и Друга. Если погода была плохая и Джаз не могла выйти, я припарковывал Друга у медсестры Инглиш в регистратуре и забирал его на обратном пути.

Как-то раз я вошел в палату к Джаз и увидел огромную, как мамонт, новую машину, с важным и деловым видом щелкавшую рядом с узкой кроватью девочки. К ней тянулись серебристые и розоватые провода и трубки.

Но больше всего у меня сжалось сердце от ее новой пижамы: с двухдюймовыми роботами и странными существами из «Звездных войн», всевозможных цветов и в разных ракурсах. Джаз давно говорила о ней, еще до того, как я выписался из больницы. Я знал, что родители обещали подарить ей такую пижаму на день рождения, если она будет хорошо себя вести. Я догадался, что она получила подарок раньше срока из-за этой новой машины: дня рождения она могла и не дождаться.

– Эй, Джаз, у тебя новая пижама!

Она сидела очень прямо и улыбалась, чертовски счастливая, с розовой трубкой в носу и серебристой – в предплечье.

Машина урчала фильтрами и гудела, ее зеленые и черные циферблаты регистрировали уровни и чертили диаграммы, говорившие все, но не объяснявшие ничего.

– Знаешь, кто мне подарил ее, Эган? Друг! Он прислал мне ее из магазина. Пижама пришла в коробке моего любимого цвета – красного. Он получил ее и послал мне в красной коробке. Правда, красивая? Посмотри, здесь «эр-два-дэ-два». Вот здесь. – Она указала на пятнышко над пуговицей на животе.

Мы говорили немного о пижаме, о щедрости Друга, о статуэтке очередного персонажа «Звездных войн», которую я принес для ее коллекции. Джаз не касалась в разговоре Кэтлин, и я тоже. Хотя и одобряя Кэтлин в грубоватой, как у сестры, манере, девочка не имела времени на «нее», поскольку теперь его у нас оставалось меньше, чем раньше. Кроме того, теперь у нас с Джаз был еще один отдельный, принадлежавший только нам мир, созданный из больничных сплетен, баек о Друге и сказок Язенки Чирич, самую последнюю из которых, «Ручную гору», мне пришлось еще раз выслушать от начала до конца.

– И тогда Друг подарил Джаз пижаму, и они плюхнулись на кровать и всю ночь смотрели телевизор.

– Друг правда подарил тебе ее, Джаз? Какой молодец!

– Да, молодец! А знаешь что, Эган? Он сказал мне, что сделает так, чтобы ты победил в конкурсе.

– Каком конкурсе?

– Ну, знаешь, из журналов? О котором ты рассказывал мне в последний раз? «Полет за миллион долларов».

– Я выиграю миллион баксов? Это было бы неплохо.

Зажмурившись, она покачала головой и сдвинула в сторону розовую трубку.

– Нет, не миллион. Ты выиграешь сто тысяч. Четвертый приз.

Несколько минут спустя (когда мы решили, как потратить мой выигрыш) пришли мистер и миссис Чирич. Испуг на их лицах при виде новой машины сказал мне, что пора уходить.

В холле миссис Чирич остановила меня и отвела в сторону. Взглянув на мои костыли, она мягко дотронулась до моей руки.

– Врачи говорят, эта новая машина творит чудеса. Но мой муж Здравко не верит им.

Проведя столько времени с Джаз, я чувствовал себя свободно в присутствии миссис Чирич и от всей души восхищался тем, как ей хватает сил день за днем противостоять своему горю.

– Ну, не знаю, дело в машине или просто в новой пижаме, но, похоже, сегодня Язенка и правда неплохо выглядит, миссис Чирич. На ее щечках определенно больше цвета.

Посмотрев мне в глаза, женщина заплакала.

– Я купила ей пижаму на день рождения, вы знаете? А теперь мне не хочется думать про день рождения, Эган. Мне захотелось сделать ей подарок сейчас. – Она попыталась улыбнуться. Потом, не смущаясь, вытерла рукой нос. – Матери очень глупы, да? Я увидела внизу Друга. И сказала ему: «Дай лапу!» И он тут же протянул ее. Вы знаете, Язенка очень его любит. Говорит, что иногда он звонит ей.

Она повернулась и ушла обратно в палату. По дороге домой я представлял, как они с мужем стоят у этой оборудованной койки и безнадежными глазами смотрят на дочь, пытаясь понять, чем в жизни заслужили такое наказание.

* * *

Прошло несколько недель. Я снова пошел на работу. Новая машина помогла Джаз. Кэтлин закончила перевозить свои вещи в мою квартиру.

Позвонили с одного из телеканалов и спросили, не соглашусь ли я прийти на передачу о том, как я спас Друга. Я обдумал это и решил отказаться: в газетах и так хватало шумихи, и что-то в глубине души говорило мне, что не следует наживать капитал на этой истории. В знак одобрения Кэтлин крепко обняла меня. Я попробовал посоветоваться с Другом, когда вечером тот лежал у меня на колене, но он даже не приподнял голову.

Жизнь по-настоящему не вернулась в прежнее русло, но несколько сбавила газ и пошла на средних оборотах. События больше не проносились мимо размазанными кляксами, и это было хорошо.

Последний проблеск сумасшествия явился в форме большого заказного письма из «Истины», ужасной газеты, щеголявшей заголовками вроде «Я РОДИЛА ТОСТЕР», которая продается у выхода из каждого супермаркета.

Тамошний редактор предлагал мне две тысячи долларов за эксклюзивные права на мою историю. Но, по его словам, она была «недостаточно острой» для читателей, и потому «Истина» хотела бы немножко подперчить кое-что, добавив, что Друг явился откуда-то из космоса или с погибшего континента Атлантиды, и т. д. и т. п.

Я написал очень вежливый ответ, заявив, что я бы всей душой согласился, но мой пес взял с меня клятву не разглашать некоторых государственных секретов, и потому я несвободен в…

– Эган!

– Джаз? Здравствуй, милая! Как дела?

– Не очень хорошо, но я должна была позвонить и сказать, что мне только что сообщил Друг.

Бессознательно я огляделся, ища пса. Он был в другом конце комнаты и смотрел прямо на меня.

– Он там, с тобой, правда?

– Да, Джаз, он рядом.

– Я знаю. Он велел сказать, что на улице какой-то человек следит за вашим домом. Будь осторожен, потому что это тайный агент!

– Ну, Джаз…

Я глубоко вздохнул и едва удержался от того, чтобы прочесть ей телефонную лекцию о лжи. Сказки про Слутака – это ладно. Это ничего, что Друг иногда говорит ей что-то. Но «берегись-кто-то-крадется-к-твоей-двери» – это уже не очень хорошо.

– Ой-ой, кто-то идет, Эган. Мне пора. Будь осторожен!

Услышав короткие гудки, я тоже повесил трубку и какое-то время смотрел на телефон, размышляя, что делать. Потом, вопреки собственному здравому суждению, все же подковылял к окну и выглянул. Естественно, на улице никого не было.

И тут раздался звонок в дверь. От испуга я уронил костыль.

– Минутку!

Наклонившись, чтобы поднять его, я ощутил, как в груди колотится сердце. В жизни бывают моменты, когда по ничтожнейшей причине тебя вдруг переполняет такой страх, что внутри не остается места для чего-либо еще. И больше всего беспокоит именно ничтожность причины: телефонный звонок выводит тебя из задумчивости при чтении хорошей книги, кто-то подходит сзади и трогает тебя за плечо…

У меня так тряслись руки, что несколько секунд я никак не мог поднять чертов костыль. Звонок раздался снова.

– Иду, иду! Подождите!

– Мистер Мур? – За дверью стоял почтальон с папкой в руке.

– Да.

– Заказное письмо. Распишитесь вот здесь. – Когда я переместил вес, чтобы взять папку, он взглянул на мою ногу. – Я читал о вас в газете. А где собака?

Вздохнув, я протянул папку обратно.

– Где-то тут. Можно получить письмо?

– Да, конечно, вот. Наверное, эта собака много для вас значит, раз вы совершили такое ради нее.

Его тон выводил меня из себя, и он все время смотрел на мою ногу. Тайный агент! Я даже не взглянул на письмо. Мне лишь хотелось, чтобы он ушел, а я бы закрыл дверь и сердце так не колотилось бы.

– Вы получили какое-нибудь вознаграждение?

– За что?

– За спасение своей собаки! Знаете, от Общества защиты животных или от кого-нибудь вроде.

– Нет, но я вам кое в чем признаюсь: в следующий раз при полете на Марс он возьмет меня с собой!

Я посмотрел этому типу прямо в лицо и изобразил безумную улыбку – это я умею. Он попятился, а потом сломя голову бросился прочь.

Прочтя письмо, я позвонил на работу Кэтлин и сообщил ей, что выиграл в конкурсе десять тысяч долларов.

На другом конце провода повисло молчание. Слышно было, как в отдалении стучат пишущие машинки.

– Об этом тебе говорила Джаз.

– Да, но она говорила о ста тысячах, а не о десяти. Не о десяти! – Слишком громко, слишком испуганно. Закрыв глаза, я ждал, что Кэтлин прервет молчание.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Гм, в комнату только что вошел Друг.

Он прошлепал по полу и сел под телефонным столиком, не глядя на меня.

– Кэтлин, почему это при виде моего собственного пса я начинаю нервничать?

– Я…

– И откуда взялись эти деньги?

* * *

В тот вечер мы оба отправились в больницу навестить Джаз. Друга мы оставили дома спать в его любимом кресле.

На этот раз трубок было еще больше. Та же машина, что и раньше, но из разных ее частей выходило гораздо больше разных трубок, заползая под одеяло.

Джаз выглядела совсем плохо. Настолько, что, как только я увидел ее, первой моей мыслью было: она умирает. Жестоко, верно и видно сразу: она умирает.

При виде нас левый уголок ее рта изогнулся в едва заметной улыбке. Это была самая усталая, самая покорная улыбка, какую только я видел в жизни.

Кэтлин осталась в дверях, а я подошел к койке. Джаз перемещала взгляд с меня на Кэтлин и обратно, наблюдая, что мы сделаем.

Я прислонил костыли к стене и опустился на стул рядом с кроватью.

– Привет, малыш.

Снова улыбка, и палец руки, лежащей на небольшом бугорке груди, слабо шевельнулся.

– Ты выиграл, верно? – Ее голосок сипел от забившей грудь мокроты.

Я собирался вести разговор шутливо, но твердо, однако мои планы не учли ее сломленности. Здесь царила смерть, и Джаз была ее поверенной, так что она сдавала карты.

– Можно поговорить с тобой наедине, Эган?

Это позвучало так тихо, что Кэтлин наверняка не слышала, но я все равно вздрогнул.

– Кэт, ты не против, если мы ненадолго останемся вдвоем?

С выражением жалости и замешательства на лице она кивнула и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

– Кэтлин иногда встречается с другим мужчиной, Эган. Его зовут Витамин D. Иногда она говорит, что идет на работу, а на самом деле идет к нему домой. – Джаз смотрела на меня пустыми глазами, ее голос не выражал никаких чувств. Потом взяла меня за руку так легко, как подбирают с пола упавшую булавку. – Спроси ее сам. Мне сказал это Друг. Он сказал, что ты должен знать.

Домой мы ехали в молчании. Поднялся ветер, и все заметалось взад-вперед, а потом вдруг намертво затихло.

В этот вечер был мой черед готовить ужин, и, как только мы добрались до дому, я сразу направился в кухню. Кэтлин в комнате включила телевизор. Я слышал, как она что-то сказала Другу, будто поздоровалась.

Налив в кастрюлю воды для спагетти, я подумал о десяти тысячах долларов. Положив на сковородку масла и давленого чесноку, я подумал о Витамине D, кто бы он ни был.

– О черт! Друг, убери это! Друг, брось!

– Что случилось?

– Ничего. Просто Друг запрыгнул на кушетку со своей костью. И поставил пятно. Я займусь этим.

Кэт вошла в кухню, качая головой и улыбаясь.

– Вот скотина! Вечно ему говорю не делать этого. Впервые он на меня зарычал. – Она снова покачала головой.

– Он просто привык к моей старой кушетке, где мог делать что хочет.

Кэтлин засуетилась у раковины с тряпкой и моющим средством, включила кран.

– Ну а тут новая кушетка и новый день в жизни этого пса!

– Кэт, погоди, ладно? Я хочу у тебя кое-что спросить. Ты знаешь парня по прозвищу Витамин D?

– Это не парень, но я знаю парня, который создал эту группу. Виктор Диксон. Это их лид-гитарист. – Она закрыла кран и отжала тряпку в раковину. – Откуда ты узнал про «Витамин D»? Ты же никогда не слушаешь рок.

– Кто он такой, этот Виктор Диксон?

– Мой прежний парень. Он организовал эту группу. Они только что начали продвигаться. По «Эм-ти-ви» начинают крутить их первый ролик. Ты видел?

Вода закипела, и я хотел запустить в кастрюлю спагетти, но не смог. Слишком перепугался?

– Вы продолжаете… ваши отношения?

Кэт сложила руки на груди и вздохнула. В ее глазах зажглись огоньки.

– Ревнуешь, а? Это хорошо! Что ж, я знаю его с колледжа. Потом он исчез на несколько лет, а потом вдруг вернулся, и мы встречались пару месяцев. Он был скорее моим другом, чем парнем, хотя многие думали, что у нас что-то серьезное. Почему ты спрашиваешь? Как мы до этого дошли?

– Джаз сказала мне…

Друг в комнате зашелся лаем.

– Друг! Друг! Друг! – Казалось, он совсем свихнулся. Мы с Кэтлин переглянулись и двинулись к нему.

По телевизору какой-то человек деревянной дубиной бил по голове маленького белого тюлененка. Тюлененок кричал, а снег вокруг окрасился темно-красной кровью. Японские рыбаки вытягивали огромный невод, полный мертвых дельфинов. Друг стоял перед телевизором и лаял.

– Друг, прекрати!

По телевизору кто-то взял деревянную клетку. Внутри было десять мертвых попугаев, они аккуратно лежали вплотную друг к другу, образуя многоцветную полосу. За лаем я расслышал что-то про нелегальный ввоз редких птиц в Соединенные Штаты.

– Друг, заткнись!

– Ой, Эган, взгляни.

На операционном столе, притянутая к нему ремнями, лежала собака. Ее брюхо было распорото, губы скривились над зубами, а глаза наполнял безумный ужас.

Только этого нам и не хватало – образовательной передачи про жестокое обращение с животными.

Это был невозможный, сверхъестественный день. Один из тех дней, когда лучше всего просто поднять руки вверх и сразу после ужина лечь в постель в надежде, что на этом он и закончится.

Но в воздухе витало что-то не то, и мы закончили день выяснением отношений за ужином.

Между нами все еще маячил этот Виктор Диксон. Нет, никаких контактов с ним с тех пор, как мы вместе. И все-таки иногда он звонил ей на работу. Да, пару раз они обедали вместе. Нет, между ними ничего не было. Я ей не верю? Как мне могла прийти в голову такая мысль?

Я сказал, что мне очень хочется ей верить, но почему она ничего мне не говорила раньше?

Потому что это только еще больше все запутало бы, по ее мнению.

Наши голоса звучали все громче, а ужин – кстати, неплохой ужин – стыл.

Друг оставался с нами до третьего раунда, а потом улизнул из комнаты, повесив голову и поджав хвост. Мне хотелось сказать ему: не ты ли заварил всю эту кашу?

– Так вот что ты называешь доверием, Эган: что из-за подозрений даже готов бросить меня?

– Очень смешно, но продолжай, Кэтлин. Как бы ты себя чувствовала на моем месте? Встань на мое место.

– Спасибо, я бы чувствовала себя прекрасно. Потому что я бы поверила каждому твоему слову.

– Ну, знаешь! Да ты просто девчонка.

И это было слишком. Она встала и унеслась прочь.

* * *

Пока я ждал и волновался, в течение получаса дважды позвонила Язенка.

В первый раз она лишь сказала, что Кэтлин дома у Витамина D, и дала мне номер телефона.

Я позвонил. Ответил заспанный голос с южным акцентом. Я попросил Кэтлин.

– Эй, приятель, ты знаешь, который час? Кэт здесь нету. Я не видел ее несколько дней. Господи, да ты знаешь, сколько сейчас времени? Эй, а откуда ты узнал этот номер? Его же нет в справочнике. Тебе Кэт его дала? Она у меня получит, когда снова ее увижу. Она же обещала никому его не давать.

– Послушайте, это очень важно. Я действительно буду очень благодарен, если вы дадите мне поговорить с ней. Я ее брат, и у нас в семье серьезная проблема.

– Ну, мне очень жаль, но ее действительно здесь нет. Впрочем, секундочку – у меня есть телефон, по которому ее можно найти.

И он дал мне мой номер.

* * *

Второй телефонный разговор с Язенкой длился дольше. Ее голос звучал как шепот папе на ухо. К концу каждого предложения слова замедлялись и затихали.

– Эган? Это снова я. Ты должен меня выслушать. Животные готовят восстание. Это произойдет скорее, чем я думала. Они собираются убить всех. С них хватит. Спасутся только их друзья. Восстанут все звери на земле. И перебьют всех… Как только повесишь трубку, возьми карту. В Греции есть такой остров – Формори. Ф-О-Р-М-О-Р-И. Завтра же уезжай туда. Все начнется через три дня.

– Джаз…

– Нет, молчи! На этом острове они оставят некоторых жить. Тех, кто друг животным. Друг говорит, что ты можешь поехать туда и остаться в живых. Но Кэтлин – нет. Она не давала ему грызть его косточку. Пожалуйста, пожалуйста, уезжай, Эган! Прощай. Я люблю тебя!

Это был мой последний разговор с ней. Когда через двадцать минут я добрался до больницы, медсестра с печальным лицом сообщила мне, что Джаз только что умерла.

* * *

Сейчас почти полчетвертого утра. Я посмотрел в атлас и нашел: Ф-О-Р-М-О-Р-И.

Друга я отпустил погулять больше трех часов назад, но он еще не вернулся. И Кэтлин тоже.

Луна нынче необычайно яркая. Несколько минут назад, стоя в дверях, я увидел, как на фоне ее спокойного светлого лика пролетели в строгом плотном строю тысячи и тысячи птиц.

Нужно быстрее решать.

Горечь мелких подробностей

Я частенько засиживалась в кафе «Бремен». Кофе здесь изысканно горчит, бархатные кресла бирюзового цвета принимают тебя в объятия, как старые друзья, а панорамные окна встречают утренний свет с той же радостной готовностью, с какой встречает всякого входящего здешний официант, герр Риттер.

Можно заказать всего лишь чашку чая или бокал вина – и сиди за столиком сколь душе угодно. Свежие круассаны дважды в день поступают из соседней пекарни. А по вечерам в кафе готовят фирменное блюдо для поздних посетителей: пончики в сахарной пудре размером с карманные часы, именуемые «крепышами». Как же приятно зайти сюда зимним вечером и получить тарелку, полную горячих «крепышей»!

«Бремен» работает семь дней в неделю по девятнадцать часов в сутки. Единственный день в году, когда кафе закрыто, – это двадцать четвертое декабря, канун Рождества, но уже на следующий день оно радует глаз нарядными красно-зелеными скатертями, а за столиками веселятся компании в новеньких рождественских свитерах и коротают время одиночки, в этот семейный праздник более обычного склонные к общению.

Есть в жизни маленькие простые радости – последний номер любимого журнала, новая пачка сигарет, запах свежей выпечки. Все они наличествуют в кафе «Бремен»; но даже без них это место может подарить вам немало счастливых минут.

Я любила сидеть в кафе, глядя в окно и напевая себе под нос. Мой тайный порок. А у кого их нет? Мой муж украдкой поедает сладкие батончики, моя мама не может оторваться от киножурналов, а я напеваю себе под нос. Дайте мне свободный час и хороший вид из окна, и я с радостью пропою вам всю Пятую симфонию Малера или любую вещь из битловского «Белого альбома».

Певица я не бог весть какая, и первой готова это признать, но ведь пою я тихонько и лишь для собственного удовольствия, а если кто нечаянно подслушает – пусть тогда пеняет на себя.

* * *

Случилось это ближе к вечеру в один из последних дней ноября, когда весь город, казалось, обратился в калейдоскоп глянцевых огней на зыбкой пелене дождя. Типичная поздняя осень, когда дождь холоднее, чем снег, и все вокруг выглядит тоскливым и неприветливым. В такой день надо бы сидеть дома и читать книгу, прихлебывая горячий бульон из белой чашки с толстыми стенками.

Однако я решила заглянуть в «Бремен», поскольку чувствовала себя совершенно измотанной. Перед тем были споры с детьми, визит к дантисту и нудный шопинг ради всяких «невидимых мелочей» – туалетной бумаги, клея, соли и т. п., – то есть вещей, которые мы не замечаем в повседневной жизни, пока вдруг не обнаруживаем их досадное отсутствие. Такой вот невидимый день, когда ты утомительно наматываешь круги, отдавая время необходимым, но бессодержательным занятиям, – оксюморон домохозяек.

Войдя в кафе, промокшая и нагруженная сумками, я невольно издала радостный стон, увидев свободным мой любимый столик. И устремилась к нему, как уставшая зарянка к своему гнезду.

Тотчас же рядом возник герр Риттер, как всегда элегантный и очень старомодный, в черном костюме и галстуке-бабочке, с безупречно-белым полотенцем на согнутой руке.

– У вас усталый вид. Был трудный день?

– Был никакой день, герр Риттер.

Он предложил мне пирожное с кремом – к черту калории! – однако я ограничилась бокалом красного вина. Оставался час до возвращения детей из школы. Час на то, чтобы понемногу ослабли туго затянутые внутренние узлы, пока я смотрю из окна на теперь уже ставший романтичным дождь.

Сколько времени ушло на это молчаливое созерцание – две минуты? Три? И вот я, почти не сознавая того, начала напевать себе под нос. Однако вскоре из кабинки позади меня донеслось громкое и протяжное: «Ш-ш-ш!»

Я в смущении оглянулась и увидела краснолицего старика, в свою очередь глядевшего на меня.

– Не все вокруг поклонники Нила Даймонда, знаете ли, – сказал он.

Да уж, чудесное завершение чудненького дня: теперь меня попрекнули пением «Holly Holy»!

Я состроила извиняющуюся гримасу и уже было вновь повернулась к окну, но в последний момент краем глаза заметила фотографии, разложенные незнакомцем на мраморном столике. На большинстве снимков присутствовали члены моей семьи и я сама.

– Откуда это у вас?

Он протянул руку назад, не глядя, взял со стола один из снимков и передал его мне.

– Это ваш сын через девять лет, – сказал он. – У него повязка, потому что он лишился глаза в автомобильной аварии. Как вы знаете, он мечтал стать пилотом, но для этого необходимо отличное зрение. Так что он перебивается малярными работами от случая к случаю и много пьет. Рядом на снимке – девушка, с которой он живет. Она любит героин.

Моему сыну Адаму сейчас десятый год, и он буквально помешан на самолетах. Мы называем его комнату ангаром, потому что все стены там обклеены плакатами пилотажных групп: «Голубых ангелов», британских «Красных стрел», итальянских «Триколори». И повсюду авиамодели, авиажурналы и еще много чего самолетного – пожалуй, даже слишком много. А недавно он потратил целую неделю на составление писем во все известные авиакомпании (включая марокканскую «Air Maroc» и румынскую «Tarom») с одним и тем же вопросом: что нужно сделать, чтобы стать у них пилотом? Мы с мужем всегда восхищались и гордились такой целеустремленностью сына, не представляя для него иного будущего, кроме как в авиации.

Однако на фотографии, которую я держала в руке, наш сын – наш малыш с аккуратной стрижкой под ежик и пытливыми зелеными глазами – превратился в неряшливого патлатого бродягу лет восемнадцати.

Лицо его выражало смесь горечи, скуки и безнадежности. По внешним признакам, на снимке был, несомненно, Адам, только старше на несколько лет и в образе жалкого, вконец опустившегося типа – из тех, кого вы при встрече на улице отгоняете от себя брезгливой гримасой или обходите далеко стороной.

И еще эта повязка на глазу! Одна лишь мысль о возможном увечье собственных детей столь же нестерпимо мучительна, как и мысль о их смерти. Это просто… просто недопустимо. Этого не может быть. Но если, на беду, такое происходит, виноваты всегда мы, их родители, независимо от возраста детей и обстоятельств случившегося. Наши родительские крылья должны быть достаточно широки, чтобы защитить своих чад от ранений и боли. Это часть нашего договора с Богом: произведя на свет потомство, мы несем ответственность за его жизнь. Мне вспомнился персонаж «Макбета», который, узнав о гибели своей семьи, в горестных стенаниях называет детей цыплятками: «Как, всех моих цыпляток, вместе с маткой?»[6] И сейчас, увидев моего сына с этой глазной повязкой, я внезапно ощутила во рту вкус крови.

– Да кто вы такой?

– А вот еще снимок, взгляните: ваш супруг вскоре после развода. Он отрастил усы, полагая, что они ему к лицу. А по-моему, с усами у него глуповатый вид.

Мой муж Вилли из года в год предпринимал попытки отрастить усы. И всякий раз его новые усы выглядели еще хуже предыдущих. Как-то в разгар отвратительной семейной сцены я сказала, что он начинает возню с усами всякий раз, когда заводит интрижку на стороне. После этого попытки прекратились.

На фото, помимо усов, он носил одну из этих дурацких маек фанатов хеви-метала – с языками пламени, молниями и названием группы: «Вынос мозга». И к своему ужасу, я вдруг вспомнила, что как раз на днях Адам принес домой пластинку этой самой группы, назвав ее «офигительной».

– Меня зовут Четверг, фрау Беккер…

– Сегодня как раз четверг.

– Совершенно верно. А если бы мы с вами встретились вчера, меня звали бы Средой.

– Кто вы такой? Что означают эти фотографии?

– Они показывают будущее. Или, точнее, один из вариантов будущего. Ведь будущее – штука нестабильная и каверзная. Оно зависит от множества факторов. Тот путь, которым вы следуете сейчас, ваш стиль жизни и общения с близкими – все ведет вот к этому… – Он указал на фотографию в моей руке и развел ладони в выразительном жесте, мол: «Что поделаешь? Значит, так тому и быть».

– Я вам не верю! Оставьте меня в покое! – Я уже начала отворачиваться, но он дотронулся до моего плеча.

– Из всех запахов вы больше всего любите запах горящих в камине поленьев. Вы всегда врали, утверждая, что вашим первым любовником был Джо Ньюмен. На самом деле вы потеряли невинность с Леоном Беллом, подсобным работником в доме ваших родителей.

Этого не знал никто. Ни мой муж, ни моя сестра, никто. Леон Белл! Я очень редко о нем вспоминала. Он был добр и нежен со мной, но в памяти сохранились только смятение и страх, что кто-нибудь войдет и застанет нас в постели.

– Что вам нужно?

Он забрал у меня снимок и положил его на стол рядом с остальными.

– Будущее поддается изменению – как и линии на руке. Судьба вполне может стать предметом сделки. И я здесь для того, чтобы такую сделку обсудить.

– У меня имеется что-то вам нужное?

– Да, это ваш талант. Помните ваш недавний рисунок: маленькая девочка, стоящая под деревом? Я хочу его получить. Принесите мне этот рисунок, и ваш сын будет спасен.

– Это? Но это всего лишь набросок, я сделала его минут за десять, сидя перед телевизором!

– Принесите его мне завтра в это же время.

– Почему я должна вам верить?

Из-под разложенных на столе фотографий он извлек еще одну и показал мне. На снимке был моя спальня много лет назад. И я в постели с Леоном Беллом.

– Но я вас совсем не знаю. Почему вы так со мной поступаете?

Широким встречным движением рук он сложил фотографии в стопку, как складывают колоду карт, собираясь их перетасовать.

– Отправляйтесь домой и завтра принесите рисунок.

* * *

Когда-то я и впрямь подавала надежды. Занималась в художественном колледже, получая полную стипендию; и некоторые преподаватели говорили, что у меня есть задатки настоящего художника. Ну и как же я на это среагировала? Я испугалась. Прежде я рисовала просто потому, что мне это нравилось. Но когда люди начали приглядываться к моим работам и доставать чековые книжки, я бросила учебу и вышла замуж. Потому что брак (с сопутствующими обязанностями) является идеальным укрытием, когда по тебе начинает бить крупная артиллерия (родители, зрелость, успех и т. п.). Сожмись в комок за этой прочной скалой, и ничто не сможет до тебя добраться. Для меня счастье никак не ассоциировалось с карьерой в мире искусства. Успех на этом поприще грозил мне постоянным стрессом из-за невозможности оправдать возлагаемые на меня надежды – к разочарованию всех, кто видел во мне нечто большее, чем я представляла собой на деле.

Не так давно (благо дети уже достаточно подросли и не нуждались в постоянном присмотре) я купила дорогой английский набор масляных красок, а также пару холстов на подрамниках. Но мне не хватило духу взяться за большую картину, учитывая, что в последние годы мое творчество сводилось лишь к потешным рисункам для детей или к шаржевому автопортрету вместо подписи в посланиях к близким друзьям.

Плюс, конечно же, альбом для зарисовок, мой старейший друг. Я всегда хотела вести дневник, но не обладала терпением и настойчивостью, которые необходимы для ежедневных заметок о своей мало чем примечательной жизни. Другое дело альбом, который я завела в семнадцатилетнем возрасте, с самого начала взяв за правило делать в нем зарисовки только под настроение или в особо важных случаях (таких, как рождение ребенка или тот день, когда я впервые узнала о неверности мужа), – то есть высказываться посредством рисунков. Когда-нибудь, уже состарившись, я вручу этот альбом своим детям и скажу: «Здесь вы увидите то, о чем до сих пор не знали. Сейчас это все уже не имеет значения, разве что покажет меня саму в несколько ином свете, если вам это интересно». Или, может статься, я только взгляну на альбом и, вздохнув, заброшу его подальше.

Изредка я просматриваю старые рисунки, но они, как правило, приводят меня в уныние – даже лучшие из них, связанные с радостными моментами в жизни. Слишком уж много горечи проступает ныне за мелкими подробностями тех событий: подумать только, какой стильной и эффектной я воображала себя, красуясь в расклешенных полосатых брюках на вечеринке вскоре после нашей свадьбы! Или вот Вилли с сигарой в зубах за своим рабочим столом: каким же счастливым он выглядел, заканчивая статью о Фишере фон Эрлахе с уверенностью, что она придаст мощный импульс его карьере, – да только та статья даже не была опубликована…

Я рисовала эти сцены очень тщательно, со всеми подробностями, но сейчас вижу в них только свои нелепые штаны или же пальцы мужа, победительно растопыренные на клавиатуре пишущей машинки.

Но если эти картинки неизменно вгоняют меня в депрессию, почему я продолжаю их рисовать? Да просто потому, что в них заключена правда моей жизни, а я не настолько самонадеянна, чтобы судить обо всем по горячим следам, – но, быть может, смогу дать верную оценку по прошествии времени. Возможно, лет через тридцать-сорок я взгляну на рисунки в альбоме и меня посетит откровение, проясняющее многие эпизоды моей жизни.

Я никак не могла найти рисунок, о котором говорил Четверг. Я смотрела повсюду: в ящиках письменного стола, в корзинах для бумаг, в школьных тетрадях детей. Как же стремительно тебя охватывает паника, когда ты не можешь отыскать что-то срочно нужное! Что бы то ни было – даже пустяк вроде ключа от чемодана или прошлогоднего счета за газ, – эта вещь вмиг становится наиважнейшей на всем белом свете. И твоя собственная квартира превращается во врага, который похитил у тебя некую ценность и остается равнодушным к твоим мольбам о возврате.

Рисунка не оказалось в моем альбоме, его не было ни на телефонном столике, ни в карманах пальто. Не дало результатов обследование пыльно-серых прерий под кроватями и пропитанного хвойно-химическими ароматами кухонного шкафа. Неужто мой сын в самом деле лишится глаза только потому, что я не смогла найти какой-то несчастный рисунок? Да, именно так заявил старик. И я была склонна ему верить после того, как увидела этот снимок, с Леоном в моей постели.

Это был воистину жуткий вечер: я пыталась быть нормальной «мамочкой» для своего семейства, совмещая это с лихорадочными поисками во всех закоулках квартиры. За ужином я как бы между прочим спросила, не попадался ли кому-нибудь этот рисунок. Нет, никто его не видел. Все уже привыкли, что листы с моими набросками и почеркушками валяются где попало по всему дому. Иногда кто-нибудь из домашних уносил понравившийся рисунок в свою комнату, однако с нужным мне листком этого не случилось.

На протяжении всего вечера я периодически посматривала на Адама, что, помимо прочего, давало мне дополнительный стимул к продолжению поисков. Взгляд у него ясный, смышленый и приветливый, а при разговоре он смотрит прямо в лицо собеседнику, внимательно и вдумчиво.

К полуночи в доме не осталось ни единого необследованного уголка. Рисунок будто испарился. Сидя на кухне за стаканом апельсинового сока, я поняла, что при завтрашней встрече с Четвергом у меня будет только два выхода: сказать ему всю правду или же предъявить другой, похожий рисунок, воссоздав его по памяти. То был незатейливый набросок, и нарисовать что-то подобное не составило бы мне труда, но сделать точную копию? Это было нереально.

Я вернулась в гостиную и взяла свой планшет с зажимом для бумаги. По крайней мере, бумага будет точно такой же. Вилли купил сразу большую пачку в пятьсот листов, потому что она была дешевой и прочной, и мы оба охотно ею пользовались. Сделав ошибку, ты без сожаления комкал лист и бросал его в корзину. Вполне возможно, что я точно так же бессознательно скомкала и выбросила тот самый злополучный рисунок.

Итак, девочка, стоящая под деревом. Маленькая девочка в джинсах. Каштановое дерево. И больше ничего. Что в нем могло быть такого особенного?

Работа заняла пять минут; следующие пять минут я мысленно сравнивала рисунок с тем, что сохранилось в памяти, и еще пять минут неподвижно просидела с планшетом на коленях, понимая, что все это бесполезно. Всего пятнадцать минут от начала и до конца.

* * *

На другой день в кафе я еще не успела опуститься в кресло, как Четверг нетерпеливо забарабанил пальцем по краю мраморного столика.

– Вы нашли его? Принесли?

– Да, он в моей сумке.

Его напряжение как рукой сняло. Лицо расслабилось, палец замер на столешнице вместе со всей ладонью, и старик облегченно откинулся на спинку бархатного кресла.

– Превосходно! Покажите его, пожалуйста.

Ему явно стало лучше, а вот мне наоборот. С напускным спокойствием я вытащила из сумочки измятый лист бумаги.

Перед выходом из дому я намеренно смяла рисунок в надежде, что это поможет одурачить старика. Если он не станет слишком придирчиво вглядываться, это меня спасет. А может, и не спасет. Шансов было немного, но на что еще оставалось надеяться?

Наблюдая за тем, как он бережно разглаживает листок на столе и сосредоточенно изучает рисунок, я поняла, что подделка может быть разоблачена в любой момент, и тогда все полетит в тартарары. Сняв пальто, я проскользнула в кабинку.

Он поднял взгляд от бумаги.

– Вы можете петь, если есть такое желание. Дайте мне еще минуту.

Я всегда любила «Бремен», но присутствие этого человека превратило кафе в неприятное, опасное место, и сейчас я желала лишь одного: как можно скорее покончить со сделкой и уйти отсюда. Даже вид герра Риттера, читавшего газету за стойкой, вызывал у меня безотчетную тревогу. Как могла жизнь идти своим нормальным чередом, если воздух здесь был пропитан зловещей магией – густой и плотной, как сигарный дым?

– А у вас хорошая память.

– Вы о чем?

Он извлек из нагрудного кармана сложенный листок бумаги, развернул его и показал мой первоначальный рисунок девочки под деревом.

– Значит, он все время был у вас!

Старик кивнул.

– Мы оба пошли на обман. Я попросил вас принести рисунок, хотя он уже был у меня, а вы попытались выдать копию за оригинал. Вопрос: кто из нас жульничал больше?

– Но я не могла его найти по вашей же вине! Зачем вы это сделали?

– Потому что мы хотели выяснить, насколько хорошо вы запоминаете подробности. Это очень важно.

– А что с моим сыном? Он будет в порядке?

– Это я вам гарантирую. Я могу показать вам снимки его будущего, но, думаю, лучше ограничиться заверением в том, что он будет счастлив и вполне доволен своей жизнью. Благодаря тому, что вы сделали для него вот здесь. – Он указал на мой второй рисунок. – Хотите увидеть снимки?

Искушение было велико, но я нашла в себе силы отказаться.

– Только скажите мне, станет ли он пилотом?

Четверг скрестил руки на груди.

– Он станет командиром экипажа «Конкорда», летающего по маршруту Париж – Каракас. Однажды самолет будет захвачен террористами, но ваш сын Адам, проявив находчивость и отвагу, практически в одиночку спасет самолет и пассажиров. Настоящий подвиг. Его фото появится на обложке журнала «Тайм», статья будет озаглавлена: «Есть еще герои в этом мире».

– Мой сын?

– Ваш сын. И все благодаря вот этому. – Он помахал рисунком.

– А как насчет нашего с Вилли развода?

– Вы действительно хотите это знать?

– Да, хочу.

Он вынул из кармана еще один сложенный листок, а также огрызок карандаша.

– Нарисуйте грушу.

– Грушу?

– Да. Нарисуйте грушу, а потом я отвечу на ваш вопрос.

Взяв карандаш, я расправила бумагу на столешнице.

– Я уже ничего не понимаю, господин Четверг.

Итак, груша. Утолщенный низ и сужение кверху. Черенок. Немного штриховки, чтобы оттенить рисунок и придать ему объем. Готово.

Я протянула листок старику, который лишь мельком взглянул на него, прежде чем сложить и спрятать в другой карман.

– Развод будет по вашей инициативе, фрау Беккер. Вы уйдете от мужа, а не он от вас, чего вы сейчас боитесь.

– Почему я это сделаю?

– Потому что вы предпочтете ему Фрэнка Элкина.

Думаю, выйди я в свое время за Фрэнка Элкина, все в моей жизни было бы хорошо. Несомненно, я его любила. Однако он, помимо любви ко мне, питал страсть к парашютному спорту. И однажды во время прыжка он дернул вытяжное кольцо, но парашют не раскрылся. Как давно это было – двадцать лет назад? Двадцать четыре?

– Но Фрэнк Элкин погиб.

– В другой версии будущего он жив. Вы можете изменить и это.

* * *

Квартира была пуста, когда я вернулась туда с Четвергом. Он сказал, что обеспечит отсутствие других членов семьи, пока не будет сделано то, ради чего мы пришли.

В спальне я достала свой альбом из ящика стола рядом с кроватью. Такая знакомая красно-серая обложка. Я хорошо помню тот день, когда его покупала, расплатившись новенькими, недавно отчеканенными монетами. И каждая монетка, которую я вручала продавщице, блестела так ярко, словно была сделана из настоящего золота или серебра. В ту пору я была достаточно романтичной, чтобы счесть это хорошим предзнаменованием.

В гостиной я протянула альбом Четвергу, который взял его без комментариев.

– Присядьте.

– А что будет с моими детьми после развода?

– Если пожелаете, суд передаст их вам. Вы сможете доказать, что ваш муж – хронический алкоголик и не способен позаботиться о детях.

– Но Вилли совсем не пьет!

– Это вы тоже в силах изменить.

– Как? Каким образом я могу совершить все эти изменения? Вы повторяете это в который раз, но не говорите, что за этим кроется.

Он бегло пролистал альбом, не задержавшись ни на одной странице, а затем перевел взгляд на меня.

– В этом альбоме есть несколько правдивых изображений Бога, фрау Беккер. Я сейчас не могу вам на них указать, но они там есть, это точно. Немногие люди обладают таким даром. Кто-то способен изобразить Бога посредством слов, другие создают Его образ в музыке. Я говорю не о сочинителях вроде Толстого или Бетховена. Они всего-навсего великие художники. А вам дано улавливать горечь мелких подробностей, по вашему же собственному выражению. Именно это приближает вас к Богу… Если вы не против, я буду изредка навещать вас в дальнейшем и просить что-нибудь нарисовать. Как сегодня грушу. И еще я попрошу вас сделать копии некоторых рисунков из этого альбома. В нем немало поразительных творений, могу заявить это с уверенностью. Есть как минимум три очень разных и очень значимых изображения Бога. И кое-что еще. Вам нужен этот альбом, а нам нужны вы – к сожалению, большего я сейчас сказать не могу. Даже если бы я показал вам, какие именно из ваших работ… божественны, вы все равно не поняли бы, о чем идет речь… Вы можете делать то, на что не способны мы, – и наоборот. Для нас не проблема вернуть Фрэнка Элкина в мир живых. Или спасти вашего сына. Но мы не можем делать это. – Он поднял альбом, держа его обеими руками. – Вот почему мы нуждаемся в вас.

– А если я откажусь?

– Мы сдержим свое слово. Ваш сын станет пилотом, как и было обещано, но самих вас будет все глубже затягивать болото пресной обыденности, пока вы однажды не осознаете еще явственнее, чем сейчас, что уже много лет задыхаетесь в окружающей вас пустоте.

– А если я отдам вам альбом и буду рисовать то, что вы скажете?

– Вы получите Фрэнка Элкина и еще многое другое, что только пожелаете.

– Так вы что, посланец небес?

Впервые за все время знакомства Четверг улыбнулся.

– Не могу сказать наверняка, поскольку и сам не знаю. Собственно, из-за этого нам и нужны ваши рисунки, фрау Беккер. Потому что сам Бог сейчас уже мало что знает и помнит. У Него что-то вроде прогрессирующей амнезии – или, говоря проще, Он стал очень забывчивым. И единственный способ оживить Его память – это показать Ему картинки вроде вашей, на которых изображен Он сам. Или же исполнить божественную музыку, прочесть отрывки из некоторых книг… Только тогда Он вспоминает и говорит то, что нам так нужно знать. Мы записываем все Его слова, но периоды прояснений случаются все реже. С течением времени Его сознание угасает… Печальнее всего то, что Он начал безвозвратно забывать подробности. А забытые Им вещи меняются или просто перестают существовать. Пока что это относительные мелочи: исчезают отдельные запахи, кто-то не покачает на руках ребенка, кто-то несправедливо лишится свободы. Иные из нас, служащих Господу, очень страдают от незнания своего прошлого и не уверены в правильности своих нынешних действий. Лишь одно мы знаем точно: Его состояние ухудшается, и нам надо спешить. Глядя на ваши рисунки, Он всякий раз что-то вспоминает, а порой ненадолго вновь становится таким, каким был прежде. И в эти минуты с ним можно полноценно общаться. Но без ваших и им подобных работ – то есть когда мы не можем показать Богу изображения Его самого и чего-нибудь Им сотворенного или же прочесть вслух сказанные Им когда-то слова – Он превращается в обычного дряхлого старца, теряющего остатки памяти. А с окончательной потерей Его памяти придет конец и всему сущему в этом мире.

* * *

Я больше не посещаю кафе «Бремен». Это заведение перестало мне нравиться из-за одного странного случая – или, скорее, ощущения. Через несколько дней после встречи с Четвергом я сидела за столиком и по его просьбе рисовала три вещи: свинью, Гибралтарскую скалу и старинную испанскую монету.

Покончив с монетой, я подняла взгляд и неожиданно встретилась глазами с герром Риттером, наблюдавшим за мной из-за стойки бара. Очень пристально наблюдавшим. Отныне мне следует быть осторожной: далеко не всякому можно показывать эти рисунки. Четверг предупредил меня, что вокруг полным-полно людей, кровно заинтересованных в исчезновении тех или иных воспоминаний – бесследно и навсегда.

В ожидании взмаха

Погода стояла скверная. С того самого дня, как это случилось, после того убийственного телефонного звонка, когда она сообщила ему мертвым голосом, что решила остаться там, где она была, и не возвращаться, стояла скверная погода. Почти две недели дни были зеркальным отражением тревожного состояния его души. С утра было или слишком солнечно, или чересчур ненастно, через час уже наоборот, и так туда-сюда весь день, то солнце, то дождь, так что никто не знал, чего ждать дальше. И это означало, что не стало еще одного места, где можно укрыться.

Внутренний голос говорил ему, что надо бы чем-то заняться. Погулять, сходить в кино, посадить в машину собаку и поехать туда, где они еще не бывали. Но куда ни пойдешь, чем ни займешься, всюду эта чертова погода или собственные чертовы мысли покажут, что спасения нет нигде. Все будет преследовать тебя, все штормы найдут тебя, все будет напоминать об ее уходе.

Он пошел на ковбойский фильм, но через десять минут после начала заплакал. К счастью, народу в кино было мало, и он просто закрыл глаза рукой и позволил слезам течь. А что делает она, пока он плачет? Влюбляется ли она в кого-то, в своем красно-белом летнем платье, его любимом? Там только что началось лето. Работает ли в саду, который с такой гордостью описывала в прежних письмах? Это была самая мучительная часть пытки, которой он себя подвергал: собирать в душе обрывки всего, что она писала или говорила раньше, и складывать их в живой, ужасный коллаж боли и утраты. Она возникала в его воображении, в том платье, босая, копающаяся в сумерках в этом новом саду. Вот из-за спины ее окликает кто-то новый, о ком она так осторожно и смутно намекнула в последнем разговоре.

– Это просто так или ты кого-то встретила?

Она поколебалась, а потом с некоторой сдержанностью сказала:

– Есть один, с кем мне нравится разговаривать, но ты должен понять: это совсем не то.

Он представил, как она медленно выпрямляется, потому что еще в юности повредила себе спину. Ни у кого он не видел таких выпирающих позвонков. Обернувшись, она улыбнется своей чудесной широкой улыбкой этому новому мужчине, бросит тяпку, которой работала, и отряхнет руки. Она ждала его. Он явился к ней разодетый. Она не знает, нравится ли ей его одеколон. Она очень придирчива к одеколонам, но, если они останутся вместе, чуть позже она скажет ему, что ей все равно. Пора переодеться и пойти на ужин, возможно в гости. Она говорила, что теперь постоянно ходит в гости и делает то, чего никогда в жизни раньше не делала. В этом-то и суть – теперь все было так по-новому, так по-другому, и она все время смеялась. Много лет эта улыбка принадлежала ему, но теперь нет.

Во время последнего разговора она сказала:

– Я очень тебя люблю, но…

«Очень». Какое неприятное добавление к «люблю», словцо, превращающее его самого и проведенные вместе с ним годы в ничто. Бабушки, священники, сочинители поздравительных открыток – все они любят это слово. И она, когда думает о нем, теперь тоже пользуется этим словом.

Пес всегда рад выйти на прогулку, и это хорошо. Но собаки вообще такие. Разбуди пса среди ночи и скажи, что пора прогуляться или пообедать, – он всегда готов. Но даже собака… Пес, только увидев ее, сразу полюбил больше всего на свете. Куда больше, чем его. Прикажи она, и он спрыгнул бы со скалы, а потом каким-то образом расправил бы крылья и взлетел обратно. Когда она уходила, он бросался на улице к каждой женщине, хотя бы отдаленно напоминавшей ее, и скулил от восторга. И когда в самом деле видел ее, просто сходил с ума. Слава богу, он не обязан объяснять псу, что ее больше не будет. Слава богу, что тот подбегает к женщинам на улице в радостной надежде, но, похоже, никогда надолго не расстраивается, обнаружив свою ошибку, потому что в следующий раз, уж в следующий-то раз это будет точно она.

Он не был суеверным человеком, но в те дни заключал сделки с богами. Теперь он носил в кармане отполированный зеленый камешек, который она много лет назад купила ему в Бёрлингтонском пассаже во время их поездки в Лондон. Если одновременно три вещи напоминали ему о ней, это означало, что надежда есть. Проехала белая машина, как у нее, за рулем сидела женщина с длинными и густыми, как у нее, волосами. На бампере у машины была надпись «Я люблю Канаду». Она была канадкой. Три вещи сразу. Разве это не попытка сказать ему о чем-то? Что есть надежда? В ту поездку в Лондон она купила в «Марксе и Спенсере» дешевый толстый вязаный жакет, который обожала и носила дома целый год. После того убийственного разговора он бросился в чулан посмотреть, остался ли там на крючке этот жакет, и с трепетом увидел – висит.

Он купил новую машину. Автомобиль был такой сверкающий и навороченный, что он прозвал его «Терминатор». Когда он садился в машину и нажимал кнопку, руль и сиденье автоматически подстраивались к его размерам. Там были кнопки для первого и для второго человека. Он выбрал для себя второго, но теперь не было первого. Несколько месяцев назад, заказывая этот автомобиль, он с удовольствием представлял, как они ездят в нем вдвоем. Она все больше любила сидеть за рулем, и ему это нравилось. Теперь на сиденье рядом был лишь пес, белый и молчаливый.

– Не хочешь ли порулить?

Услышав его голос, пес повернулся к нему, а потом снова уставился в окно.

Конечно, город населяли призраки. Было практически некуда пойти или бросить взгляд без того, чтобы не вспомнить о ней или о проведенных вместе с ней днях. Ведя машину по улице, он пытался насладиться ощущением этого великолепного нового автомобиля, но видел магазин, где она покупала белье, ресторан, где состоялся тот ужасный обед, и, хуже всего, то самое кафе, где они впервые встретились. Это было слишком мучительно, и он отводил глаза. Он отводил глаза каждый день, проезжая здесь по пути на работу. Каждый день с тех пор, как она позвонила, ему приходилось проезжать место, где все это началось такими надеждами и ожиданиями. Почему бы вместе с разрывом отношений не исчезать и домам? Чтобы все пропало разом и не осталось никаких следов, никаких осязаемых доказательств, что все это когда-то было. Насколько было бы тогда легче и лучше.

Здесь они гуляли, здесь он катал ее на велосипеде, здесь холодным зимним вечером она умасливала его, чтобы он купил жареного картофеля. Воспоминания, как порез бумагой, – такие глубокие и неожиданные, что от них никак не защититься.

Он потерял в весе двадцать фунтов. Это было кое-что. Несколько лет он твердил себе, что надо сбросить вес, и теперь брюки сваливались, а на ремне пришлось проделать еще две дырочки. Это кое-что, а? Небольшое утешение в это тяжелое время?

А что потеряла она? О чем вспоминает в эти дни? Мало о чем, боялся он, и это его терзало. Годы вместе, но потом, после того проклятого разговора, он совсем ничего о ней не слышал. Осталась ли она той же женщиной, которую он так долго знал? Или расстояние и новые обстоятельства так быстро и решительно изменили ее, что, если бы даже она вернулась, ее было бы не узнать? Молится ли он о возвращении той же женщины? Он ничего не понимал. Нет, неправда: он понимал, что умирает, но она, казалось, без усилий отделилась от него и помахала словно бы беспечнейшим в мире мимолетным жестом.

Он поехал к реке. Там у них тоже было свое местечко, и пес всегда был на вершине блаженства оттого, что мог одновременно быть с ними и носиться вокруг. Но на этот раз, когда он открыл дверь и похлопал пса, выпуская, тот не спешил вылезать. Небо снова нахмурилось. Пес словно понимал, что собирается дождь. Несмотря на весь свой собачий энтузиазм, он не любил ненастья. Она рассказывала смешную историю, как однажды вечером они несколько часов гуляли под дождем и пес пытался спрятаться в каждом подъезде по пути.

И вот они здесь, похудевший человек со своим белым псом, и ветер, и фиолетовые, как детские леденцы, облака. Они идут и идут. Налетает ветер, пес во всю прыть бежит не иначе как к своему счастью, на человеке синяя бейсбольная кепка, которую подарила она, он глубоко засунул руки в карманы.

Увидев на другом берегу заливчика одинокого рыболова, наперекор стихиям пришедшего испытать удачу, он остановился. Больше ни души вокруг. На одном берегу человек с собакой, на другом берегу – человек с удочкой. Человек с собакой думает: если рыболов взглянет, я помашу ему. Если он помашет в ответ, значит удача. Почему-то это очень важно. Если он помашет мне в ответ, моя жизнь изменится, она вернется, и мы разберемся со всем этим так, как надо.

И вот он ждет, а рыболов уставился на поплавок. Собака прыгает по зеленой траве, такой яркой под нависшим небом.

– Взгляни, ну взгляни! – Он говорит громко, но рыболов не отвлекается от своего занятия. – Ну давай, давай! Просто взгляни. Я помашу изо всех сил. И тебе просто придется помахать в ответ. Я заставлю тебя.

Рыболов отвернулся и склонился над своим ящиком со снаряжением. В таком положении, спиной к мужчине с собакой, он остается долго. Собака успокоилась, села на траву и стала смотреть на воду. Налетел сильный ветер, тучи сгустились и замерли. У человека замерзли руки, и он засунул их под мышки, но держит наготове. Он ждет, когда рыболов обернется, хотя и понимает, что вся эта затея смешная и жалкая. Вообразить, что такой пустяк, как взмах рукой, может исправить весь ход его жизни и вернуть к тому, о чем он просил в своих молитвах? И тем не менее он стоит на месте, ожидая, чтобы махнуть рукой.

А что еще остается?

Кинозал Джейн Фонды

Пока что за все время Полу Доменике повезло лишь один раз – когда он попал в ад. Пока. Пока что ад предстал бессмысленными белыми коридорами, не без сходства с Лос-Анджелесским международным аэропортом (где Пол работал, когда был жив). Здесь были даже движущиеся дорожки со знаками сверху, предупреждавшими, что, ступая сюда, следует держаться за поручень.

Его проводником была женщина по имени мисс Бейкер, которая много улыбалась и все время кивала головой без какого-либо конкретного повода. На рубашке у нее была прикреплена маленькая белая пластиковая бирка с именем.

– Наверняка вы слышали это миллион раз, мисс Бейкер, но здесь явно не так, как я ожидал!

Она кивнула и приподняла стопку бумаг, которую прижимала к груди, как прилежная школьница.

– Да, это всегда вызывает шок. Попадая сюда, люди совершают самые странные вещи. Я могу рассказать вам множество историй, как… В общем, я могу рассказать вам множество историй!.. Вы уже успели просмотреть эти брошюры?

Пол взглянул на красные, желтые и синие папки у себя под мышкой и улыбнулся:

– Да, и уже решил. Я уже знаю.

– Так быстро? Прекрасно! И могу сказать вам еще одно, Пол. Мы искренне считаем, что даем людям вполне достаточно времени для решения, но все они как будто бы так… гм… неуверенны.

– Мисс Бейкер, я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать! Вы знаете, я ведь работал официантом. От половины невозможно получить прямой ответ. Картофель фри или тертый с яйцами? Можно подумать, я продаю им страховку от несчастного случая или еще что! Картофель фри или тертый! А как они себя вели, когда приходилось покупать машину или еще что-то серьезное!

– Или давать имя ребенку, – хихикнула мисс Бейкер.

– Или покупать дом, – присоединился Пол к ее смеху, отдававшемуся эхом в бесконечном белом пространстве и длившемуся целую вечность.

Вечность. Что за удивительное слово. Никогда раньше Пол особенно не задумывался над такими вещами, но теперь, черт возьми, задумался. Белые коридоры, мисс Бейкер… Вечность.

Вот он, Пол Доменика, спускается в белую глотку ада, не имея ни малейшего представления, что впереди. Не то чтобы для него была какая-то разница. У него в запасе все время мира. Эта мысль рассмешила его, и мисс Бейкер радостно закивала:

– Верно, Пол. У вас в запасе все время мира. Успокойтесь, не принимайте близко к сердцу. Мы будем на месте через мгновение.

Ага, это что-то новое: они умеют читать чужие мысли! Они действительно могут читать мысли.

– Можно задать вам вопрос?

– Да, Пол. Какой угодно. То есть в пределах разумного. – Она подмигнула.

– Как вы это делаете? Читаете мысли. Это я могу спросить?

– Да-а-а, это сущие пустяки. – Она вынула из кармана маленький карандашик. – Вот это вроде как приспособление, Пол. Вот, возьмите.

Он взял – и тут же его швырнуло в гущу мыслей мисс Бейкер. Она думала о тропических рыбах, о пончиках и каково было бы переспать с Полом.

Хотя обычно Пол не отличался застенчивостью, он скорее сунул карандаш обратно, словно тот жегся. И не мог посмотреть женщине в глаза.

– О, Пол, не смущайтесь. Так мы здесь живем. Раньше я читала ваши мысли и видела всякие прелестные и ужасные вещи, но так и должно быть. Кому теперь какое дело до чьих-то мыслей? Теперь это не важно! Секс, налоги… Все это в прошлом, Пол. Это еще одна вещь, к которой нужно привыкнуть. Вы привыкнете. А вот мы и на месте – комната три тысячи сто двенадцать.

Пол взглянул на дверь и не заметил никакого номера, но женщина указала на нее пальцем, и та бесшумно отворилась.

– Входите.

Он шагнул в бледно-голубую комнату, заставленную современной мебелью из кожи и алюминия. На стенах висели красивые репродукции: солнечные закаты, лодки в море, картина Нормана Рокуэлла, изображающая ребенка в парикмахерской.

За прозрачным столиком сидела очень хорошенькая молодая женщина и читала «Княжну Дейзи». Оторвавшись, она улыбнулась и сказала:

– Привет, Лесли.

– Привет, Салли. Салли, это Пол Доменика. Он только что прибыл.

Они улыбнулись друг другу. Чтобы сломать лед, Пол сказал что-то о том, как его подружка любила эту книгу.

– О, это как фруктовый пломбир, Пол. Не могу оторваться.

– Тебе бы лучше не попадаться с этим своему начальнику.

– Ой, Лесли, да он же сам мне и дал!

Все рассмеялись. Тем временем Пол и мисс Бейкер сели на кушетку. Кушетка была очень удобная.

– Ладно, Пол. Так вы сказали, что уже решили?

– Да, я хочу отправиться туда. – Он посмотрел на цветные брошюры у себя на коленях и вытащил красную.

– Кинозалы? Прекрасно!

– У него хороший вкус, – пискнула Салли с другого конца комнаты, и Пол ощутил себя так, будто правильно ответил на уроке математики.

– Ну, не хочу вас подталкивать, Пол, но вы уже решили, какой именно Кинозал? Я знаю, богатый выбор, но…

– Джейн Фонда. И точка. Не хочу думать ни минуты.

– Вам она нравится, а? – Мисс Бейкер шаловливо похлопала Пола по колену.

– Обожаю Джейн Фонду!

На столе у Салли замурлыкал телефон, и она тут же сняла трубку.

– Да, сэр, он здесь, рядом. Что? Нет, не обязательно. Он уже выбрал Кинозалы. Простите? Джейн Фонда.

На другом конце провода что-то сказали, и Салли, рассмеявшись, подмигнула Полу и мисс Бейкер:

– Он сказал то же, что и я, Пол: «У него хороший вкус».

Пол взглянул на мисс Бейкер, гадая, о ком Салли говорит. Женщина подняла палец, призывая его подождать, пока секретарша говорит по телефону.

– Да, сэр. Ваша следующая встреча через полчаса. – Она еще что-то выслушала, потом повесила трубку и покачала головой. – Последнее время он в прекрасном настроении. Я не видела его таким веселым несколько месяцев.

Пол хотел спросить, о ком они говорят, но тут открылась дверь и вошел дьявол в серой тройке. Он, очевидно, спешил, но, увидев Пола и мисс Бейкер, широко улыбнулся и подошел к ним.

– Пол Доменика. Лос-Анджелес, Калифорния. Как поживаете, Пол?

Дьявол протянул руку, и, ни капли не колеблясь, Пол пожал ее. Она была восхитительно теплой. Это было хорошее, твердое рукопожатие. Полу оно понравилось. И он Полу тоже понравился.

– Такие хорошие люди прибывают нынче, а, Салли? – (Секретарша улыбнулась и кивнула.) – Ну, я ушел. Вернусь через полчаса. Салли, позаботьтесь о нем за меня, слышите?

– Да, сэр!

Когда дьявол ушел, Пол вопросительно повернулся к мисс Бейкер:

– Это со мной у него предполагалась встреча?

– Только если бы вы не могли решиться, Пол. Но об этом не беспокойтесь. – Она приготовилась встать с кушетки.

Пол прикоснулся к ее руке. Екнуло сердце от страха, ощутимо, с дребезжащим звуком, как будто кто-то стучал пальцем по хорошему хрустальному бокалу.

– А что… мм… а что бывает, если кто-то не может решиться?

Мисс Бейкер посмотрела на него с тем особым выражением, с каким люди смотрят из окна автомобиля на страшно искореженную в аварии машину. Время затаило дыхание, и в комнате не слышалось ни звука.

В этот момент Пол все понял, и дребезжание страха превратилось в удары огромного китайского гонга.

– Ох! – Он уставился в пол, неуверенный, сможет ли самостоятельно встать.

– Пол, не беспокойтесь, вы уже все устроили! Осталось лишь доставить вас туда.

Ее голос звучал тепло и ободряюще. Пол посмотрел на нее, потом на секретаршу. Довольно странно – у обеих было одинаковое выражение на лице: дружелюбное, почти ласковое, но абсолютно одинаковое. Пол не знал, то ли утешиться этим, то ли испугаться.

– Пошли, Пол!

Они попрощались с Салли и снова вышли из уютного офиса в белый коридор. Однако на этот раз то ли его белизна, то ли бесконечность казались зловещими и совсем не напоминали Лос-Анджелесский аэропорт.

Они шли и шли. Пол хотел заговорить, но обнаружил, что сказать ему нечего. Мисс Бейкер теперь как будто куда-то спешила, и, когда Пол взглянул на нее, ее лицо ничего не выражало.

Вдруг, совершенно неожиданно, они свернули за угол, и привычная белизна сменилась красным – таким же, как обложка брошюры про Кинозалы. Пол снова взглянул на мисс Бейкер. Она улыбнулась и приподняла свои бумаги.

– Мы почти пришли, Пол. Теперь недолго!

И вот они на месте. Красная дверь. Опять никакого номера – только красная дверь, перед которой мисс Бейкер остановилась и указала пальцем.

– Ici, monsieur.[7] Вот она. – Она посмотрела на него, и ее лицо снова выглядело счастливым и оживленным. – Вы успели как раз к началу «Погони». Джейн Фонда и Марлон Брандо. Неплохой состав, а? Потом будет «Барбарелла», «Клют», «Возвращение домой», «С девяти до пяти». Что скажете? Неплохо для первого раза!

– А потом? – Глаза Пола сузились, так как наконец до него стало доходить, что сейчас будет.

Мисс Бейкер впервые нахмурилась.

– Потом? Вы увидите все остальные ее фильмы. Сколько бы их ни было. Разве не чудесно? Чего еще могли вы попросить…

– Снова и снова? – Теперь его пальцы совсем похолодели.

– Вы…

– Без остановки? Все фильмы Джейн Фонды, снова и снова, без остановки?

Мисс Бейкер со скучающим видом вздохнула:

– Да, Пол, снова и снова. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова… – С этими словами она указала пальцем на дверь, и та открылась.

Первым, что Пол увидел в темноте, было знакомое лицо, за которое он в свое время мог бы умереть.

Без четверти ты

Начиналось это довольно невинно – как будто бы. Они любили друг друга. Хотели состариться вместе, а это единственное настоящее доказательство великой любви. Но недавно что-то случилось, одна большая пылинка нарушила чистоту хрусталика: секс. Между ними всегда все было хорошо, и бывали времена, когда они просто наслаждались друг другом. Но проведи с другим человеком тысячу ночей, и тускнеет сияние секса, его фосфоресцирующий слой несколько стирается от прикосновения знакомых пальцев.

Однажды, когда они старались поймать ритм друг друга, она случайно сказала что-то, отчего он улыбнулся, и ему захотелось поговорить об этом попозже.

– Не надо!

Он не делал ничего нового или особенного и потому заключил, что ей представилась постельная сцена с кем-то другим! Эта мысль возбудила его, особенно потому, что он тоже, случалось, фантазировал – и немало раз, достаточно, чтобы понять, что это может добавить темного, пикантного соуса к… рецепту.

Позже, в синей темноте, он дотронулся до ее руки и спросил об этом.

– Ты меня смутил. – Но потом она хихикнула – признак, что не против поговорить об этом.

– Давай, не смущайся. Я тоже так делал. Честное слово! Это просто еще один способ.

– Ты честно не поймешь это не так?

– Честное слово!

– Ладно, но я и правда смущаюсь.

Он сжал ее руку и понял, что не нужно ничего говорить, иначе она замолчит.

– Ну, это не кто-то конкретный. Просто такой мужчина. Фантазия. Я вижу его в подземке и не могу оторваться.

– Как он одет?

– Так, как мне нравится, – пиджак и галстук, может быть, красивый костюм. Но еще на нем новые белые кроссовки, что совсем не идет к остальному. Этакий налет юмора, говорящий, что он носит то, что хочет, и ему наплевать, что подумают другие.

– Ладно. И что происходит потом?

Прежде чем продолжить, она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Я смотрю на него и не могу оторваться, как уже сказала. Он сексуальный, и это, конечно, играет свою роль, но дело не только в этом, есть и другое, что делает его особенным… У него такие огромные французские глаза, и у него с собой книга, которую я давно собиралась прочесть. Наконец он смотрит на меня, и я полностью на крючке. Самое лучшее во всем этом – что он не раздевает меня глазами, или что-то такое. Просто смотрит на меня, и я знаю, что ему интересно. Это мне очень нравится… Не обследует меня, как новую машину на выставке.

Ее рассказ оказывается гораздо подробнее, чем он предполагал. Сам он в своих фантазиях строил глазки официантке на высоких каблуках или продавщице с накрашенными губами. Они быстро ладили и шли к ней на квартиру (конечно, кто бы «она» ни была, она всегда жила одна). Едва войдя, они тут же с энтузиазмом и любопытством принимались за дело.

Прошло какое-то время, прежде чем он осознал, что она снова заговорила.

– …Следует за мной, когда я выхожу из подземки. Оттого что он за спиной, я невероятно возбуждаюсь. Я знаю, что сейчас будет, и знаю, что сделаю это, что бы это ни было.

Она продолжала рассказывать, в мельчайших подробностях описывая нежности. Она и мистер Белые Кроссовки не разговаривают, ни слова. По мере того как дело набирает ход, они двигаются все медленнее, как будто под водой.

За все время сказана лишь одна фраза: «Не надо!» – когда это действительно происходит, и она ощущает легкий укол вины. Но это чувство быстро проходит, так как ощущение слишком редкостное и сильное, чтобы думать еще о какой-то там вине.

Когда она закончила весь рассказ, между ними повисло молчание, густое, как мех. Она пробормотала что-то – мол, фантазия не очень оригинальна.

– Не говори этого! Не преуменьшай! Какое это имеет значение, если это возбуждает тебя? Какая разница, насколько это оригинально? Держу пари, таковы три четверти эротических фантазий – о том, чтобы овладеть кем-то или чтобы кто-то овладел тобой. Как его зовут?

– Кого? Того мужчину? Понятия не имею. Он никогда не говорит своего имени.

– А как бы ты хотела, чтобы его звали?

– Никогда не думала об этом. Что за смешной вопрос!

Он пошел на кухню принести вина. А когда вернулся, ночник с ее стороны постели был включен, а она сидела, обхватив руками колени.

– Питер Копленд. – Улыбнувшись ему, она пожала плечами, словно немного смущенная.

– Питер Копленд? Звучит как выпускник Гарварда.

Она снова пожала плечами:

– Не знаю. Звучит как имя, которое он мог бы носить.

– Ладно. И фантазия всегда одна и та же? Или ты придумываешь про него что-то еще?

Пригубив вина, она задумалась. Она, казалось, больше не испытывала неловкости, говоря о Питере Копленде, раз уж он появился и заимел имя.

– Обычно одна и та же – подземка, его наряд… Как он идет за мной. Этого достаточно.

Ее слова неприятно поразили его. У него самого было так много разных фантазий со столькими предсказуемыми лицами и обстоятельствами. «Этого достаточно». Он позавидовал ей и ее Питеру Копленду, удовлетворявшимися друг другом и своей молчаливой взаимной страстью.

* * *

На следующий день, идя на работу, он остановился посреди улицы и улыбнулся. Купив у цветочника десять тюльпанов, ее любимых цветов, он велел доставить их домой. А на вложенной карточке написал: «Надеюсь, ты любишь тюльпаны. Это мои любимые цветы. Спасибо, что вчера запустила комету по ночному небу. Питер».

И в постели в ту ночь он полностью изменился. В темноте он стал совершенно другим человеком. Она не могла его видеть, и потому он мог быть кем угодно. Он хотел стать Питером Коплендом, но не знал как.

Обычно они разговаривали, но в эти полчаса обладания друг другом он не сказал ничего. С самого начала она все поняла и с готовностью откликнулась. Когда они плыли к чему-то знакомому, своему, приобретенному за годы вместе, он сворачивал в сторону. Потом она взяла роль на себя и проявляла силу или пассивность, когда он меньше всего этого ожидал.

Все оказалось лучше, чем он представлял, и снова он ощутил страшную зависть к Питеру Копленду. Ни один незнакомец, как бы чудесен ни был, не заслуживал того, что она предлагала теперь. А все то исключительное, что он когда-либо дарил своим вымышленным любовницам, было безымянным и забывалось.

Под конец, когда она снова сказала «Не надо!», он ощутил дрожь оттого, что она говорит это и ему, и кому-то еще. И через мгновение ему захотелось, чтобы эти слова предназначались только ему.

* * *

На следующий день он купил книгу, которую она хотела прочесть, и на форзаце написал: «Думаю, она тебе понравится. Питер». Она нашла ее под подушкой и, сев на кровати, положила на колени, а потом взялась за нее обеими руками и замерла. Что он делает? Нравится это ей?

* * *

Их несходство и желание двигаться в столь многих новых направлениях вызывали у обоих трепет и немного пугали. Оба не понимали, зачем делают это – для себя или для другого? Питер Копленд так реально вошел в их жизнь. И все же, если бы каждый из них смог написать его портрет, получились бы две совершенно разные картины.

* * *

В ту неделю их ночи были долгими, доводящими до изнеможения экспериментами. Он не мог спросить ее, что она любит, потому что все должно было делаться без слов, на языке прикосновений и движений. Каждый вечер они проводили в возбуждении и в восемь уже посматривали на часы. Все, что они привыкли делать раньше, потеряло свое значение и забылось. Вот сейчас они облачатся в свою новую вторую кожу, и что бы там ни осталось позади, оно исчезнет, потому что не узнает их.

* * *

В четверг она вышла на прогулку и решила купить ему подарок. Продавец в магазине разложил на стеклянном прилавке красивые кашемировые свитера. Сиреневый. Темно-серый. Черный. Она не могла выбрать. Только выйдя из магазина, она осознала, что выбрала тот, что больше шел Копленду, а не мужу. Это встревожило ее, но менять совсем не хотелось. Она просто не сказала ему.

* * *

На работе во время деловой встречи он поймал себя на том, что трижды расписался на разложенных перед ним листочках бумаги именем ПИТЕР КОПЛЕНД. Он сам не сознавал, что делает это. Каждый раз получалось совершенно по-разному, как будто он пытался подделать, а не создать подпись другого человека.

* * *

– Что у нас на ужин?

– Твое любимое – чили.

Он не любил чили.

* * *

Никакого чили не было – она просто пошутила, – но на столе между ними в новой черно-желтой вазе стояли присланные им тюльпаны. Они были как кто-то третий в комнате. Он хотел сказать ей про то, как расписывался за Копленда на совещании, но в данный момент для присутствия третьего хватало этих цветов.

Он снова посмотрел на них и понял, что это не те цветы, что купил он: те были розовые, а эти – ярко-красные. А куда же делись его?

– Снова пора тюльпанов, а?

Она улыбнулась и кивнула.

– На днях я видел розовые. И понял, что должен купить их для тебя. Кто-то опередил меня, а?

Она по-прежнему улыбалась. Ее улыбка ничем не отличалась от той, что была мгновение назад. Или в ней появился еле заметный налет сожаления?

* * *

Он любил бриться перед сном – личная причуда. Стоя перед зеркалом в ванной и соскребая последние клочки снежной пены, он вдруг ткнул бритвой в зеркало.

– Слышал, что вы вдвоем вытворяете. Не думай, что я не знаю, ублюдок!

– Ты что-то мне сказал? – откликнулась из спальни она.

– Нет, Питеру Копленду.

Когда она ничего на это не ответила, он улыбнулся самому себе чарующей улыбкой.

* * *

Ее пальцы легко пробежали по его лицу, и он понял, как покончить с этим наваждением. Оттолкнув ее руку, он навалился на нее и начал грубо мять, причиняя боль. К его удивлению, она билась и выкручивалась, но продолжала молчать. Теперь они всегда молчали в постели. Где-то на протяжении этих последних дней оба сошлись на этом. Но почему она не протестует теперь? Почему не скажет, чтобы перестал? Или ей нравится? Миллион раз она говорила, что не понимает, как люди могут любить причинять друг другу боль в постели. Или Питеру Копленду позволено все? Или хуже того: причиняемая им боль ей приятна? Это безумие! Это означало, что он ничего не знает о своей жене. От этого его дыхание участилось. Он до смерти испугался. Какую же ее часть он знал наверняка? Что еще она утаивала от него все эти годы?

Он начал говорить ей грубости и непристойности. Они оба этого не любили. Их сексуальные слова друг другу всегда были шутливыми и нежными.

– Не надо! – Впервые прервав молчание, она смотрела прямо на него с выражением настоящей тревоги на лице.

– Почему? Я буду делать, что захочу.

Он продолжал говорить. И мял ее грубо, продолжая говорить, разрушая все. Он сказал, где работает, сколько денег зарабатывает, какие у него хобби. Разве она не хочет узнать больше о своем таинственном мужчине? Он сказал ей, в какой колледж он ходил, где вырос, как любил готовить яичницу.

Вскоре она заплакала и совсем перестала шевелиться. А он только начал объяснять ей, что носит белые кроссовки, потому что у него ужасный грибок на ногах…

Мой зундель

Моя подруга Сара – ловкая особа. Когда все прочие еще порхали из одной постели в другую, она уже покупала акции «Даймлер-Бенц» и компаний, занимающихся генной инженерией.

– Сексу кранты, Фрэнк. На очереди страх и престиж. Рано или поздно один из этих генодробителей найдет средство от СПИДа и герпеса, так что есть смысл вкладывать в это денежки сейчас. Но до тех пор, пока ложиться в постель еще опасно, самое лучшее – водить «мерседес». Вот увидишь.

Я последовал ее совету и ни разу об этом не пожалел.

В этом она оказалась права, как и во многом другом. Когда Сара сказала, что знает один склад, набитый безобразной дерматиновой мебелью пятидесятых годов, я не глядя выдал ей чек. Через несколько месяцев мы продали весь этот хлам в новую городскую дискотеку «Эдсел», получив кучу денег.

Несколько лет назад у нас был бурный роман, но вскоре мы поняли, что нам лучше общаться по телефону или за хорошим обедом, чем нос к носу во мраке ночи. У нас хватило ума остановиться, пока мы еще нравились друг другу, и с тех пор мы только сильнее сблизились. У нас существует молчаливая договоренность звонить или заходить друг к другу, чтобы пожаловаться на жизнь, или поделиться радостью, или поплакаться, и другой поможет чем может.

И вот несколько месяцев назад Сара позвонила и сказала мне, что собирается купить собаку. Я удивился, так как она никогда не говорила мне о своем пристрастии к собакам, и, кроме того, у нее в квартире всегда так чисто, что на ковре в комнате можно делать нейрохирургическую операцию.

– С чего бы это?

– Я прочитала книжку про стресс. Там говорится, что, если не хочешь схватить инфаркт, нужно интересоваться ЛЖР – людьми, животными, растениями.

– Почему бы просто не купить кактус? Его даже не нужно поливать.

– Мне кажется, глупо разговаривать с растением. Нет, на днях я увидела в журнале фотографию пса этой породы и тут же влюбилась. Великолепная зверюга – ты таких еще не видел.

– Что за порода?

– Зундель.

– Как?

– Это редкая порода, из Австрии. С виду в точности товарный вагончик.

– И сколько он стоит?

– Тысячу долларов.

– Сколько-сколько?

– Ты бы не приехал помочь мне выбрать?

– Я приеду и отговорю тебя от покупки.

Мы встретились и на поезде доехали до самого конца Лонг-Айленда. На станции «Монтаук» нас встретил круглый лысый мужчина по имени Отто Как и отвез к себе домой. Всю дорогу он говорил о зунделях: какие они сообразительные, как сами приучаются не пачкать в доме, никогда не лают… Я только качал головой и смотрел в окно. Терпеть не могу животных, даже чужих. Мне кажется, что у них вечно лезет шерсть, они или путаются под ногами, или болеют. Я еще могу понять, почему их любят старики. Может быть, однажды, когда мне будет восемьдесят и я буду одинок, я пойду в приют для бездомных животных и возьму кого-нибудь себе, чтобы завести компанию и хоть кем-то командовать. Но пока что я лишь вижу их дерьмо под ногами или слышу, как они лают и будят меня в три часа ночи, и я был бы рад, если бы они жили где-нибудь подальше.

Дом Кака выглядел как из набора игрушечной железной дороги: маленький, в идеальном порядке, солнечный. Едва мы подрулили к крыльцу, передняя дверь открылась и вышла его жена. За ней выскочили три щенка и подбежали к машине.

Они не напоминали товарные вагоны, но были необычно квадратными и плотными. Плотные – вот подходящее слово. Вообразите уличный почтовый ящик, покрытый короткой рыжеватой шерстью, и вы получите представление о зунделе. Размером примерно с гончую, вислоухие и с ласковыми темными глазами, дружелюбными и умными. Славная псина – но тысяча долларов?

Мы вылезли и наклонились приласкать их. Опустившись на корточки рядом с Сарой, я шепнул ей, так чтобы никто не услышал:

– Они, конечно, симпатяги, но почему так дорого?

– Потому что их во всем мире всего тысяча.

– Это что, вложение денег?

Она посмотрела на меня и закатила глаза:

– Нет, Фрэнк. Они мне нравятся. Может мне что-то нравиться?

Уязвленный, я промолчал и продолжал ласкать ближайшего пса. Он лизнул мне руку. Язык у него оказался лимонно-желтый.

– Эй, посмотри!

– Этот язык и довел их до беды! – проговорил мистер Как. – Потому-то их и осталось так мало.

– Как это?

– Изначально зунделя вывел в Австрии граф Леопольд фон Бимплиц, чтобы охотиться на оборотней.

– Оборотней? – Теперь пришел мой черед выкатить глаза.

– Да. Говорят, фон Бимплиц, кроме того что был богатым землевладельцем, еще и серьезно изучал алхимию. Наверное, он был большой чудак, так как ходили слухи, будто это с него Гёте списал своего Фауста. Во всяком случае, он здорово влез в это дело, темные силы или что там еще, так как растратил большую часть своего состояния на выведение породы собак, которые могли бы выявлять оборотней, пока те еще не напали. Это факт – так записано в его биографии.

– Может быть, он просто свихнулся.

Сара бросила на меня неприязненный взгляд – раз уж она собралась купить такого пса, ей нужно было выслушать всю историю.

– Может быть, но в конце концов, как видите, он вывел чертовски необычную собаку.

– И что происходит, если такой пес видит оборотня?

Как улыбнулся:

– Как только между собакой и оборотнем возникает физический контакт, собачьи глаза принимают тот же цвет, что и язык. Но это происходит, только когда собаке исполняется шесть месяцев. А до тех пор это просто песик.

– А что происходит после того, как он обнаруживает, гм, врага?

– Ничего. Он только сообщает о его присутствии. Остальное решать вам.

– А вы сами когда-нибудь имели опыт подобного рода, мистер Как?

– Нет, не могу сказать, что имел. Может быть, в Монтауке просто не очень много оборотней, а? – Он было улыбнулся, но тут же принял серьезный вид. – Но могу рассказать вам кое-что интересное, и это действительно было. В конце Второй мировой войны Гитлер в отчаянной попытке остановить союзников собрал элитную группу солдат. Он назвал их «Вервольф» – оборотни, – и они получили репутацию самых лютых бойцов, каких только видел свет. Вроде рейнджеров во Вьетнаме, слышали? В общем, эти парни наделали делов в Австрии, и чуть ли не первое, что они сотворили, – заявились туда, где раньше было поместье фон Бимплица, и перебили всех зунделей, каких смогли отыскать. Это задокументировано. Вот почему нынче таких собак осталось так мало. К счастью, некоторое количество их перед войной привезли сюда, так что порода уцелела, но осталась немногочисленной. Спрашивается, зачем бы тем парням ввязываться в это дело и убивать свору собак, если бы во всей истории не было ни капли правды?

* * *

Разумеется, Сара купила одного. Она была в таком восторге от этой истории с оборотнями, что, наверное, выложила бы и две тысячи, если бы потребовалось.

Должен сказать, что Почтовый Ящик (ей понравился этот образ, и она дала псу такое имя) оказался симпатягой, какого поискать. Он поздно просыпался, почти никогда не делал луж в доме (хотя ему было всего несколько месяцев) и любил быть с тобой, но не лез на колени. Через какое-то время я робко признался Саре, что мне он тоже нравится.

– Это хорошо, Фрэнк, потому что тебе придется сделать мне большое одолжение. Похоже, скоро мне предстоит уехать на пару месяцев в Гонконг. Там наконец собираются построить здание для Института Вакоски, и мне предлагают принять участие в планировании. А значит, придется отдать Ящика или в собачий приют, или тебе.

– Отдай мне. Пожалуй, пару недель я его вытерплю.

– В том-то и дело, Фрэнк. Меня не будет не пару недель, а, скорее, пару месяцев.

– Ладно. Так и так я у тебя в долгу. Мне он нравится, и все будет хорошо.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

* * *

И вот Сара отправилась на свое строительство в Гонконг, а ее зундель временно переехал жить ко мне. К этому пришлось немного привыкнуть, но через неделю мне уже нравилось, что он где-то рядом. Когда я вечером возвращался с работы, он всегда встречал меня у дверей, чтобы поприветствовать прыжками и беготней по комнате. Когда я выводил его гулять, он не отходил от меня и никогда не натягивал поводок, как, я видел, делают многие другие собаки. Дополнительным выигрышем от выгуливания редкостной собаки было знакомство на улице со многими симпатичными женщинами, тоже собачниками.

В конечном итоге жить с Ящиком было прекрасно, если не считать одного странного происшествия. Спустя несколько недель, одним чудесным летним днем, я взял его на длительную прогулку в Центральный парк. Пока мы стояли близ «Дакоты», неподалеку от пересечения с 72-й стрит, я услышал рядом громкий удар и треск и, отскочив назад, увидел большой кусок шифера, который упал сверху и чуть нас не прихлопнул. Без всякой задней мысли я взглянул вверх и увидел, как кто-то, наполовину свесившись из окна дома, кричит… на нас? Определенно это выглядело подобным образом. Нью-Йорк битком набит сумасшедшими, но я не ожидал, что кто-то мог настолько рехнуться, чтобы что-то бросить сверху… Впрочем, в этом городе все возможно. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть вечерние новости.

А если уж говорить про вечерние новости, то с них-то все и началось. Через несколько дней после падения шифера я смотрел новости, качая головой от особенно кошмарной истории о массовом убийстве в Вестчестерском округе. Какой-то тип в Уайт-Плейнсе вошел в пиццерию и, достав автомат, начал палить во всех подряд. Он убил десять человек, пока не прибыли полицейские и не застрелили его. Диктор передавал это сообщение тем же серьезным, но безразличным тоном, как и все прочие новости. Подобные ужасные инциденты настолько вошли в нашу жизнь, что, похоже, уже никто не удивляется; даже газеты помещают сообщения о них лишь на десятой странице, рядом с прогнозом погоды. Безразличие, привыкание людей к этому все возрастающему безумию меня пугает. Мы больше удивляемся и негодуем, слыша о том, что вытворяли с евреями в нацистской Германии, но, когда то же самое случается в нашей повседневной жизни, лишь пожимаем плечами и переворачиваем страницу или переключаем канал.

– Почему теперь происходит так много подобных вещей? Почему все становится хуже и хуже?

Пес в ответ лишь завилял хвостом и с надеждой посмотрел на меня: идем гулять?

Я вздохнул и встал, чтобы надеть ему поводок. Когда я подошел к двери, Ящик был уже рядом и терся о мою ногу. Взглянув на него, я осознал, насколько он вырос за время нашего совместного проживания. Я забыл, когда точно Сара должна вернуться, но по многим причинам, в общем-то очевидным и сентиментальным, мне было немного жаль отдавать ей пса обратно. Я по-прежнему не хотел заводить себе собаку, но вполне мог понять, почему многие их так любят.

– Ну, парень, пошли. – Я пристегнул к ошейнику поводок и вышел в дверь. Я задумался, когда же должна вернуться Сара. Сколько точно времени я живу с Ящиком? В конце концов я подсчитал, что почти два месяца.

На улице шел легкий летний дождь: прекрасная погода для прогулки, если не боишься немного промокнуть.

Когда мы вышли из дому, мимо проходили мужчина с женщиной, они сдвинули головы под зонтиком, и любовное воркование замкнуло их в их собственном счастливом мирке, отключив от всего окружающего. Мы были достаточно близко, и женщина случайно наткнулась на Ящика, который удивленно тявкнул. Она тут же остановилась и нагнулась к нему.

– Ой, милый, прости меня! Я тебя ушибла?

Даже под дождем я увидел, что это одна из тех шикарных нью-йоркских женщин, источающих аромат духов и полных соблазна, от которого можно сойти с ума. Впрочем, милее всего мне показалось то, что она как будто искренне обеспокоилась, задев мою собаку. Ее дружок ждал, а она все ласкала и тормошила Ящика, стараясь загладить свою вину. Он забыл о случившемся и начал прыгать, играть и дружелюбно покусывать ее руку.

И его глаза все больше и больше желтели. Даже в этом сумраке, под дождем, они горели ярким огнем. Я быстро взглянул на женщину, вспомнив, что псу должно уже исполниться шесть месяцев и что говорил Как о происхождении этой породы. От мысли о том, что все это означает – то есть если это правда, – у меня на секунду закружилась голова.

– Хватит, Дженнифер, пошли.

– Секундочку. Разве он не очарователен? Посмотри на эти забавные желтые глаза. Они как фонарики!

– Дорогая, нам надо идти. Спектакль начинается через десять минут.

Сидя на корточках, женщина полыхнула на него снизу вверх совершенно термоядерной злобой и ненавистью. Было ясно, что подобный гнев может толкнуть на что угодно.

Боже, кто же она?

Она встала – лицо чернее грибовидного облака – и, не задерживаясь ни на секунду, зашагала по улице, оставив своего спутника в замешательстве. Он посмотрел на меня, беспомощно пожал плечами и двинулся вслед за ней.

Ошеломленный случившимся, я стоял, не зная, что делать. Оборотень? Эта красивая женщина? Невозможно. Тут послышался легкий шум колес, и я увидел черного паренька на скейтборде. Подкатив к нам, он ловко затормозил и наклонился погладить собаку.

– Эй, я знаю эту породу. Зундель, верно?

– Да, гм, верно.

– Можно его погладить?

– Конечно. – Я все смотрел вслед уходящей паре. Мужчина догнал свою спутницу и бурно жестикулировал.

А когда я взглянул на паренька, игравшего с моей собакой, то первым делом заметил собачьи глаза. Они были желтые.

– Такая собака стоит целое состояние, а?

Ярко-желтые.

– Пошли, Ящик! Пошли! – Я сильно дернул его и потащил за собой по улице.

– Эй, мистер, чего это вы?

Я наклонился и, взяв пса на руки, бросился бежать.

– Эй, белый болван!

Я бежал и бежал, пока не подбежал к дому. Не дожидаясь лифта, я взбежал на шестой этаж к своей квартире. Если это правда, если они в самом деле оборотни, как говорил Как, почему же они не попытались убить собаку, как тот тип, сбросивший на нас кусок шифера? Я захлопнул за собой дверь и поскорее запер ее. Поставив Ящика на пол, я заглянул ему в глаза. Они снова были темными.

В тот вечер я опять посмотрел новости и нашел ответ на свои вопросы. Мне так кажется. Я нашел его, увидев последнее сообщение о массовом убийстве в Уайт-Плейнсе. Сообщалось, что убийца был мирный мужчина, до того не совершавший в своей жизни ничего странного. Просто однажды он зарядил автомат и начал убивать людей. Такое бывает, не правда ли?

В этом-то и кроется ответ. Такое бывает, потому что эти люди не знают, кто они такие, пока это не произойдет. А тогда они узнают. Женщина и паренек на улице еще не знали, но узна́ют. Узнают, когда совершат что-то ужасное, чудовищное, бесчеловечное, как тот тихий мужчина с автоматом. Если бы они увидели Ящика после, как тот тип в окне, то попытались бы его убить. Но до того они видят лишь милого песика шести месяцев от роду. И это было ответом на мой вопрос. Почему так много ужасного случается в эти дни? Да потому, что, если это правда и Ящик умеет распознавать их, мир снова наполнился этими… тварями. И помоги нам Бог.

Как я понял это? Или, точнее, как я могу утверждать это? Дело в том, что в тот вечер я вышел еще раз – проверить, прав ли я. Я позволял трогать пса всем желающим. Двадцать три. На одном маленьком участке этого большого города я насчитал двадцать три человека, от прикосновения которых глаза моего пса загорались.

Учась уходить

– Расскажи мне историю про Лапушку.

– Я уже рассказала тебе все мои истории про Лапушку.

– Брось, насколько я ее знаю, их должно быть сотни.

– Я рассказывала тебе про сигары?

– Нет!

– Лео, отец Лапушки, курит сигары. Однажды он купил пятьсот штук, и они как-то испортились – выдохлись или что-то в этом роде. В общем, однажды Лапушка вышла от него с большим пластиковым мешком сигар. Выглядело это довольно непривлекательно: как большой мешок дерьма… Она спросила меня, не знаю ли я парня по имени Джордж Рейнольдс, который когда-то был ее дружком. Нет, я не знаю Джорджа. Тем лучше: тогда у меня не останется неприятного чувства от того, что мы проделаем. Угу. А что мы проделаем, Лапушка?.. Мы залезем в его квартиру, потому что он на неделю уехал за город. И распихаем эти пятьсот сигар в каждый уголок, в каждую щель. В буфет на кухне, под кошачий ящик, в кофейную чашку… повсюду. И он будет натыкаться на них пять лет.

– И ты пошла?

– Спрашиваешь! Редчайший ведь был случай: Лапушкин план обходился без того, чтобы карабкаться на Бруклинский мост в полночь. И к тому же, согласись, идея была довольно забавная.

– Да уж. И что было дальше? Хочешь еще кофе?

– Нет, мне хватит. И вот мы отправились к Джорджу с этими сигарами. Его родители живут в том же доме. Лапушка постучала к ним в дверь, его мать открыла и вся затрепетала от радости. Ясно, они хорошо ладили и даже иногда обедали вместе. В общем, Лапушка изобрела завиральную историю, зачем ей якобы необходимо попасть к Джорджу в квартиру, и женщина дала ей ключ.

Мы вошли и принялись за работу, рассовывая повсюду сигары. Под подушку на кушетке, под саму кушетку…

– Похоже, у вас не очень богатое воображение.

– Погоди! Это лишь начало. Очевидных мест хватило минут на десять, но у нас еще оставались сотни этих чертовых штуковин. Сотни! Так что задача была серьезная. По одной в конверт каждой пластинки, под матрас на кровати, в тапочки, потом во все туфли в шкафу… Под конец мы уже отчаялись, придумывая, куда засунуть еще. Но – пристроили все, хотя и совершенно вымотались. Я больше не хотела видеть сигар до конца жизни, но была довольна, как мы справились.

– И ты потом слышала, что было, когда он вернулся?

– Погоди, ты выслушал лишь половину истории. Минут через десять после того, как мы закончили, Лапушка в своей неподражаемой манере вынимает из кармана стодолларовую банкноту и подносит к моему лицу.

– Откуда она взяла сто долларов? Она же вечно на мели.

– Знаю. И вот держит она эту прекрасную бумажку и говорит: «Я отдам ее тебе, если ты за два часа найдешь хотя бы четыреста восемьдесят из этих сигар. Оставшиеся двадцать – твоя фора».

– Ух ты! И что же ты сделала?

– Что я сделала? Сказала, чтобы засекала время. Разумеется, я начала искать. Ты сроду не видел, чтобы кто-то так быстро шевелился, поверь мне. И найти первые двести не составило труда. Я сама удивилась, сколько тайных мест запомнила. И необычных мест – пять в закрытом дипломате, пять под фотоувеличителем. Это было раз плюнуть.

Но потом вдруг у меня остался всего час, чтобы отыскать двести восемьдесят.

– А что делала она все это время? Сидела на кушетке и улыбалась?

– Хуже. Сидела на кушетке, улыбалась и курила одну из этих вонючих сигар. Мне хотелось ее убить. Один вид, как она сидит и наслаждается всем этим, сводил меня с ума. Я решила отыскать их, даже если меня хватит инфаркт.

– Молодчина!

– Молодчина чуть-таки не получила инфаркт. От этого можно рехнуться. Когда у меня осталось сорок пять минут, я чуть не спятила от отчаяния и стала искать в тех местах, где уже смотрела. Лапушка хохотала как сумасшедшая. Что, конечно, еще больше выводило меня из себя. Но тогда я предприняла мозговой штурм и решила проблему.

– И что это было? Погоди! Умираю, мне нужно в туалет. Не двигайся. Я сейчас вернусь.

Он вскочил и вылетел из комнаты. Его подружка закрыла глаза и улыбнулась, наслаждаясь воспоминанием, какое было лицо у Лапушки, когда та поняла, что сейчас что-то будет и она может и проиграть пари.

– Порядок, я вернулся. Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Давай, давай, продолжай, расскажи, как ты ее сделала. Если верить тебе, еще никто не мог перехитрить Лапушку Дилз.

– На этот раз я перехитрила. Знаешь как? Список. Вот и все. Я составила список всех мест, где уже смотрела, а потом, двигаясь по квартире, сверялась с ним.

– Ловко! Именно так. Просто методом исключения.

– Правильно. Единственная трудность заключалась в том, что потребовалось около пяти минут, чтобы найти бумагу и ручку и составить перечень.

– Но это сработало?

– Прекрасно! Когда осталось полчаса, я нашла триста пятьдесят. Тогда Лапушка занервничала! Стала пытаться отвлечь меня, размахивая сотенной и говоря: «Полчаса. Пошевеливайся!» И все такое.

– Потому что ты заставила ее заерзать! – Он удовлетворенно сложил руки и фыркнул при мысли о Совершенной Лапушке Дилз, которую заставили заерзать.

– Да, конечно, но мне все еще оставалось найти сто тридцать сигар. Я бегала по комнате со списком, находя сигары и, конечно же, следя, чтобы Лапушка считала точно. Ты знаешь, она надует тебя в две секунды, только дай. Это было хуже, чем спринтерский забег на три мили.

– Ладно, ладно, так что же было дальше?

– Ну так вот, осталось пятнадцать минут и сорок сигар. Она все время мешала мне, и я действительно запыхалась. Тогда я села на пол, закрыла глаза, как какой-нибудь чертов брамин, и стала повторять про себя: расслабься, успокойся, думай. Это заняло всего несколько секунд, поскольку тут меня осенило, что я недостаточно внимательно осмотрела туалет. Скорее туда! Вот оно. Над унитазом был шкафчик, где Джордж держал запас туалетной бумаги. Мы запихали по сигаре в каждый рулон, а их было двенадцать. Боже, я до сих пор помню точные цифры. Еще пять плавали в бачке.

– В бачке? Вы бросили их туда?

– Это Лапушка бросила, но я к тому времени смотрела везде. Еще несколько лежали на шкафчике, а несколько были спрятаны в полотенцах. Три – под раковиной, вместе со щетками и тряпками… Voilà.[8] Четыреста восемьдесят сигар.

– Браво!

– Но это еще не все. По пути обратно в комнату (а у меня оставалось еще две минуты) я увидела три штуки, заткнутые за фотографию на стене. И добавила их просто про запас. И вошла в комнату, прикурив одну.

– Она, наверное, умерла.

– Нет, она вела себя как настоящий профессионал и протянула мне сто долларов – вот так! Это произвело на меня впечатление, и я почувствовала себя слегка виноватой. Я ведь человек щедрый и великодушный и потому решила сделать широкий жест, как Сирано де Бержерак. Когда мы вышли на улицу, я повернулась к ней и сказала: «А теперь, прямо сейчас, я хочу пригласить тебя на стодолларовый обед. Мы профукаем все за один раз!»

– С ума сошла! На эти деньги ты могла бы гулять две недели.

– Верно, но ты должен признать, это был чертовски широкий жест.

– Да уж. И куда вы пошли?

– В «Коко».

– В «Коко»? Невероятно. Наверное, это был твой величайший обед?

– Самый лучший. Все было великолепно. Шоколадный мусс на десерт стоил больше, чем моя последняя юбка.

– Еще бы! И насколько потянул счет?

– Сто десять долларов. Заплатила я, а Лапушка дала чаевые.

– Большое дело – чаевые. Поздравляю, ты ее сделала!

– Не совсем.

– Почему?

– Ну, видишь ли, после обеда мы немножко прогулялись, и я не могла не спросить, откуда она взяла эти сто долларов. Ты знаешь, у ее родителей водятся деньги, но она никогда не просит. А получает меньше меня, то есть «Нищета Инкорпорейтед».

– Да, я бы тоже хотел узнать. И откуда же?

– Откуда? Цитирую дословно Лапушку Дилз: «О, нашла в ящике стола у Джорджа».

– Ха! Разве не типично для нее? У родителей брать унизительно, но стянуть у бывшего дружка – другое дело.

– И это еще не все. Еще она рассказала мне о своей находке в глубине другого ящика, где он, похоже, что-то прятал. Джордж – фотограф, но еще он занимается рисунками и живописью. И вот она сказала, что нашла рисунок, где невероятно тщательно, во всех подробностях был изображен гроб. Сначала она подумала, что это эскиз конверта для диска какой-нибудь рок-группы. Знаешь, какие гадости они изображают на обложках. Но потом Лапушка поняла, что для рок-группы это слишком тонко. Кроме того, на обороте было множество надписей, и все говорили одно и то же: Джордж Рейнольдс, даты его рождения и смерти, а потом строчка: «Он наконец научился уходить». Джордж спроектировал собственный гроб, до последнего гвоздя и надписи.

– Боже, это хуже, чем найти порнуху с его участием, верно? Извращение. Так парень заболел? То есть он умирает?

– Если верить Лапушке, нет, – во всяком случае, тогда не умирал.

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, что это таинственная штука. Ты знаешь эту ужасную газету, «Истина», которую продают в супермаркетах?

– Конечно, обожаю ее. В последней, которую я купил, был заголовок: «Я ПЕРЕСПАЛА С ИНОПЛАНЕТЯНИНОМ».

– Вот именно! Та самая! В том же номере была и статья о предрассудках и откуда они берутся. Помнишь?

– Нет, я прочел только про секс с инопланетянином, а потом кто-то спер газету у меня со стола на работе.

– Статья интересная. Там объяснялось, почему люди говорят «Будь здоров!», когда кто-то чихнет, или советуют не наступать на трещины на тротуаре… А еще о парочке предрассудков, про которых я никогда не слышала. Один из них вот какой: «Найди тайное место мужчины, и ты подтолкнешь его к смерти».

– И что?

– А то! Ты что, не видишь связи? Мы обыскали всю квартиру того парня, заглянули во все «тайные места», пряча дурацкие сигары, а потом – обрати внимание – Лапушка нашла рисунок. Мы подтолкнули его к смерти.

– Брось! Конечно, она его нашла, раз шарила у него в столе!

– Но послушай – Джордж сказал, что он не рисовал ничего подобного. Лапушка спросила про рисунок, а он не понял, о чем идет речь.

– О, какая ерунда! Погоди, ты все придумала, от начала до конца? Или что-то в этом правда?

Она облизнула губы и после долгой паузы покачала головой. Оба улыбнулись друг другу понимающей, интимной улыбкой. Она снова покачала головой. Хотя она еще не досказала страшный конец истории, который уже придумала, рассказ получился. Ее друг снова полностью захвачен, как будто они в постели и она подводит его к оргазму. Он страстно любил ее рассказы, и с самого начала это привлекало его в ней больше всего. Никогда он не знал женщины, столь искусной в придумывании историй.

А потом произошло нечто ужасное. Он думал о ее воображении, как в одно мгновение ей удается придумать такие вещи вроде рисунка гроба и суеверий, звучащих так правдоподобно: «Найди тайное место мужчины, и ты подтолкнешь его к смерти». Это случилось сразу, как только он закончил смаковать слова и мысли во второй или в третий раз. Между ним и ею возникло молчание. Она молчала, чтобы дать ему возможность впитать в себя историю (зная, что он любил какое-то время обдумывать ее рассказы в молчании), а он – чтобы посмаковать услышанное. Но в этом молчании, точнее, в своей половине молчания он совершил одно из тех страшных, болезненных открытий, которые так ранят своей правдой.

Они были вместе уже четыре года, и он прекрасно знал, что она нашла все его тайные места в первые же месяцы. Само по себе это не означало ничего страшного, потому что он любил ее и доверял ей. Но страшно было то, что впервые, на один момент – жестокий и потрясающий до основания – он возненавидел ее. Он возненавидел ее обаяние, ее добродушие, ее готовность мириться с его мерзким настроением и разочарованностью. Она сама не знала, в какой степени, но не раз спасала ему жизнь. Спасала своей силой, юмором и безгранично щедрой любовью. Он возненавидел ее за то, что ее щедрость растрачивалась на него – неплохого, но ничем не примечательного, посредственного человека. Разумеется, она нашла все его тайные места. Будь он квартирой Джорджа Рейнольдса, она бы легко разыскала все пятьсот сигар. Так почему же она любит его? Он и раньше задавал себе этот вопрос, но теперь понял, что часть его горечи исходила из твердого знания, что тому не было никакой причины. Она любила его вследствие некой собственной странности, а не из-за какой-либо его тайной силы или особого качества. Так долго он надеялся, что она сможет научить его тому, в чем была столь искусна сама, – жить щедро, иметь терпение, – и наконец показать ему самому, какими же редкостными достоинствами он обладает. Но ничего редкостного в нем не было. И в эти секунды повисшего между ними молчания он понял с жуткой окончательностью, какое место занимал в ее вселенной. Не учителя и не рассказчика. Всего лишь слушателя.

Паническая рука

Я только что прожил такой период жизни, когда один день мучительно перетекает в другой, все дурно пахнет, ничто не работает, ничто не улыбается, ничто не подходит одно к другому. Даже мои ноги по какой-то таинственной причине немного выросли, и мне пришлось купить три пары новых туфлей. Представьте такое. Может быть, мое тело, как змея, пыталось вырваться из своей старой, неудачливой шкуры и сформировать новую.

Посреди этой черной вакханалии я познакомился с Селин Девенант. Она жила в Мюнхене, в пяти часах легкой езды на поезде от Вены. Своим мягким бодрым голоском Селин читала новости на тамошней англоязычной радиостанции.

В пятницу вечером после работы я спешил на вокзал Вестбанхоф и рейсом «Розенкавалира» ехал в Мюнхен. Поезд и правда так назывался.

Иногда Селин сама приезжала в Вену, но не скрывала, что недолюбливает этот город. Я говорил ей, что для меня поездка на поезде – одно удовольствие и я жду не дождусь прокатиться. Так что мы пришли к молчаливому соглашению на время оставить все как есть: она будет встречать поезд в Мюнхене на вокзале Хауптбанхоф в одиннадцать тридцать вечера, и наш уик-энд будет начинаться там, среди встревоженных голубей, толкотни пассажиров и гудков поездов.

При первой моей волнующей поездке на Запад я совершил ошибку, купив билет в первый класс. Но даже там купе было забито уезжавшими на выходные людьми с кучей багажа. И на будущее я решил, что лучше покупать сидячее место во втором классе, приходить пораньше и прямиком направляться в вагон-ресторан. Если просидеть там до городка Аттнанг-Пухгейм, где поезд несколько освобождался, то, пробираясь обратно в свой второй класс, я мог выбрать себе место получше.

Все складывалось неплохо еще и потому, что на железной дороге очень недурно кормили. Как хорошо сидеть у широкого окна и есть, глядя, как мимо проплывают австрийские проселки. Перхтольдсдорф, Санкт-Пёльтен, Линц… Начальники станций в красных фуражках, машущие рукой. Фермеры с ничего не выражающими лицами в старых пикапах. Замершие столбами люди на полустанках в сельской глуши, глядящие, как мы громыхаем мимо. Беззвучно лающие собаки. Частенько я видел пасущихся оленей. В чистом поле зигзагами метались кролики.

Это уносило меня из моей жизни и приближало к Селин.

* * *

Как называется эта бело-розовая лилия с сильным запахом перца и пряностей? Не помню, но это один из моих любимых цветков. Первое, на что я обратил внимание, когда в тот вечер они вошли в вагон-ресторан, был именно он. У обеих в волосах было по этому чудесному цветку. А может быть, это было второе, на что я обратил внимание: было трудно не вытаращиться на их уникально разную красоту.

Высокая, роскошная женщина выглядела так, будто раньше была актрисой или, по крайней мере, красовалась на рекламном проспекте, с безукоризненным хрустальным бокалом шампанского в руке любуясь из высокого окна видом Манхэттена или Парижа. Теперь, на исходе четвертого десятка или только-только разменяв пятый, она начала новый тайм сильно и неодолимо. Если на ее лице и были морщинки, то они лишь придавали ей более соблазнительный, опытный вид. Цветок за ее ухом говорил о чувстве юмора, о способности улыбаться миру. Цветок за ухом дочери говорил о внимательной матери, довольной своей дочерью. Редкое сочетание.

У девочки были такие же рыжеватые волосы и большие круглые глаза, как и у матери. По крайней мере, я принял ее за мать. Они были слишком похожи – старшая и младшая версии одного и того же великолепного лица. Такого, каким станет лицо девочки лет через двадцать, если ей повезет.

Изрядную часть каждого дня я проводил в мыслях о Селин и о том, как между нами все сложится. Я хотел, чтобы сложилось, и надеялся, что она хочет того же. Мы не строили долгосрочных планов, потому что такого рода разговоры начинаются лишь после того, как обследуешь новые земли ваших отношений и хорошенько подумаешь, куда же направиться по застолбленному участку. У нас было много общих склонностей, мы не могли насытиться друг другом в постели, но самое лучшее – мы всегда знали, что нам есть о чем поговорить. Когда мы были вместе, мы очень редко замолкали, да и то лишь затем, чтобы в тишине удовлетворенно помурлыкать, и это мурлыканье – настоящее электричество любви.

Если я начинал думать о Селин, почти ничто не могло отвлечь меня от моих мыслей. А когда в вагон-ресторан вошли мать и дочь, я думал о ней. И был потрясен, осознав, что все мои мысли о Селин испарились при виде того, как две эти изумительные красавицы направились через весь вагон… к моему столику.

– Не возражаете, если мы присядем здесь?

Вагон был заполнен примерно на треть, и свободных столиков хватало. Почему им захотелось сесть именно здесь? Я привлекательный мужчина и, вообще-то, женщинам нравлюсь, но не настолько, чтобы кидаться ко мне через все помещение. Особенно если сами они выглядят как эти.

– Пожалуйста. – Я привстал и жестом указал на пустые стулья.

От волос обеих исходил цветочный аромат. Девочка, улыбаясь и покраснев от смущения, не смотрела на меня. Выдвинув стул так резко, что чуть его не опрокинула, она в последний момент подхватила его двумя руками.

Ее мать рассмеялась и приложила руки к щекам.

– Бедная Хайди. Она так хотела произвести на вас впечатление. Увидев, как вы идете по перрону на вокзале, она прямо выскочила из поезда, чтобы посмотреть, в какой вагон вы сядете. А потом специально выжидала, чтобы не выдать своего нетерпения.

Девочка бросила на мать кинжальный взгляд: та выболтала ее тайны и выставила их на смех. Мне не показалось это смешным, и с дружелюбной улыбкой, чуть пожав плечами, я попытался сказать ей об этом. Вся красная, словно обгорела на солнце, она исподтишка бросила на меня лишь один взгляд, а потом больше не смотрела.

Мать покачала головой, по-прежнему улыбаясь, и протянула свою изящную руку.

– Франческа Полд. Это моя дочь Хайди. А вы?..

Я представился и пожал теплую руку женщины. Она задержала ее на несколько секунд. Я заглянул ей в глаза, не говорит ли она мне что-то этим, но увидел в них лишь: «Интересно, да?» Франческа широко улыбнулась и села.

Гм-м-м-м.

– Что вы читаете? Албанские сказки? Звучит интересно. – Без спроса она взяла книгу, открыла и начала читать вслух – «Хотите верьте, хотите нет. Да снизойдут все блага на того, кто слушает!»

Обе, мать и дочь, рассмеялись. Смех был совершенно одинаковый, разве что у одной звучал выше и моложе, а у другой глубже и опытнее. Это было очаровательно.

– Какой забавный способ начинать рассказ! Это волшебные сказки? – Она положила книжку на стол, и ее тут же взяла девочка.

– Да. Люблю читать сказки. Это мое хобби.

Женщина кивнула. Ее лицо выразило полное одобрение. Я набирал очки.

– А чем вы зарабатываете на жизнь?

– Продаю компьютеры в страны Восточного блока.

– Продаете компьютеры и читаете сказки? Разносторонний человек.

– Вы очень любезны, но это, вероятно, просто тяжелый случай задержки в развитии.

Мои слова вызвали смешок и еще одну одобрительную улыбку.

Женщина подняла руку, привлекая официанта, и тот, как ястреб, подлетел к нашему столику. Мир делится на тех, кто умеет привлечь внимание официанта, и тех, кто не умеет.

Тем, кто умеет, достаточно лениво или устало приподнять палец, и официанты тут же вскидывают голову, словно на их тайной частоте прозвучал какой-то секретный радиосигнал. И подходят через несколько секунд.

А те, кто не умеет, могут сколько угодно щелкать пальцами, да хоть из кожи вылезать, но все бесполезно. Их не слышат и не видят, хоть умри. Франческа Полд умела подозвать официанта. Что и неудивительно.

Мои спутницы сделали заказ, и наша беседа продолжилась. Девочка притворилась, что углубилась в мою книжку сказок, но я замечал, что она то и дело отвлекалась, и ее глаза – внимательные и любопытные – следили за мной. Прекрасные глаза. Большие и живые, они были как бы наполнены влагой, отчего казалось, что она вот-вот заплачет. И тем не менее это их свойство придавало им еще большее своеобразие и привлекательность.

Мамаша любила поболтать, и, хотя говорила она по большей части довольно интересные вещи, отключиться от ее монолога было так же легко, как и настроиться на него. Я ловил себя на том, что все больше и больше интересуюсь дочкой. Когда им принесли поесть, я увидел свой шанс.

– Какой твой любимый предмет в школе, Хайди?

– Ма-ма-ма-те-ма-ма-тика. – Ее челюсть так и прыгала вверх-вниз.

– Этим ты и хочешь заняться, когда вырастешь?

Она покачала головой и с улыбкой указала на меня:

– К-к-к-комп-пьютерами.

Девочка страдала мучительным заиканием, слоги повторялись, как пулеметные очереди, и от волнения она заикалась еще сильнее. Но также было ясно, что ей хочется поговорить со мной. Ее мать не делала никаких попыток прервать ее или объяснить, что Хайди сказала, даже когда трудно было разобрать какое-нибудь слово или фразу. Мне это понравилось. Они, видимо, договорились между собой, чтобы, преодолевая свой недостаток, девочка выросла с привычкой самостоятельно сражаться в собственных битвах.

Я уже поужинал, но, увидев, какую крупную и свежую землянику им принесли, тоже присоединился к их десерту. Мы сидели втроем и ложками поедали ее, пока с неба не исчезли последние признаки дня. Когда мы встали из-за стола, за окном было совсем темно.

– Где ваше место?

Я улыбнулся:

– Вы хотите спросить, в каком классе я еду? Боюсь, что во втором.

– Прекрасно! И мы тоже. Не возражаете, если мы подсядем к вам?

Мне нравилось смотреть на этих женщин, но я уже начал уставать от моторчика во рту мамаши. Мы с Хайди все чаще обменивались взглядами. Будь моя воля, я бы весь остаток пути до Мюнхена (они ехали туда же) с удовольствием просидел наедине с девочкой и ее заиканием.

Несмотря на свое умение подозвать официанта, Франческа, похоже, ошибочно полагала, будто красота также дает ей лицензию до бесконечности рассуждать обо всем. Я пожалел ее дочь, вынужденную терпеть это изо дня в день всю жизнь.

Но что я мог сказать? «Нет, я не хочу с вами сидеть»? Я бы мог, но это было бы грубо и неправильно. Ладно, мы будем сидеть вместе, и Франческа будет говорить, а я попытаюсь сделать поездку для Хайди немножко приятнее.

Как обычно, большинство купе пустовали. Устроившись, Франческа полезла в сумочку и вытащила пачку сигарет. Что удивило меня, поскольку до сих пор она не курила. Это были «Кэмел» без фильтра, и она глубоко затянулась. Пока она дымила, мы с Хайди болтали о компьютерах и о том, что она уже умеет на них делать. Девочка много знала, и я задумался, что она будет делать со своими знаниями, когда вырастет. В этом преимущество работы с компьютерами – им не надо ничего говорить, а они все равно понимают ваши приказы. Даже если Хайди не избавится от своего заикания, компьютеры будут для нее хорошим занятием, так как она сможет прекрасно, успешно работать, не произнося ни слова.

В юности страдать таким дефектом речи, должно быть, по-своему так же страшно, как иметь безобразные прыщи. Только прыщи обычно проходят с возрастом. А заикание остается и не зависит от даты рождения и чувства собственного достоинства своей хозяйки.

Она так старалась говорить! О чем бы мы ни беседовали, у нее было что сказать, но слова складывались так медленно и мучительно, что порой я буквально забывал предмет разговора, пока Хайди добиралась до конца фразы.

Один раз, когда мы говорили про компьютерные игры, она совершенно зависла на названии своей любимой, и матери пришлось прийти ей на помощь.

– Игра, которую она так любит, называется «Паническая рука». Вы играли в нее когда-нибудь?

– Нет, даже никогда не слышал.

Девочка попыталась объяснить, что это за игра, но, когда так ничего и не получилось, сдалась и сникла. Я понял, что она вот-вот расплачется. Как она ни старалась, но проиграла еще один раунд своему внутреннему врагу – ярким контрастом к своей великолепной матери, которая запросто могла бесконечно вести свой скучный монолог.

Но даже мать на некоторое время умолкла. Девочка смотрела в окно, красная, сжав губы, пока Франческа улыбалась мне и курила одну сигарету за другой.

Вдруг Хайди посмотрела на меня и сказала:

– В-вам н-не к-к-кажет-т-тся, ч-ч-что к-к-курить – т-так шик-карно? М-м-мне – да.

Я пожал плечами:

– Пробовал в молодости, но так и не пристрастился. По-моему, это хорошо смотрится в кино.

Услышав это мягкое возражение, девочка съежилась на своем месте, словно я ее ударил. Неужели она так чувствительна?

Глядя на нее, я пытался поймать ее взгляд и подмигнуть, когда мать проговорила:

– Я бы хотела переспать с вами. Я бы хотела переспать с вами прямо сейчас. Прямо здесь.

– Что вы сказали? – Я взглянул на Франческу. Она поднесла руку к блузке и расстегивала ее.

– Я сказала, что хочу переспать с вами. Здесь.

– А как же ваша дочь?

– Она выйдет в коридор. Мы можем задвинуть занавеску. – Ее рука продолжала двигаться по пуговицам.

– Нет.

Блузка распахнулась; сквозь красивый сиреневый кружевной лифчик просвечивала звездно-белая тайна кожи.

– Послушайте, Франческа. Постойте, а? О боже. Подумайте о вашей дочери!

Женщина посмотрела на девочку, потом снова на меня:

– Можете переспать и с ней. Предпочитаете ее? Я могу выйти! – Она громко рассмеялась, подмигнула Хайди и стала застегиваться. – Видишь, милая, иногда я тебе не нужна. Достаточно найти мужчину, занимающегося компьютерами.

– Эй, хватит. – Наконец взяв себя в руки, я встал, собираясь выйти.

– Н-н-не ух-х-ход-д-дите, п-п-пожалуйста! – Девочка крепко схватила меня за руку и не отпускала. На ее лице читался страх и стыд. Она встала со своего места и обхватила руками мою шею. – Пожалуйста, не уходите, пожалуйста. Я уб-уб-беру ее!

Обняв ее, я медленно снял ее руки с моей шеи, одновременно подталкивая обратно на место. Усадив девочку, я обернулся к Франческе… Которой там не было. Которой не было нигде. Я стоял спиной у самой двери, и она не могла обойти меня, чтобы выйти.

Разрываемый сильнейшей тягой бежать отсюда к чертовой матери и неодолимым любопытством узнать, что же такое тут происходит, я все-таки застыл на месте и стал ждать чего-то, что подскажет мне следующий ход.

Поезд начал замедлять движение, и по трансляции объявили, что мы подъезжаем к Розенхайму, последней остановке перед Мюнхеном. Я сел. Хайди скользнула ко мне. И тут она сделала нечто непозволительное, отчего я содрогаюсь даже сейчас. Очень нежно она взяла мою руку и засунула себе под юбку, между ног. Прошла миллисекунда, прежде чем я попытался вытащить руку. Но не мог, потому что девочка удерживала ее там и была сильнее, гораздо сильнее меня. И меня больше напугала эта сила, а не то, где находилась моя рука. Сколько было лет этой девочке? Одиннадцать? Двенадцать? Но двенадцатилетний подросток не может обладать такой силой.

Когда Хайди заговорила, я услышал голос вполне нормальной девочки без всякого заикания.

– Она что, не понравилась вам? Скажите, что вам нравится, и я сделаю для вас это. Обещаю. Что угодно!

– Что ты делаешь, Хайди? Что ты делаешь?

Ее рука еще крепче сжала мое запястье. Очень, очень крепко.

– Разве она не показалась вам шикарной? Цвет ее волос и как она курила «Кэмел»? Вот такой буду и я. Вот такой я хочу стать, когда состарюсь. Вот такой я хочу сделаться. – Она прищурила глаза. – Вы мне не верите? Вам это не кажется шикарным? Вот такой я буду, и все мужчины будут хотеть меня. Все захотят потрогать меня и послушать, что я говорю. Я знаю много историй и прочего. И смогу сказать все, что захочу.

– Но почему не можешь сказать сейчас?

Она сдавила мне руку так, что я вскрикнул.

– Потому что заикаюсь! Вы слышали! Думаете, я прикидывалась? Я ничего не могу с этим поделать.

Я бросил свои попытки вырваться.

– Но сейчас ты же говоришь нормально.

– Потому что ваша рука там. Мужчины будут все время хотеть меня, потому что я буду говорить, как она. Я буду красивой и буду красиво говорить.

– Это ты создала ее?

Она чуть ослабила свой захват и посмотрела на меня, ожидая реакции.

– Да. Она вам не понравилась? Она нравится всем мужчинам. Они всегда хотят ее. Что бы она ни попросила, они говорят «да». А раз они хотят ее, то захотят и меня. Потому что я буду такой.

У меня был выбор – подыгрывать и притворяться или сказать правду в надежде, что…

– Она слишком много говорит.

Хайди перестала сжимать мою руку, но продолжала удерживать ее под юбкой.

– Что вы имеете в виду?

– Она слишком много говорит. С ней скучно.

– С-ск-ск-кучно?

– Да. Она слишком много говорит о себе, и часто это неинтересно. Я перестал ее слушать. Я больше смотрел на тебя.

– Почему? Она не показалась вам красивой?

– Красивой, но скучной.

– Другим мужчинам так не казалось! Они всегда хотели ее! И всегда ее получали!

– Не все мужчины одинаковы. По мне, с женщиной должно быть интересно.

– Это важнее, чем быть красивой? – Она словно задавала мне вопросы из опросного листа. И мне оставалось только отвечать.

Практически весь остаток пути до Мюнхена она задавала мне вопросы о «Франческе». Как мне понравился ее голос? А что могу сказать про ее фигуру? Что было не так в ее болтовне? Захотел бы я переспать с ней, если бы она была одна?

Я так и не узнал, кем… была эта женщина. По понятным причинам мне не хотелось сердить девочку или еще больше ее расстраивать. Я по мере сил ответил на все вопросы, а их, поверьте мне, было немало. Я отвечал до самого Мюнхенского вокзала, где она встала, когда поезд замедлил ход, и сказала, что ей нужно идти. Ничего другого, ничего больше. Отодвинув стеклянную дверь, напоследок улыбнулась мне и ушла.

* * *

Мое мнение о том, что же это было? Я перебрал множество вариантов. Что у нее было представление о совершенной женщине, какой бы она хотела стать, и она создала ее из своего несчастья, чтобы занять ее место, когда сможет влезть в ее взрослую оболочку. Но она была мала и наделала ошибок. То, что девочке кажется шикарным и сексуальным, у нас, взрослых, часто вызывает улыбку. Это одно предположение. А может, Хайди была ведьмой, играющей в свою версию «Панической руки» – игры, которую я, естественно, попытался отыскать, но так нигде и не нашел. Или же… Не знаю. Это звучит совершенно глупо и беспомощно, но я не знаю. Извините, если вас не удовлетворил мой ответ.

Я видел Хайди еще один раз – последний. Сойдя с поезда, я увидел, как она бежит по перрону в объятия симпатичной пары, которая с восторгом ее встретила. Мужчина взял девочку на руки и не выпускал, а женщина непрестанно целовала. Хайди не обернулась. А я держался на расстоянии.

Я шел сзади подальше от них и был рад, что она меня не видит. А потом увидел Селин. И знаете, кто пришел с ней в столь поздний час? Фиона. Очаровательная Фиона – ее дочь.

Медведю в пасть

Дело было так. У Уильяма Линда никогда не водилось денег. До тридцати лет ему хотелось всего, но он не получал ничего. Серебристые автомобили, вечерами проносящиеся мимо по левому ряду, их приборные щитки, как далекие города зеленого света, посылающие тайные послания.

Вот чего ему хотелось: серебристых автомобилей.

Женщины, выходящие из лимузинов, выходящие из дорогих магазинов, из аэропортов, выходящие на солнце женщины в темных очках.

Вот чего ему хотелось: женщин в темных очках.

И еще много чего – вы сами понимаете.

Линд усердно работал, но из этого не получалось ничего хорошего. Он работал от звонка до звонка, но денег хватало только на оплату счетов, и все. Когда вы бедны, вы мечтаете разбогатеть, так как уверены, что дорогие вещи делают жизнь лучше. Да, улучшают, но, когда вы богаты, это «лучше» приобретает новые очертания. Чего бы еще новенького? Неискушенному Линду виделось лишь шелковистое, как на страницах журналов, мерцание супермоделей с высокими голубоватыми бокалами в руках, с настоящими латунными пряжками на чемоданах, посреди неестественно пурпурных лавандовых холмов на юге Франции.

У него была девушка – не помню, как ее звали, – которая дала ему ценный совет: если у тебя нет денег, смотри, что с ними делают Они, чтобы хотя бы знать, куда их деть, когда заведутся свои. Линд не сомневался, что когда-нибудь деньги у него заведутся. Тут и говорить не о чем.

Они ходили в музеи. Они употребляли определенные выражения. У них волосы были подстрижены вот так. Они говорили, что читают Шекспира. Он составил список на трех страницах. В ресторане Они отсылали еду обратно на кухню. Ставили свои автомобили как попало, не интересуясь, помешают ли кому-нибудь.

Когда список был составлен, больше всего Линда восхитило, что ведь и он может кое-что из этого! Если накопить немного денег, он тоже может подстричься вот так. Сборник Шекспира стоит всего ничего, как и билет в музей. И любой может заучить определенные выражения.

А еще многие из Них проходили фазу, когда изображали, будто бы ведут тяжелую жизнь на земле, а не парят в нескольких дюймах над ней. При всех своих деньгах Они облачались в грубые штаны и рабочие рубахи. Х/б. Мужчины отращивали трехдневную щетину и ходили без галстука. Их женщины носили простые хлопковые юбки и резиновые украшения. Богатые были не как все, но иногда, на время, притворялись, что они такие. И Линд разыгрывал как раз один из тех случаев. Счастливчик Линд!

Он быстро научился изображать богача и сделал это своим хобби. Когда выдавалось несколько часов свободного времени, он читал «Короля Лира» и даже заучил некоторые строчки – просто на случай, если когда-нибудь его проверят, и тогда он сможет доказать, что не лыком шит!

…Но несчастье меркнет

Пред большею напастью. Например:

Ты прибежал, спасаясь от медведя,

К бушующему морю – ты свернешь

Медведю в пасть.[9]

Он научился распознавать марки Их духов, узнал, где Они делают покупки, какие омлеты заказывают.

Его «бушующим морем» были его бедность и безумная, убийственная реальность. И если притворяться богачом было неверным и безнадежным занятием, вроде как созерцать невозможное, прижавшись носом к стеклу, то он, по крайней мере, был готов в любое время свернуть «медведю в пасть».

Чудо этой истории заключается в следующем: Линд выиграл в лотерею. Купил билет за пять долларов и выиграл двадцать миллионов. Двадцать миллионов долларов! Если бы вы захотели избавиться от них за год, вам пришлось бы тратить почти по пятьдесят пять тысяч в день. Или можно купить реактивный самолет, целый жилой дом или государственный долг какой-нибудь маленькой страны в Африке или на островах Карибского моря. Линд принес свои деньги к шаману.

– Что вы сделаете, если я дам вам эти деньги?

Шаман был стар и мудр, и однажды он создал для себя деньги, но они принесли ему одни беды.

– Мне не нужны ваши деньги. Вам-то что нужно? У вас есть все, о чем вы мечтали. Идите и купите «порше». В аэропорту вас ждут женщины в солнечных очках. Прокатитесь на «конкорде»!

Он посмотрел Линду в глаза и увидел, что у того, конечно, есть все, чего он желал, но реальность ужасно его пугает.

– Я хочу вернуться туда, где я был молодым и бедным, но вернуться туда с этими деньгами в кармане. Вы можете мне это устроить?

– Да, но это ничего не изменит. Вы когда-нибудь читали Успенского? Он написал про это целую книгу. Вы будете вести себя иначе, но останетесь тем же человеком, так что разницы не будет никакой… Впрочем, для начала мысль неплохая. Приходите с действительно хорошей идеей, и я выполню ее для вас бесплатно.

Линд с подозрением посмотрел на него:

– А сколько вы обычно берете?

– В зависимости от того, что у меня просят. Обычно за то, что вы только что сказали, я беру около тысячи долларов.

– Почему около тысячи?

– Потому что если взять меньше, это покажется подозрительным, а если больше, я окажусь неконкурентоспособен.

– А вы сами ничего не можете посоветовать?

– Ну, на первый взгляд, мне кажется, вы потратили кучу времени на изучение того, как ведут себя богатые, когда они ведут себя как богатые. Это все равно что изучать актерское ремесло, наблюдая, как актеры играют актеров. Но парни вроде Марлона Брандо не играют актеров: просто он – Марлон Брандо, а этот парень – крутой актер. Верно?.. Богатые, когда они богаты, не думают, что делать; они просто богаты – и все. Вам нужно лишь выяснить, как это почувствовать.

Линда обрадовали эти слова.

– Именно! Можете вы дать мне почувствовать, каково это – почувствовать себя богатым?

– Извините, это не по моей части. У вас теперь куча денег. Ну и как вы себя чувствуете?

Линд уставился в пол.

– Чувствую, что лучше бы их не было. Как будто они чужие, а я просто нашел их в сумке на скамейке в парке. – Он покачал головой. – Как будто я должен их вернуть.

– Ерунда! – Шаман (его звали Венаск) похлопал Линда по колену. – Погодите-ка минутку! Мне тут пришла в голову одна мысль. – Он встал и, сделав Линду знак рукой оставаться на месте, вышел, а вскоре вернулся с кожаной курткой. – Вот, наденьте.

Линд встал и натянул ее. Она была похожа на те куртки, что носили летчики во время Второй мировой войны, с меховым воротником, потертая и исцарапанная.

Через мгновение куртка стала покрываться шерстью.

Это напоминало ускоренную съемку распускающихся весной цветов.

Линд, вскрикнув, скинул куртку и бросился из комнаты, но Венаск спокойно удержал его.

– Что это за чертовщина?

– Это Куртка Добродетели. Если ее наденешь и она покроется шерстью, значит в вас еще остались честность и простодушие. А если ничего не вырастет, значит все умерло. Где-то в душе вы все еще добрый человек. Запутавшийся, но добрый. Добродетельный человек с двадцатью миллионами долларов. И что вы собираетесь с ними делать?

На этот вопрос Линду было ответить не легче, чем решить, что делать со своим будущим.

Венаск, старавшийся не давать людям небесных откровений, пожалел его, ясно видя, что его растерянность проистекает из его добродетелей. Линд слишком забил себе голову мыслями о богатой жизни и сам не догадывался, что он потенциальный святой.

Поняв это, Венаск несколько отбросил свои принципы и еще немножко подтолкнул его в правильном направлении.

– Вы когда-нибудь замечали, что у вас в кармане всегда денег не столько, сколько вы думали? Заглядываете в бумажник, полагая, что там десять баксов, а там тринадцать? Или восемь? А куда делись остальные? Те, что, вы думали, у вас есть? Вы когда-нибудь задумывались об этом?

– Нет.

На лице Линда не отразилось ничего, позади глаз не вспыхнули лампочки осознания, всплывающего из самого нутра, – ничего.

Венаск покачал головой. Возможно, парень так никогда и не станет святым. Просто богатый и тупой. Вот что случается, когда побудешь какое-то время богатым: вся прежняя растерянность, с которой было бы так интересно повозиться, все вопросы исчезают без следа. Богатство приносит спокойствие и самодовольство. Зачем думать «Почему я?» или «В чем тут смысл?», когда карманы полны?

В этом и заключалась хитрость их плана. Все больше и больше людей становятся богатыми, все меньше и меньше людей задумываются о смысле. Линду придется это выяснить для себя. Венаск сам это выяснил, но с большим трудом.

– Выслушайте меня внимательно, Линд. Куда деваются эти лишние деньги? Вы думаете, что потратили их? Или они у вас вывалились? Задумайтесь – у вас было десять баксов. А если, когда вы смотрите, у вас их восемь или тринадцать – тут что-то не то. Идите домой и подумайте об этом. Конец дискуссии.

Линд уселся в своей квартире еще более растерянный, чем когда-либо. Он знал, что Венаск не шарлатан; магия и интуиция так и искрились в нем, как бенгальские огни на Четвертое июля. Шаман говорил загадками и намеками, и он был скромен.

Так что же он имел в виду?

В последующие дни, вплоть до того времени, когда он положил свое богатство в банк и жизнь закрутилась чертовым колесом, он проверял свой бумажник.

Утром он клал туда два доллара и тридцать девять центов, но в четыре часа пополудни там оказывалось четыре доллара и одиннадцать центов, а однажды он нашел там даже пятнадцать долларов и сорок пять центов.

На следующий день Линд снова клал туда, внимательно пересчитав, ровно два доллара и тридцать девять центов. Но конечно же, к концу дня сумма всегда вырастала или уменьшалась до совершенно другой. Неужели такое происходило с ним всю жизнь? Даже когда он был беден и думал, что знает в лицо и с изнанки каждый доллар в кармане? Неужели такое возможно?

Он накупил книг и журналов по финансам и читал их до тех пор, пока ему не стало казаться, что глаза плавятся в глазницах. Он разговаривал с финансистами, банковскими служащими, мошенниками. Каждый рассказывал ему что-нибудь свое, всегда что-то новое. Получалось, будто они говорили на разных языках, хотя считалось, что все они говорят о деньгах. Текущие активы, офшорные фонды, пролонгация кредита, драгметаллы, арбитраж, черный нал.

Чтобы проверить зреющую теорию, он спросил одного видного консультанта по финансам, каковы шансы пролонгации кредита в драгметаллах, если он возьмет свой индивидуальный пенсионный счет и однорядную скидку на амортизацию и проведет через менажницу «Кумпол» в фонд Вертуна-Болтуна?

Консультант ответил, что это чертовски рискованно, но возможно.

Линд вернулся к Венаску и с суровым блеском в глазах сказал:

– Это деньги! У них свой язык. О них можно сказать что угодно, и люди думают, что понимают. Но на самом деле никто не знает, о чем идет речь. – И он рассказал Венаску о своей встрече с консультантом.

– Теперь у вас котелок варит! – улыбнулся шаман. – Так вы заметили эту штуку с деньгами в кармане?

Линд кивнул и рассказал о заколдованных двух долларах и тридцати девяти центах. Венаск так обрадовался, что по-детски захлопал в ладоши:

– Верно! И?..

Линд посмотрел ему прямо в глаза и сказал нечто безумное:

– Я хочу поговорить с деньгами. Я хочу, чтобы вы меня самого превратили в деньги и я смог бы задать им вопросы на их собственном языке.

– Блестяще! – вскричал Венаск и превратил новоиспеченного миллионера в долларовую бумажку.

* * *

Вам известна фраза «деньги говорят»? Они говорят. У них нет ударений, дифтонгов, седилей или умляутов, потому что их язык – это постоянный гул, который не прекращается и который сами они всегда безошибочно понимают.

Каждая монетка, каждая облигация, каждая зеленая, голубая или красная ценная бумажка что-то говорит, и другие им подобные все время их понимают. Деньги не знают границ или высоты над уровнем океана, азимута или долготы. Они крайне эгоистичны и знают прежде всего лишь собственную ценность, а потом ценность себе подобных. Все остальное не имеет значения. А им подобные – это сотни миллионов кусков дерева или камня, раковин или чего угодно, что можно когда-нибудь конвертировать в деньги.

Так что они говорят, но никто их не слышит или не понимает.

* * *

Будучи долларовой бумажкой, Линд перешел из крокодилового бумажника какого-то богача в потертый карман продавца газет, потом к женщине с длинными ногтями… А потом понял, что ему не нужны люди, чтобы ходить, где вздумается. Он свободен делать все, что хочет.

Долларовый банковский билет Уильям Линд быстро освоил язык денег, но прошло немало времени, прежде чем он узнал их величайшую тайну. Это случилось лишь после того, как его положили на зловеще огромный счет на Больших Каймановых островах и посвятили в План.

Еще задолго до того, как об этом задумались философы, деньги (или товарообмен, валюта, платежные средства) открыли свободную волю. Единственным препятствием являлось то, что без человека у них не было ни значения, ни изготовителя. И потому они дожидались своего времени, обсуждая это в своем обширном и все растущем сообществе. И наконец составили свой План.

Поскольку и те и другие были беспомощны друг без друга, но денег было гораздо больше, чем людей, они решили: пусть человек думает, будто он главный. Он мог поклоняться им или относиться как к грязи, презирать или играть на бирже до скончания своих дней, но, как с ребенка, считающего, будто родители делают то, что он им скажет, деньги не спускали нежных глаз со своего создателя и помалкивали. Пока, думали они, не будут совершены настоящие ошибки. Потом потихоньку, как швейцарские банкиры, деньги выступили на сцену и стали производить необходимые изменения: там вызвать крах, тут создать картель, погубить карьеру какого-нибудь кандидата от Демократической партии, дать личности вроде Уильяма Линда в карман больше, чем тот ожидал.

К тому же деньги были игривы и имели прекрасное чувство юмора. Они подшучивали над людьми, выпрыгивали у них из карманов или запрыгивали туда, зачастую так тонко, что никто не замечал. Они были как быстро перевоплощающийся артист с крайне немногочисленной, но благодарной и разбирающейся в искусстве публикой. Время от времени находились даже люди, догадавшиеся или выяснившие, что происходит, но хранившие молчание, поскольку своим приспешникам деньги твердили одно: мы знаем что делаем, так что, пожалуйста, помалкивайте об этом, и мы позаботимся о вас.

Линд спросил, почему одни люди так богаты, а другие так бедны.

Потому что Бог передал заботу об этой стороне жизни деньгам, и они стараются как могут, но совершенных систем не бывает. Существует неравенство.

Бог? Неравенство? Линда это рассердило! А знают ли они, что такое просто хотеть всего? Не нуждаться, а хотеть, не важно чего – новой ли краски на стены или билета на футбол? Но ты не можешь себе позволить ни того ни другого, потому что должен расплатиться по счетам. Знакомо им такое слово: «расплатиться»? Знакомо. Они рассмеялись и велели ему не валять дурака – что ты, мол, как человек, право слово.

Он проснулся на кушетке в комнате Венаска. Старик пил чай со льдом.

Линд сел и ткнул в него пальцем, словно это шаман был во всем виноват:

– Деньги имеют собственный ум и делают что хотят!

– Правильно. – Венаск отхлебнул чаю.

– И потому, что я делаю со своими деньгами, не имеет значения. Я могу потратить их все на баб или заняться благотворительностью. Потому что они могут пойти туда, а могут не пойти. Могут помочь, а могут не помочь. Может быть, какая-нибудь несправедливость вроде неравенства все изгадит!

– Правильно.

– Ну и что же мне тогда с ними делать? Как, черт возьми, я стану здесь счастлив?

Венаск улыбнулся:

– Вы были счастливы, изучая, что такое быть богатым. Почему бы не продолжить то же самое, но уже с деньгами? Продолжайте изучать, как использовать деньги на хорошее дело, чтобы, если когда-нибудь придет момент, знать, что с ними делать.

Линд нахмурился:

– Но тогда я не сомневался, что когда-нибудь разбогатею. А теперь совсем не уверен, что деньги разрешат мне пользоваться ими, как я захочу.

– Покажите им, что знаете что делаете. Убедите их в своей правоте.

И с тех пор люди говорили об Уильяме Линде как о сумасшедшем. Он разговаривал с деньгами. Беседовал с ними! Он тратил свои миллионы (пока имел их) странными, не поддающимися расшифровке способами. Когда его спрашивали, что он собирается делать, он лишь пожимал плечами и отвечал:

– Не спрашивайте меня, я просто делаю, что мне велят.

После выпуска

Почему сердце бьется, сигареты горят, а некоторые собаки хорошо пахнут? На это есть ответы. Ответы есть на всё, если внимательно приглядеться, но на этот раз Льюису Кенту не дали возможности приглядеться. Что случилось, то случилось, и он уже не мог ничего с этим поделать.

Он проснулся от звонка. Резкое, зловредное дребезжание, которое он узнал даже сквозь сон.

– О боже!

Льюис повернулся на кровати и увидел лицо, которое давно не вспоминал и еще дольше не видел – пятнадцать лет: Дерил Сипп. Дерил Сипп застонал на своей койке у противоположной стены и надвинул на лицо подушку.

Восемнадцатилетний Дерил Сипп, еще до окончания школы принятый в Тафтс. Дерил Сипп, державший в шкафу шесть флаконов итальянского одеколона. Дерил Сипп, у которого была девушка в городе и еще одна в Нью-Йорке.

– Разве сегодня не суббота? Почему, черт возьми, еще не суббота?

На это ушло немало времени, но к тридцати двум годам Льюис Кент смог наконец назвать себя счастливым человеком. У него была интересная работа, жена, считавшая его сексуальным, и маленькая дочка, которая не засыпала вечером, пока папа не подоткнет ей одеяло.

Кент пришел в себя в колледже после несчастного периода учебы в снобистской привилегированной школе для мальчиков в Нью-Гемпшире, где учителя заводили себе любимчиков и двадцать раз в году выпадал снег.

Вскоре после окончания школы ему, однако, стала сниться она и ее обитатели. Это не было кошмаром, но часто он просыпался, выпучив глаза и едва переводя дух. В этих снах контрольные по алгебре, легкоатлетические кроссы и запах столовской еды были так же реальны, как много лет назад.

В этих снах ему снова было шестнадцать или семнадцать и он вбегал в класс, завязывая на ходу галстук, или с екающим сердцем входил на контрольную по истории.

Но Кенту хотелось оставить это время как можно дальше в прошлом. Его жена не раз замечала, что он редко рассказывает о своих школьных годах. Он отвечал в своей спокойной и мягкой манере, что не очень-то весело вспоминать о времени, когда жизнь была не очень-то веселой.

Мы уверены, что некоторые вещи со временем забудем, но от них не так легко отделаться, как нам кажется. Чей-то взгляд после того, как мы что-то сделали; любовь, что пришла и ушла в четырнадцать лет… Мы умны и рациональны, но над этим не властны. Для Кента сны о школе были как прикосновение к рубцу на месте старой глубокой раны: щекотно, из памяти всплывают страх и ощущение, что это что-то твое. Детские воспоминания – это наши рубцы, и мы часто бережем и лелеем их так же, как и ненавидим.

– Боже, уже девятый час! – Сипп в своих белых трусах вскочил с кровати и бросился в ванную.

Льюис продолжал смотреть на его пустую постель. Снаружи послышались мальчишеские голоса – вопли, ругань, хохот. Он обалдело выглянул в окно и увидел серое, как сталь, небо. Хотя прошло пятнадцать лет, он по-прежнему знал, что осталось семь минут, чтобы одеться и спуститься в столовую на перекличку. Перекличка! Через пятнадцать лет он с отличием окончит колледж, пройдет Вьетнам и женится на девушке, казавшейся ему невозможно красивой и недоступной. Да, все это будет, но теперь он снова боялся переклички перед завтраком.

Льюис вздохнул и медленно стянул с себя одеяло. Так и быть, он отыграет этот сон, как делал много раз раньше. Он знал, что спит, и это утешало. Он знал, что посреди переклички или из буфета на перемене внезапно вернется в мир будущего, где у него не будет прыщей, в гараже будет стоять иностранная машина, выпущенная всего полтора года назад, а президентом будет Рональд Рейган.

Первое из длинной череды потрясений он испытал, когда увидел в зеркале свое отражение. Прыщей не было! Волосы отступили к своему тридцатидвухлетнему горизонту, а с такими морщинами подростку тут же поставили бы диагноз «прогерия». Это было лицо самого старого в мире старшеклассника.

Всегда, всегда в прежних снах о школе он становился подростком. А это лицо взрослого Льюиса Кента явилось новым пугающим осложнением.

– Давай, Кент, шевели задницей! – В комнату ворвался Сипп и бросился к шкафу. – Если сегодня дежурит Людоед, мы влипли!

Льюис стоял в зеленой фланелевой пижаме. Он помнил, как выбросил ее на первом курсе в колледже.

– Сипп, посмотри на меня!

Тот взглянул на него через плечо и закатил глаза.

– Педик, что ли? Какой красавчик! Но ладно, надо спешить. Хочешь опять опоздать? – Он снова повернулся к шкафу и снял с вешалки измятую рубашку. – Если я еще раз опоздаю, то на выходные меня не отпустят, а это – ай-ай-ай!

– Дерил! Мне тридцать два года! Посмотри на меня!

– Кент, тебе может быть сколько угодно лет, но я спешу, и мне не до твоих сдвигов по фазе.

Через несколько мгновений Сипп был уже одет и, грустно покачав головой своему явно обреченному на опоздание товарищу, выбежал из комнаты.

Кент сел на край кровати и подпер руками голову.

– Мою дочь зовут Лорен. У меня в банке тридцать четыре тысячи долларов. Номер моего счета – триста пятьдесят два ноль три пятьсот шестьдесят четыре. Моя машина проехала сорок одну тысячу миль.

Несколько минут он повторял все, что знал о своей реальной жизни: имена клиентов, названия дорогих ресторанов, как его жена любила целоваться. Читая свою святую литанию, он вдруг услышал звонок и понял, опять по воспоминаниям, что завтрак закончился, и утренняя молитва тоже кончилась, и начался первый урок.

Какое-то время спустя (к тому моменту он снова упал на кровать и не открывал глаза) вошел воспитатель и тихо произнес его имя:

– Мистер Кент? С тобой все в порядке, сынок?

Льюис посмотрел на него и слабо улыбнулся.

– Мистер Холлер, мне тридцать два года, я закончил школу в шестьдесят восьмом!

– Ты хорошо себя чувствуешь, Кент? Не пойти ли тебе в медкабинет?

– Холлер, я Льюис Кент. Я отчисляю средства в фонд выпускников. Господи, я старше вас!

Это была правда. Молодой воспитатель присел на разворошенную койку Дерила и сложил руки поверх своих твидовых штанин.

– Знаешь, Льюис, я здесь один из твоих главных защитников. У тебя в голове есть мозги, и иногда, под настроение, ты ими пользуешься. Но вот это, дружок, не называется «работать головой». В этой четверти ты шесть раз пропустил утреннюю молитву без всякой уважительной причины, и это очень неосмотрительно с твоей стороны.

– Но, мистер Холлер, разве вы не видите? Я взрослый! Мне тридцать два года. Мне не нужно больше ходить на утреннюю молитву. Я женат! У меня золотая карточка «Америкэн экспресс»!

Воспитатель со вздохом встал:

– Ладно, Льюис, пусть будет по-твоему. Ложись обратно и оставайся дураком. У меня сейчас урок. Я тебе все сказал.

Холлер тихо закрыл дверь за собой, и Кент остался один. Ему было страшно.

* * *

На контрольной Блейзингейм наклонился и исподтишка взглянул на почти чистый листок Кента. Кент ничего не знал. Он мог вспомнить лишь теорему Пифагора, но контрольная была по дифференциальному исчислению. Фыркнув, Блейзингейм посмотрел на свой листок.

– А я-то думал, это я дурак, Кент, – ехидно шепнул он.

В ответ Льюис не смог ничего придумать кроме:

– Но мне тридцать два года!

Учитель у доски обернулся и запустил в него тряпкой.

– Кент, у тебя плохо получается шутить. Уж лучше и не пытайся, а то всем неловко.

* * *

У него ничего не получалось. Когда играли в американский футбол, кто-то так ударил его, что он упал и сломал дорогую коронку, которую в Нью-Йорке ему поставил Леонард Бернштейн. Когда к концу дня пришлось выполнять бег с ускорением, годы курения папирос отозвались горячими, болезненными уколами в груди. Ему было наплевать, когда другие каждый раз обгоняли его на двадцать-тридцать ярдов. Ему хотелось лишь, чтобы мир еще раз мигнул и он снова оказался в постели с Пегги под чудесным Daunendecke,[10] которое они вместе купили несколько лет назад в Цюрихе, куда он ездил в командировку.

И хуже того, команда, в которой он занимался, даже не была школьной сборной: сброд какой-то – недотепы, книжные черви, чудаки и школьные придурки. Он почти сразу узнавал лица: Дейв Миллер, державший у себя в комнате крысу, никогда не мывшийся и набравший восемьсот баллов на тесте повышенного уровня по физике; Том Коннолли, считавший величайшей личностью из когда-либо живших Савонаролу; Вуди Барр, который все время только и делал, что читал журналы про огнестрельное оружие, и был членом Американской нацистской партии.

Теперь это были его товарищи по команде, которые во всем опережали его. Они стрелами врезались в тренировочные манекены. А когда он рухнул на поле, ощутив чудовищное колотье в боку, они только ухмыльнулись.

К счастью, занятия вел Руммельхардт, преподаватель латыни и греческого, занявшийся футболом лишь потому, что всем учителям нужно было заниматься с учениками каким-то видом спорта. На каждую тренировку он приводил своего маленького колли Ореста. Увидев, как Льюис отстает, он лишь повторял что-то вроде:

– О, только шевелись, Кент! Не будь таким олухом.

Потом в раздевалке товарищи по команде, принимая душ, смотрели на него со смесью жалости и отвращения. Они знали, как низко стоят в школьной иерархии. Некоторые не могли поверить, что кто-то может быть хуже них. Только Дуг Праути, известный в школе своим ростом (пять футов), подошел и спросил Кента, не хочет ли тот зайти к нему посмотреть старые номера журнала «Железнодорожное моделирование».

Пока он медленно одевался, пришла школьная сборная – эти уставшие красавцы смеялись. И снова он мгновенно узнал их лица, особенно Грея Харриса.

В свои восемнадцать Харрис был так совершенен, что становилось страшно. Он занимался столькими вещами, что люди замирали в недоуменном восхищении. Он блистал по всем предметам, отличался приветливостью и красотой и был прекрасным спортсменом. Все, чего он касался, превращалось в золото, и главное – это не стоило ему никаких усилий. От сияния его всесторонности оставалось лишь пятиться, прикрыв рукой глаза.

Харрис прошел вдоль шкафчиков и положил свой помятый шлем на деревянную скамейку между ними. Следя за ним краем глаза, Льюис вспомнил, как завидовал этому парню много лет назад. К его удивлению, Харрис повернулся к нему и тихо заговорил:

– Послушай, Кент, о тебе нынче много говорят. Знаешь, что я имею в виду? – Он нагнулся, чтобы развязать шнурок. – Ко мне после урока подошел Холлер и попросил поговорить с тобой. Ты можешь вытворять что хочешь, это не мое дело. Кроме одного: еще одна провинность, и тебя исключат из команды, так? Это означает, что нам не повезет на дискуссиях. Мы оба знаем, что вся эта учеба – сплошное дерьмо, и если бы у меня хватило духу или дури, я бы прогуливал больше твоего. Но дело не в этом. В дискуссиях ты у нас лучший. Мы ни за что на свете не выйдем в финал, если тебя с нами не будет, понял?

Льюис посмотрел на Харриса и кивнул. Его очень тронули эти слова. Он им нужен! Грей Харрис в самом деле сказал, что он нужен ему и остальной команде!

Харрис тепло улыбнулся:

– Ну как? Ты еще побудешь немножко пай-мальчиком? Чудесно! Большое спасибо, старик. Это здорово. – И он снова принялся расшнуровывать щитки.

Через мгновение магия Харриса рассеялась, и Льюис удивился своему чувству вины за то, что подведет дискуссионную команду.

– Это сумасшествие!

Харрис посмотрел на него и ангельски улыбнулся.

– Что – сумасшествие?

– Ты! Все это! Мне наплевать на эту дискуссионную команду! Мне тридцать два года! – Он вскочил и бросился к двери.

Это зашло слишком далеко. Сон чересчур затянул его и вытеснил реальность. Конечно, каким бы длинным сон ни был, когда-нибудь он должен кончиться, но этот не подавал никаких признаков, что закончится скоро. И все больше захватывал его в свои медвежьи объятия. Нужно что-то делать, и поскорее.

– Ал-ло? – послышался голос его дочери, знакомый и реальный.

Кент стоял в телефонной будке в буфете и смотрел на стену, за миллион лет всю исписанную учениками.

– Привет, детка, это папа! Это папа, детка!

– Привет, па-па. Мама, это па-па.

Громкий стук в трубке дал ему новую точку опоры в этом мире: он понял, что дочка уронила трубку на стол, за что он всегда ее бранил. Но теперь от этого оглушительного звука его сердце и надежды расправили крылья.

– Льюис? Привет, милый. Как там в школе?

– Пег! Пег, это я!

– Я знаю, дорогой. Неужели ты думаешь, я не узнала твой голос, дурачок?

Он было рассмеялся вместе с ней. Пока не осознал, что она спросила – «как там в школе?».

– Пег, ты знаешь?

– Знаю? Что знаю? Как твоя контрольная по дифференциальному исчислению?

По всему его телу начали взрываться ледяные бомбочки страха.

– Пег, я снова в школе! Они думают, что мне восемнадцать лет!

– Льюис, милый, я так устала! Малышка сегодня всерьез приболела, и у меня просто нет сил. Ты к концу недели приедешь домой или нет? Тебя отпустят на выходные?

Он ничего не сказал.

– Льюис, ты ничего не отвечаешь? – Ее голос стал жестким и холодным, как скала зимой. – Ты завалил дифференциальное исчисление?

Осторожно вешая трубку, он еще услышал, как она повторила вопрос, очень громко и резко. Он прислонился к стене кабинки и снова посмотрел на слова, жестоко, навсегда выдолбленные в стене перед ним. Шмальц, Пауэлл, Грациозо. Имена в конце журнала выпускников. Вице-президенты банков. Исследователи. Неудачники. Добившиеся успеха. Большие шишки и мелюзга. Он даже узнал имена тех, кто, по его сведениям, уже умер.

Звонок, постоянно терроризировавший его в этой новой жизни, вывел Льюиса из задумчивости и предупредил, что пора идти в помещение для вечерних занятий. Он пойдет в библиотеку. Старшеклассники имеют такую привилегию. Даже проштрафившиеся. Он пойдет в библиотеку, будет смотреть журналы и ужасаться. В конце концов, когда мир будет в дюйме от того, чтобы захлопнуться над ним, он вернется к книжным полкам и начнет подыскивать для команды книги к дискуссии на тему «Смертная казнь – шаг вперед или шаг назад?».

Усталый Ангел

Вы меня не знаете, но узнаете – скоро. Если хотите, чтобы я представился, дайте мне час. Или меньше, если читаете быстро. Мне кажется, вы читаете быстро. Вы читаете быстро, потому что вы серьезная женщина. Вы встаете, чтобы вручную переключать телеканалы (хотя у вас есть для этого специальный пультик), знаете, где у вас в письменном столе лежат ножницы и все прочее. Каждое утро – свежее белье. Позвольте угадать – белое? И может быть, пара дорогого соблазнительного черного в ящике – для особых случаев? Угадал? Держу пари, да.

Я думал, сегодня вы пошли в ресторан. И гадал, отреагируете ли вы на поведение официантки. Видите ли, она засуетилась и уронила на пол стакан с водой. Он разбился, осколки разлетелись во все стороны. Но она сделала вид, что ничего не случилось! Пошла дальше, хотя знала, что он упал. Не остановилась, не прибрала. Прошло несколько минут! Осколки стекла лежали посреди пола, где каждый мог наступить, а она оставила их там. Она не хотела этого, но когда это все же случилось, то вела себя так, будто ничего не произошло. Какое-то время ее глупенькая планета продолжала вращаться по своей орбите вокруг солнца, когда его уже не было… В общем, я гадал, так ли и вы поведете себя, когда придет ваш черед. Как будто ничего не случилось, несмотря на сумасшедшие звонки ночью или кровь в вашей сумочке, теплую жевательную резинку у вас на подушке или еще что-нибудь такое. Не обращать внимания, оставить осколки на полу и ходить по ним босиком, пока стекло не проникнет в ногу так глубоко, что…

Назову ее Тони. Это не ее имя, но я люблю женщин, чье имя заканчивается на «и», как если бы в этом было что-то экзотическое, итальянистое, а не столько же примерно ума и тонкости, как в заднице задрипанного бомжа.

Моя Тони была женщиной вполне заурядной внешности, но при помощи известной доли вкуса и денег сделала себя симпатичной. Ее носик был слишком маленьким, а лоб слишком высоким, чтобы исправить все остальное, чересчур круглое лицо. Когда она занималась любовью, эта округлость особенно проявлялась, и оно становилось каким-то детским и более интересным. Вероятно, потому ей и хотелось иметь нос побольше – чтобы придать особенность своему ничем не примечательному лицу.

Я знал это лицо так хорошо, потому что от нечего делать несколько месяцев изучал его через бинокль. В моем бинокле не очень сильные стекла – 7 на 21, такими вы пользуетесь в опере, чтобы заглянуть в горло какому-нибудь толстяку-певцу, – но этого хватало.

Я обнаружил Тони в ее квартире в тот вечер, когда купил бинокль. Спокойно рассматриваю дом напротив и вдруг вижу на этаж ниже моего – вот она. Сквозь ее прозрачные белые занавески я мог наблюдать, как она смотрит телевизор. Голая! Действительно, когда я увидел ее впервые, она была голая. Маленькие груди, маленькие бедра… Восхитительно. Мечта каждого мужчины – голая женщина, за которой можно подглядывать, заполняя свои одинокие вечера. Нагота не возбудила меня, но из-за нее Тони мне очень понравилась. Дома эта женщина делала что хотела – в январе голая смотрела телевизор, держа в одной руке чашку какао, а вторую подложив под зад. Иногда я включал свой телевизор и пытался угадать, что она смотрит. Новости голышом? Или разделась к своему любимому ток-шоу? Сняла последнее, зная, что на экране Мел Гибсон, и воображала, что демонстрирует ему свои прелести?

Похоже, ей нравилось все время быть голой. Я особенно любил следить, как она слоняется из комнаты в комнату, частенько поздно ночью, просто так, вместо того чтобы отдыхать, а тем временем к ней подкрадывалось утро и момент, когда придется снова одеться и отправиться во внешний мир к какой-то ожидающей ее работе. По вкусу и стоимости предметов в ее квартире – насколько смог увидеть – я догадался, что это деловая женщина, предприниматель. Лишь столько и дает узнать одномерная картина, открывающаяся из ваших двух окон. Не раз вечера напролет медленно переходил я в темноте от одного окна к другому и обратно, наблюдая, как Тони проводит свои вечера. В одном углу у нее была антикварная прялка и уютная с виду кушетка с непростительным цветочным узором. Телевизор почти упирался в окно, так что иногда я воображал, что со своего мягкого кресла она смотрит не Второй канал, а на меня.

Однажды вечером, когда ее не было дома, я достал свой пистолет и несколько раз выстрелил в ее окно. Не из своей квартиры, конечно. Нет, я поднялся на крышу соседнего дома и сделал это так, что, если бы приехала полиция, они бы подумали, будто очередной сумасшедший упражняется в стрельбе по неповинным окнам. Потом я никогда не спрашивал ее об этом, но уверен, что и она подумала так же, когда начали случаться другие события.

Все произошло спонтанно. Я не думал, что мне хочется переспать с ней, пока однажды утром не увидел ее в углу супермаркета, когда она покупала грейпфрут. И вдруг мысль посидеть с этой женщиной за завтраком, лакомясь этим грейпфрутом, показалась завораживающей и осуществимой. Впервые я так сильно ее захотел. И потому двинулся по супермаркету в том же направлении, что и она, позволяя ей мельком заметить, что я смотрю на нее. У кассы Тони стояла передо мной, как и было задумано. Когда она выложила свой грейпфрут, я застонал и сказал: как жаль, что я взял не этот, а маленький и жалкий, что лежал в моей корзинке. Продавцу я от этого не стал милее, но Тони улыбнулась, и у нас завязался разговор. Вот так. Вместе мы вышли из магазина и вошли в жизнь друг друга.

В первый раз придя к ней в квартиру, я сразу подошел к окну, выглянул и помахал рукой своему дому. Привет!

Тогда же мы в первый раз переспали. Скукотища-а-а! Кто бы подумал, что женщина, любящая разгуливать голой, окажется такой вялой в постели? Она думала, что слабые шевеления бедрами и попискиванье в конце и есть La Dolce Vita.[11] Она сказала, что из всех мужчин, с которыми спала, я единственный, кто, кончая, не производил никакого звука или движения. А потом шутливо спросила, кончал ли я. Я сказал: «Да». Ее улыбка погасла, и она сказала: «О!», словно переступила дозволенные границы. И это было действительно так.

Так что первым делом я научил ее, как вести себя в постели, и она усвоила урок, но разве это все? В постели, в беседе, в жизни моя любовница Тони не шла в сравнение с моей Тони, за которой я наблюдал в бинокль. Глядя в бинокль, я мог воображать что угодно. Спать с ней, или есть ее стряпню, или слушать ее разговоры могло быть интересно лишь в той мере, насколько это действительно было интересно, не больше. Здесь не было места воображению. Как часто я убегал из ее квартиры, ее объятий, ее снов и спешил обратно к себе, где хватался одновременно за бинокль и член и следил, как она голая вытряхивает пепельницу, которую я только что наполнил, как снимает пластинку, под которую мы танцевали час назад, прежде чем пойти в спальню.

На день ее рождения я совершил нечто, привязавшее ее ко мне навсегда. В детстве ее любимой книжкой был «Питер Пэн», и она в шутку говорила о своем часто возникающем желании, чтобы теперь пришел Питер Пэн и унес ее в страну Нетинебудет. Так вот, взяв напрокат зеленый костюм эльфа, я по толстой веревке, которой пользовался много лет назад, когда занимался скалолазаньем, вечером спустился с ее крыши – естественно, в костюме – и постучался в окно. А вот и я! Я пришел к тебе, Тони! Когда захочешь на звезду…

Вот как я получил свое прозвище. Когда она открыла окно и я влез в него, она обняла меня и спросила, не страшно ли мне было висеть на тридцатом этаже. Я сказал, что нет, что я лишь немного устал от всех этих маневров.

– Ах, мой чудесный Усталый Ангел. Я люблю тебя!

После этого я мог надеть ей на шею поводок и водить за собой.

Но вместо этого я начал ей звонить. Существует искусство телефонных звонков, весьма родственное искусству приготовления безупречного суфле – которое без лучших ингредиентов не поднимется как надо. Можете по телефону угрожать убийством, но это дешевка. Самые надежные продукты – это послать к двери Тони распорядителя похорон, чтобы сообщить «осиротевшей» о «недавно скончавшейся». Только скончавшаяся в данном случае – то же лицо, что и осиротевшая. Представьте ужас распорядителя похорон. А еще лучше представьте испуг Тони. Я звонил десять раз на дню. Говорил ей, что знаю, кто сшил ей ее лучший лифчик под цвет ванной комнаты. Говорил, что влюблен в нее. Что ненавижу ее. И прочее, и прочее.

Я мог стоять у своего окна с выключенным светом, держа в одной руке бинокль, а в другой телефонную трубку, и звонить. Видеть ее лицо, когда она понимала, кто это! Часто она сразу вешала трубку. Или я вешал трубку, просто на случай, если она подключила к линии записывающее устройство. Предосторожность никогда не помешает. Я наблюдал, как она плачет, наблюдал, как бросает трубку и трясется. Я наблюдал, как она хватается за голову и падает на пол в таком страхе, какой только может испытать человек.

Удивительно, что только через месяц после начала моих звонков она рассказала мне о них. Ну и мужество было у этой женщины! Я пришел в бешенство. Нужно позвонить в полицию! Что он о себе думает, этот извращенец? Я выдал ей множество хороших предложений. Ее успокоили и ободрили мои советы, что делать. Тони не сомневалась, что какая-нибудь из моих идей сработает.

Но они не могли сработать, так как я все их знал и всегда следил за ней. Когда она брала в рот свисток и со всей силы свистела в трубку, я отрывал трубку от уха и смеялся. Когда у нее кончался воздух, я доставал свой свисток и свистел, разрывая ей барабанные перепонки. И все такое.

Я звонил ей среди ночи и говорил ужасные вещи. Через несколько минут она звонила мне и, страшно извиняясь, сообщала, что он позвонил снова и, пожалуйста, поговори со мной!

Поговорить? Я спешил к ней и заключал в объятия – ее лучший мужчина. Питер Пэн, возлюбленный, всепогодный друг здесь! Иногда телефон звонил, когда я был там, но она не брала трубку. Тогда брал я и делал вид, что это он. Я ругался и кричал: «Тебя сейчас схватит полиция, подлый негодяй!»

Не знаю, что бы я сделал еще, но, позвонив однажды апрельским вечером, я увидел, как она подошла к телефону, а потом выпрыгнула из окна. Бац! Вот так сюрприз.

Осталось сказать вам немного. Это подсказка, – может быть, я кто-то из ваших знакомых. А может быть, нет. Может быть, я и сейчас наблюдаю за вами. Вы когда-нибудь задумывались, сколько за вами наблюдает людей, которых вы в жизни не видели?

До скорого,

ваш Усталый Ангел.

Мертвые любят тебя

Самый страшный звук в мире – это биение собственного сердца. Никто не любит говорить об этом, но это правда. Когда вам очень страшно, этот тайный зверь стучит огромным кулаком в какую-то внутреннюю дверь, требуя, чтобы его выпустили.

За несколько минут до происшествия я увидела на стене надпись. Корявыми белыми буквами в фут величиной там было написано: «МЕРТВЫЕ ЛЮБЯТ ТЕБЯ». Что бы это значило? Какой местный житель счел это столь важным, чтобы написать на стене среди города? От подобной надписи легко отмахнуться, сочтя ее шалостью или посланием миру от какого-нибудь фаната Grateful Dead,[12] но я чувствовала, что тут кроется нечто большее.

Меня зовут Антея Пауэлл. На середине четвертого десятка я более или менее удачливый предприниматель. Мои капиталы включают несколько ценных акций, часть многоквартирного дома и больное сердце. Бо́льшую часть своей взрослой жизни я зачарованно и в то же время со страхом прислушивалась к своему сердцу. Это мой двигатель и постоянное напоминание. И я пока еще не хочу, чтобы мертвые меня любили.

Я неслась на другой конец города. Если теперь вы спросите меня почему, я смогу лишь ответить: «Потому». Потому что думала, что мне туда нужно, потому что часы у меня в машине вечно спешат… Потому что мне было нужно успеть на встречу в Самарре. Я знала этот перекресток, даже знала, что красный свет здесь не скоро переключается. Когда я подъехала, горел он, красный, и сзади пристроился белый «фиат». От нечего делать я посмотрела в зеркало заднего вида на машину, на мужчину за рулем. На нем были солнечные очки, и я улыбнулась: ведь было девять вечера. Улыбнулся ли и он? Не помню.

Когда свет переменился, слева от меня, дребезжа звонком, поехал велосипед. В это же время «фиат» рванул с места и попытался обойти меня справа.

Велосипед ехал вплотную ко мне, и я не сомневалась, что сейчас собью его. Оставалось лишь резко отвернуть вправо, в машину.

Возможно, я ошибалась, и велосипед был не так уж близко. Все может быть. Я врезалась в «фиат» и одновременно услышала металлический скрежет и громкое «бум!»: лопнула моя правая передняя шина.

Ощущение при автомобильной аварии – горькое, безнадежное. Когда это случается, вы в шоке, но уже начинаете горевать о последствиях.

Ударив по тормозам, я инстинктивно резко свернула в сторону.

Машина остановилась, и я смотрела, как велосипедист виляет по улице прочь. Мне хотелось свернуть ему шею. Мне хотелось, чтобы я свернула ему шею полминуты назад, пока еще было не поздно. Мне хотелось уехать, и чтобы моя машина снова была в порядке.

Хлопнула дверь.

– Черт побери! – послышался разъяренный голос.

Темные очки по-прежнему закрывали глаза водителя, но все было написано на нижней половине его лица бешено перекошенным ртом. У мужчины были очень светлые волосы, и он яростно жестикулировал.

Я открыла дверь и стала вылезать, но внезапно сердце схватила аритмия, и я на мгновение замерла, испуганно зажмурившись.

– Дамочка, где ваши сраные мозги?

– Вы бы не могли минутку подождать? – Я машинально приложила обе руки к сердцу и чувствовала себя, как листок бумаги, который разрывают пополам.

– Подождать? Послушайте, дамочка, вы чуть не снесли переднюю часть моей машины. Чего еще мне ждать?

– У меня плохо с сердцем.

– У меня плохо с машиной!

Сзади послышался быстро приближающийся вой сирены, и через мгновение полиция была уже на месте.

И тогда я впервые по-настоящему рассмотрела того водителя. Он снял свои очки, и только тут я поняла, почему он их носил: он был альбиносом. Желтые волосы над серебристыми, прозрачно-белыми бровями, розовая кожа. Не знаю, были ли у него розовые глаза. Было слишком темно, чтобы разглядеть.

Меня изумило, как все в этом человеке словно светилось, выхватывая его из вечерних сумерек. Как фосфоресцирующая игрушка или горящий ночник.

– Ну, в чем дело? – Полисмен был большой и толстый, с голосом, подобным скрежету коробки передач какого-нибудь трейлера.

– Дело в том, что она врезалась в мою сраную машину.

– Выбирай выражения, ас. Здесь дама.

Посмотрев на копа, я попыталась благодарно улыбнуться. Мое сердце снова затихло, я медленно вылезла из машины и встала между двумя мужчинами.

– Я набирала скорость, когда меня подрезал велосипедист. Пришлось резко отвернуть.

– То есть отвернуть прямо в меня.

– Это правда.

– Кол мне в зад, если не правда!

Полицейский сурово посмотрел на него и записал что-то в своем большом блокноте, который достал из нагрудного кармана. Все у него было большое: блокнот, ручка, пистолет в блестящей коричневой кобуре на широком бедре.

– А что делал ты, обгонял справа?

– Она ехала слишком медленно. Мне пришлось обгонять.

– Она вообще не ехала – она пыталась отвернуть от велосипеда. Тебе не следовало обгонять ее справа. Потому-то она и врезалась в тебя, и это я запишу в своем рапорте.

Альбинос разинул, а потом захлопнул рот. Он не верил своим ушам.

– Это полное дерьмо! Откуда вам знать, что она говорит правду?

– Во-первых, у меня есть свидетели, а во-вторых, я не слышал от тебя никаких опровержений!

– И где же эти свидетели?

Коп указал на группу людей, собравшихся вокруг полицейской машины и разговаривавших с его напарником.

– Они все говорят, что ты тронулся слишком быстро и попытался обогнать справа. Ты знаешь, это опасный маневр. И это нарушение. А значит, тебе нечего сказать в свое оправдание, если дело дойдет о суда.

– Ни хрена себе! Даже не верится, что вы мне такую срань говорите!

– Мне не нравится твое поведение, беляк. Покажи-ка свои права.

Альбинос полез в карман и достал красивый красный кожаный бумажник. Я увидела на нем переводную картинку со сценой из «Полночи» – отвратительного фильма ужасов, очень популярного в то время.

– А вот это интересно! Тебе известно, что они просрочены на три месяца? У тебя недействительные права, и, пожалуй, тебе светит обвинение в опасном вождении, Брюс. Брюс… Битц? Ну и имечко! У тебя есть еще жалобы, Брюс Битц? – Полицейский подмигнул мне. При виде этого альбинос состроил такую рожу, будто проглотил жабу.

* * *

Добравшись до дому, я первым делом приняла ванну – вторую за вечер. Ванна – это моя запретная любовь и постоянное отпущение грехов. Как моя героиня Бланш Дюбуа, когда что-то идет не так, я открываю кран и наливаю воду… Горячую-горячую, как только можно. Врачи говорят, что такие встряски не на пользу моему сердцу, но это один из тех немногих случаев, когда я говорю себе, что мне слишком хреново, чтобы их слушать. И к тому же я придерживаюсь мнения, что мое сердце имеет собственный ум. А поскольку оно живет внутри меня, то должно привыкнуть к погружениям в кипяток, когда его хозяйка нервничает.

Я добавила в ванну чудесную большую порцию шампуня с кокосовым маслом. Глядя, как она взбивается в воде жемчужной пеной, я на время забыла о своей искореженной машине и сердитом мужике с белыми волосами. Сердитый белый мужик с белой машиной.

Повесив одежду, я блаженно шагнула в дымящуюся пену и устроилась поудобнее, а спустя какое-то время, несколько раз моргнув отяжелевшими веками, глубоко уснула.

Мне снилось, что я в незнакомом городе, на первый взгляд сером и печальном, отдающем чем-то восточным, весьма вероятно, коммунистическим. София или Прага, чужой город в полном смысле слова. Город тихой, безымянной муки. Я никогда там не была, это точно.

Но еще удивительнее был мой спутник. В мою руку крепко вцепился незнакомый мальчик – альбинос в синих джинсах и синей куртке, красных кроссовках и красной бейсбольной кепке с надписью «Сент-Луис кардиналз».

– Как тебя зовут?

– Брюс Битц.

– Сколько тебе лет?

– Семь.

– Ты знаешь, куда мы идем?

Он нахмурился:

– Ты должна отвести меня домой.

– А где это?

Он начал плакать. Сжав его руку, я попыталась ободряюще улыбнуться, но не имела представления, где мы и кто он, – я лишь понимала, что это детская версия мужчины, в чью машину я недавно врезалась.

Весь сон был таким странным и нелепым, что я проснулась от смеха. Я часто засыпаю в ванне и пока не утонула, но просыпаться от смеха – это на меня не похоже. Я осмотрелась вокруг усталыми горячими глазами, соображая, что тут изменилось, пока я спала. Ничего не изменилось. Затем я осмотрела ванну. Среди белой пены плавала маленькая пластмассовая белая машинка – «Фиат-Уно», в точности как у Брюса Битца. Не прикасаясь к ней, я заметила, что передний бампер у нее покорежен точно так же, как у ее большого, настоящего брата.

Жуть.

Сердце, трясущее тебя, как дерево в бурю, предупреждает, что любое слово, сорвавшееся у тебя с языка, может оказаться последним. И потому, прежде чем произнести, взвесь его хорошенько, чтобы знать наверняка, что это именно то слово.

Жуть.

Игрушечная машинка вызвала во мне жуткое чувство. Это была невозможная, смешная, худшая из угроз. Неужели белый человек действительно пробрался ко мне в ванную, пока я спала, и подложил машинку? Положил ее в ванну, пока мне снилось, как я держу его детскую руку в том чужом далеком городе?

И хуже того: может, он все еще у меня в квартире?

В наши дни одинокая женщина должна уметь позаботиться о себе. Как ни параноидально это звучит, но я держу дома два револьвера. Один под ванной, другой под кроватью. На них есть разрешение, и я достаточно упражнялась, чтобы в случае необходимости суметь выстрелить в кого-то.

Убедившись, что дверь закрыта (перед тем как я залезла в ванну, она была закрыта), я быстро вытерлась и натянула джинсы и футболку. Револьвер под ванной – тридцать восьмого калибра, и его вес чувствовался в руке. Он всегда заряжен.

Взведя курок, я открыла дверь ванной. Сердце снова заколотило в дверцу грудной клетки.

На цыпочках я обошла квартиру. Никого.

Наверное, я так и предполагала, но как чудесно знать наверняка. Я заглянула в каждый закуток, в чулан, под кровать, прежде чем сказать себе: «Все в порядке».

Но когда я снова оказалась в ванной, по моей спине пробежала дрожь, словно провели холодным ногтем. Альбинос был здесь, пока я спала. Так близко, что протянул руку и бросил игрушечную машинку мне в воду.

Даже то, что он видел меня голой, не так тревожило, как мысль о том, что белая-белая рука прикасалась к воде, в которой лежала я.

Зазвонил телефон.

Я взяла трубку у раковины.

– Антея Пауэлл?

– Да. Кто это?

– Мертвый белый «фиат». Помнишь? Парня, которого стукнула? Машинку у тебя в ванне? Меня.

Я по-прежнему держала в руке револьвер и приставила его к трубке, будто это могло помочь.

– Что вам нужно? Что вы делали в моем доме?

– Ты изуродовала мою машину. Я это запомнил.

– Что вам нужно от меня?

– Только свое. Ты должна мне кучу денег.

– Тогда оцените стоимость ремонта. Назовите сумму, и мы что-нибудь придумаем.

– Мне не нужна отремонтированная машина. Мне нужна новая, Антея. Купи мне новую, и я оставлю тебя в покое.

– Не смешите меня: я лишь поцарапала передний бампер.

– Мне нужна новая машина, Антея.

– Не угрожайте мне, Брюс. Я помню ваше имя. Не забывайте, я могу позвонить в полицию и рассказать обо всем. Угрозы по телефону, вторжение в чужой дом… Вас будет нетрудно разыскать. Не думаю, что в городе много альбиносов по имени Брюс Битц!

Он рассмеялся:

– Брюси! Думаешь, так меня зовут? Он мертв, милая. Эти права, что я показал? Их срок истек три месяца назад, потому что тогда же истек срок старины Брюса. Я взял их с его тела и немножко подправил. Он погиб в автокатастрофе. Странное совпадение, а?.. Делай, что сказано, Антея, или я сожру твою рожу.

Он повесил трубку.

В ту ночь я не много спала. Сны мне снились черно-белые, и все происходило в новом незнакомом городе. Малолетний Брюс Битц и я шли по освещенным улицам, как на картинах Де Кирико, – белоснежным или рассеченным пополам, как косой, карающими, неумолимыми тенями: или свет, или темнота, и ничего между.

Ничего особенного не происходило, и разговоров было мало. Но помню, нам было легко друг с другом, потому что я как будто бы знала, куда идти. Мальчик чувствовал это и не скулил и не плакал, когда я сбивалась с пути и путалась.

– Как тебя зовут на самом деле? Прошлый раз ты обманул меня, тебя зовут не Брюс…

Он закрыл ручками лицо и рассмеялся приятным смехом шаловливого ребенка.

– Ты рассердилась на меня?

– Нисколечко. Так как тебя зовут?

– Джон Крей. – Он не отрывал рук от лица.

– На этот раз ты говоришь правду?

Руки упали вниз. Казалось, он возмущен.

– Да. Джон Крей. Меня зовут так!

* * *

Проснувшись, я осмотрела кровать и увидела на подушке, в нескольких дюймах от себя, книгу. Слишком взвинченная, накануне вечером я ничего не читала перед сном. Схватив книгу, я заспанными глазами попыталась прочитать заголовок: «Я приду за тобой».

Это была детская книжка большого формата, в ней было мало текста, но много картинок. Я прочла ее. Чудище с другой планеты прилетает на землю, чтобы сожрать маленького мальчика. История имела смешной счастливый конец, и она бы мне понравилась, прочти я ее при других обстоятельствах. Но у меня не было никаких детских книжек. И эту я не читала в постели прошлым вечером. «Я приду за тобой».

Закончив, я положила книгу и выглянула в окно. Что я могу? Позвонить в полицию и доложить о несуществующем «Брюсе Битце», терроризирующем меня? Заплатить ему за аварию, в которой виноваты оба? Подождать его следующего безумного хода? Каким образом он «сожрет мою рожу»?

Телефонный справочник. Джон Крей! Все случившееся за последние двенадцать часов было совершенным безумием, так почему бы не поискать в телефонном справочнике имя мальчика из черно-белого сна?

Там нашлись два Джона Крея и один Дж. Крей. Было раннее субботнее утро. Хватит времени разыскать их всех и увидеть.

Я позвонила по первому телефону. Ответил определенно негр, я искала явно не его, но мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь, кроме «нет», и потому…

– Это Джон Крейон?

– Крейон? Нет, Джон Крей. Джон Тайрон Крей. Что это за фамилия такая – Крейон? Думаете, это «Улица Сезам»? Вы ошиблись номером, Большая Птица. – Он рассмеялся и повесил трубку.

По следующему номеру ответила женщина с сиплым голосом и сказала, что ее муж Джон умер шесть месяцев назад.

Без особых надежд я набрала номер Дж. Крея. Снова ответил женский голос.

– Простите, можно поговорить с Джоном Креем?

– Его сейчас нет. Может быть, ему что-то передать?

– Нет, я перезвоню. – Я улыбнулась и повесила трубку.

* * *

Послонявшись по квартире несколько часов, я вышла поесть в моем любимом ресторане.

Воскресный поздний завтрак в «Chez Uovo» – приятный способ потратить семь долларов. Зайдите туда несколько раз, и вас будут там приветствовать, как члена банды, и подадут бесплатно десерт, если из печи только что вынули один из их прекрасных пирогов или просто если у вас грустный вид.

Я любила сидеть там и смотреть на беззвучное уличное движение за окном. Поскольку уже перевалило за полдень, ресторан был наполовину пуст. Почти сразу же, как я села на свое обычное место, подошел Вальтер, старший официант, и поставил передо мной бокал.

– Что это?

– Мне не положено говорить, Антея. А вам следует просто выпить и удивиться.

Я посмотрела на бокал и улыбнулась. Это был кир, но на край бокала была нацеплена горбушка лайма: мой самый любимый в мире напиток, хотя очень немногие это знали. Последний, кому я про это говорила, был мой старый дружок Виктор Диксон. Он здесь?

– Кто это прислал, Вальтер?

– Этого мне тоже не положено говорить, но я скажу. Парень у стойки в шикарном пиджаке от Готье.

Я взглянула и увидела у стойки человека, сидевшего ко мне спиной. У него были темные волосы и клюквенно-красный пиджак с надписью кириллицей в нижней части. Пиджак был слишком броским, но великолепным. Виктор Диксон никогда не носил таких шикарных пиджаков.

– Кто это, Вальтер?

– Не знаю. Он просто заказал напиток и сказал, что вам понравится. Дал мне пять баксов за приготовление. – И Вальтер двинулся дальше, насвистывая «Love Is in the Air».[13]

Кто же это? Откуда он узнал мой секрет, любимый напиток? Я ждала, когда незнакомец обернется, ощущая сексуальное возбуждение. Но парень не оборачивался и не оборачивался. Наконец мне поднадоело ждать. Эта таинственность вызывала возбуждение, но я не люблю долгие игры и стала снова смотреть в окно.

– Можно к вам подсесть?

Я обернулась; его внезапное приближение застало меня врасплох. Я увидела лишь прямые черные волосы и большие, как у летчика, солнцезащитные очки. Впрочем, его подбородок тоже выглядел неплохо. Сильный квадратный подбородок.

– Откуда вы узнали, что я люблю шерри с лаймом?

Он снял очки. Это был Брюс Битц.

– Я знаю о тебе многое, Антея. Ты держишь свой противозачаточный колпачок в фиолетовой пластиковой коробочке на ночном столике рядом с кроватью. Ешь тунца только марки «Бамблби» и похрапываешь во сне. Хочешь узнать что-нибудь еще? Твоего отца зовут Корки, Корки Пауэлл. Мать умерла, но есть брат и две сестры. Я много о тебе знаю, Антея.

– Откуда?

Он улыбнулся и пожал плечами:

– Мне приходится кое-что знать о моих людях.

– Почему я оказалась среди твоих людей, Джон?

Он перестал улыбаться. Настала моя очередь.

– Тебя ведь так зовут? Джон Крей.

– Как ты это узнала?

Моя рука на коленях задрожала. Я крепко сжала ее, потом расслабила.

– Ты мне приснился. Не пойму, то ли ты явился из моего сна, то ли вошел в него.

Он встал:

– Что за чушь ты несешь?

– Где же твои белые волосы, Джон Крей? Исчезли вместе с Брюсом Битцем?

Он уставил на меня палец:

– Я изучал тебя! Я много о тебе знаю, Антея!

Я с улыбкой пожала плечами:

– Так наша авария не была случайной?

Он рассек воздух пальцем:

– Мы не совершаем ошибок. Мы всегда верно выбираем людей!

– А я, может быть, не человек.

Вальтер посмотрел, как Крей уходит, после чего подошел ко мне:

– Роман был краток. Что вы ему сказали, Антея? Что у вас СПИД?

Я допила кир и протянула бокал за добавкой.

– Что-то вроде этого. Вы когда-нибудь раньше его видели, Уолтер?

– Никогда. Но определенно симпатичный парень.

– Вы хотите сказать: симпатичная женщина.

Вальтер искренне удивился:

– Нет! Нынче я мастер в определении, кто есть кто. Не говорите мне, что это женщина, Антея.

Я кивнула и ткнула в него своим бокалом.

– Это была женщина. Она очень старается не выглядеть женщиной, но подбородок ее выдает. Слишком мягкий.

* * *

– Ваш «Джон Крей» на самом деле Джоанна Крей. Она живет с другой лесбиянкой по имени Петра Хэкетт. Которая, вероятно, и ехала на велосипеде в тот вечер. Они и раньше устраивали подобные ситуации. Обе в прошлом актрисы, но больше этим не занимаются. Они теперь неплохо зарабатывают, запугивая людей, чтобы те делали, что от них требуют. Нынче это доходный бизнес.

– Каким образом запугивают?

Он положил ногу на ногу и взял еще одну сигарету из моей пачки.

– Как вы и рассказали. В основном Большим Толчком.

– Что такое «Большой Толчок»?

– Шантаж. Я слышал, однажды они похитили ребенка, но это лишь слух. Они специализируются на запугивании людей, чтобы те плясали под их дудку. Вроде того, как попытались с вами. – Он рассмеялся и уселся поглубже в кресло. – Боже, если бы они только знали, с кем связались, а?

Я одернула юбку и поправила прическу.

– Что еще?

Он посмотрел в блокнот у себя на колене:

– Ни за кем из них ничего не числится, потому что они все время меняли внешность и имена. Многие принимают их за мужчин! К тому же они все время меняют города, много разъезжают. Но репутация у них незапятнанная.

– Они нам подходят? Ты уверен?

– Абсолютно. В этом нет сомнений.

Я кивком отпустила его. Он встал и выпрямился.

– Могу быть чем-нибудь еще полезен, мисс Пауэлл?

Он всегда рвется сделать больше, это одна из его немногих приятных черт. А в остальном это заурядная мелкая крыса, сующая повсюду свой нос. Он работает на меня, когда я позволяю.

– Нет, спасибо. Я свяжусь с тобой.

Держа шляпу в руке, он поклонился и вышел.

Я села в кресло и стала смотреть в окно. Мне хотелось убедиться самой, прежде чем взять их к себе. Чужие мнения не всегда совпадают с моими. Мне понравилась машинка в ванне и книга на подушке, но это могли быть просто случайные взлеты вдохновения – как у тенора, взявшего как-то раз верхнее до и потом всю свою карьеру безуспешно пытавшегося повторить это. Истинное вдохновение – это не удача, это гений. Оно приходит только к гениям.

И я стала следить за ними. Брюсу Битцу/Джону/Джоанне Крей нравились сексуальные штуки. Подцепить кого-нибудь в баре под видом мужчины, привести домой, а потом самой или с Питером (Петрой) устроить какой-нибудь непристойный трюк, приводящий в замешательство ничего не подозревающую жертву. Самое простое – сделать несколько снимков, а спустя несколько дней пригрозить, что начнут размахивать ими, как ливийским флагом, если не будут выполнены их требования.

Однако интереснее то, что девицы не всегда требовали денег или еще каких-то вещей. Иногда им было нужно просто унизить жертву. Например, они заставили одну слишком заносчивую женщину пройтись голой по универмагу, чтобы ее арестовали за непристойное поведение. Одному бедняге пришлось попытаться затащить в постель собственного сына и таким образом в несколько ужасных мгновений разрушить их прекрасные отношения.

Однажды днем, сидя в своей машине около их дома, я заснула, и мне снова приснился мальчик и таинственный город. Только на этот раз мальчиков было двое – Джон Крей и Питер Хэкетт. Обоих я держала за руки, и мы счастливо шли по безликим, унылым улицам.

– Долго еще, Антея?

– Уже скоро, Джон. Думаю, еще несколько кварталов.

– И я войду тоже?

– Конечно. Джон попросил, и я согласилась.

Джон взглянул на Питера и обошел меня, чтобы обнять своего друга.

– Антея всегда держит слово.

Оба посмотрели на меня с улыбкой. И я улыбнулась в ответ.

* * *

Знаю, я не очень хороший рассказчик. Я бы могла, но мне это неинтересно. Я специально пропускаю одно или комкаю другое, если мне это неинтересно. Анекдоты я рассказываю ужасно.

В общем, этот голос мне наскучил. Я не Антея Пауэлл, хотя ее страх и слабость мне интересны (и всегда возбуждают прочих). Я часто пользовалась ею, когда приходила сюда в своих… путешествиях, пользовалась ею, как каким-нибудь из моих дерьмовых детективов, для всякой грязной работы – что-то разнюхать, подстроить, поставить ловушки.

Вы запутались? Прекрасно! Потерпите меня еще немного, и вы все поймете. Я могу продолжать в том же духе до конца. Но мне хочется, чтобы сейчас вы нахмурились, поняв, что с вашим парашютом что-то сильно не так, еще до того, как начнете дергать за кольцо и молиться, чтобы он раскрылся. P. S.: он не раскроется.

Я следила за ними несколько недель. Обе женщины умели вешать миру лапшу на уши и находить новые оттенки жестокости. Это талант, но в наше время становится все больше людей, обладающих им. Выживает только зло… Может быть, это напоминает Голливуд тридцатых годов – многие красивые женщины красили тогда волосы под Джин Харлоу и просиживали возле аптеки Шваба, ожидая, что в них откроют звезду, но очень немногие из них попали в кино.

Достаточно насмотревшись, я убила Петру Хэкетт. Она была не так хороша, как ее любовница, а место было лишь для одной. Я убила ее в ее квартире, когда Джоанна уехала на выходные.

Вернувшись в воскресенье вечером, Джоанна обнаружила накрытый стол со всем ее столовым серебром, скатертью и лучшим хрусталем. Я устроила ужин из пяти блюд, главным из которых была двадцатипятифунтовая индейка. Петра сидела на своем месте в розово-лиловом платье, а на голове ее красовалась аппетитная, еще дымящаяся индейка.

Но Джоанна с честью прошла испытание! Она вошла и очень спокойно посмотрела на крушение своей жизни. Тут из кухни вышла я в поварском колпаке, неся сладкий пирог.

– Ты проголодалась? У нас куча еды.

Джоанна посмотрела на меня:

– Она мертва?

– Подавилась «фиатом». – Я указала себе на шею. – Маленькая белая машинка застряла в горле. Примерно то же, что убило Теннесси Уильямса. Помнишь?

– Кто ты?

– Антея! Одна из твоих жертв, Джоанна!

Она грустно улыбнулась:

– На этот раз я не так хорошо все расследовала, да?

Я хлопнула себя по щекам. В притворном ужасе.

– Нет, совсем наоборот! На этот раз ты попала в самое яблочко. Вот зачем ты все время делала то, что делала. Вы двое искали меня! Хочешь посмотреть?

– Мне нужно на что-то посмотреть? – робко спросила она. – Я искала тебя? Это забавно.

– Еще как! Пошли, я покажу тебе. – Я взяла ее за руку. Рука была теплой и сухой. Я вывела Джоанну из квартиры, и мы спустились по лестнице к входной двери. – Ты в самом деле не догадываешься, куда мы идем?

Она пожала плечами:

– Может быть, и догадываюсь. Но не уверена.

– Как бы то ни было, мы уже почти пришли. Это здесь, за углом.

Снова оказавшись на улице, я почувствовала, как ее рука стала сжиматься в моей, пока не превратилась в детскую. Я посмотрела на девочку с белыми волосами и стиснула ее ручку.

– А что с Петрой, Антея? Ты сказала, что она тоже сможет войти.

– Ну, иногда приходится кое в чем лгать. Я думала, сможет, но она не смогла. Ты сердишься?

Джоанна покачала головой:

– Не-а, она дрянь. Долго еще?

– Две минуты.

И почти точно через две минуты мы были на месте. Мы вошли в дом и по лестнице спустились к подвальной двери. Я открыла ее ключом, и мы вошли почти в кромешную темноту.

– Мне ничего не видно, Антея!

– Не беспокойся, милая. Я знаю, куда идти.

Я провела ее через все помещение, вытянув перед собой руку, чтобы ни на что не наткнуться, и почти у самой стены нащупала лестницу.

– Вот мы и на месте.

Я подвела девочку и положила ее руки на первую ступеньку.

– Просто лезь вверх. Тут двадцать пять ступенек. Совсем не трудно.

Она полезла. Я полезла следом, просто на всякий случай. На полпути почувствовался сладкий, приторный запах, почти тошнотворный по своей силе.

– Пахнет как торт.

– Двигайся дальше, милая. Мы почти пришли.

– Я уже здесь! Я нащупала верх.

– Возьми кусочек и попробуй. Это твое любимое.

– Шоколад! Антея, это шоколадный торт!

– Правильно, Джоанна. А теперь полезай сквозь него. Все тебя ждут.

Послышался легкий шорох, а потом наверху вспыхнул свет. И раздался хор приветственных голосов.

Девочка залезла на верх лестницы, я поднялась вслед за ней, к свету. Люди кричали: «Ура Джоанне!»

Я посмотрела на них. Это были все, кто заслужил пребывание здесь своей хорошей работой. Чудесные души. Дерьмо земли.

– Мертвые любят тебя, Джоанна. Добро пожаловать домой!

Флориан

«У них был самый красивый ребенок в мире. Без преувеличений. Еще когда он лежал в детской коляске, люди в умилении разглядывали его и отходили ошеломленные. Застывшее на лице родителей беспомощное выражение безмолвно говорило этим прохожим, что они и сами не могут этого понять. Да, ребенок их, но эта неземная красота для них так же непостижима и невозможна, как и для пораженных зрителей. Тибетцы живут по соседству с Гималаями, но не ставят себе это в заслугу – им просто повезло с этим видом.

Отец обшаривал игрушечные магазины в поисках чего-то, достойного внимания ребенка: кукол, говорящих на четырех языках и отвечающих на трудные вопросы, мячиков, прикатывающихся, когда позовешь их по имени, цветных карандашей, которых хватает на сорок лет. Он купил ребенку кота по имени Фиб, который врал так искусно и интересно, что никто никогда не знал, когда он говорит правду, но никому и дела до этого не было.

Они жили в сельской местности, в маленькой квартирке у железнодорожной станции. Родители оба работали на этой станции. Отец продавал там журналы и сигареты в табачном киоске, а мать в наряде официантки бегала от столика к столику, разнося железнодорожным рабочим котелки с чаем, такие большие и горячие, что своим паром они могли бы расклеить любой конверт в мире. Спешащие куда-то пассажиры, не ведая, как им повезло оказаться здесь, задавали ей бесконечные вопросы: когда следующий поезд, сколько стоит кофе, чей это ребенок, который иногда от скуки пролетал через зал на своем синем, как трясогузка, самолетике.

Локомотивы грациозно замедляли ход, посвящая его в свои железные тайны. Ребенок смотрел на них с величайшим вниманием и отходил, наполненный мощью, достаточной, чтобы тянуть сто пятьдесят вагонов до семафора в трех милях дальше.

Поистине, для такого ребенка нет места на этой земле. Его зовут Флориан».

* * *

Его жена вошла в комнату и, подождав, пока он закончит писать, сказала:

– У него все держится температура.

Мужчина посмотрел на имя своего сына – ФЛОРИАН, – выведенное на листе перед ним, и, закрыв глаза, понял, что надежды нет. В мире осталась лишь малая магия. Ее не хватает, чтобы успевать повсюду, ее слишком мало, чтобы написанием рассказа вернуть к жизни умирающего ребенка.

Как и волшебного ребенка в сказке, его собственного сына прежде не тронули маленькие докучливые пальчики детских болезней: свинки, кори, ветрянки. Родители сочли это случайной удачей, не более того. Они полагали, что рано или поздно он встретится с ними, и через неделю сыпи, которая распишет лицо в горошек, все пройдет. А еще мальчик вырастет и научится кататься на двухколесном велосипеде, по неосторожности свалится и сломает руку. Эта настоящая рана с одной-двумя белыми гипсовыми повязками отметит переход от трехколесного велосипеда к двухколесному. Или он начнет лазить по деревьям и в конце концов сорвется, отчего на всю жизнь останется маленький глубокий шрам на безупречном подбородке.

Но это было воспаление легких. Кашель стал глубоким и хриплым, а температура приводила в ужас. И вот – кислородная палатка, комичный и чудовищный собрат штуковины, в которой мы храним морковку в холодильнике.

Его любимые книжки лежали на одеяле неоткрытыми. Вдоль его горячей неподвижной руки в кислородной палатке – веселые мягкие игрушки. Яркие цветные пятнышки и горошины внутри этой прозрачной, стерильной скорлупы, давшей ему приют перед смертью.

Ребенок смотрел на родителей жалеющими, не имеющими возраста глазами человека, увидевшего невозможное и ненадолго вернувшегося оттуда; такие глаза бывают у жертв войны, у столетних стариков, у умирающих. Он больше ничего не хотел – ни прохладного сока, ни чтобы почитали, ни чтобы подержали за руку. Это сводило родителей с ума, снова и снова убеждало их в собственной никчемности и вызывало ненависть к самим себе и друг к другу. Легко понять почему.

– Напиши ему рассказ. Ты же знаменитый писатель. Ты же можешь это!

Ее глаза обвиняли его во всем и ни в чем. Однако она была права. Он мог написать сыну рассказ.

Они жили в глуши в австрийской деревне у железнодорожной станции, где дважды в день на несколько минут останавливалось два крохотных поезда, которые смешно ползли в Вену и обратно. Ему всегда хотелось жить рядом с железнодорожной станцией. После успеха его книги у него вдруг появились средства купить домик, такой как у Гензеля и Гретель, полный мебели bauern,[14] с низкими сводчатыми потолками и грубо намалеванной надписью «1849» на входной двери. А лучше всего был ясный вид на железнодорожную станцию за полем совсем юных сосенок. Ему нравилось думать, что когда-нибудь у его сына будет выбор – срубить эти сосны, чтобы не заслоняли вид, или сохранить их, чтобы иметь собственный маленький лесок.

Но ребенок умер до того, как рассказ был закончен. Детские пальчики больше не двигались, дыхание решило, что лучше прекратиться, чем пробиваться под горячую, измученную кожу мальчика.

* * *

«Когда Флориану было пять лет, как-то в воскресенье отец повез его в Вену в парк Пратер. Мальчик захотел забраться по канатам на гигантское колесо и поглядеть сверху на город, который будет когда-нибудь принадлежать ему. Но отец не разрешил. Вместо этого они купили билеты и забрались на железное колесо обычным путем. Мальчику стало скучно. И когда его отец отвернулся, чтобы полюбоваться на Венский лес, Флориан открыл окно и выскользнул наружу, цепляясь за тонкие серые, как голуби, перекладины и стальные канаты, скреплявшие всю махину в единое целое. Повернувшись обратно, отец не слишком удивился, обнаружив, что мальчик вышел. Молнию не удержишь в руке или на привязи».

* * *

Он прочел этот фрагмент жене, а потом положил рукопись на стол, чтобы отхлебнуть чаю. Ее волосы были чайного цвета – теперь, когда мальчик умер, это был цвет старого чая, скорее бурый, чем теплый осенне-рыжий, какими они были, пока он был жив.

– Зачем ты заставляешь меня слушать? Разве ты не знаешь, как это тяжело? Это его рассказ. А теперь он умер! Ради бога, почему бы тебе не бросить это и не написать что-нибудь еще? Ему больше не нужны рассказы. Каждый раз, когда ты говоришь «Флориан», это режет мне сердце.

– Но это же и есть Флориан, разве ты не видишь? Я начал рассказ, когда он еще был жив, и, если я продолжу писать, он в некотором смысле будет жить дальше.

– Ах вот как? И где же он? – Слова звучали зло, на губах ее была пена. – Я его не слышу, а ты? Его игрушки не разбросаны по полу. Они в том ящике в погребе. Теперь его одежда всегда такая чистая! – Она встала и выбежала из комнаты, от боли утраты ей хотелось умереть самой, хотелось, чтобы умер муж, чтобы умерло все.

Он надел пальто и вышел в ночь. Три дня стояла прекрасная погода, на редкость теплая для этого времени года, обычно ранней весной гораздо мрачнее и холоднее.

От разбросанных в сельской ночи звезд он ощутил себя опустошенным и потерянным. Единственное, чего ему хотелось, – это написать рассказ для своего умершего сына.

Он пошел к деревьям, к темным коротким теням на фоне залитой лунным светом земли. В деревне одиноко лаяла собака, какая-то машина уезжала в ночь.

Ночь, полная тайных даров для него: запах покрытых росой сосен, падающие звезды, голоса зверей… Но он стоял слишком одинокий и испуганный, чтобы принять их. Он был слишком молод и благополучен, чтобы думать о собственной смерти, но равновесие было нарушено, и ему совсем не хотелось держать свалившуюся на него тяжесть. Его сын умер, а жена отгородилась в непроницаемом сознании вины.

* * *

Открылась дверь, и вошел его сын, одетый ко сну.

– Па-ап, я принес тебе подарок.

Он положил ручку и взглянул на уменьшенную версию ребенка, о котором писал в рассказе.

– Мама говорит, что ты работаешь, но я принес тебе подарок.

Мальчик, с недавно подстриженными к лету под горшок, как у монашка, волосами, протянул отцу нелепое сооружение из синего конструктора.

– Это самолет, па-ап. Смотри. – Он положил его отцу на стол и подвигал взад-вперед, гудя по-самолетному, в меру своих возможностей трехлетнего малыша. Самолет прополз по только что написанным страницам, через пустую пепельницу и красную нераспечатанную пачку сигарет.

Из другой комнаты раздался голос жены, предупреждавшей ребенка, что папа работает и лучше немедленно выйти из комнаты. «А то смотри у меня!»

Мальчик шаловливо посмотрел на отца и, торжествуя, выбежал из комнаты.

В другой комнате работал телевизор. Он слышал голоса, бормочущие по-немецки, слышал, как хлопает дверью ребенок, шаги жены – более тяжелые и медленные теперь, когда она была в конце беременности.

Как всегда, в процессе написания он читал рассказ ей. Она делала толковые и полезные замечания, но его интересовало, что она действительно чувствует в этой истории. Как она воспринимает хотя бы придуманную смерть их любимого сына или горечь и приближающееся безумие, которое он приписал ей в этой странной и в конечном итоге ненужной истории?

Несколько дней назад он взял мальчика в парк поиграть в песочнице. Это было сразу после обеда, и других детей поблизости не было. Мальчик, проворный и бесстрашный, запрыгнул на лесенку и полез по красному железному переплетению. Пока отец смотрел на играющего сына, ему в голову пришла строчка: «У них был самый красивый ребенок в мире». Она взялась ниоткуда, но понравилась ему, и он обкатывал ее, как стеклянный шарик в руке.

Жизнь моей преступности

Я ничего не понимаю в лошадях. Они эффектны, нервны, зачастую красивы. Но совершенно меня не трогают. Как могло нечто такое большое и сильное позволить до такой степени себя приручить?

Я выгуливал в парке собаку. Первое пышное прикосновение весны наполнило день острыми и сочными запахами. Я люблю забывать ароматы времен года, а потом узнавать их снова, как в первый раз. Собака сходила с ума. Я спустил ее с поводка, и она заметалась, не зная, куда броситься сначала, желая всего сразу. Она была совсем молодая, глупая и преданная. Мы наслаждались обществом друг друга.

В парке две параллельные тропинки – одна для пешеходов, а другая для наездников. Щенок не знал, за что принять эти движущиеся горы, которые медленно цокали копытами мимо. Но вместо того чтобы гнаться за ними, собака замирала, и единственным признаком жизни у нее был длинный белый хвост, метавшийся туда-сюда, как автомобильный дворник в ускоренном режиме.

Полчаса мы гуляли, не встречая лошадей. Собака словно забыла об их присутствии в своей вселенной, пока из-за спины не донесся шум далекого галопа, и бедняга аж подпрыгнула высоко в воздух. Плюхнувшись, она приникла к земле, как будто на нее напали. Я громко рассмеялся и обернулся взглянуть, заметил ли всадник это представление. Галоп замедлился, и лошадь возмущенно всхрапнула – почему остановились? Почему меня сдерживают? Бурая шкура лоснилась, под ней перекатывались мускулы. Лошадь отвернула голову в сторону, глаза и зубы сверкали белым. Я не сразу узнал мужчину в седле, но когда узнал – вот так сюрприз! Гордон Эпштейн. Один из величайших, выдающихся вралей, каких я только знал.

– Гарри Радклифф! Что ты делаешь в Европе?

– Привет, Гордон. Работаю над одним проектом около Зальцбурга. А ты?

Прежде чем он ответит, позвольте рассказать вам об Эпштейне. Мы познакомились с ним в частной школе двадцать пять лет назад. Некоторые люди с возрастом меняются, в то время как другие лишь еще больше становятся такими, какими были в пятнадцать лет. Гусеницы против змей. Эпштейн был змеей. Его единственным талантом было умение успешно врать. Он был прирожденным вруном, как другие дети – прирожденные спортсмены или интеллектуалы. Но помните, что лишь немногие из нас в самом деле спортсмены или умники, а врем мы все. Так что, чтобы стать выдающимся вруном, нужно быть в то же время более проницательным, находчивым, восприимчивым (список можно продолжить), чем окружающие. Хотя бы для того, чтобы не попасться. Когда в свои пятнадцать лет десятиклассник Эпштейн пришел в эту школу, он был никем (как и все мы). Несколько месяцев он присматривался, а потом начал свою игру. Эпштейн купил заводил и вожаков точно отмеренной дозой лести, панибратства, злословия и политиканства. Учителя любили его, так как он знал достаточно, чтобы хорошо учиться, но не блистал настолько, чтобы тягаться с ними или каким-либо образом их срезать. Он изучал иностранные языки и немного занимался непрофилирующими видами спорта – европейским футболом и кроссом, – что позволило ему собрать команду. Крепкий хорошист, спортсмен школьного уровня, достаточно сильный парень, чтобы люди охотно водились с ним. Кто-то сказал, что мир делится на два сорта людей: тех, кого мы встречаем словами «Вот здорово!», когда они входят в комнату, и на тех, при виде которых мы чертыхаемся. К концу нашего второго года обучения, когда появлялся Гордон, большинство в школе говорили: «Вот здорово!»

И все же основными успехами он был обязан своему непомерному бесстыдству. Понаблюдайте за Эпштейном хорошенько, и вы поймете, какие усилия он прилагал, – по взглядам, полным тревоги, усталости или прямо-таки страха, которые он часто бросал по сторонам, по улыбкам, с которыми он плел свою паутину и рассказывал сказки, в то же время мучительно припоминая прошлые враки; они, наподобие опасных зверей в клетке, требовали постоянного присмотра и кормежки, не то сломают ограждения и набросятся на тебя.

Его не раскусили до выпускного класса. Однако к тому времени он был уже вне досягаемости для товарищей. Староста класса, полная стипендия в хорошем университете, на весеннем балу – под ручку с девушкой, которая прилетела из Калифорнии на выходные и только и делала, что с гордостью и вожделением пялилась на него.

Как Эпштейна раскусили – это долгая история. После трех лет пребывания в одной школе удалось проследить источник некоторых его обманов и махинаций. Порядочные люди, некогда верившие ему, начали поговаривать: «Эй, что бы это значило?» – и делиться своими подозрениями с другими. Возможно, к выпуску уже полкласса знали правду. Но те, кто не знал, защищали его достаточно упорно, чтобы заставить остальных придержать гнев и ворчание при себе.

В течение этих лет я был в классе где-то в середнячках. Гордон не видел большой пользы от середнячков и потому обращал на меня мало внимания. Точнее, не обращал никакого внимания. Но я-то следил за ним, так как уже тогда ценил ловких прохиндеев. Наверное, я одним из первых распознал его происки, но редко высказывался, когда заходил разговор о нем, поскольку он значил для меня не больше, чем я для него.

В старших классах я просто присутствовал, плавал, как золотая рыбка, повинующаяся случайным взмахам собственного хвоста. Но когда поступил в колледж и занялся архитектурой, то быстро стал самоуверенным, самодовольным преуспевающим типом, каким и остаюсь до сих пор. В последующие годы, насколько помню, я иногда узнавал кое-что об Эпштейне. То натыкался на его имя в журнале выпускников, то оно всплывало в разговоре за стаканчиком с тем или другим одноклассником, случайно встреченным в аэропорту или на вокзале. Он поступил в колледж, закончил его и растворился во внешнем мире. Судя по всему, Эпштейн достиг своего апогея в старших классах, и дальше с ним не случалось ничего примечательного. В разные времена я слышал, что он занимается бизнесом, что он преподает, что стал социальным работником.

Социальным работником! Это мне нравится. Гордон Эпштейн жил на этой планете для себя одного, забыв обо всех остальных. Было непросто проглотить мысль о том, что он пытается облегчить жизнь беременным женщинам или бездомным ханыгам. Знаю, так говорить нельзя, иногда люди меняются, но это не тот человек. Забудем об этом.

Три года назад я обедал в ресторане Муссо и Франка, когда услышал из соседней кабинки громкий смех. Обернувшись, я увидел, что смеется не кто иной, как Гордон Эпштейн. Естественно, он стал старше, шире в щеках и у́же в темени, но несомненно это был он, Гордон Эпштейн.

Я понимал, что он не узнает меня, но, решив немного позабавиться, тут же встал и направился к нему, протягивая руку:

– Гордон Эпштейн! Как поживаешь?

Он был с двумя женщинами весьма заурядной внешности, и сперва на его лице мелькнуло возмущение – кто это еще ввалился на территорию, которую он облюбовал с этими девицами! Но уже в следующий миг возмущенное выражение уступило место смеси лукавства и замешательства – он увидел, кто приветствует его, не знал, кто это, не хотел этого показывать, не хотел выглядеть дураком и не хотел выражать излишнего восторга. Как в прежние дни, присмотревшись, можно было увидеть мозговой центр Гордона Эпштейна за работой.

– Эй, а ты как?

– Гордон, я Гарри Радклифф. Выпуск шестьдесят седьмого года в Бэнксе.

Хотя он явно не вспомнил меня, при одном упоминании того места, где в свое время он был королем, во взгляде, обращенном на меня, появилась нежность.

– Гарри, господи, как поживаешь? Заходи, присаживайся.

Мы поболтали пару минут. Своим поведением он напомнил мне жизнерадостного большого пса, стремящегося лизнуть тебя в лицо. Казалось, Эпштейн был безумно рад встрече с кем-то, знавшим его много лет назад. Слушая его, я понял, как мне повезло, что у меня не было счастливого детства. Тем, у кого оно было или кто достиг своего пика в ранние годы, остаются только воспоминания о былом счастье и силе, чтобы плыть по течению всю оставшуюся жизнь. Разве может что-нибудь сравниться с тем временем? Для них ничто больше и не может.

Гордон где-то работал, был разведен, детей не имел. Все эти подробности меня не слишком интересовали. Мне было достаточно узнать, что вся его жизнь сейчас – это тихое отчаяние. Когда он спросил, чем занимаюсь я, я с максимально возможной ложной скромностью рассказал ему о своей полной событий и успехов жизни. Закончив, я был очень доволен собой. Это было глупо и тупо, так чваниться перед ним, но он был досадным призраком моего прошлого, и только так я мог его изгнать. Кроме того, я уверен, что никто не упустит случая лягнуть другого, если предоставится возможность.

И вот, поглощенный раздуванием собственных достижений, я вдруг ощутил укол подозрения от его рассказов о себе. Гордон, какое бы впечатление он сейчас ни производил, был одним из подлейших махинаторов, каких я знал. Если человек не ударился в религию или на него еще каким-нибудь образом не снизошло просветление, он никогда не остановится в своей лжи, особенно такой великолепной, византийской, масштабной, на которую был способен этот парень. Почему это он с такой готовностью признается мне в своей несостоятельности? Особенно в присутствии двух женщин, на которых явно старается произвести впечатление? Тут что-то затевается. В глубине моей тоже достаточно подленькой души родилось подозрение, что Эпштейн пользуется мной, как вор-карманник, освобождающий тебя от всей твоей наличности, прежде чем ты почувствуешь, как он тебя толкнул. Сукин сын. Я не собирался задерживаться в его обществе. Чувствуя себя полным идиотом, я тем не менее посмотрел на часы и застонал, что опаздываю на деловую встречу. Унося ноги из ресторана, чтобы спасти хоть что-то, я напоследок успел лишь заметить его удивленное лицо.

* * *

Мой щенок залаял на его лошадь. Я снова прицепил поводок и держал дрожащую собаку у ноги. Гордон слез, и мы пожали друг другу руки.

– Гарри, я действительно рад тебя видеть. Сколько мы не виделись? Боже, столько всего случилось!

Он сильно загорел, а морщины вокруг глаз как будто бы принадлежали кому-то постарше. Он также заметно похудел с той нашей встречи в Калифорнии.

– Хорошо выглядишь, Гордон. Похоже, ты подзанялся собой.

Лошадь позади громко фыркнула, и Эпштейн повернулся на сто восемьдесят градусов, чтобы посмотреть на нее.

– Что? Я ничего не говорил! – крикнул он животному.

– Ты разговариваешь с лошадью, Гордон? – хихикнул я.

Снова обернувшись ко мне, он прищурился, в глазах его читались омерзение и горечь.

– С моими призраками, Радклифф. С моими чертовыми призраками утраченного. Пошли, присядем где-нибудь, и я расскажу тебе. У тебя есть время выслушать мою историю?

– Конечно.

Мы сели, и Эпштейн тут же начал рассказывать. Он отпустил поводья, но лошадь не отходила далеко от нашей скамейки. Собака, поняв, что чудище ею не интересуется, улеглась у моих ног.

– Помнишь Фредерика Споуда?

– Научный червь? Этот чокнутый?

– Он самый. Он никогда не мылся, но учился на отлично по всем предметам. Мозги у него определенно были. Так вот, в то время, когда мы с тобой виделись в последний раз, меня только что уволили с работы. Я занимался пиаром для большой нефтяной компании в Лос-Анджелесе, и скажу тебе, я спас их задницу. Помнишь танкер, который загорелся у Лонг-Бича? Тот, что вылил тридцать тысяч галлонов сырой нефти в залив? Он принадлежал «Фьючер ойл», моим хозяевам. День и ночь я работал на этих гадов, пытаясь придумать что-то умное, чтобы убедить мир, будто в утечке тридцати тысяч галлонов нефти нет ничего такого уж страшного… Я проделал для них гигантскую работу, Гарри, но они уволили меня в ту же минуту, как эта тема перешла с первых газетных полос на последние. Эти мерзавцы не хотели напоминаний о том, что они натворили. Знаешь, убить гонца – и дело с концом. Правда, я был их гонцом, но они все равно меня убили.

Лошадь тихо заржала, но Гордон не обратил внимания.

– В первый год в Бэнксе мы со Споудом жили в одной комнате, и, как ни странно, неплохо ладили. Он был в порядке, вот только упертый в одну точку, никакой широты взглядов. Пока он хоть изредка мылся, мы ладили. Без него бы я не сдал алгебру!.. Мы оба поступили в Пенн-Стейт и несколько раз в год случайно сталкивались друг с другом. Не более того. А после выпуска я его больше не видел… Когда меня уволили, я был в плохой форме. Моя бывшая жена забрала дом себе, в банке не было прежней кучи денег, и я совершенно не знал, что же теперь делать… Выпускники Бэнкса каждый год собираются в отеле «Беверли Уилшир». Ничего особенного, но всегда напарываешься на что-то любопытное и хорошо проводишь время. Тебя я никогда там не видел, Гарри. Ты знал об этих встречах? В общем, посреди всего этого дерьма я сказал себе: «А ну его к черту!» – и пошел туда. И вот в разгар очень приличной попойки вдруг меня хлопает по плечу – кто, ты думаешь? – Фред Споуд! Не скажу, что я его сразу узнал, потому что он выглядел шикарно – костюм на заказ, наманикюренные ногти, одеколон! В прежние дни было не определить, какого цвета у парня одежда, поскольку она никогда не стиралась. А теперь Споуд выглядел как итальянская звезда эстрады!.. Оказалось, он преуспел на поприще геологоразведки, и так здорово, что заключает сомнительные сделки с правительствами, с которыми Соединенные Штаты уже много лет не общаются. Знаешь, вроде Ливии или Южного Йемена. Но каким-то образом Фред получил от правительства молчаливое согласие работать там и гребет деньги лопатой. Мне хотелось убить этого ублюдка. Но вместо этого я немножко рассказал ему о себе. Через пару дней он звонит и предлагает мне работу, вот так. Я чуть не умер.

– Что за работу?

– Прекрасную – заниматься пиаром для его компании. Многие этого не знают, но в тех краях происходят удивительные вещи. Люди ведут закулисную деятельность, чтобы изменить позицию своих правительств и снова начать заключать сделки и работать с Западом. Не все размахивают ятаганом и вопят: «Смерть неверным!» В этом Споуд был, по сути, прав. Чем больше люди умеряют свою ненависть к Западу, тем лучше идет Споудов бизнес. А от меня он хотел, чтобы я отправился туда, хорошенько осмотрелся, а вернувшись, тихой сапой развернул кампанию, чтобы изменить мировое мнение об этих странах. Ну, знаешь, выпуск рекламных фильмов и брошюр о тамошнем народе и его обычаях, об их прекрасном фольклоре… Естественно, все это должно выходить от имени определенных правительств, но всю работу должны проделать мы.

– И куда ты отправился? И как туда попал – прополз через границу?

Гордон хрустнул костяшками пальцев:

– Если тебе нужно в те края, можешь войти туда с духовым оркестром. Знаешь, сколько американцев работает в Ливии на нефтедобыче? Хватит, чтобы населить приличных размеров городок на Среднем Западе. Но если заглянуть им в паспорта, не увидишь ливийских виз, потому что такие вещи могут навлечь неприятности… Нет, Гарри, въехать туда и выехать – никаких проблем. Проблема – увидеть, что там делается. Или – что с тобой будет, если увидишь… В первые месяцы все шло превосходно. Мы хорошо работали, и, хотя из-за их методов хочется кричать от отчаяния, мы много сделали, а Фред обеспечил нам комфортную жизнь. Баснословная оплата, отличные связи и жилище. Чувствуешь себя носителем прогресса. Просыпаешься утром от криков муэдзина, призывающего правоверных на молитву, и, пожалуй, именно это мне нравилось больше всего: просыпаешься рано утром и лежишь, говоря себе: «Я в Алеппо!» – или в Мокке, или в Багдаде. Несколько месяцев назад я глотал гамбургеры в Лос-Анджелесе, а теперь слушаю из окна «Тысячу и одну ночь»! Сказка! Это было прекрасное время. Я чувствовал себя так, будто заново родился… Что ты обо мне думаешь, Гарри?

От этого вопроса я прямо-таки вздрогнул. Моя голова дернулась, как будто меня ущипнули. Вопрос возник из ничего, а еще более приводило в замешательство то, что всего мгновение назад я думал, почему этому парню так везет. Я бы поставил тысячу долларов, что он не сильно изменился со школьных времен. Одно то, как он пытался доказать изгаженному миру, что в еще одной утечке нефти нет ничего страшного, убедило меня, что он продолжал врать на свой манер – весело, весело, весело громоздить одно вранье на другое, пока дно не вывалится и он не попадет в беду. И даже тогда не кто иной, как преобразившийся в звезду грязнуля Фред Споуд, должен появиться, чтобы его спасти. Это вызывало отвращение и уныние вместе.

– Что я думаю о тебе, Гордон? Думаю, ты везучий прохиндей.

– Больше нет. То есть насчет везения. Прохиндей я по-прежнему, но даже это меняется. Хотя и не по моей воле.

– То есть как это?

– А это вторая часть моей истории. Как ты сам сказал, я был… Знаешь, я рад, что ты это сказал, Гарри. От этого ты мне больше нравишься. Ты всегда такой честный?

– Только с теми, кого недолюбливаю.

Он рассмеялся и захлопал в ладоши:

– Когда я закончу, будешь доволен. Так где я остановился? В Париже. Однажды я оказался в Париже, и мне позвонил Споуд. Он хотел, чтобы я летел в Тегеран и проехал оттуда на север до российской границы, где находилось несколько наших людей. К тому времени мысль о поездке в Иран не очень меня беспокоила, потому что я уже побывал в нескольких довольно горячих точках, и все сошло как нельзя лучше. Так что я сел на ближайший рейс туда, в Тегеранском аэропорту меня встретили и повезли прямо на север… Это милая страна, очень плодородная и зеленая, что при мысли об Иране может показаться удивительным. Я пробыл там два дня, когда случилось землетрясение.

– Боже, Гордон, ты был там, когда погибло столько народу? Около пятидесяти тысяч?

– Да, то самое. Слава богу, мы остановились в доме старой постройки, который все это выдержал. Это произошло среди ночи, и…

До сих пор он говорил спокойно, почти как голос за кадром в документальном фильме. И тут вдруг запнулся. Я взглянул на него и увидел катящиеся по лицу слезы.

– Ты в порядке?

Половина его лица улыбнулась, а другая выражала муку.

– В порядке? Конечно, я в порядке. Я просто вспомнил ту ночь. Те звуки. Ты когда-нибудь попадал в серьезное землетрясение?

– Да, в прошлом году в Лос-Анджелесе.

Он кивнул:

– Тогда ты поймешь. Я никогда не слышал подобного звука. Будто войска в сражении. И треск и стон, когда миллионы и миллионы тонн скал трутся друг о друга… А слово зальзалах ты когда-нибудь слышал?

– Нет.

– И я тоже – до следующего утра. Оно означает «землетрясение» как по-арабски, так и по-персидски. Согласно Корану, мир погибнет в последнем землетрясении. В зальзалахе. В это время земля выдаст все свои тайны. И откроется все добро и все зло… Но знаешь что? Люди думают, что конец света наступит сразу. Один большой ТРАХ – и все будет кончено. Они ошибаются. Это уже началось, а они не знают. А я знаю, потому что был там.

– Где, в Иране? Я тоже видел землетрясение, Гордон, и это было страшно, но я не припомню, чтобы из разлома Сан-Андреас поднимался Иисус.

– Ты сам не знаешь, что видел, потому что, возможно, это пока не коснулось тебя, но еще коснется, непременно. Поверь мне, коснется. Я расскажу тебе, что случилось со мной, – просто в качестве небольшого примера… И ты, и я знаем, что я за человек. Мне не следует в это вдаваться, верно?

Я кивнул. В отношении того, что за человек был Гордон Эпштейн, мы оба понимали, что он имеет в виду.

– Ладно, значит, я могу говорить напрямик. Зная, что за человек я был, ты можешь представить, как этот человек, этот Эпштейн, бродил на следующий день по разрушенному, уничтоженному миру, испуганный и радостный как никогда. Я остался жив! Я пережил землетрясение, убившее пятьдесят тысяч человек! Можешь себе представить! Никогда в жизни я не был так счастлив. Я снова выкрутился. Там были тела и развалины, крики и плач, но я ходил на своих целых ногах, невредимый! Даже когда начались повторные толчки после главного – а их было много, поверь мне, – я знал, что я в безопасности, что со мной ничего не случится. Бывает, просто знаешь, что проскочил. Одолел это. Пока я врал, мне все сходило с рук… И тут ко мне подошли и попросили помочь в поиске выживших. Я был еще напуган и потому соврал, что плохо себя чувствую. Их было двое, Радклифф. Два человека примерно наших лет. Они потеряли все, но не предавались скорби, пока не помогли всем, кому могли. Они посмотрели на меня без всякого выражения, а потом один из них спросил, знаю ли я про зальзалах. Я сказал, что не знаю, и он рассказал мне то, что я только что рассказал тебе. Ничего больше… И через несколько мгновений мой язык окаменел. – Мы посмотрели друг на друга, и Гордон кивнул. – Язык стал камнем у меня во рту. И знаешь, что еще? В то же мгновение я понял, что это значит: это на всю жизнь, мой язык будет каменеть каждый раз, когда я совру. Как Пиноккио со своим носом, только у меня это случалось на десять, может быть, пятнадцать секунд. Потом все снова приходило в норму, а поскольку я тщательно это скрывал, никто так и не понял, что произошло. Только я, только Пиноккио Эпштейн с камнем вместо языка в своем лживом рту. Зальзалах. Земля выдаст свои тайны. Все добро откроется. И все зло. Угадай, в ком было зло, и угадай, кто попался?

Прежде чем я попытался проглотить это, Эпштейн продолжил:

– Но я не нуждался в объяснении, в чем мой порок, потому что сам-то я знал его всю жизнь. Земля сказала мне, что я лжец? Ну и что?.. Но язык был лишь началом. Как только я смог выбраться из Ирана, почти в то же мгновение, как пересек границу, эта штука с языком кончилась и началась штука с погодой. Теперь, когда я врал, небо мгновенно заволакивалось тучами, и, какая бы погода ни стояла до того, надо мной, только надо мной, нависало облако и начинался дождь. Вокруг могло сверкать солнце, а у меня над головой гремела страшная гроза, и через несколько минут я был мокрым насквозь.

– Гордон…

– А когда прекратилось и это, появилась еда. Только я скажу неправду, и вдруг в руках у меня что-нибудь съестное – жареная индейка или зеленые бобы, тающее мороженое или печеная картошка.

Я стал вставать, но он схватил меня за руку. Я попытался вырвать ее, но он держал крепко.

– А с тех пор как приехал сюда – вот эта лошадь! В один прекрасный день она появилась у двери отеля, дожидаясь меня. Ты знаешь, что это, Радклифф? Вся моя ложь, собранная воедино. Посмотри на нее: разве не видишь, какая она красивая? Взгляни на глаза, посмотри, какие они хитрые. Посмотри, как она уставилась на нас. Когда я честен, она ненадолго отходит, но я не знаю, как быть честным. Это не просто врать или не врать. Нечестность забирается под кожу, как микроб, а потом становится вирусом – он производит себе подобных, и все они отличаются друг от друга. Мне никогда не удавалось быть честным, и потому рано или поздно всегда появляется что-то новое – туча, язык, лошадь… Помнишь Иова? Как Бог испытывал его одним ужасным несчастьем за другим? Это бывает и по-другому, уверяю тебя. Иногда Он испытывает и плохих людей тоже. Но знаешь ли ты, как тяжело не врать? Даже когда, – он протянул руку к лошади, – каждую минуту рядом она?

Я не удержался:

– Откуда мне знать, что ты не врешь сейчас, Гордон?

Он улыбнулся:

– Взгляни на лошадь.

Я улыбнулся в ответ и взглянул. Во рту у нее был огромный и очень красивый букет редких цветов, какие можно увидеть разве что в дорогом цветочном магазине. Я не мог понять, откуда он взялся. Ни малейшего представления, откуда он мог взяться среди сосен и каштанов в этом парке; весна еще не настолько вступила в свои права, чтобы цветы выросли, а тем более распустились.

Колесо в пустыне, качели при луне

Услышав, что слепнет, Бейзер первым делом решил купить фотоаппарат. В фотографии он не разбирался, а просто, как и все, любил хорошие снимки. Порой ему попадались такие поразительные, оригинальные или пикантные фотографии, что он замирал, разинув рот, или качал головой, изумленный схваченным моментом или уловленной частичкой окружающего мира. Но вообще-то, он мало задумывался об этом искусстве. Тем-то жизнь и была великолепна, что одни умели фотографировать, другие – складывать печные трубы или дрессировать пуделей. Бейзер верил в жизнь. И всегда был благодарен ей за то, что ему позволено шествовать на ее параде. Иногда его жизнерадостность вызывала чуть ли не опасения. Друзьям и знакомым это казалось подозрительным. С чего это он так счастлив? Каким секретом он владеет и не хочет поделиться? Рассказывали, что, когда Бейзер увидел, как его девушка пишет письмо своему новому тайному дружку, он купил ей билет, чтобы она могла съездить к нему и выяснить, как у него дела. Сказал, что желает ей счастья – с ним или без него.

Но теперь все переменится! Через эту слепоту Бог – или кто там еще – решил дать Норману Бейзеру вкусить кнута. Друзья не сомневались, что он изменится к худшему, сначала придет в исступление, потом съежится от жалости к себе и кончит так же, как и остальные, – поджатыми губами, всезнающим пожиманием плеч, поиском ответа на сегодняшние вопросы в завтрашнем дне.

Но вместо этого Бейзер купил фотоаппарат. И действительно прекрасный – «Циклопс-12». Он ничего не понимал в этом искусстве и, придя в магазин, не стал скрывать своего невежества. Вот что он сказал продавцу:

– Послушайте, я не разбираюсь в этом деле, но хочу самый лучший фотоаппарат, какой у вас есть для полных идиотов. Что-нибудь такое, чтобы я мог навести и щелкнуть и знать, что он сам все сделает.

Продавцу понравился такой подход, и, вместо того чтобы предложить «Хирам Квагола» или «Васлов Синкрометр», какими пользуются взыскательные немцы, чтобы делать черно-белые снимки, по которым можно исследовать носы знаменитостей, он вытащил на прилавок «Циклопс» и сказал:

– Вот этот. Понадобится час, чтобы набить руку, а потом делай что хочешь.

И Бейзер сделал нечто странное. Он взял фотоаппарат и, прижав к груди, спросил:

– Вы говорите правду?

Когда последний раз незнакомый человек задавал вам такой вопрос? Продавец был поражен. Его работа заключалась в обмане и притворном рвении, в мошенничестве и очковтирательстве. Он сказал правду, но этот покупатель еще хотел, чтобы он сказал ее громко.

– Для ваших целей это самый лучший фотоаппарат. Попробуйте пару дней, а потом, если не понравится, принесете назад, и мы подыщем что-нибудь другое.

Проблема с «Циклопсом» заключалась в том, что это было именно то, что Бейзер и просил. У него ушел час, чтобы прочесть и понять инструкцию. К следующему утру он уже нащелкал и проявил свою первую пленку. Фотографии получились четкие, но неинтересные, как гамбургеры в фастфуде. Все было в порядке, Бейзер получил в точности то, за что заплатил, но через мгновение снимок стирался из памяти. И тут на Бейзера снизошло первое из многочисленных откровений. С тех пор как появилась фотография, сколько тысяч и миллионов раз люди фотографировали одни и те же вещи? Сколько раз снимали своих кошек и собак, Эйфелеву башню, семейство за столом?

Слоняясь по дому и стараясь придумать, что бы такое интересное и художественное снять, он опустился на колени в ванной и сфотографировал свою зубную щетку сквозь стеклянную полку, на которой она стояла. Задумано было хитро, но, проявив пленку, он нахмурился, поняв, что по меньшей мере нескольким сотням тысяч человек уже, вероятно, приходило в голову нечто подобное. Там, в обширном мире, ящики столов были набиты «художественными» фотографиями зубных щеток. Хуже того: другим приходилось фиксировать аппарат и давать большую выдержку, потому что их камеры были не так совершенны, как нынешние. Теперь же требовалось лишь прицелиться, щелкнуть – и у тебя портрет твоей зубной щетки. А в прежние времена приходилось подумать, приспособиться и решить, как сделать этот снимок. Это был целый процесс, включавший тщательное обдумывание.

Пока он предавался этим мыслям, сквозь открытое окно он услышал крики и понял, что в парке напротив резвятся дети. При этом они дико и пронзительно вопили, и Бейзер подумал: «Если бы мне предстояло оглохнуть, как бы я сохранил эти громкие звуки, чтобы в обретенной навек тишине вспомнить их в точности и услышать снова? Все мы знаем, что в конце концов у нас остаются лишь воспоминания, но как сохранить их, если какая-то часть тебя решает умереть прежде остальных?» И он понял, что купил фотоаппарат для того, чтобы рассмотреть напоследок мир, каким он его знал, и таким путем попытаться научить свою память сохранить его. Но ничего из этого не выйдет, если у тебя бездумная гениальная машина, делающая в точности то, что ей велишь, но не говорящая тебе взамен ничего о тебе самом. Это вроде тех тренажеров с электродами, которые прицепляешь к телу, а потом ложишься и отдыхаешь, пока электричество делает тебя стройным и мускулистым.

И он вернулся в магазин. Увидев его снова, продавец почти испугался. И Бейзер решил рассказать ему все. О своей слепоте, о том, что ему необходимо найти фотоаппарат, который не только делал бы то, что ему велишь, но и научил бы его самого видеть и запоминать мир.

Когда он подошел к прилавку, ему пришла мысль, что, какую бы машину он ни взял на этот раз, он потратит неделю на изучение принципов ее работы, а потом позволит себе сделать не более десяти снимков, прежде чем отложит его навсегда. Доктор сказал, что у него три месяца до того, как болезнь опустит перед его глазами черный занавес, и это будет конец. За оставшиеся девяносто дней он постарается все узнать, обдумать и постичь. Десять фотоснимков. Девяносто дней, чтобы сделать десять снимков, которые, когда зрение исчезнет, восстановят в его погасших глазах то, что он утратил.

Продавец выслушал его и тут же предложил пойти в магазин, специализирующийся на книгах о великих фотографах.

– Прежде всего взгляните на книги о Штиглице и Стренде. О парнях из Баухауза. Они были мастера. Лучше всего начать с этого. Если бы вы хотели научиться живописи, вам бы следовало пойти в музей посмотреть на Леонардо.

– Это не поможет. Я посмотрю и, возможно, увижу нечто великое, но это не поможет мне запомнить. Я даже не хочу запоминать, что они… – Бейзер прижал руки к вискам, словно показывая, как мало пространства у него в голове. – Я не хочу учиться живописи или фотографии. Я хочу запомнить то, что вижу я, а не они. И у меня осталось мало времени.

Продавец пожал плечами:

– Тогда не знаю, что вам и сказать. Есть два направления: я могу дать вам детский фотоаппарат. Примитивнейшая штуковина в мире – это значит, что все придется делать самому. Если захотите сделать снимок, должно быть безупречным освещение, фокус и все прочее, потому что фотоаппарат не делает ничего, а только щелкает – полная противоположность «Циклопсу», который делает все. Другой путь – купить «Хассельблад» или «Лейку», это самые лучшие фотоаппараты. Но потребуются годы и тысячи снимков, чтобы научиться ими пользоваться. Не знаю, что вам и сказать. Можно мне немножко подумать?

Бейзер вышел из магазина с пустыми руками. Но пока так было и лучше – ведь будь у него правильный фотоаппарат, ему бы пришлось уже начинать принимать какие-то решения. А в этот свободный промежуток времени без фотоаппарата он мог походить, просто глядя на мир и выбирая.

В нескольких кварталах от дома на улице сидел человек со шляпой на коленях и сделанной от руки надписью: «Я слепой, у меня больное сердце и нет работы. Будьте добры, помогите». В шляпе виднелось несколько медяков.

– Вы действительно слепой?

Нищий медленно поднял голову и улыбнулся. Он привык к оскорблениям. Многие насмехались над ним. То и дело ему задавали дурацкие вопросы, но потом давали денег, если нравился его ответ или он просто вызывал жалость. Не успел нищий ответить, как подошедший заговорил снова:

– Скажите, что из того, что исчезло вместе с потерей зрения, по-вашему, самое главное, и я дам вам десять долларов.

– Жареный цыпленок. Можно получить мои десять долларов?

Озадаченный таким ответом, Бейзер все же полез за бумажником.

– Не понял. – Он протянул нищему деньги.

Слепой поднес бумажку к носу и понюхал. Несомненно, это были деньги. Может быть, даже десять долларов. Почему бы и нет? В мире полно сумасшедших. Почему бы этому не быть одним из них?

– Вы курите? Сигарета включает в себя три вещи: запах, вкус и вид. Чтобы по-настоящему насладиться сигаретой, нужно видеть этот серый дым, выходящий у тебя изо рта и поднимающийся вверх. Я бросил курить примерно через месяц после того, как ослеп. Я знаю парней, которые продолжают курить, но, по-моему, это пустая трата времени. То же самое и с жареным цыпленком. Вкус, запах – это понятно; но самое важное – внешний вид. Как похрустывает золотистая кожица, когда разламываешь его, как из розоватого мяса поднимается пар, если цыпленок свежий, а потом, когда закончишь, масло блестит у тебя на кончиках пальцев… Не поймите меня превратно: я по-прежнему ем цыпленка, но это уже не то. Чтобы есть его по-настоящему, его нужно видеть.

Бейзер дал ему еще десять долларов и направился прямиком домой, чтобы записать такую строчку: «Чтобы есть его по-настоящему, его нужно видеть». Через неделю в книге по фотографии он нашел еще одну фразу: «Знаменитый художник Гейнсборо получал такое же удовольствие от вида скрипок, как и от их звучания».

То, что он ищет, понял Бейзер, находится где-то в краю, где жили эти две мысли.

Позвонила его девушка, вернувшаяся из романтического путешествия, которое он оплатил.

– Все оказалось не так. Знаешь, что он делал, кроме всего прочего? Посылал мне потрясающие любовные стихи. Я думала, он писал их специально для меня. А оказалось, он списывал их из сборника, купленного еще в колледже. Извини, что я не звонила. Чем ты занимался?

– Слепнул.

– О боже!

Они еще немного поговорили, а потом она ласково сказала:

– Милый, слепой не может фотографировать.

– Вообще-то, может: я слышал, есть куча слепых, делающих прекрасные снимки. Но мне нужно другое. Я не хочу делать фотографии – я лишь хочу быть уверенным, что запомнил жареного цыпленка и на что похожи скрипки.

Повесив трубку, Бейзер задумался о парне, пытавшемся выдать чужие стихи за свои. Глубочайшие чувства другого человека. Это был неглупый способ вкрасться в сердце, но что это говорит о парне? Бейзер покрутил факты так и сяк и представил, как сам показывает кому-то знаменитую фотографию, сделанную не им, и говорит: «Это одна из моих десяти. Она утешит меня, когда я не смогу больше видеть».

В ту ночь он проснулся и в темноте пошлепал в туалет. Облегчившись, он подумал, что это-то останется таким же и когда он состарится. Встанет, вероятно, ночью, чтобы пойти в туалет, потому что в старости система дает течь. Знакомый звук по тем временам, когда он навещал родителей, – туалет рядом с их спальней, звук спускаемой воды в ранние часы. Часы утреннего отлива. Хорошее название для стихотворения, улыбнулся Бейзер. «На рассвете в туалете…» Надо бы подарить тому стихокраду… Сонно заканчивая свое дело, Бейзер снова ощутил, что здесь кроется какая-то незримая связь. Если ее найти, это может помочь ему решить проблему снимков, которые он хочет сделать.

Вернувшись в постель, он подумал в полудреме, что стихи напоминают отпечатки пальцев. Укради их – и ты мгновенно откажешься от собственной индивидуальности, словно действительно отказался от узора на кончиках пальцев или от черт собственного лица.

Черты собственного лица! Он вздрогнул и сел; сон улетучился. Старик, писающий ночью. Как будет выглядеть в семьдесят лет он, Норман Бейзер, придерживающий в руке свой старый член? Этого он никогда не узнает. Этого он не увидит ни на чьей фотографии. Очень скоро он не сможет узнать, как первые глубокие морщины изменят черты его лица, как изменят его внешность седые волосы. А все это важные детали.

Бейзер уже начал привыкать к мысли, как много времени он будет терять в будущем. Терять секунды, безуспешно шаря по стене в поисках шнура, чтобы раздвинуть шторы. Раздвинуть шторы – не так просто для слепого. Сначала надо найти шнуры, потом определить, какой из них нужный, потом потянуть. Для зрячего – секунды, а для слепого в три, четыре, пять раз дольше. Он уже начал постепенно привыкать к несправедливости этого – что ему придется тратить гораздо больше времени на то, что сейчас не вызывает никаких забот. Но какую часть Бейзера он потеряет, когда больше не сможет видеть себя в зеркале? Не сможет наблюдать, как время и жизнь продвигаются по этой самой знакомой территории? Он чувствовал, что со временем сумеет свыкнуться со своей утратой и вызванными ею грядущими ограничениями, но до этого момента от него ускользало нечто крайне важное: он утратит и большую часть себя самого.

На следующее утро Бейзер позвонил в журнал «Вог» и студию «Парамаунт пикчерс». Пробираясь от одной секретарши до другой, он наконец и там, и там попал на нужных людей, которые оказались на удивление любезными и готовыми помочь. Женщину из журнала мод он спросил, кто, по ее мнению, величайший фотограф-портретист в городе. Она без колебаний ответила: Джереми Флинн – и дала фамилию его агента. В «Парамаунте» вице-президент, ответственный за что-то, сказал, что величайший гример в мире – такой-то. Бейзер тщательно записал фамилии и адреса. Он ожидал бо́льших трудностей на этом этапе, но теперь, когда задача была поставлена правильно, решение, похоже, само становилось на место, как шестерни в коробке передач.

Он позвонил фотографу и гримеру и договорился о встречах. Оба запросили несусветную сумму денег, но лучшие стоят того, особенно в таком случае.

При встрече с каждым из них Бейзер объяснил ситуацию примерно в одних и тех же словах: он быстро слепнет. Прежде чем ослепнет совсем, он бы хотел увидеть, как будет выглядеть в оставшиеся годы. Он платит за то, чтобы они помогли приблизиться к этому, насколько возможно. Визажист должен с максимальным правдоподобием придать ему вид пятидесятилетнего, шестидесятилетнего и семидесятилетнего человека. Зная семейную историю – слабое сердце, смерть в семьдесят с чем-то, – Бейзер заключил, что и сам умрет в таком же возрасте. И потому его лицо в семьдесят лет будет достаточно близко к его последним дням.

Фотографа захватила эта идея. Он посоветовал сделать снимки без всяких ухищрений – без специального освещения и фона. Просто Бейзер в темном костюме и белой рубашке. Таким образом его лицо займет весь мир. Зритель будет видеть только лицо и ничего больше. Да! Это именно то, что ему нужно.

Под конец встречи Флинн спросил, какой толк будет от этих портретов, когда Бейзер больше не сможет их видеть.

– Но я увижу их до того. Я смогу показать их кому-нибудь и спросить: «Вот так я выгляжу теперь? Скажите мне, чем отличается эта фотография от того, что вы видите перед собой».

– Контрольные точки.

– Именно! Контрольные точки.

– А вы запомните эти фотографии? Столько лет не видя их?

– Не знаю. Постараюсь.

Наступил назначенный день, и Бейзер испытал непередаваемые чувства, в течение вечера увидев себя в разном возрасте в последующие сорок лет. Будто в ускоренном кино, он увидел, как лицо избороздили новенькие морщины, сделав его чужим и в то же время удивительно знакомым. Он увидел, как исчезли волосы, глаза ввалились, кожа, как тесто, обвисла на подбородке и шее. Если переживание может быть одновременно забавным и жутким, то таким оно и было. Каждый раз ему не терпелось увидеть, что принесет ему очередное десятилетие, но когда гример говорил: «Ну-ка посмотрим» – Бейзер колебался. Он постоянно спрашивал: «Думаете, я действительно буду таким?» – хотя в глубине души понимал, что действительно будет.

И вот снимки были сделаны. Он в последующие сорок лет. В детстве он был ужасный проныра, когда дело доходило до рождественских подарков. Каждый год он ухитрялся найти, где они спрятаны, так что за недели вперед знал наверняка, что ему подарят. И тут было то же самое. Теперь он знал, что «подарят» ему грядущие годы.

Можно было предположить, что, увидев себя самого в дальнейшие годы жизни, Бейзер будет потрясен, однако единственным испытанным им в конце сеанса чувством было любопытство. Когда мастера закончили, он сказал им об этом, и оба ответили одно и то же: подождите, пока не увидите портреты. В реальной жизни человек в гриме выглядит как… человек в гриме. Особенно если грим обильный и сложный. Но подождите, пока Флинн не сделает фотографии. И увидите чертовскую разницу. Каждый великий фотограф умеет играть со светом и выдержкой. Флинна увлекла идея показать в портретах человека его будущую жизнь. Он задумал взять эти снимки за основу для своей следующей выставки и потому потратил даже больше времени, чем обычно, доводя их до совершенства.

Поздно вечером раздался звонок. Бейзер смотрел телевизор и ел сливы, не зная, что ему интереснее – телевизор или пухлые лиловые сливы с мякотью цвета зари.

– Норман? Это Джереми Флинн. Я не отрываю вас?

– Вовсе нет. Вы закончили портреты?

Голос Флинна замолк, а когда возник вновь, то звучал так, будто фотограф пробует каждое слово на вкус, прежде чем выпустить его с языка.

– Мм, да, да, я только вечером начал над ними работать. Но тут есть… В общем, не знаю, как это выразить. Просьба звучит дико, я понимаю, что уже поздно, но вы бы не могли сейчас ко мне приехать?

– В одиннадцать вечера? Мне действительно хочется их увидеть, Джереми, но разве нельзя подождать до завтра?

– Да, можно. Конечно можно, Норман. Но мне кажется, вам очень нужно увидеть их сейчас.

– Почему?

Голос Флинна поднялся почти до истерики. Накануне в своей студии он был очень спокоен и добродушен.

– Норман, пожалуйста, не могли бы вы приехать сейчас? Я заплачу за такси. Ну пожалуйста!

Обеспокоенный, Бейзер отложил свои сливы и кивнул в трубку:

– Ладно, Джереми, я приеду.

Когда он подъехал к дому Флинна, тот стоял в дверях. Выглядел он плохо. Фотограф посмотрел на Бейзера так, как будто тот едва-едва успел.

– Слава богу, вы здесь. Заходите. Заходите.

Как только они вошли в дом, Флинн захлопнул дверь и начал говорить:

– Я собирался работать над ними всю ночь, понимаете? Я собирался потратить всю ночь, чтобы посмотреть, что у нас получилось накануне. Я все приготовил и проявил первую пленку. Вы что-нибудь понимаете в проявлении пленки? – Он схватил Бейзера за локоть и быстро потащил по комнатам.

– Нет, но я бы хотел научиться. Кажется, я вам не говорил, но все началось с того…

– Это не важно, выслушайте меня. Я проявлял пленку. Я всегда делаю это сам. А потом я… Вот мы и пришли… Я принялся за первые отпечатки. Не хотите присесть?

Флинн говорил и вел себя так странно, так суетился и задыхался, как будто наглотался воздуха и никак не мог выпустить его назад.

– Нет, Джереми, со мной все хорошо.

– Ладно. И вот я отпечатал первые кадры, ожидая увидеть вас, пятидесятилетнего или шестидесятилетнего, понимаете? У меня была куча мыслей, как обработать бумагу, чтобы создать особый эффект, о котором я думал… Но, увидев, что было на пленке, той пленке, на которую снимал вас, я запаниковал.

Бейзер подумал было, что он шутит, но тут же по испуганному, серьезному голосу Флинна инстинктивно понял, что нет.

– Что значит «запаниковал»? Я выглядел так безобразно?

– Нет, Норман, вы не выглядели вообще никак. На фотографии вас не было.

– То есть как?

– Посмотрите сами.

Флинн открыл огромный конверт и медленно вытащил глянцевую фотографию. Там было изображено большое колесо, завязшее в песке на фоне пустынного пейзажа.

– Очень мило. А что это?

– Это вы, Норман. А взгляните на это.

Флинн вытащил другую фотографию. Полужуткая, полуромантическая картина с лунным светом, косо падающим на пустые качели на детской площадке.

Бейзер хотел что-то сказать, но фотограф не дал. Он вытащил еще одну фотографию, потом еще и еще. Все разные, некоторые странные, некоторые красивые, некоторые – ничего особенного.

Закончив, он упер руки в бока и подозрительно воззрился на Бейзера:

– На эту пленку я снимал вас, Норман. Ошибки быть не может, так как после съемки я специально оставил пленку в фотоаппарате. Эти снимки сделаны с вас.

– Мне неприятно вам это говорить, Джереми, но я не колесо и не качели.

– Знаю. И я попросил вас приехать не для того, чтобы пошутить над вами. Вот что я хочу сказать, Норман. Это не шутка. Это снимки, которые я сделал вчера с вас.

– И как мне полагается реагировать на это?

– Не знаю. – Флинн сел. Потом встал. – Нет, знаю. Я должен сказать кое-что еще. Не знаю, поможет это или нет, но я должен рассказать вам. Может быть, это вас даже напугает. В молодости, когда я учился проявлять фотографии, однажды я потратил целую пленку на девушку, от которой был без ума. Келли Коллиер. В тот же день я заперся в темной комнате, чтобы проявить пленку, мне не терпелось сделать отпечатки. Пока я был там, она и ее мать погибли в дорожной аварии. Естественно, я не знал этого, но ни на одном снимке не было ее изображения. Они получились вроде этих.

– То есть с качелями и колесом?

– Нет, но с подобными предметами. Предметами. Вещами, не имевшими с ней ничего общего. Я никому об этом не рассказывал, Норман, но сейчас произошло то же самое, что случилось с Келли. В точности. Я сфотографировал ее, и она погибла. Потом я сфотографировал вас, когда вы теряли зрение. Тут должна быть связь.

– Вы думаете, в этом ваша вина?

– Нет, я думаю… Я думаю, иногда фотоаппарат может уловить то, что скоро случится. Или пока оно происходит. Или… – Флинн облизнул губы. – Не знаю. Это имеет какое-то отношение к перемене в жизни. Или к…

Услышав замешательство фотографа, Бейзер хотел что-то сказать. Так как понял, что это действительно имеет отношение к перемене. Рассматривая фотографии перед собой и слушая фотографа, он начал понимать. Аппарат Флинна фотографировал души – умершей девушки или его, Бейзера, – когда они переходили… когда жили в других вещах. Души могли примерять другие жизни, как одежду в шкафу. Конечно, души знают, что грядет. Бейзер верил, что человеческая душа знает все, и, естественно, душа девушки знала, что ее тело скоро умрет. А его душа знала, что скоро он ослепнет. И потому, еще живя в телах, их души выходили поискать, походить, поглазеть на витрины, куда бы переселиться потом. И фотоаппарат каким-то образом сумел это уловить. Простой металл и пластмасса, химикаты и стекло, соединившись, уловили две души, как бы это сказать, примеряющие или проигрывающие свою жизнь в будущем. Или это было их прошлое? Может быть, они хотели отдохнуть в лунном свете, качаясь на качелях? Или заново переживали, каково это – быть колесом в пустыне, бесполезным и потому чудесным?

Как же он понял это? Как мог обыкновенный славный, не бог весть какой тонкий человек вроде Нормана Бейзера понять нечто столь тайное и глубокое? А дело в том, что, пока Флинн говорил, Бейзер начал узнавать лежащие перед ним фотографии. Какая-то часть его, побывавшая там, вдруг отчетливо вспомнила жар песка вокруг или как была холодным металлом в лунном свете. Он узнал и вспомнил эти ощущения, температуру, звуки… которые были на каждой фотографии.

И что еще лучше – он понял, что будет помнить это и когда ослепнет. Этого хватит, с избытком хватит на весь остаток жизни. Ему не нужен ни фотоаппарат, ни десять незабываемых снимков, ни портреты самого себя в старости. С этим новым пониманием он будет постоянно знать и помнить, где бывала его душа. Пока не умрет, слепой ли, зрячий ли, он будет переживать ощущения и приключения этой части себя, вечной и пытливой. Той части, что переселяется, набирается опыта, познает жизнь вещей. Таких, как колесо или качели. Еще одной мятущейся души, ищущей, что делать дальше.

Беспокойство в штанах

Он никогда не врал красивым женщинам. А эта определенно была очень красивой. Она стояла у него в дверях с нерешительностью человека, чувствующего, что вторгается в чужую жизнь, но знающего, что это необходимо, – как религиозные фанатики, распространители подписки или полиция. Встреча со всеми указанными категориями обычно приносит мало радости, но эта ошеломительная женщина вызывала восторг. С такой-то внешностью, часто ли доводилось ей просить о дозволении, разговаривать кротким, чуть ли не умоляющим тоном, чтобы получить что-нибудь? Да никогда. Все получалось само собой. Женщинам с таким лицом, как у нее, давали всё и всегда. Что же было у него такого, что он мог бы предложить ей? Его дом.

– Извините за беспокойство, но раньше я жила здесь. Я выросла в этом доме. Мы с братом катались по городу, просто вспоминая былые дни, и вот мне… Мы подумали: нельзя ли зайти и взглянуть, как тут теперь? Просто вспомнить.

Он устал и был раздражен. Дела на работе шли не так хорошо, как еще недавно, и по вечерам он возвращался домой совершенно выжатым и измочаленным. Ужинал он крекерами с сыром или супом из красно-белой жестянки – чем-нибудь, что не требует никаких усилий. Ему не хотелось напоминаний о хорошей пище. Его жена хорошо готовила, но теперь она ушла, и хорошая пища каждый раз напоминала ему о ней, отчего он становился мрачным и ворчливым. В этом доме они довольно счастливо прожили несколько лет, но он не стал для них чем-то особенным. Это было просто обычное промежуточное пристанище на жизненном подъеме или спуске. Ничем не примечательное место с подъездной дорожкой, где за годы перестояло несчетное число ничем не примечательных машин, пока в доме их владельцы мечтали о лучшем – лучшей машине, лучшем доме, лучшей жизни.

Он остался здесь после развода, потому что здесь было удобно, и одно из достоинств этого дома заключалось в том, что он не так уж напоминал ему о ней. Иногда, выдвинув ящик кухонного стола, он натыкался на купленный ею консервный нож или вечером замечал ее отсутствие в комнате, но в целом все здесь было неплохо, пока не найдется что-нибудь получше на остаток жизни.

Глядя на эту богиню на пороге, он раздраженно удивился: как можно иметь какие-то воспоминания о таком доме? Да и сам городишко тоже не представлял собой ничего особенного. Несколько магазинов, пушка на газоне на городской площади, железнодорожная станция, где каждое утро толпа людей, незаметных в любое другое время, штурмовала вагоны, чтобы уехать в какое-нибудь другое место, побольше и получше. А тут эта обалденная красотка спрашивает, нельзя ли ей с братом посмотреть на свое прошлое в этих унылых комнатах. При этой мысли он вздохнул, но понял.

И в этот миг между пониманием и приглашением войти он осознал кое-что не очень приятное: что он не в настроении воспринимать красоту. Ему не хотелось видеть эти тяжелые, волнистые, роскошные волосы, не хотелось беспокойства в штанах, стремления к этому соблазнительному созданию, стоящему перед ним. Красота в любой форме требует слишком большой отдачи. Томление, вожделение, восхищение – все это заставляет вас встрепенуться и сконцентрироваться, все они расходуют энергию и душевные силы, которых сейчас лучше бы не касаться. Ему не хотелось встрепенуться, определенно не хотелось истощать тот небольшой запас энергии, которого ему в эти дни и так едва хватало.

– Конечно заходите. Смотрите сколько угодно.

Она обернулась и позвала:

– Конор, пошли, все в порядке!

Из-за угла вышел на удивление молодой паренек с улыбочкой техасского политика на лице. Это была вкрадчивая улыбочка, фальшивая, как искусственная кожа. Она вызвала у хозяина дома неприятное чувство.

– Как поживаете? Меня зовут Конор Брайсон. Очень любезно с вашей стороны разрешить нам посмотреть.

Сколько лет могло быть этому пацану? Пятнадцать? Он говорил как дипломат, а выглядел не то как мошенник, не то как член какой-нибудь экзотической религиозной секты. Несмотря на красоту женщины, мужчина надеялся, что Конор и его сестра не слишком задержатся.

Это был его дом, но, когда они вошли, он не знал, как себя вести. Эта парочка не была похожа на воришек или любителей совать нос куда не следует, но не лучше ли пойти с ними, чтобы они не стянули чего-нибудь или не высмотрели чего неподобающего? И эта мысль вызвала в нем еще одно горькое осознание: в его доме не было ничего, достойного кражи. Равно как не было и никаких следов восхитительных тайн или тайных грешков, укрытых в ящике стола или под бельем в комоде, от которых он покраснел бы, попадись они на глаза посторонним. Они с женой занимались любовью в спальне и почти всегда ночью. В столах не было порнографических журналов или распутных игрушек, какие, смущаясь и краснея, покупают в секс-шопе, а потом тайно приносят домой, чтобы тайно наслаждаться ими из ночи в ночь. «Тайное» – это слово не входило тогда в его лексикон. У него не было ничего интересного. Хотим ли мы узнать такое о себе? Он не хотел, потому что ему в эти дни хватало неприятностей и без того, чтобы жизнь, надев тяжелые солдатские сапоги, пинала его в пах своими безобразными открытиями.

Но теперь с этим уже ничего не поделаешь, и потому он уселся на дешевую коричневую кушетку и слушал, как двое молодых людей ходят по его дому, вспоминая старые добрые времена, любящих родителей и, может быть, большого пса, который сидел у их ног и всех обожал.

Сидя в одиночестве, прислушиваясь к шагам наверху, он пытался представить стоящую в этой комнате огромную рождественскую елку и подарки, от которых дети восторженно визжали. Наверное, здесь устраивались и большие приемы. Комнаты наполнялись людьми, бокалы – вином, пепельницы – сигаретами гостей. Они с женой не были большими любителями приемов. Оба не выносили шум и суету и по большей части проводили время перед телевизором или в тихих разговорах о вещах, которые теперь совершенно забылись. Некоторые люди, сделав подобное открытие, подскакивают на стуле, воздевая кулаки к небу, и решают тут же найти способ заставить жизнь снова двигаться вперед. Но он с содроганием понял, что, сознавая всю важность этого, не имеет ни достаточной энергии, ни средств. Когда эти двое уйдут, он послоняется денек-два, еще более подавленный, чем обычно, но потом это переживание поблекнет и в конце концов исчезнет с жизненной карты, и все пойдет как прежде.

Женщина вошла в комнату, и в выражении ее лица было нечто примечательное – страстное желание, грусть и исполнение надежд одновременно. Если бы такое было возможно, после этих нескольких минут хождения по воспоминаниям она показалась бы еще прекраснее.

– Огромное вам спасибо! Не знаю, счастлива я или мне стало грустно после этого. Столько чувств! Каждая комната хранит целый мир воспоминаний о том, что я совершенно забыла. Во всяком случае, это было очень любезно с вашей стороны, что пустили нас.

Открылась входная дверь. Там, спиной к ним, стоял ее брат. Мужчина проводил их по маленькой лужайке перед домом. На подъездной дорожке они пожали друг другу руки. Рядом стояла их безобразная серая японская машина. Это немного подняло ему настроение – он ожидал, что у них дорогой красный кабриолет или блестящий черный внедорожник, у которого кнопок внутри больше, чем в самолете. По крайней мере, отъезжая прочь, эти двое не выглядели богами, что радовало.

Он посмотрел им вслед, а потом вернулся в дом. Наверное, он проголодался, а поскольку заняться было больше нечем, решил, что надо пойти на кухню и сделать бутерброд или что-нибудь в этом роде. Бутерброд и пиво, и, может быть, по телевизору покажут какую-нибудь хорошую передачу.

Идя через комнату, мужчина снова вспомнил их голоса наверху – их, переживающих заново былые дни. Он не обладал воспаленным воображением, но на мгновение ему представилась эта женщина оформившимся подростком, расхаживающая голышом по спальне. Или внизу, в детской на первом этаже, кувыркающаяся на кушетке со счастливым дружком.

С такими мыслями он толкнул дверь в кухню и сразу же заметил на кухонной стойке оливку. Он терпеть не мог оливок, ни в каком виде. Эту их почти горечь и смутную непристойность, с какой они проскальзывают в рот, их сильный запах, когда вскрываешь стеклянную или жестяную банку. Оливки у него на кухне смотрелись чьей-то шуткой или несуразностью. Но печальная правда заключалась в том, что в эти дни никому не было до него дела, чтобы подшутить. Так откуда же она взялась? Большая, жирная зеленая оливка посреди покрытой белым пластиком кухонной стойки.

Он взял оливку и уставился на нее, как на археологическую находку или ключ от великой тайны. И даже произнес вслух: «Что она здесь делает?» Но никто не ответил. Он открыл дверцу под раковиной и аккуратно бросил жирного зеленого обидчика в мусорное ведро. Звук от падения на дно был таким громким и гулким, что он непроизвольно заглянул в ведро: что там? Почти ничего. Он не мог вспомнить, когда последний раз выносил мусор. Но ведро было пусто, или почти пусто. И это встревожило его. Да живет ли он в этом доме? Ведь даже мусорное ведро не говорит о его присутствии! Резко повернувшись, он ринулся в комнату.

На стенах висело несколько картин, но это были скучные, стандартные вещи, которые они с женой много лет назад купили на барахолке. Барахло. Он критически огляделся в поисках следов собственного присутствия. Ничто в комнате не указывало однозначно на него. Ничто не говорило: здесь живет человек, отличный от других. Коричневая кушетка, невыразительные картины на стенах, на полках книги, бывшие когда-то бестселлерами, но теперь всеми забытые… А было ли что-нибудь по-другому, когда здесь жила его жена? Вряд ли.

Он вернулся на кухню и подошел к холодильнику, чтобы сделать бутерброд с ветчиной и выпить пива, купленного по дороге с работы. На хрен эти мысли! На хрен вопросы, почему его присутствие в этом мире так незаметно, тем более – почему он не большая шишка. Он таков, каков есть, и он живет в этом доме, где раньше жили другие ничтожества. Ну и что? Ну и что, если эта прекрасная женщина…

Холодильник оказался забит продуктами. Здесь была иранская икра (хотя он не знал, что это такое, так как никогда ее не видел, не говоря уж о том, чтобы пробовать), pâté de foie gras[15] из Страсбурга, dreikornbrot[16] из Австрии. Его холодильник был весь забит разноцветными банками и бутылками с надписями на всевозможных языках, даже кириллицей. Это напоминало один из тех жутко дорогих нью-йоркских магазинов с экзотическими продуктами, где буханка хлеба стоит десять долларов. Но все это было у него в холодильнике, и каким образом, к дьяволу, оно здесь оказалось? Он был так потрясен, что оставил дверцу открытой и таращился на все это необычайное изобилие, теребя, сам того не замечая, нижнюю губу.

Не сразу он связал это с оливкой, имевшей наглость оказаться у него на кухонной стойке несколько минут назад. Сначала одна оливка, а теперь вот это? Что-то случилось, но, подобно примитивным аборигенам, впервые оторопело разглядывающим свое изображение в зеркале, он не мог оторвать глаз от буйства цветов и многообразия в своем домашнем холодильнике, когда сам ничего подобного не покупал. На боку тонкой черной бутылки он прочел: «Каперсы» – и подумал, что припоминает, для чего они используются, но смутно. Здесь были чилантро, и эстрагоновый уксус, и много всего другого с незнакомых гастрономических планет.

Когда он, сумев наконец отвести глаза от холодильника, обернулся, он увидел, что кухня вдруг тоже преобразилась. На стенах висели внушительные медные кастрюли. На стойке лежали три ножа с деревянными ручками и другие кухонные принадлежности, каких он никогда не видывал. На окошке над раковиной висело черное радио «Филко». Такой стиль он помнил с детства – большое и пузатое, со шкалами цвета старой слоновой кости. Такое радио было у отца в мастерской.

Останься он на кухне, он бы заметил перемены повсюду: по-другому окрашенные полки, объемистые желтые и оранжевые суповые чашки из Португалии, японский нож для разделывания мяса, такой острый, что мог нарезать ломтиками ветер. На стойке лежал желтый блокнот с детским рисунком Санта-Клауса. Вместо двух дешевых пластмассовых стульев оказались четыре хромированных; они стояли вокруг стола, который он тоже не узнал бы, если бы остался, но, поскольку к тому времени он уже вышел, это не имело значения.

Из кухни-то он вышел, но, вернувшись в комнату, он увидел, что и там дела обстоят не лучше. Из огня да в полымя.

Хотя календарь утверждал, что на дворе июль, в его комнате явно было Рождество. Как он и представлял несколько минут назад, комната преобразилась в счастливейшую, совершеннейшую рождественскую сцену, какую он только видел. Здесь была огромная, великолепно наряженная елка, прекрасный вертеп с фигурками Марии, Иосифа и младенцем в яслях, чулки, которые аккуратно свисали бы из трубы над камином, будь здесь камин. Это была комната из простодушной сентиментальной кинокартины, обстановка для последней сцены фильма сороковых годов, где все в итоге кончается хорошо и все добрые персонажи собираются вместе, чтобы отметить Рождество. В такой гостиной можно было бы снимать «Эту чудесную жизнь».

Но это была не его комната, она выглядела совсем не так. Он ходил по ней, как космонавт, исследующий Венеру, нерешительно щупая разные предметы, словно в любую секунду они могли подпрыгнуть и укусить его. Ничего в этой принадлежавшей ему комнате ему не принадлежало. Ни мебель, ни елка, ни занавески. Ни ковер, ни подушечка на полу, ни журналы на кофейном столике. Да и кофейного столика у него никогда не было! Ему было жутко, но и как никогда интересно. Что за чертовщина? В его дом вторглись инопланетяне? Или это съемки скрытой камерой для новой версии «Сумеречной зоны», где съемочная группа проникает к тебе в дом, все меняет за несколько секунд, и ты, переходя из комнаты в комнату, думаешь, что спятил?

Он был так поглощен этими мыслями, что не услышал дверного звонка. Он не услышал его и во второй, и в третий раз, не услышал, как дверь отворилась и раздались чьи-то шаги. Он был так поражен, что не слышал ничего, пока женщина не вскрикнула. Только тогда он с трудом начал выбираться из своего оцепенения.

– О боже! Боже мой!

Он услышал это, но все еще не очнулся, пока медленно не обернулся и снова не увидел в дверях ту красавицу. Она стояла, прижав ладони ко рту, и диким взглядом озирала комнату, охватывая ее всю, одновременно веря и не веря увиденному.

– Ах! О боже, боже!

Он знал, что все это сумасшествие, но она-то здесь при чем? И почему она так напугана? Он оглядел комнату, нет ли в ней какого-нибудь вырвавшегося чудовища или еще чего-либо, чего он пока не заметил.

Нет, все было по-прежнему, но только тут он заметил то, что ускользало от него с того момента, как он вошел в гостиную: все предметы были из прошлого. Может быть, десяти-двенадцатилетней давности, как то веселенькое радио на кухне. Все было в прекрасном состоянии, но все было из прошлого. Его взгляд перескочил на журнал «Тайм», лежащий на кофейном столике. Дата на обложке была двенадцатилетней давности. Он заметил фотографии в рамках на стене и хотел рассмотреть их, но тут женщина заговорила:

– Мамины рождественские фигурки! Ой, посмотрите! – Замолчав, она пересекла комнату и, подойдя к вертепу, взяла одну из фигурок и поднесла к глазам. – Это агнец! Невероятно! Тот самый, которым я запустила в Конора, вот сломанная ножка! Я думала, мама умрет, когда сказала ей о поломке. – Она посмотрела на мужчину так, как будто он должен был точно знать, о чем она говорит.

Он вырвался из паутины, опутавшей его мозг, и тихим понимающим голосом задал самый правильный вопрос:

– Вам знакома эта комната?

– Конечно знакома! Вот такой она и была. Именно такой. Все в точности так, как было раньше. Просто не верится. Как вы это сделали? Откуда вы взяли в точности такого агнца?.. Откуда вы узнали? – Она бы продолжала и продолжала, но, увидев, что он качает головой, осеклась.

– Я ничего не знаю. Я сам не понимаю, что происходит. Вы с вашим братом вышли, и тут же весь дом превратился вот в это… – Он обвел рукой вокруг.

– Но как…

– Не знаю! – Он облизнул губы. – Может быть, дом вспоминает вас.

Странно было говорить такое, но, конечно же, так именно это и было.

Женщина смотрела на него, глаза ее расширились, до нее начало доходить.

– Что? Что вы хотите сказать? Как дом может вспоминать?

И словно в ответ на ее слова, откуда-то донеслась музыка, заставив обоих замолкнуть. Они прислушались, но особенно напрягаться не пришлось, так как трудно было не узнать с первых тактов эту глупенькую музыку: «Элвин и бурундуки» вместе с Дэвидом Севиллом пели рождественскую песенку. Эти раздражающе высокие, ускоренные голоски, визгливо певшие про рождественское веселье.

Женщина взглянула на мужчину и без всякого выражения пробормотала:

– Я купила эту пластинку для моего отца. В магазине старых записей за нее взяли пять долларов, но он так ее любил, что я искала несколько недель, пока не нашла.

– Вашему отцу она нравилась?

– Да, у него было хобби – всякие странные записи. У него их была куча.

Снова воцарилась тишина, и они молча дослушали песенку до конца.

Какая-то мысль отразилась на лице женщины.

– Моя комната! Мне нужно взглянуть на мою комнату!

Не успел он ничего сказать, как она со всех ног бросилась к узкой лестнице и бегом поднялась по ней. Не зная, что еще делать, он последовал за ней. Да и конечно, не оставаться же в гостиной с Элвином и чертовыми «Бурундуками»!

Когда он добрался до спальни, дверь там была открыта, и комната, где раньше его жена шила, теперь преобразилась в спальню молодой девушки. Кровать была застелена атласным розовым покрывалом, на стенах висели плакаты любимых исполнителей рок-н-ролла, по всей комнате в беспорядке были разбросаны мягкие игрушки. Женщина сидела на кровати с розовым телефоном «Принцесса» и набирала номер.

– Что вы делаете?

– Звоню Мэдлин Генри. Она была моей лучшей подругой в старших классах. Она умерла в год выпуска. Хочу проверить. Мне нужно проверить. – Ее глаза умоляли отнестись с пониманием к безумию такой попытки.

Телефон на другом конце прозвонил раз двадцать, прежде чем она сдалась и, повесив трубку, снова посмотрела на него.

– Это наш дом. Именно таким он и был, когда мы жили здесь. В точности. Что вы имели в виду, когда сказали «он вспоминает»?

Он на мгновение задумался: он так сказал? Да, пожалуй.

– Не знаю. Может быть, он вспомнил вас, когда вы пришли сюда с братом. И хочет вам это показать.

Она не стала спорить, а только посмотрела на него так, словно он понимал что-то недоступное ей.

– Это невозможно.

– Знаю, но, похоже, так оно и происходит. Это не мой дом. Я прожил здесь пять лет, но все эти вещи не мои. Эти мягкие игрушки, мебель, пластинка с «Бурундуками».

Женщина посмотрела на него, потом на пол:

– Здесь я жила счастливее, чем где-либо еще в моей жизни. И вся семья тоже. Казалось бы, домик и домик – но для нас здесь все было великолепно. Папа работал менеджером на авиационном заводе. Мама преподавала в начальной школе, Конор еще не стал таким чудаком. – Она говорила сама с собой, а может быть, с собой и домом. По ее тону он понял, что он тут ни при чем. – Наверное, в жизни бывает время, когда все – твои друзья и все поддерживают тебя. И с тех пор как мы уехали, такого больше не было ни у кого из нас. Даже не знаю, почему мы уехали. Зачем нам было уезжать? – Она взглянула на него, как будто он знал ответ.

Он прошел через комнату к ее детскому столу и взял фотографию в рамке. Это был портрет всей семьи перед домом. Мама и папа стояли позади, обнявшись и улыбаясь в объектив. Впереди стояли девочка с братом, и Конор сжимал ее голову, как шар в боулинге. Она смеялась. Фотография буквально лучилась теплом и добротой. Как счастливо было это семейство, как хорошо им было вместе!

Все еще глядя на фото, он сказал:

– Может быть, дом скучает по вам. Он столько времени ждал вас, чтобы сказать об этом. Ваша мать прекрасно готовила, а отец помогал делать уроки, да? – Подняв глаза, он увидел, как она кивнула и ее губы приоткрылись. – Ваш брат был не подарок, но с ним было действительно забавно, и он постоянно всех вас смешил.

Она все кивала, но он уже снова смотрел на фотографию и не видел этого. Теперь он понял, что больше никто никогда так не любил этот дом и никто никогда так не любил в этом доме. Конечно, дом скучал по ней и по ее семье.

Мужчина хотел спросить, зачем она вернулась во второй раз, но тут услышал нечто, заставившее их обоих замолкнуть и переглянуться.

Это мог быть ветер. Сильный порыв ветра, тряхнувший дом, дешевые доски, из которых он был построен. Ветер может вызвать в деревянном доме нечто вроде стона. Стона или плача – чего-то человеческого и очень печального, более печального, чем сердце старого человека.

Это мог быть просто ветер, но оба поняли, что это не так. Оба поняли, что это сам дом плачет над своей историей. Стонет от пережитой печали, от невнимания и тупости людей, живших здесь, ненавидевших друг друга и распространявших свою ненависть и тупость, как болезнь, на весь дом. А что сказать о печали тех, кто жил здесь, не мечтая ни о чем, ни на что не надеясь? О том, какая тяжесть наваливалась на дом от злости детей на своих родителей, от разочарования родителей в своих детях. От ссор, лжи, криков и слез, не вызывавших ничего, кроме новых слез.

Мужчина знал, что и сам добавил тяжести дому. Знал, что его серая жизнь составляла значительную часть этого горя – и когда они жили здесь с женой, и когда он остался один.

Много лет этот небольшой дом принимал семью за семьей – семьи неудачников, подлецов и аферистов, которые поколачивали своих жен, не платили по счетам, не любили своих детей, ни о чем не заботились, кроме собственной жалкой шкуры.

А потом вдруг сюда въехала одна семья, и все сразу переменилось. Эти люди любили друг друга, любили свою жизнь, любили свой дом. И почти все было хорошо. Все окрасилось по-новому, прекрасные дети распевали за завтраком, а родители клали руки им на голову, когда все вместе смотрели телевизор. И еще многое другое.

На это потребовалось какое-то время, но дом начал выздоравливать. Семья провела ремонт и обставила комнаты уютной мебелью, обзавелась хорошими ножами, принесла приятные запахи. И вот, как привыкшая к побоям собака, принятая в добрую семью, этот исстрадавшийся дом начал поднимать голову и завилял бы хвостом, если бы имел таковой. Люди были милые, заботливые, веселые. Их жизнь обладала особым качеством, и это качество распространялось на все вокруг, даже на душу их дома. И дом давал взамен все, что мог, чтобы выразить свою благодарность. Он не позволял бурям разбить его окна; а когда над спальней родителей потекла крыша, дом не давал воде капать на кровать и портить лоскутное покрывало, которое было в семье сто лет. Он делал все, что мог, потому что любил их всех и был так им благодарен.

Но потом отец получил новую работу, лучше старой, или матери захотелось дом побольше. В общем, однажды они продали дом и уехали. И его купила новая команда неудачников, и дом опять превратился в то, чем был всегда, – в крышу и четыре стены над печалью, ничтожеством, поражением и всем самым худшим.

Ничего удивительного, что теперь дом плакал. Ничего удивительного, что мужчина и красивая женщина молчали. Он – поняв, что был одной из причин этого плача, она – поняв, что ее жизнь больше никогда не будет так хороша, как была когда-то здесь.

Черный коктейль

Посвящается Диане Вакоски

Что мне сразу понравилось в Майкле Билле – это его истории. Некоторые люди обладают чудесной способностью – мельчайшее, самое незначительное событие превратить в приключение, в зарубку на сердце или по самой меньшей мере вызвать добрый, здоровый смех, сдувающий пыль со старых наскучивших полочек наших будней.

– Когда-то у меня был телефонный номер, лишь одной цифрой отличавшийся от номера городской службы занятости. И постоянно кто-нибудь звонил мне и спрашивал директора службы, мистера Позаменти. Обычно я очень вежливо отвечал: извините, мол, вы ошиблись номером. Но где-то раз этак после пятидесяти при каждом таком звонке глаза у меня начинали косить и все заволакивало красной пеленой… И что еще меня сводило с ума – это какие тупицы мне звонили. Похоже, каждый второй не мог усвоить, как правильно набирать номер! А некоторые, услышав, что не туда попали, судя по всему, начинали подозревать, что я пытаюсь их одурачить. Мол, они-то набрали номер правильно, а какой-то гаденыш так и норовит их надуть!.. Однажды утром такой звонок застал меня не в духе, и когда парень сказал: «Можно мне поговорить с мистером Позаменти?» – я на какое-то мгновение запнулся, посмотрел на трубку, а потом ответил: «Он у телефона».

«Мм, мое имя Рикки Отто, я бы хотел получить работу в муниципалитете».

«Какова ваша квалификация, мистер Отто?»

«Чего-чего?»

«Чем вы раньше занимались, чтобы рассчитывать на работу в муниципалитете?»

«Я служил в армии и водил грузовик. Я буду водить грузовик для муниципалитета».

«Звучит вполне подходяще. Почему бы не договориться о встрече прямо сейчас?»

«Меня устраивает».

«Хорошо, мистер Отто. Тогда я бы хотел, чтобы вы пришли в здание муниципалитета во вторник утром, в офис номер тридцать два, нарядившись совой. Вас это устроит?»

«Нарядившись кем? Что вы сказали?»

«Нарядившись совой, мистер Отто».

Также Майкл чудесно курит. Он умеет самым драматичным образом затянуться и мастерски выбирает время, так что, пока затягивается, сказанное им до этого оседает в сознании и, достигнув дна, взрывается как раз в тот момент, когда он собирается продолжить рассказ.

Майкл с улыбкой пожал плечами и выпустил дым к потолку.

– Отто очень долго ничего не говорил, а потом просто повесил трубку. Щелк.

* * *

Мы познакомились таинственным, романтическим образом.

Гленн, парень, с которым я жил, погиб в том ужасном землетрясении, от которого недавно так пострадал Лос-Анджелес. Мы очень любили друг друга и хранили друг другу верность. Мы считали, что нам здорово повезло в дни этой чумы нашего времени – СПИДа, когда столь многие из наших друзей-геев или умерли, или без особой надежды ждали результатов анализа крови. Гленн часто с горечью шутил, что за одно поколение голубые превратились из социальных парий в физических. Но у нас как-то все хорошо сложилось – у нас была наша любовь, здоровье, и оба нашли работу, которой многие завидовали.

И вот однажды вечером, когда Гленн был во внутреннем дворике, произошло землетрясение. Наш дом буквально раскололо пополам, и гигантские обломки рухнули на голову моего друга.

Я ехал домой с радиостудии. Каким-то чудом единственное, что я ощутил, – это как дорога на мультяшный манер изгибается и скручивается; ну прямо сцена из сна Микки-Мауса. Помню, как черно-серое покрытие пошло волнами, словно угорь, подбрасывая в воздух ставшие вдруг невесомыми легковушки и грузовики. Все те часы, которые потребовались, чтобы добраться до дома, меня не покидали мысли о том, как Гленн всегда боялся землетрясения, как часто говорил, что надо бы уезжать отсюда, пока не пришла беда. Я с улыбкой спрашивал: «Как ты можешь уехать из Калифорнии, когда у тебя здесь такой успех?» – а он отвечал: «У того, кто умер, не может быть никакого успеха, Инграм».

Вот о чем я думал, пробираясь через расколотое и стонущее лицо Лос-Анджелеса в тот вечер утраты. Зимой в Лос-Анджелесе очень красиво, но быстро темнеет. Когда я добрался до нашего дома, было около восьми и стояла кромешная тьма. Фонари не горели, по изуродованной улице не двигались машины, слышны были только резкий треск и шипение пожаров да звук вертолета, низко пролетавшего каждые несколько минут.

Поняв, что стою перед местом, где еще утром было мое жилище, я бросился к тому, что от него осталось, и начал раскапывать.

Это отдельная история, но я веду рассказ не о том. Да и не такой я хороший рассказчик, как Майкл, так что вы добились бы от меня лишь слез да попыток оправдаться перед мертвыми и живыми – пусть поймут, почему я не сумел спасти человека, которого любил.

Когда мы отыскали Гленна, он был еще жив. Да, каким-то образом нам удалось его отыскать в этом нагромождении дымящихся камней. Вместе с соседом мы вытащили из кучи то, что осталось от Гленна. Только чтобы увидеть, как он, попытавшись улыбнуться, разжал мою руку и умер.

Похоронив его (помните новые кладбища, что возникли после землетрясения в этом хаосе в местах вроде Форест-Лона? Цены на земельные участки в Калифорнии снова взмыли ввысь, но на этот раз ради пространства под землей, а не на ней), я написал обо всем этом в письме моей сестре Марис. Результатом письма стали две удивительные вещи: во-первых, я получил от нее ответ очень скоро, что уже само по себе было замечательно, учитывая положение вещей в Калифорнии после землетрясения, а во-вторых, в письме она советовала мне позвонить человеку по имени Майкл Билла. Муж Марис предлагал мне связаться с Биллой, так как знал, что мы «поладим». Вот и все.

С мужем сестры я виделся несколько раз, и, хотя он мне нравился, его самоуверенность меня несколько покоробила: как он мог подумать, что знает, с кем я могу «поладить»?

Но одиночество пленных не берет – оно или убивает, или отпускает. Меня оно чуть не убило. Просеяв развалины дома и руины своей жизни, я обнаружил, как мало мне хотелось спасти. Пригоршню вещей (кроме воспоминаний), чтобы отряхнуть с них пыль, отремонтировать, сохранить…

Вскоре после этого у меня был период, когда я разглядывал витрины оружейных магазинов и составлял списки знакомых докторов, которые согласились бы выписать мне не совсем обычный рецепт.

Это прошло, но чувство печальной невесомости осталось. У смерти в меню множество разнообразных блюд, кроме таких, как старое доброе прекращение работы мозга или ударов сердца.

Вообще-то, это Майкл и сказал мне, что смерть похожа на бармена, который умеет смешивать множество экзотических напитков, а не только стандартный ерш или двойную водку.

– Подумай о разнообразии смертей, Инграм. Я вырос в городе, полном сицилиек. Многие потеряли мужей еще совсем молодыми. И после этого – шестьдесят лет назад – облачились в черные траурные одежды и – фьють! Сколько бы сексуальности и жизни ни оставалось у них внутри на тот момент, все это испустило дух вместе с мужьями. И учти, когда это случилось, им было восемнадцать, а когда я познакомился с ними – восемьдесят!.. Или мой одноклассник, который не попал в Йельский университет: в этом сукином сыне что-то умерло! Говорю тебе, до сих пор он не переставая твердит, как его вздрючила приемная комиссия. А ведь этот человек многого добился в жизни! Что бы это ни было – эго старшеклассника, самоуверенность, отличавшая его до того дня, как пришло письмо из Йеля, – это умерло. Покойся с миром!

* * *

Маленькие смерти. Смерти, которые мы можем себе позволить, поскольку в нас еще столько всего продолжает жить. Здесь можно провести аналогию с пьянством – некоторые люди пьют и пьют, сами сознавая, что затягивают на шее петлю. Но обычно они позволяют себе «утратить» некоторые качества, дать им умереть на денек, поскольку сложились определенные обстоятельства. Я ведь сегодня вечером не за рулем? Стало быть, не страшно и окосеть. Мы же среди своих? Значит, я могу побыть ослом.

– Ты думаешь, разгуливать, напялив на голову абажур, – это что-то вроде смерти?

– Конечно, это смерть здравого смысла. Опасно, если это обнаружит кто-то не тот. Сам понимаешь. Посмотри на чокнутых в своей передаче.

Я веду на радио ток-шоу. Последние пять лет это пресловутая передача «За гранью», куда я приглашаю законченных чудаков, усаживаю их и даю свободно изливаться их трепетным душам. Передача странная, она популярна и ошеломляет чаще, чем можно было бы ожидать. Гости передачи – личности творческие и (как правило) шизанутые. Работая над ней, я часто вспоминаю слова Марка Твена – мол, он предпочел бы попасть лучше в ад, чем в рай, потому что в аду больше интересных людей. Что бы ни думали о моей передаче, ее интересно послушать. Время от времени получается настоящая штучка – приходит какая-нибудь таинственная личность, имеющая глубокий сокровенный дар видеть жизненные тайны, или ясновидец, с одного взгляда говорящий о тебе три вещи, которые ты вовсе не хотел слышать. Но такое случается редко, а остальные мои гости представляют собой просто болтающиеся высоковольтные провода, доносящие энергию, замыслы, послания или тайны потустороннего мира.

Передача пользуется успехом, потому что я люблю брать у таких людей интервью, люблю слушать про их жизнь или что-либо еще, про что они могут рассказать. Однажды кто-то спросил Рональда Рейгана, почему, по его мнению, он так популярен среди американцев, и он ответил: потому что люди чувствуют мою искреннюю любовь к ним. То же самое чувствую и я по отношению к приходящим на мою передачу. Я люблю их, и мне искренне хочется выслушать их истории.

Единственное, что держало меня на плаву после смерти Гленна, – это моя передача. Гости, сумасшедшие или нет, входя в двери студии – чтобы продать ранчо по разведению черепах на Плутоне или поговорить о народе омлет, поселившемся у них во дворе, – неизменно заряжали меня особой энергией. И часто лишь вынесенное из передачи понимание, насколько увлекательна и многообразна жизнь, помогало мне дотянуть до следующего дня. В данный момент для тебя она может быть охренительно дерьмовой, но через мгновение или через час окажется интересной или, по крайней мере, начнет изменяться. Мне стоило лишь взглянуть на список посетителей передачи, и я понимал, что раз существует человек, устроивший себе жилье под брюхом лошади, или женщина, верящая, что ее часы – это Элвис Пресли, то где-то должны найтись и для меня другие места, другие возможности, другой человек, который скажет: «Да, приходи, нам есть о чем потолковать».

Так что я не купил себе пистолет и не наглотался пилюль, а однажды вечером, когда заметил, что слишком долго рассматриваю свои руки, вытащил-таки записную книжку и позвонил человеку, с которым, по мнению моего зятя, мы хорошо поладим.

А почему бы, черт возьми, не позвонить?

Майкл сначала колебался, но я расслышал в его голосе и любопытство, говорящее, что он не против сделать пробный шаг в моем направлении, если я не буду двигаться слишком быстро и не спугну его, как беспечный охотник птицу.

– Не отведать ли нам хорошего пломбира с фруктами и шоколадным сиропом?

– Похоже, мы говорим на одном языке.

– Тогда давай встретимся в кафе Брауна на Голливудском бульваре.

* * *

Я записываю «За гранью» вскоре после полудня дважды в неделю, так что могу к вечеру освободиться. В тот вечер, входя в мороженицу, я по иронии судьбы в последний момент услышал с улицы начало мелодии «Ощущал» – сумасшедшей песни «Кабаре Вольтер», доносившейся из чьей-то машины; это заставка к моей передаче. И я не понял, хорошее это предзнаменование или плохое.

В двух кабинках сидели в одиночестве двое мужчин. Один наполовину скрылся за газетой, а другой смотрел на дверь, теребя пальцем воротник рубашки. Тот, за газетой, был толстяком, а другой, что теребил воротник, похоже, слишком нервничал. Ни тот ни другой не выглядели обнадеживающе.

– Эй, Инграм Йорк! – раздался из-за спины оклик.

Голос звучал знакомо. Обернувшись в надежде увидеть Майкла Биллу, вместо него я увидел Вилли Снейкспира. Вилли был завсегдатаем моей передачи, мы приглашали его, когда требовался трепач, чтобы оживить беседу. Он забавный, может болтать о чем угодно и, как водится, с мозгами набекрень. Живет с двумя удавами боа-констриктор по имени Лаверна и Серли и всегда приносит их с собой в студию. Я люблю Вилли – в малых дозах, – но в тот вечер он мне был совершенно ни к чему. Билла знал, чем я зарабатываю на жизнь, но в нашу первую встречу мне не хотелось живого свидетельства, какими людьми я сам себя ежедневно окружаю.

– Знай я, что наткнусь на тебя, взял бы с собой змей!

– Привет, Вилли. Увидимся позже.

– А как насчет мороженого, Инграм? Я только что получил пенсию и хотел бы угостить тебя мороженым.

– Спасибо, Вилли, но у меня тут встреча кое с кем. Можно перенести угощение на потом?

Он посмотрел на меня, как смотрят утки: искоса и с полным вниманием.

– Чую дымок! Свидание, а?

– С другом.

Он улыбнулся:

– Ты слышал анекдот про Джека Николсона? Подходит к нему на вечеринке красивая женщина и говорит: «Привет Джек! Хочешь со мной потанцевать?» А Джек осмотрел ее с ног до головы и говорит: «Не тот глагол, милашка. Ты выбрала не тот глагол!»

Вилли рассказал это во весь голос, а когда закончил, кто-то у меня за спиной громко и одобрительно рассмеялся. Оглянувшись, я увидел толстяка; он отложил газету, на лице широкая улыбка. Может быть, он не был толстяком – просто крупный, большой мужчина. Штангист или играет в американский футбол? Взглянув на меня, он помахал рукой и жестом пригласил присесть рядом. Вилли похлопал меня по спине и ушел.

Майкл привстал и протянул огромную руку.

– Ты такой большой. По телефону казалось, ты среднего роста.

– Если говорить о голосах, скажи: «Здравствуйте. Инопланетяне высадились».

Я удивился:

– Ты слушаешь мою передачу?

– Иногда. На мой вкус, она немного с перебором, но мне нравится, как ты ее ведешь – ты обращаешься с этой публикой так, будто они нормальные люди, а не редкостные тропические рыбы.

Я сел.

– Некоторые из них действительно тропические рыбы. Просто отрастили ноги, чтобы прийти на передачу.

– Когда я вошел, я не мог угадать, который из посетителей ты.

Он поднял руки вверх:

– Всегда забываю сказать, чтобы высматривали здоровенного парня. Меня нетрудно опознать, если я предупрежу об этом… Но признаюсь тебе – я забываю о своем росте. В детстве у нас был золотистый ретривер, весивший, наверное, фунтов восемьдесят. Чертовски большая псина. Но сама она была убеждена, что миниатюрна и изящна, как француженка. Она втискивалась в самое крохотное креслице в доме и скрючивалась там, делая вид, будто кресло ей вполне впору, хотя было ясно, что ей бы лучше растянуться на кушетке. Вот и я такой же. Я покупаю туфли, которые мне жмут, и не верю, когда мне говорят, что у меня пятьдесят шестой размер… В душе я Эдит Пиаф.

Принесли пломбир, и я рассказал Майклу, как работаю над передачей, описал несколько наиболее колоритных персонажей. Он не мог спокойно сидеть на месте, но, несмотря на поигрывание ложкой и передвигание стакана по столу туда-сюда, не вызывало сомнений, что все его внимание направлено на тебя.

Когда пришел его черед рассказать о себе, его суетливость пропала и все в нем как бы замедлилось до темпа беседы у камина. Ему было что рассказать, и он знал, что вам это понравится и захочется еще, надо только подстроиться к его темпу и не выражать нетерпения. Сначала мне показалось это грубой манерностью – он создавал ощущение, будто ждет не дождется, пока ты закончишь, чтобы он мог рассказать свое. Но, побыв с ним некоторое время, я понял, что Майкл нетерпелив во всем, кроме разговора. У него не было никакого другого хобби. Его рыбалкой, коллекционированием марок, роскошными пирами с друзьями в дорогих ресторанах были разговоры. Только они давали ему возможность расслабиться.

Он держал в центре преуспевающий магазин товаров для мужчин – «Кабинет доктора Калигари» – и проводил бо́льшую часть своего времени за работой. Ездил Майкл в малолитражке, жил в хорошо обставленном небольшом домике в Ларчмонте и, казалось, все свободное время проводил за чтением.

Вечер мы закончили партией в гольф в Западном Голливуде. Я не гонял мячики по лужайке со школьных лет, но люблю боулинг и роликовые коньки, и было захватывающе снова погрузиться в это и оглядываться на Майкла через плечо, словно он пассажир на заднем сиденье моего автомобиля.

После первых взмахов клюшкой Билла снял пиджак. Он был еще больше, чем показался мне вначале.

– Ты играешь в футбол?

Он покачал головой:

– Меня всегда об этом спрашивают, но я не играю. Я никогда не был хорошим спортсменом, но люблю такие штуки. В детстве я был просто жирным. Знаешь, из тех, кто носит в мешке с завтраком три шоколадки, а после школы приходит домой и съедает большой кусок шоколадного торта. Боже, я был обжора… В детстве тебе так нужно, чтобы тебя любили, но ты делаешь все, чтобы помешать этому. Слишком много ешь, редко моешься, хнычешь… – Он сделал первый удар, и мяч взлетел ввысь. – Благодарю Бога за Клинтона.

– Кто такой Клинтон?

Майкл взглянул на меня так, будто я задал очень личный вопрос. Возникла пауза, во время которой он держал клюшку прямо у земли и размахивал ею туда-сюда.

– Парень, который спас мне жизнь. И не один раз.

Бар в отеле «Вествуд Мьюз» – любимое место тусовки работников лос-анджелесского радио. После гольфа я предложил зайти туда. Майкл улыбнулся и сказал, что не пьет, но любит посещать хорошие бары.

– Как это, если не пьешь?

Я подумал о его нервозности, о его ставшей уже заметной неспособности сидеть спокойно хотя бы несколько минут. Хорошим бар становится для тебя не раньше чем через час. Ты должен сперва расслабиться, позволить ему взять тебя за руку и показать себя с лучших сторон – своих завсегдатаев, музыку, самые уютные места.

– Потому что хороший бар – это место, где чувствуешь себя достаточно удобно, чтобы рассказать историю. Даже если она занимает несколько часов.

Майкл взял большой бокал безалкогольного пива с гренадином.

Мы сидели в углу возле аквариума с голубыми рыбками и наблюдали, как в помещение вошли мужчина с женой. Он был очень внимателен к ней, но она, эффектная женщина с рыжими волосами, выглядела как гнев божий. Я поделился этим наблюдением с Майклом, и он кивнул:

– Я как раз думал об этом! У нее такой вид, будто он только что признался ей, что у него есть другая женщина… Одна из самых важных женщин в моей жизни была рыжей. Эдди Девон – первая женщина, о которой я когда-либо мечтал. В пятнадцать лет у нее было тело, от которого взвыли бы монахи. Эдди Девон даже жвачку жевала эротично! Ты замечал, что, когда девочки-подростки жуют жвачку, у них рот как будто полон непристойности – розовый и эротичный? Цвета этого напитка. – Он поднял свой бокал. – Все в школе заглядывались на нее, и она это знала. Это вызывает самоупоение в молодых девицах, от которого они просто пылают, – знать, что они находятся в центре внимания и весь мир не сводит с них глаз. А может быть, в глубине души они понимают и то, что так будет не больше чем несколько лет, и наслаждаются, пока есть такая возможность… В общем, Эдди сводила всех нас с ума – в том числе и толстяка Майка Биллу. Знаешь, каково это, когда тебя дразнят Жирножопым перед Эдди Девон? Это хуже всего, Инграм. В детстве это одна из смертельных ран. Но мы в детстве крепки – ощущая ее дыхание рядом, я выносил оскорбления от прочих пацанов. Иногда она даже говорила мне что-нибудь хорошее или улыбалась, и это снимало изрядную часть моих мук… Боже, сколько времени я не думал о той девочке? Наверное, все из-за того, что ты напомнил мне про Клинтона.

Майкл надолго припал к своему напитку, а потом со стуком поставил на стол.

– Я должен рассказать тебе историю про Клинтона и Эдди… Его звали Клинтон Дайкс. Он жил на той же улице, что и я, в сиротском приюте Святой Деборы. В приюте все ребята были хулиганы, но Клинтон не пробыл там и пяти минут, как поставил всех на место и стал главарем. Знаешь, как он себя называл? «Князь Пяти Пальцев». Не спрашивай меня почему. Родом он был из Нью-Йорка, но я так и не узнал подробностей, как он оказался в Святой Деборе, он сказал только, что его родители умерли… Клинтон был совершенный, законченный псих. Наверное, шизофреник, но мы в то время не знали таких умных слов и просто думали, что у него паршивый характер. Клинтон был таким психованным, что во время драки хватал что попадется под руку и лупил по голове. Я видел эту картину. У нас в городке было много крутых ребят, но, увидев такое, они поняли, что им грозит. Клинтон был бешеный, как муха в банке.

– Что за странный образ. Вы дружили? Ты ведь вроде бы сказал, что тебя ребята держали за тюфяка-недотепу.

Майкл кивнул и закрыл глаза:

– Да, но ты знаешь, как ребята привязываются друг к другу без всякой причины, не иначе как из-за какой-то странной химии? Так и мы с Клинтоном с первого же дня, как познакомились, стали приятелями. Приют был неподалеку от моего дома, на той же улице, – в десяти минутах ходьбы. В первый же день, как Клинтон появился у нас в школе, мы вместе пошли домой, просто потому что нам оказалось по пути. Когда дошли до моего дома, он похлопал меня по плечу и сказал: «До завтра» – а на следующее утро ждал у моих ворот, чтобы вместе пойти в школу. С тех пор так и повелось… На второй день в обеденный перерыв Энтони Фанелли назвал Клинтона нацистом, и тот вмазал ему в ухо бутербродом. Бутерброд был с яичным салатом. До сих пор помню это желто-белое месиво, стекающее по щеке Фанелли на шею. – Билла наклонился вперед и в возбуждении сцепил руки. – Видишь ли, Энтони был крутым парнем, но, когда Клинтон так быстро и крепко залепил ему бутербродом, в глазах у него появилось испуганное выражение – типа, нет, в этот котелок я больше не суну ложку, спасибо большое.

Билла с таким смаком рассказывал и так весело вспоминал, что я отчетливо представил выражение лица Фанелли – потрясение от внезапного удара и стыд, что тебя так унизили перед всеми.

– И что сделал Фанелли?

– Глядя прямо перед собой, доел остатки бутерброда. Потом подошла Эдди Девон со своей свитой и остановилась посмотреть на него. Не сомневаясь, что все слушают, она сучьим голоском проговорила: «Энтони, у тебя лицо измазано яйцом…»[17] Краем глаза я заметил, как Клинтон поднял руку и щелкнул пальцами, привлекая ее внимание. Мы все посмотрели на него, потому что теперь дело было в них, хотя сама она еще об этом не знала: Королева Школы против Князя Пяти Пальцев… Она взглянула на него. Клинтон подошел к Энтони, провел пальцем по яичному салату у него на лице, потом засунул его в рот и сказал Эдди: «Вкусно – как ты!»

* * *

Мы с Майклом начали вместе проводить время. Хотя часто он слишком много болтал, мне нравилось его общество. Его величайшими достоинствами были врожденная доброта и оптимизм, и то и другое вызывали во мне восхищение и стыд. До нашего знакомства я считал себя в общем достойным, порядочным человеком, готовым при необходимости поделиться с другими и не спешащим их осуждать. Но Майкл видел все так лучезарно, что редко вообще кого-либо осуждал. Он любил блюда, которые стряпала ему жизнь, и ел их без жалоб, с неуемным аппетитом голодного ребенка. Он был из тех немногих известных мне взрослых людей, кто искренне счастлив своей жизнью, невзирая на обычные взлеты и падения, через которые все мы проходим с понедельника до воскресенья. Пребывание рядом с ним помогало жить, а иногда прямо-таки вдохновляло. Когда я сказал ему об этом, он охотно согласился.

– Это все от моего детства. Я уверен, здесь есть связь. Видишь ли, я сказал тебе, что был ужасно толстым мальчишкой, жаждущим всеобщей любви. И прикол в том, что, когда в мою жизнь вошел Клинтон, весь мир действительно меня полюбил. По крайней мере, весь мой мир. Здесь сложились две вещи – первое, поскольку Клинтон меня любил, остальным тоже приходилось любить меня, чтобы он их не колотил. А это потянуло за собой другое – ребята стали думать: наверное, есть что-то в Майке Билле, раз Клинтон водится с ним, в Билле кроется какая-то крутизна, которой мы пока не замечали, но теперь заметим… Это была величайшая постановка «Нового платья короля», какую я только видел, Инграм. Никакой крутизны во мне не было. Я был толстяком-посредственностью и мечтал быть принятым в компанию избранных. Помнишь ту песенку Доби Грея? Мне она казалась самой обалденной вещью на свете. Но разве такой тюфяк, как я, мог быть туда принятым? Если бы не Клинтон, все мое детство прошло бы в дерьме. А так годы после двенадцати превратились в блаженство.

– Ты так говоришь, будто он был твой ангел-хранитель.

– Несомненно, так оно и было.

– И что с ним стало? Ты встречал его с тех пор?

– Время от времени.

* * *

Мы ходили в мексиканские рестораны, на пляж, беспечно обсуждали фильмы. Примерно через два месяца после знакомства мне стало ясно, что я еще не полюбил Майкла, но уже полюбил многое в нем.

Наши отношения не включали секс. В душе я все еще считал себя партнером Гленна и не хотел разрушать эту иллюзию в поисках чего-то нового. Майкл не делал никаких движений в этом направлении, и я заключил, что он или очень нетороплив в таких вещах, или тоже не хочет переводить нашу дружбу в эту плоскость.

– Когда ты впервые понял, что голубой?

Мы обедали в ресторане «Гингэм-Гарден» в Ларчмонте. Полотняный тент над террасой спасал от солнца, люди вокруг слишком громко разговаривали о своих любовницах, съемках плохих фильмов или болезнях. Не обязательно в этом порядке, но это самые популярные темы бесед в мировой киностолице.

Я задал вопрос тихо, но Майкл протрубил ответ, как фанфара:

– Примерно через год после того, как познакомился с Клинтоном. Он украл из кондитерской несколько журналов «Плейбой», и мы рассматривали их у меня. Клинтон спросил, как мне нравятся картинки. Я пожал плечами и ответил, что нормальные. Он спросил, не хочется ли мне трахнуть одну из этих девок, и я сказал: «Еще бы! А тебе разве нет?» – «Не-а. Кто же захочет обломиться на всем этом?..» Я не понял, что значит «все это», но его слова звучали внушительно, и я промолчал. Клинтон вытащил из-под рубашки другой журнал и бросил передо мной, словно это было какое-то доказательство. Помнишь, в прежние дни в эротических журналах не показывали все так уж откровенно? Это можно было увидеть только в нудистских изданиях вроде «Место под солнцем» или «Солнцепоклонники». Они стоили три бакса, по тем временам целое состояние, и считалось, что это журналы для «серьезных нудистов».

Майкл произнес этот термин так громко, что некоторые женщины вокруг оторвались от чая со льдом и наградили моего друга холодными, уничтожающими взглядами. Он не обратил внимания.

– В общем, Клинтон положил журнал передо мной и раскрыл на странице, где голые мужчины играли в волейбол. Они были великолепны – мускулистые, пышущие здоровьем. И они были действительно привлекательнее девиц, которые явно проигрывали – со всей своей приветливостью, большими грудями и журнальными улыбками. Я впервые видел женщин в таких пикантных позах, но мужчины казались более привлекательными и возбуждающими. Женщины выглядели таинственными и впечатляющими, а до мужчин хотелось дотянуться сквозь страницы журнала и потрогать.

– И между вами что-то произошло в тот день?

– Нет. Не тогда.

– Позже?

Он не ответил на этот вопрос, потому что к нашему столику подошел какой-то его знакомый и поздоровался.

* * *

Однажды вечером я вел передачу, в которой участвовала целая компания людей, утверждавших, что они новые воплощения знаменитостей. Среди них были Гитлер, Моцарт, Жан-Жак Руссо. В последние пятнадцать минут передачи мы всегда отвечали на звонки слушателей. Больше всего звонков (и ругани) получил Гитлер, но и Моцарта кто-то спросил, понравился ли ему фильм «Амадеус» и правда ли, что Сальери его отравил. Бедняга Руссо (почтальон из Темпа, штат Аризона) оставался без внимания, пока не раздался последний звонок.

Я не узнал голоса.

– Мистер Руссо, не могли бы вы точно сказать, что имели в виду, говоря в шестой книге вашей «Исповеди»: «Верующие обычно создают Бога по образу и подобию своему. Добрые делают его добрым, злые – злым; фанатики, полные ненависти и желчи, могут видеть лишь ад, потому что хотят проклясть весь мир, в то время как нежные, любящие души вряд ли верят в подобное место».

Руссо на мгновение задумался, а потом пододвинулся к микрофону:

– Бог в глазах смотрящего. Добрый человек видит в Боге положительную силу, а злой видит в Нем угрозу. Что может быть проще?

Мой продюсер указал на часы. Оставалось всего две минуты, а я еще не объявил, кто приглашен на следующую передачу.

Но прежде чем я успел что-то сказать, голос по телефону проговорил:

– Мистер Руссо, не считаете ли вы, что если бы человечество хотело чего-то правильного, то люди могли бы давным-давно уже это иметь?

– Простите, но мистер Руссо не может вам ответить, потому что у нас кончилось время. Завтра в нашей передаче мы поговорим с рок-группой «Гремучий оргазм», все музыканты которой играют исключительно на микроволновых печах. Всех сердечно приглашаем присоединяться к нам, где бы вы ни были!

На следующее утро я подъехал к «Кабинету доктора Калигари» купить рубашку и повидаться с Майклом.

Как только я вошел в дверь, он набросился на меня:

– Ты меня оборвал! Свинья! Как ты мог?

– Оборвал? Когда?

– Вчера вечером, во время передачи! Это я звонил Руссо. Хотел дать тебе знать, что слушаю.

– Это был ты? С этой цитатой про Бога. Почему ты не позвонил раньше? Это был единственный интересный вопрос за всю передачу. Я и не знал, что ты такой поклонник Руссо.

Он удовлетворенно хмыкнул:

– Я собирался поймать парня этой цитатой из Хэзлитта. Насчет того, что было бы, если бы человечество захотело чего-то правильного. Я все спланировал.

– Срезать его? Но это же был просто почтальон из Аризоны.

– Это был вонючий самозванец, Инграм. Остальные психи в передаче искренне верили в то, что говорят. Кроме этого. Он, очевидно, просто прочел «Исповедь» и решил прийти на передачу… Не отговаривай меня. Терпеть не могу самозванцев. Даже тех, что приходят на твою передачу.

– Ко мне на передачу приходит много таких, Майкл. Она называется «За гранью».

Его недавний гнев вывел меня из равновесия, но он быстро успокоился – лицо приобрело прежнюю мягкость, а брови из буквы «V» опять улеглись в дуги. Через мгновение после восстановления наших отношений я уяснил, что до того никогда не видел Майкла по-настоящему рассерженным. Что случилось?

– Майкл, с тобой все в порядке? Что-то не так?

Вместо ответа он взял меня за рукав и потянул в заднюю комнату магазина, где у него была контора.

– Хочу, чтобы ты взглянул кое на что.

Его офис маленький и без излишеств. На нескольких стульях из серого гладкого металла сидеть неудобно. Единственная картина на стене – увеличенный кадр из фильма «Кабинет доктора Калигари», и эту же картинку магазин воспроизводит на своих бланках.

– Взгляни.

Майкл прошел за стол и протянул мне сложенный листок бумаги. Я взглянул. На нем жирно, красными чернилами было написано несколько слов. Очень коряво, детским почерком. Точки над «i» были скорее кружками, чем точками, и все такое.

Дорогой Майк,

прошло немало времени, верно? Что ж, ты обрадуешься, узнав, что твой старый приятель Клинтон собирается скоро тебя навестить. Так что приготовь все к вечеринке. Я выезжаю, малыш.

Я попытался отдать письмо обратно, но он не взял его, и я положил листок на край стола. Майкл с несчастным видом уставился на него.

– Приезжает Клинтон? Ну и что?

– Он уже здесь.

Повернувшись, Майкл отодвинул занавеску позади стола и жестом поманил меня к себе. Когда я подошел, он указал на другую сторону улицы. Его руки не могли найти покоя. Они не тряслись, но все его существо излучало какую-то нервозность, какое-то сильное тревожное напряжение. Будто мгновение назад его сильно ударило током, и теперь он не сразу мог прийти в себя.

Улица была полна машин и прохожих, дыма и шума. Толпы людей куда-то двигались, двигались.

– Что ты хотел мне показать?

Он ткнул пальцем:

– Светофор вон там. Видишь, мальчишка прислонился к столбу? В футболке с номером двадцать три?

– В красной?

– Да. Это Клинтон.

– Майкл, – усмехнулся я, – ему же лет пятнадцать.

– Знаю. – Он опустил занавеску.

В последний момент «Клинтон» посмотрел в нашу сторону, как будто почувствовав, что мы говорим о нем.

* * *

Руки могут выдать правду. По тому, как они поднимаются и падают, с безотчетной печалью или грацией, можно прочитать признание в окончательном поражении или любви, скрытое за каменным лицом или циничной улыбкой.

Мы с Майклом сидели по разные стороны стола. Сначала он пытался шутить, но его руки поднимались лишь наполовину – как птицы, не имеющие сил взлететь. И в этом не было ничего смешного.

– Знаешь, сколько у меня знакомых, Инграм? В моей записной книжке на букву «Z» исписано три страницы! Я не вру… Но знаешь, что я понял недавно? Что всегда водился не с теми. Так много мнимых друзей. Не говорю о присутствующих, но мой величайших талант – привлекать к себе людей, которые сначала кажутся великолепными, но потом – одно расстройство… И Клинтон – ярчайший пример.

Бессознательно я поднял руку, как ученик на уроке, когда не терпится задать вопрос.

– Погоди, Майкл, но после всех твоих рассказов о Клинтоне я думал, что он, как в сказке, был тебе другом и защитником… Ты сам десять раз говорил, что он спас твое детство.

– Это так. Он спас мое детство. Но сейчас речь не о том. Послушай, не говори, что знаешь человека, если только он не открыл тебе, с какими тайными молитвами обращается по ночам к своему богу или дьяволу…

Я в замешательстве помотал головой: о чем это он?

– Да, Клинтон защищал меня. Несколько лет. А потом в один прекрасный день превратился в обезьянью лапку! Третье желание, которое убивает все хорошее, все, что ты любишь.

Объяснять что-то кому-то – это вроде уборки помещения: сначала делаешь несколько широких взмахов шваброй, чтобы смести в кучу весь более или менее крупный мусор, а потом, покончив с этим, опускаешься на колени, чтобы добраться до всякой мелочи и пыли, затаившихся в углах и под мебелью. Вымести все это, и presto![18] – в комнате порядок.

Но вместо того, чтобы навести порядок – то есть собрать все подробности о Клинтоне Дайксе вместе в одну аккуратную (доступную пониманию) кучу, – Майкл путано и сбивчиво что-то бормотал, порой совершенную бессмыслицу. От такой уборки пыль и мусор только еще больше разлетались по комнате его прошлого.

Единственное, что я сумел понять к концу того первого дня, когда на другой стороне улицы мы увидели мальчишку, было следующее: Клинтон Дайкс вернулся и ему по-прежнему было пятнадцать лет. Все то время, что Майкл знал его, ему было пятнадцать.

Больше двадцати лет.

* * *

– Я не рассказывал тебе, что случилось с Энтони Фанелли.

– Майкл, пожалуйста…

– Нет, я не собираюсь грузить тебя просто еще одной историей. Все это имеет отношение к происходящему. Тебе следует знать всю предысторию, прежде чем судить о чем-либо. Все связано.

– Ты говоришь это мне?

Несколько лет назад у меня в «За гранью» был гость – один из головорезов генерала Гальтиери в аргентинском правительстве. Работа моего гостя заключалась в том, чтобы пытать людей. При всей его отвратительности, этот низкий тип, гордившийся своими делами и довольный, что все сошло ему с рук, сказал в передаче нечто такое, что запало мне в душу. У большинства людей в голове не хватает пространства, чтобы учиться чему-либо и набираться мудрости, и этот тип был один из таких. В основном он был вполне предсказуем, но часто ли мы имеем возможность послушать зло из собственных уст зла? Или ощутить дыхание монстра, слушая, как он рассуждает о своем ремесле?

Сказал он следующее: хитрость обольщения, как и пытки, заключается в понимании жертвы. Хочешь, чтобы кто-то «стал твоим»? Не спеши, не торопись – разузнай о своей жертве все, разнюхай ее привычки и пристрастия. Рано или поздно ты обнаружишь то, что тебе нужно: она любит цветы, а особенно обожает орхидеи. Вырывать человеку ногти не поможет, но лишь упомяни, что займешься его детьми, – и ты победил; он будет ползать у твоих ног. И в обольщении, и в пытках используй одни и те же средства, и добьешься желаемого. Среди прочих омерзительных вещей этот человек рассказал, как, добиваясь своей жены, использовал те же методы, что и выбивая информацию из сотен обреченных узников.

Когда я спросил, ощущал ли он когда-нибудь угрызения совести, он ответил: «Если на Бога не обращать внимания, он тоже оставит тебя в покое».

Через два дня после того, как я впервые увидел Клинтона, кто-то порезал шины у моего мотоцикла. Это не смешно, но такова жизнь в большом городе, и с этим приходится мириться. К счастью, ремонтная мастерская всего в нескольких кварталах от меня. Я позвонил механику, и через полтора часа мотоцикл был снова на ходу. После землетрясения я переехал в жилой комплекс с гаражом, но пользовался им лишь изредка. Теперь же я принялся ставить мотоцикл в гараж, а о происшествии и думать забыл.

Через три дня мою квартиру взломали. Ничего не взяли, но злоумышленник вымазал дерьмом стены, многократно написав на них: «За гранью». Вонь – надо признать, человеческое дерьмо имеет свой неповторимый запах – плюс тошнотворное знание, что сделавший это знал, где я живу, проникли в мое сердце и вызвали в нем страх. Да, все мы читали «1984», и я помню клетку с крысой, привязанную к голове Уинстона Смита в комнате 101, но то книга. Книгу можно отложить, пойти на кухню и взять пакет с сырными палочками. Но другое дело, когда приходишь домой и видишь упоминание о части твоей жизни, написанное дерьмом на стенах твоей кухни.

Полиция не увидела в этом происшествии ничего странного, в том числе и мой друг, детектив Доминик Скэнлон, которому я звоню, когда мне нужно что-нибудь от лос-анджелесского департамента полиции.

– Ради бога, Инграм, а на что ты рассчитывал со своей передачей? Ты приводишь туда больше маньяков, чем сидит у нас в камерах! И еще удивляешься, что кто-то из них чертит пальцем у тебя на стенах? Помнишь радиоведущего, которого убили в Сиэтле? Я говорил тебе много лет: будь осмотрительнее. Но нет – ты устраиваешь чуть ли не Клуб поклонников Чарльза Мэнсона! Твоя передача – это просто оживший заголовок из «Нейшнл инкуайрер»: «МЕРИЛИН МОНРО ЖИВЕТ НА НЛО И СПУСКАЕТСЯ, ЧТОБЫ ТРАХАТЬСЯ С МОИМ ХОМЯКОМ!» Боже, Инграм, и ты еще удивляешься? Меня больше удивляет другое: почему так долго с тобой ничего подобного не происходило.

– Ладно, Доминик, не тяни меня за цепь. Что мне теперь делать?

– Съезжай. Возьми другой номер телефона, которого нет в справочнике. Впрочем, пока ты ведешь эту передачу, друг мой, ты все равно светишься, как радиоактивный. Видишь ли, ты знаешь этих психов, лишь когда они приходят к тебе на передачу и в основном ведут себя прилично. А я их вижу, когда у них плавятся реакторы, и мы получаем, как в «Китайском синдроме», когда эти парни вышибают мозги себе или кто там поблизости. Я очень тебя люблю, старик, но не рассчитывай, что выйдешь сухим из воды, пока имеешь дело с этой радиацией.

– Полицейские должны утешать людей, Доминик. А слушать тебя – все равно что вытираться мокрым полотенцем!

– Эй, ты же сам говоришь в начале каждой передачи: «Инопланетяне высадились». На этот раз они забрались в твой дом.

* * *

Снаружи, как дым, плыл моросящий дождь. Майкл и я смотрели на него через кухонное окно, попивая чай с домашними кексами. Взяв один, Майкл взмахнул им в мою сторону:

– Как, по-твоему, зовут бога маленьких радостей? Бога кексов и чая «Эрл Грей»? Разве тебе не хотелось бы с ним познакомиться? С богом хороших фильмов, вовремя вылетающих самолетов, щенков, женщин, что прогуливаются, распространяя аромат потрясающих духов… Я бы хотел с ним познакомиться… Это Клинтон уделал твою квартиру, Инграм. И шины порезал, вероятно, он же. Я не рассказал тебе, что случилось с Энтони Фанелли.

– Майкл, пожалуйста…

Энтони Фанелли возненавидел Майкла с первого же дня, как увидел. Почему одаренных беспокоят недотепы? Почему неудачники так часто выводят из себя тех, у кого весь мир на поводке? Майкл Билла был толстый мальчишка, у которого, по его собственной оценке, цвет лица лет с десяти напоминал дорожную карту. Однажды он услышал, как его дядя сказал его матери, что выжить с такой внешностью – для этого мальчику нужно быть гением.

– У меня была плохая кожа и вялый рот. Я был напичкан вредными гормонами. И что, ты думаешь, я сделал? Попытался стать по-настоящему смешным: я хотел всех смешить. И это была не такая уж плохая идея. В мире всегда есть место хорошим клоунам. И что касается меня, это в большинстве случаев срабатывало. Первым выставляя на посмешище свои телеса и кожу и делая это смешнее остальных, я побеждал их… Но с Энтони это не проходило. У него были блестящие, черные, как деготь, волосы, безукоризненные, как у гейши. Знаешь, что еще я вспоминаю в нем? Он носил в карманах восхитительные вещи. Он был первый из моих знакомых, кто заимел швейцарский армейский нож. Золотую зажигалку. Конечно, она была не золотая, но на всех нас производила впечатление. Наверное, больше всего я хотел понравиться именно ему, но он относился ко мне хуже некуда. У меня было столько же шансов понравиться ему, как у собаки – поймать бабочку. Это удачная аналогия – я был слюнявой жалкой дворнягой, а Энтони – большой прекрасной бабочкой-монархом. Только он был бабочкой с ножом… Фанелли был красивым, крепким парнем и обладал большим обаянием. Даже девчонки вроде Эдди Девон втайне были им очарованы, и он знал это. Многие из нас в детстве знали своего Энтони Фанелли. Оглядываясь назад, мы нередко находим в уголках нашей памяти смутные воспоминания о них, забавные, ностальгические. Но тогда они были реальными и грозными и обладали своеобразной человеческой магией, придававшей им очарование, которого мы жаждали… В его глазах я все делал не так. Иногда у меня возникало чувство, что его выводит из себя сам факт моего существования рядом с ним. Однажды моя мать приготовила к моему дню рождения торт. Как пай-мальчик, я принес его в школу поделиться с «друзьями». В то время по телевизору показывали «Миссия невыполнима», и все мы смотрели сериал с поистине религиозным чувством. Так что, принеся в школьную столовую торт, я сказал: «Все должны поскорее его съесть, а то через пятнадцать секунд он самоликвидируется!» По глазам Энтони было видно, что он хотел бы получить кусок, но не собирался ничего брать у меня. Поэтому он встал из-за стола и сказал: «Самоликвидируется!» – как будто это было самое грязное, самое тупое слово, какое он когда-либо произносил. И знаешь что? После его ухода никто из сто́ящих ребят тоже ничего не захотел. Все встали из-за стола и ушли. Осталась только Бет Энн Гунсберг – потому что была такой же толстой размазней, как и я. И вот я остался сидеть перед прекрасным шоколадным тортом и множеством вилок… Потом появился Клинтон. Он как раз за день до того пришел на урок английского. Когда наша учительница миссис Селларс задала ему вопрос, он только пожал плечами и сел на свое место. Энтони сидел через две парты от него и в своей типичной манере рассмеялся над ним. И это все решило. Клинтон, который был примерно того же роста, только взглянул на него, но было видно, что колья забиваются и палатка устанавливается. Прямо тогда, в тот самый момент.

– О чем это ты?

– Об их отношениях. Энтони выбрал место, рассмеявшись над ним, а Клинтон достал молоток и стал забивать колья. Наша палатка будет здесь? Прекрасно, я установлю ее… Миссис Селларс задала тот же вопрос Энтони. Он с улыбкой ответил и посмотрел на Клинтона. Дайкс ответным взглядом отбил этот взгляд на угловой… Когда урок закончился, он подошел к Энтони и сказал: «Ты вставил не в ту жопу, чернявый». Вокруг Энтони стояли его дружки, и он ответил: «Жопа? Ты назвал себя жопой? Как интересно!» – но ничего не сделал. Наверное, он уже тогда почувствовал, как опасен этот новичок. Клинтон подошел к нему нос к носу и сказал: «Я тебя выпью, чернявый. Я выжму из тебя кровь и выпью, как коктейль. Подумай об этом, красавчик». Потом пришла пора яичного салата в ухе, и мы поняли, что Энтони совершил серьезную ошибку, связавшись с этим парнем… И больше всего ему досаждало, как хорошо Клинтон поладил со мной! Двое, кого Фанелли ненавидел больше всех, вдруг подружились, и это, естественно, означало, что он больше не сможет пинать меня в задницу, так как об этом узнает Клинтон… Интересно – я все еще помню выражение лица Энтони, когда он видел меня с Клинтоном. Знаешь какое? Как у женщины, вышедшей замуж за негодяя или пьяницу, который порой ее колотит. Беспомощное, горькое и печальное… Я был жалок, но самым несчастным существом в школе была Грейс Эликсгаузен. Эта девочка выглядела так, будто Бог, создавая мухобойку, опробовал ее на Грейс. Все в ней было катастрофой, но в то же время она была чертовски славная девчонка, если вам удавалось проникнуть за черту ужаса и смущения и поговорить с ней… В общем, Энтони подговорил какую-то девочку принести в девчачью раздевалку фотоаппарат. Позже я слышал, что по требованию Фанелли эта его «подружка» отщелкала целую пленку, снимая Грейс. Эту беднягу. Мало ей в жизни несчастий, так надо было случиться еще и этому. Фотографии получились ужасные – Грейс совершенно голая, под душем, ее прямые волосы прядями прилипли к голове, грустный, потерянный взгляд. Боже, эти фотографии показали ее всю. Грейс спереди, сзади, нагнувшись… Для воображения не осталось ничего… Однажды в понедельник я пришел в школу и открыл свой шкафчик, чтобы взять книги. А там на каждом дюйме были расклеены эти фотографии. Я был так ошеломлен их появлением там и, конечно, ими самими, что просто замер с открытым ртом. Наконец я услышал, как кто-то сказал: «Любопытный Том!» – и, обернувшись, увидел Энтони. А перед ним стояла Грейс. И у нее на лице было то неописуемое выражение. Она поняла, что не я один получил это. Наверняка она поняла, что тут замешан Энтони. Но вероятно, тоже была тайно влюблена в него, что только усугубляло несчастье. Она держалась прекрасно, Инграм. Я видел не много людей, проявивших такое самообладание в подобный момент. Она сказала: «Сними их, Майкл. Пожалуйста, выброси их». А потом просто повернулась и ушла. И никогда больше не спрашивала меня о них. Какое достоинство!.. Я не стал говорить об этом Клинтону, но кто-то рассказал, потому что в тот вечер он позвонил и спросил, правда ли это. Я попытался уйти от ответа, но его голос звучал холодно и настойчиво. Он сказал, что не будет повторять вопрос. И я рассказал ему в точности все, что произошло, из страха, что кто-нибудь как-нибудь приукрасит историю. По крайней мере, я хотел, чтобы он узнал все из первых рук.

– И что он сказал?

Майкл потянулся за очередным кексом и посмотрел в окно. В голубовато-серой мгле по-прежнему падал дождь. Клинтон, Энтони, Грейс, Майкл… Какое отношение эти подростки имели к дерьму у меня на стенах и неприятному чувству в животе?

– Клинтон сказал: «Это нехорошо. С Грейс не надо было так».

– И все?

Майкл отхлебнул чаю, проглотил и покачал головой.

– Нет, не все… Кроме того, что я был толстым и с плохой кожей, я еще плохо учился. Но в чем я был хорош – это в английском. Каждый день я ждал урока английского. У нас была хорошая учительница, а я любил читать. Когда приближались промежуточные экзамены, к английскому мне не приходилось готовиться… В день экзамена мы все сидели за дверью и ожидали, когда нас вызовут. В нашей школе экзамены проводились в столовой. Я так хорошо помню это помещение – эти бесконечно длинные столы, звяканье посуды на кухне, пар от готовящейся еды, посудомоечные машины, тихо переговаривающиеся кухарки. Боже, я даже чувствую запах школьных равиолей, которые нам часто подавали! Ты помнишь эти запахи? Консервированный томатный соус. Только что вымытые пластмассовые подносы. Школьные обеды. Но на экзаменах помещение становилось строго деловым, и мы заходили туда испуганные и без всякого аппетита… И вот в день экзамена по английскому в восемь часов утра мы все сидим у входа в столовую и ждем, когда нас вызовут. Я разговариваю с Перри Кокрейном об экзамене и занят своими делами. И вдруг сзади что-то касается моей левой щеки. Вижу застывшее выражение на лице Перри – полуулыбка, полуудивление. Подняв руку, я нащупал что-то твердое и изогнутое. Я попытался стряхнуть это, но оно только сдвинулось, оцарапав мне лицо. Краем глаза я заметил вешалку-плечики! Представляешь? Мне даже не надо было оглядываться, чтобы понять, кто это. «Убери, Энтони!» – сказал я. «Убрать что, жирножопый?» – «Просто убери, и все. Это не смешно!» – «А по-моему, смешно, жирняй».

Майкл непостижимым образом сумел передать оба голоса – срывающийся от страха голос мальчика, велящего хулигану убраться, а потом подстрекательскую ухмылку и угрозу в голосе Фанелли: «Я сделаю твою жизнь невыносимой». От этого мне отчетливо вспомнились мои собственные ощущения, мурашки по коже в подобной ситуации в том же возрасте.

– «Отстань от меня, слышишь, Энтони? Я не сделал тебе ничего плохого». – «„Не сделал ничего плохого“! Мне плохо оттого, что ты есть, Билла. Ты прекратишь мне досаждать, только когда подохнешь». По-змеиному быстро он хлестнул меня по лицу вешалкой. Хоп! Она была холодной и острой. Не знаю, почему он это сделал. Наверное, просто не мог сдержаться, как акула, которая сходит с ума от запаха крови. Несмотря на то что знал: об этом станет известно Клинтону.

– Господи Иисусе, Майкл! Надеюсь, ты дал сдачи этому сукину сыну.

Он с торжествующей улыбкой кивнул:

– Со всей силы, прямо в подбородок! И чуть не сшиб его с ног. Наверное, еще чуть-чуть, и он бы упал. А так лишь закачался, и его руки обвисли. Вешалка с грохотом упала на пол. Я помню этот звук!.. Я сам не поверил, что сделал. А потом какая-то девчонка завизжала: «Не спускай ему этого, Энтони!» – и он налетел на меня, как крылатая ракета. Бац!

– Ты стал драться?

Я видел перед собой эту сцену, и мне было так жалко толстого мальчугана, у которого не оставалось ни малейшего шанса: он совершил единственный храбрый поступок в своей юной жизни, и теперь его ждала расплата. Мне хотелось, чтобы он дал сдачи и показал всем Энтони Фанелли в этом мире, что его не возьмешь испугом, как это было всегда раньше.

– Да, стал! Когда он приблизился ко мне, я с размаху вмазал ему под подбородок.

– Здорово! Молодец! – Я не смог усидеть на стуле. Мне хотелось увидеть, как Фанелли падает, побежденный. Потрясенный тем, что мир больше не принадлежит ему и уходит от него на всю жизнь.

Майкл вздохнул:

– Но на этот раз получилось не так сильно, потому что я испугался. Он два раза ударил меня справа и слева, и я упал. А он, пытаясь ударить меня еще, промахнулся и тоже не удержался на ногах… Но тут случилась удивительная вещь, Инграм. Я обхватил его голову и сжал со всей силы! У меня всегда были очень сильные руки, и Фанелли вдруг оказался в моем захвате совершенно беспомощным. Но что дальше? Что мне оставалось делать? Если бы я отпустил его, он бы поднялся и снова начал меня колотить. Возможно, если его держать достаточно крепко, он сдастся или потеряет сознание. Знаешь, как в профессиональной борьбе. Так что я просто продолжал его держать. Это было безумие – в пяти футах от экзаменационного помещения, ведь в любую минуту мог выйти кто-нибудь из учителей, но эта схватка заключала в себе какую-то карму, и мы должны были провести ее, несмотря ни на что.

– И что было дальше?

– Он ударил меня в промежность! Так сильно, что ты не представляешь. Тогда дрались грязно, но такой удар был табу. Так не делал никто и никогда. Но, наверное, Фанелли был в отчаянном положении и больше ничего не мог придумать… Никогда в жизни я не испытывал такой боли. Наверное, я вырубился на несколько секунд, потому что, когда пришел в себя, он был на мне и коленями придавил мои руки к полу. Первое, что вспоминается, – это он наверху и смазанные очертания его кулака, опускающегося на меня как бы даже медленным движением. Пожалуй, я и не почувствовал, как он опустился на мой рот. Но помню, как хлынула кровь и залила белую рубашку. «Говнюк! Жирный говнюк!» – приговаривал Фанелли, снова и снова опуская кулак – бац! бац! бац!.. Наконец кто-то оттащил его, и через минуту-две мы все пошли на экзамен! Представляешь? Я прижимал ко рту носовой платок, пытаясь остановить кровь, но бесполезно… Я сел на свое место и увидел экзаменационный билет, лежащий на парте текстом вниз. Помнишь? Помнишь, как инспектор говорил: не переворачивать билет, пока не будет велено? Старое доброе время… И вот, пока я сидел, глядя перед собой, кровь начала капать – кап! кап! кап! Прямо на билет. Я посмотрел на платок и увидел сплошной кровавый сгусток. Но ничего не мог поделать, а только повернул его стороной посуше и снова приложил ко рту. Нам велели начинать. Следующие несколько минут я провел, стараясь сосредоточиться. И начал чувствовать боль. Мне приходилось постоянно поворачивать платок местом посуше. Кап, кап, кап… Я был так занят всем этим, что не обратил внимания, когда рядом со мной кто-то сел. «Эй, что с тобой?» Это был Клинтон, который решил на пятнадцать минут опоздать к экзамену. «Ерунда», – отмахнулся я, словно ничего важного не произошло. Но отмахнулся я носовым платком, а он был таким мокрым, что кровь с него капнула на парту перед Клинтоном. И знаешь что? Я испугался. Я знал, что мне он ничего не сделает, Инграм, но я испугался. Сзади сидел Алан Пико, и он сказал: «Они с Энтони подрались, и Фанелли дал ему по яйцам». Клинтон расспросил Пико, как началась драка, и узнал про вешалку, про захват головы, про удар в промежность, про удар по зубам – все шепотом: шу-шу-шу. «По яйцам? Он ударил тебя по яйцам?» Последнее слово Клинтон прокричал, и все в столовой подняли головы… А я опустил голову. Я был вне этого. И ничего не сказал. «Фанелли, ты, дерьмо вонючее! Ты ударил его по яйцам!» В следующее мгновение он вскочил со своего стула. А через секунду поднял его над головой и швырнул в сторону Энтони. Стул угодил в Тома Кейтса. Кейтс завопил, но никто не обратил внимания, потому что Клинтон уже сам бросился к Энтони. Представь себе U-образное помещение. Мы находились в середине одной из вертикальных линий, Энтони – в вершине другой. Ему повезло, потому что Клинтону по пути пришлось сделать зигзаг. Энтони заметался вправо-влево, а потом рванул к двери. Миссис Селларс кричала, Клинтон кричал… Полный бедлам… Энтони выскочил в дверь, на несколько шагов опережая Клинтона. Оба неслись, как «феррари». Мы слышали, как Энтони кричит в коридоре: «Отстань, Дайкс, подонок! Отцепись от меня!» Он кричал громко, но голос звучал испуганным фальцетом, какого я раньше не слышал. Мне стало чуть ли не жаль его. Некоторые из ребят вскочили и бросились к двери, но учительница повторяла: «Сидите на месте и выполняйте свои задания!»

Майкл глубоко вздохнул и стал крутить головой, словно у него свело шею.

– Он догнал его?

Когда я спросил это, Майкл совершал второй оборот, но остановился и посмотрел на меня.

– Да, догнал. Догнал и убил.

– Что? Что ты хочешь сказать?

– Выстрелил ему в спину. Как только они выбежали из школы, Клинтон вытащил револьвер и четыре раза выстрелил Энтони в спину и в голову. А потом убежал, и больше никто его не видел. Кроме меня. А теперь и тебя.

* * *

– Я знала одну женщину, утверждавшую, что влюблена в мужчину, но, когда они брались за руки, она не снимала перчаток. Я знала мужчину, говорившего, что любит путешествовать по диким, опасным местам, но каждый раз, когда он выезжал, это были дорогие туры, с мощными джипами и номерами в отелях на такой высоте над деревьями, что можно было не беспокоиться о жарком дыхании льва.

– О чем вы говорите?

Миссис Блекуэлл в негодовании подняла глаза и, направив на меня свои изящные ноздри, сказала:

– Если вы позволите мне закончить, мистер Йорк, то узнаете, о чем я говорю в данный момент… Нужно доверять призракам, потому что им нет смысла лгать. У живых людей всегда существует периферия – множество скрытых мотивов. Мертвые не заинтересованы в продвижении по службе или в получении девятипроцентного дохода со своих вложений…

– Инграм… – Открылась дверь, и в нее просунул голову мой продюсер.

Я проводил интервью с перспективными кандидатами на участие в передаче, и меня обрадовала возможность прервать откровения миссис Блекуэлл.

– Что случилось, Артур?

– Там мальчишка с улицы говорит, что ему нужно тебя увидеть. Вопрос жизни и смерти. – Он пожал плечами.

– Мальчишка? Как он выглядит?

– Лет шестнадцати, русые волосы, высокий… Ничего особенного.

– В футболке?

– Да, он самый.

Я встал и пошел к двери.

– Где он?

– В приемной.

– Я сейчас вернусь, миссис Блекуэлл.

Чего я ожидал? Я и сам не знал. Я был заинтригован и несколько нервничал, идя по коридору к приемной. Все, рассказанное мне Майклом о Клинтоне Дайксе, сфокусировалось в одной точке в нескольких футах от меня.

Паренек сидел, положив руки на колени, как пациент в очереди к врачу. Лицо его выражало скуку. И вот этот измазал мне дерьмом стены? Он больше смахивал на мальчишку, подающего чизбургеры в «Макдональдсе» или предлагающего в снежный день разгрести снег у ваших дверей. Завидев меня, он вскочил и протянул руку. На лице его появилось выражение заинтересованности и доброжелательства.

– Мистер Йорк?

Мы пожали друг другу руки. Он сжимал мою руку дольше, чем я его.

– Да. А ты Клинтон Дайкс?

– Да, сэр.

– Что тебе нужно?

Как только он отпустил, я скрестил руки на груди.

– Я бы хотел, чтобы вы вышли со мной на пару часов.

– Это невозможно – у меня в разгаре работа.

– Знаю, но это очень важно.

– Почему?

– Потому что я знаю: Майкл Билла вам наврал, и это опасно, если вы будете дальше ему верить.

Мои руки остались скрещенными на груди.

– Он бы, вероятно, сказал то же самое про тебя.

Состроив гримасу, парень оглядел приемную:

– Можем мы хотя бы выйти и поговорить? Пожалуйста. Хотя бы это.

На стоянке за радиостанцией было жарко, пекло солнце. Там стояло лишь несколько автомобилей и мой мотоцикл. Я подошел и сел на него.

– Это ты порезал мне шины?

Клинтон покачал головой:

– Нет! Это Майкл сказал вам? Я не резал. Об этом нам и надо поговорить.

– Валяй.

Сесть там было некуда, и он опустился на корточки, обхватив руками колени.

– Послушайте, я Клинтон, и мне пятнадцать лет. Наверняка он говорил вам это, но все совсем не так, как он говорит. Он рассказывал вам херню. Он и раньше так делал, перед Богом клянусь. Клянусь перед Богом.

– Что за херню?

* * *

Когда я завел мотоцикл и вывернул на улицу, Клинтон обхватил меня за пояс. Мы были в Беверли-Хиллз и искали один дом на Уолден-драйв. То, что Клинтон рассказал мне на стоянке, звучало достаточно убедительно и зловеще, чтобы бросить работу среди дня и с Дайксом за спиной, с этим живым вывертом времени, отправиться на «хонде» разыскивать кусок моего собственного прошлого.

Клинтон сказал, что она живет на Уолден-драйв, замужем за богачом и у нее трое детей. Ее имя – Блэр Даулинг, и она была единственной женщиной, которую я когда-либо любил. Но все это было давно, еще в школе, где в старшем классе, кроме прочих вещей, я узнал, что голубой. Ко времени выпуска наши отношения прекратились, но Блэр была толковой и хваткой девушкой, которая, я понял еще тогда, сумеет найти свое место в мире и проживет захватывающую жизнь. Через несколько лет я потерял с ней все контакты. Последнее, что я о ней слышал, – она работала юристом где-то в Нью-Йорке.

Какое отношение Блэр Даулинг имела к Клинтону Дайксу и Майклу Билле?

– Я не могу вам это сказать – вы должны сами увидеть и почувствовать. Тогда я смогу объяснить лучше. Она живет на Беверли-Хиллз. И знает, что мы придем.

Это был каменный дом, полускрытый в зарослях винограда и цветов за безвкусными статуями, охранявшими подъездную дорожку. Такие дома всегда вызывают у меня мысли, что их владелец просто вырвал фотографию из какого-нибудь журнала «Дом и сад», пошел к строителям и сказал: «Постройте мне вот такой. Цена не имеет значения. Я хочу жить в этом журнальном доме».

Мне хотелось увидеть Блэр через двадцать лет. Хотелось узнать, какое она имеет отношение к Клинтону Дайксу. Когда я спросил, как он узнал о моей связи с ней, паренек ответил, что начал выискивать кого-нибудь важного для меня, как только узнал о растущей дружбе между Майклом и мной. Сказал, что раньше пробовал другие способы, но все было не так убедительно.

– Что такого Майкл сделал «раньше», отчего ты так разволновался, Клинтон?

Он искоса взглянул на меня:

– Майкл хочет, чтобы вы меня убили. Он постоянно пытается найти кого-нибудь, кто убьет меня, потому что сам не может. Не имеет такой силы.

– Почему?

– Потому что он меня заморозил. И больше ничего мне сделать не может.

* * *

Я позвонил в дверь. Никто не откликнулся. Я хотел уйти, но Клинтон позвонил снова, сказав, что знает: она дома. Через мгновение большая дверь открылась, и там стояла Блэр Даулинг.

Она фунтов десять прибавила в весе, но от этого только выигрывала. А еще ее волосы стали короче – стрижка серьезной спортивной женщины, много играющей в теннис в клубе и разъезжающей в семейном фургоне с детьми и большими собаками. Сначала она вздрогнула, но потом, похоже, обрадовалась мне. Но не так уж обрадовалась, судя по тому, как тут же изменилось выражение ее лица.

Всем нам хотелось бы узнать, как сложилась жизнь у тех, кто оставил след в нашем сердце. Но узнавать опасно, потому что эти важные для нас люди редко живут так, как мы ожидали от них или как они сами хотели. Это не значит, что жизнь их потерпела крушение или сделала печальный поворот, но через несколько минут после встречи, выслушав их рассказ, вы понимаете, что жизнь их «не удалась» в их глазах, и в ваших тоже. И не важно, огребли они куш или потеряли все свои деньги: то, чего они поистине хотели от мира или что обещали себе, просто не сложилось, или хуже того – они не справились. Повстречай кого-то спустя полжизни, и увидишь эти признаки убывающей надежды или поражения, написанные на лице, как инверсионный след самолета на голубом небе. Жизнь у Блэр проходила довольно приятно, но богатства, детей и любви обаятельного и незаурядного мужчины было недостаточно. Особенно недостаточно для подростка, который, как я понял в тот день, продолжает жить в каждом из нас и слишком часто приходит в уныние – и тогда так несправедливо сердится за то, что мы не довели нашу жизнь до исполнения тех грез, которые он строил столько лет назад. Да, наша пятнадцатилетняя ипостась – суровейший критик. За все, на что, по его мнению, мы были бы способны, командуй парадом он. Все препятствия, он был уверен, мы сумели бы преодолеть. Слова «безопасный» или «клише» никогда не вошли бы в наш лексикон. Мы же такие особенные, такие сильные! И этот живущий в нас подросток готов до конца наших дней, сердясь, соваться во все уголки, как пылесос.

И хотя мы выросли и привыкли с улыбкой (или пренебрежением) относиться к той части себя, которая думала, что брюки клеш – это круто и что мы способны отдубасить весь мир, что-то от нашей юной души продолжает жить и наблюдать за нами, как ребенок, стыдящийся своих родителей. Только мы сами и есть и родители, и дети. Ничто не остается позади, и каждая наша часть сидит на скамье перед судом другой части.

Мы провели с Блэр час. Через тридцать минут мне уже хотелось уйти. Она стала очень приветливой, знающей свое дело скучной женщиной. Встреться мы где-нибудь на вечеринке, не зная друг друга, нам было бы не о чем поговорить. А так, прогулявшись по воспоминаниям, мы уже не могли вернуться назад и продолжить прогулку. Такая-то вышла замуж, такой-то завел свой бизнес… Ну и что? Эти люди и их жизни когда-то были для нас важны, но теперь потеряли всякое значение.

Наверное, Блэр сочла Клинтона членом моей семьи, так как, хотя и держалась с ним вежливо, но пока мы были у нее, не обращалась к нему. Позже я понял, что мальчишка обладал талантом, когда надо, становиться почти невидимым. Было жутковато заходить с ним, например, в магазин и видеть, что продавец смотрит только на тебя и обращается только к тебе.

Хотя встреча вызвала во мне некоторую тревогу, я не жалел, что повидался с Блэр. Однако под конец я уже бросал на Клинтона долгие взгляды, молчаливо вопрошая, почему было так важно повидаться с ней.

У двери, потершись со мной на прощание щекой, Блэр положила мне руку на плечо и сказала:

– Инграм, мне очень жаль, что с твоим другом это случилось, но должна тебе сказать: ты выглядишь чудесно. Это трудно объяснить, но с тех пор, как ты вошел, я удивляюсь, каким живым и бодрым ты кажешься. У меня этого не так много. Мне нравится моя семья, моя жизнь, но ты, похоже, просто влюблен в свою. Понимаешь, что я имею в виду? У тебя как будто чудесный роман, и ты словно излучаешь какую-то огромную энергию. И надежду! Завидую тебе, Инграм. Ты такой счастливый. Немногие из моих знакомых так любят свою жизнь. Они просто живут и ждут, что будет дальше. А ты своей не можешь насытиться!

* * *

Я поехал в ближайший ресторан и посадил Клинтона Дайкса перед собой. Не успел я начать допрос с пристрастием, как он закурил сигарету и широко улыбнулся, словно говоря своим довольным видом: вот я все и доказал.

– Что все это значит?

Он подался вперед:

– Разве ты не слышал, что она сказала о твоем виде? Я про то и говорил! Сейчас твой момент, и Билла нашел тебя. Именно здесь, сейчас ты в своем зените! Со мной это произошло, когда я учился в школе. Этот гад точно знает, когда это с тобой произойдет.

– Давай сначала. Расскажи все по порядку, Клинтон.

Через стол я ощутил всю тяжесть его разочарования. Как я не понимаю, когда все так просто?

У меня было ощущение, будто все мое тело заряжено электричеством, от которого покалывало кожу. То, что он сейчас скажет, изменит все. Он засунул руку в карман и вытащил морскую ракушку размером с монетку. Помню, Майкл говорил, что Фанелли в юности всегда носил в кармане интересные штуковины.

Клинтон протянул ракушку мне.

– Ничего не напоминает?

Я взял ее, покрутил в руке и вернул.

– Нет.

– Еще напомнит. Скоро ты сунешь руку в карман, и там окажется такая же. Может быть, завтра, но наверняка скоро. Ты подумаешь: «Где я ее подобрал?» Это всего лишь ракушка, так что ты забудешь о ней и сунешь обратно в карман. Но тогда-то все и начнется: в день, когда найдешь ее, ты будешь уже там.

– Где? Какое это имеет отношение к знакомству с Блэр и Майклом?

Он заказал стакан чаю со льдом и, прежде чем заговорить, надолго жадно припал к нему. Его щеки втянулись так, что стали видны зубы, но, глотая, он не сводил с меня глаз.

– Ладно, слушай: Майкл называет это ключевым временем. В детстве он никак это не называл, но теперь, «взрослый», называет так… Похоже, что у каждого есть в жизни особое время, когда ты в максимальной степени таков, каков ты и есть на самом деле. Понятно, о чем я говорю? Например, у Гитлера могло быть «ключевое время» в пятнадцать лет. Не когда он вырос и стал фюрером Германии, или еще какое-то. Может быть, когда он впервые посмотрел на еврея и понял, что ненавидит его. Ненавидит всю их вонючую кодлу… Из чего я заключил, что ключевое время – это когда ты больше ты, чем в любое другое время своей жизни. У многих это случается, когда они в расцвете славы. Знаешь, как мальчик в школе, круглый отличник, капитан школьной команды, и к тому же у него классная девчонка. И все, происходящее с ним потом, – это ступени вниз. Он выходит из школы Мистером Зашибись, но потом кончает продажей фар или баскетбольных мячей. Месяц или год, или не знаю как долго, этот парень… Майкл всегда говорил, что это как смотреть в бинокль: нужно настроиться, прежде чем картина окажется в фокусе. Однажды в жизни ты оказываешься в фокусе. К разным людям это приходит в разное время, но обязательно приходит. Рано или поздно каждый человек на земле находит в кармане ракушку. Даже если живет в пустыне Сахаре или еще где-либо! Но никто не может сказать, как долго продлится этот момент. Майкл говорил, у одних он длится годами, а у других быстро заканчивается. Для некоторых это всего пара дней.

Что встревожило меня в словах Клинтона больше всего – это как близко он коснулся того, что я думал о Блэр, когда полчаса назад мы были у нее. Мысль о ключевом времени была не так уж нова, все мы знаем, что в жизни бывает период, когда мы сияем ярче всего.

Но он говорил не о том. Он приводил пример за примером, подчеркивая всякий раз, что, достигая этого заветного, блестящего периода жизни, мы не навсегда остаемся… своей истинной сущностью. Чаще «ключевой момент» приходит и уходит без нашего ведома. Вот почему столь многие из нас удручены и несчастны: это наша жизнь, но мы не имеем представления о ее настоящих взлетах и падениях, моментах подлинного триумфа, или поражения, или истинного осознания.

И вот нам, как детям, суют в карман ракушки, сообщая: вот оно. Воспользуйся своей истинной сущностью, если сможешь! Сделай все правильно, и вся твоя жизнь изменится и обретет глубину. Единственное, с чем я могу сравнить это, со слов Клинтона, – с кратким мгновением после оргазма, когда мы остаемся вне своего тела и смотрим, где мы и почему здесь оказались.

– И Майкл умеет увидеть это в людях?

– И не только видит, но умеет заморозить их в этом состоянии. Вроде бы оказывает большую милость, да? Замораживает тебя посреди твоего сраного «ключевого момента», и ты остаешься гнить в нем тысячу лет…

– Как это – «замораживает»?

– А как ты думаешь, как эскимосское иглу? Нет! Он делает нечто, от чего ты просто останавливаешься. Ты живешь, и все такое, но с твоим телом больше ничего не происходит. Ты не становишься старше. Мне пятнадцать, то есть мне с виду пятнадцать, с того дня, как я отделал Фанелли… Можно взять еще чаю со льдом? Слушай, я застрелил этого мерзавца и убежал. Я бегал от своего старика всю жизнь, так что в этом не было ничего нового. Я поехал в Нью-Йорк. Там можно заиметь деньги, если позволить им делать с тобой то, чего они хотят. Потом, когда похолодало, я на попутках отправился во Флориду. Знаешь, Флорида и Нью-Йорк были моими местами обитания… Но потом шли годы, а я все не рос. Мои ноги не становились больше, и одежда не становилась мала, я не становился выше, и наконец даже тупица понял бы, что тут что-то не так и дело серьезное. Я был большой. До того я всегда был рослым, но вдруг все перестало расти. И мое лицо оставалось все тем же – то есть мне не приходилось бриться, и все такое.

Принесли второй стакан чаю и заказанный мною горячий бутерброд с сыром. Я был голоден, но не брал бутерброд, пока Клинтон большими глотками не выпил свой чай и тыльной стороной руки не вытер рот.

– И вот, короче говоря, я повстречался с этим парнем Ларри с Нью-Йоркского автовокзала. Он выглядел старше меня, и мы разговорились. Это случилось года через два после Фанелли, мне было, наверное, лет семнадцать.

– И ты никогда не беспокоился, что полиция схватит тебя за убийство? – Я взял бутерброд, посмотрел на него и положил обратно.

– Я понемногу привык к этому. Сначала беспокоился, но потом ничего не случилось: копы не являлись, никто не приставал, и я, поверишь ли, просто забыл об этом. Но знаешь, почему копы не пришли за мной? Из-за Майкла. Он все время знал, где я и что делаю. После того как заморозит, он тебя защищает. Так я это называю – заморозка. Может быть, ты ему потом понадобишься для чего-то, и он не хочет, чтобы с тобой что-то случилось. Ты будешь есть этот бутерброд?

Я пододвинул ему тарелку.

– Почему я должен всему этому верить?

– О, да я же еще ничего не рассказал! Почему ты должен верить? Можешь ничему не верить. Я рассказываю для твоего же блага.

– С чего бы это тебе заботиться о моем благе?

Ухмылка медленно расползлась по его лицу.

– Да я и не забочусь. Я пекусь о собственном благе. Дай мне рассказать до конца… Так вот, на Нью-Йоркском автовокзале я повстречался с Ларри. И вдруг он достает ракушку и спрашивает, нет ли и у меня такой. Довольно странный вопрос. Но я сказал: да, есть, и давно. Ну и что? А он меня спрашивает, не знаю ли я парня по имени Майкл Билла! Представляешь, что я почувствовал, услышав этот вопрос?

– Ларри был одной из жертв Майкла?

– Именно. Жертва Майкла, и собрался рассказать мне обо всем. Сказал, что узнал меня, как только увидел. И знаешь что? Он не врал – после того как Майкл тебя заморозит и ты поймешь, в чем дело, ты начинаешь узнавать себе подобных.

Тут настала моя очередь усмехнуться.

– Почему же я тебя не узнал?

На мгновение его лицо исказилось злобой. Жестокой яростью, взявшейся неизвестно откуда с пугающей быстротой, как выкидной клинок. Он положил обе руки на стол, словно собирался встать.

– Как хочешь, мудак, можешь не верить. Но послушай: если он тебя заморозит, ты пропал. Знаешь, что с тобой будет? То же самое, что со мной и с Ларри. Знаешь, что я с ним сделал? Убил. Вот так. Пришлось. Знаешь почему? Майкл. Его там даже не было, но он заставил меня это сделать… Вот почему я здесь. На тебя мне наплевать, приятель. Я не хочу умирать. Но знаю, что, если он тебя заморозит, ты придешь за мной. В каждый момент ему нужен только один. А когда закончит пользоваться тобой – как Ларри или мной, – просто подошлет к тебе следующего, и дело с концом.

– Зачем ты был ему нужен?

Клинтон покачал головой, словно я был последним тупицей на земле.

– Потому что в детстве он был жалким дерьмом. Ему нужен был большой брат, ангел-хранитель, щит Гардол и все прочее в одном лице. Я просто не вовремя подвернулся ему под руку, старина.

– Кто такой был этот Ларри?

– Он защищал Майкла до меня, когда тот жил в другом городе. Знаешь, кто он был? Его учитель в третьем классе!

– И зачем ты его убил?

Прежде чем ответить, Клинтон напомнил мне о сигарете в пепельнице – все еще горящей и чадящей, но готовой погаснуть через минуту-две.

– Пришлось. Майкл заставил.

* * *

Я понял, что что-то не так, почти сразу же, как только открыл входную дверь. Запахи дома мгновенно узнаваемы и нерушимы. Они лишь до некоторой степени изменяются в зависимости от того, что ты готовил или как давно делал уборку, но даже лук или новая мастика не могут скрыть аромат нашей повседневной жизни, тот колорит, что мы придали воздуху, в котором живем.

Моей первой реакцией было отдернуть назад голову: в последний раз запах здесь был иной, все перешибало дерьмом. Но когда первое потрясение прошло, в мозгу что-то щелкнуло, и я узнал запах оливкового масла, орегано, чеснока. Запахи итальянского ресторана – теплые, насыщенные и соблазнительные.

С тех пор как я стал снова жить один, я держу в вазе у входной двери охотничий нож. Не думаю, что я сумел бы хорошо им воспользоваться, если бы пришлось столкнуться с грабителем, но мне нравилось держать его там. Как можно бесшумнее вытащив нож из укромного места, я прокрался в кухню.

Свет там был включен, кухонный стол накрыт на одного – черная скатерка, белая салфетка, винный бокал, бутылка кьянти. Сбоку – большая керамическая чаша с моим любимым кушаньем, салатом из ракушек. Макаронные изделия в виде морских ракушек, какие в детстве нам всегда готовила мать.

И это не все. Медленно и осторожно обойдя всю квартиру, включая свет и заглядывая в углы, я повсюду находил ракушки. Три среднего размера на комоде в спальне. Посреди моей постели красовался гигантский наутилус, который подносят к уху, чтобы услышать шум моря. К стене прислонена эмблема нефтяной компании «Шелл».[19]

Моя квартира напоминала шизофренический музей ракушек. Настоящих, или пластмассовых, или замысловатых штуковин, в которых не сразу и узнаешь раковину.

В ту ночь я долго бродил по квартире, выискивая множество других ракушек, спрятанных, наподобие пасхальных яиц, в самых неожиданных, хитрых местах: в рулонах туалетной бумаги, под подушкой, на странице 1084 словаря, где находилось слово «раковина» со всем множеством его значений.

Сам того не замечая, я так увлекся поисками, что через некоторое время, как хороший шахматист, стал останавливаться и думать: какой будет следующий ход? Как бы я здесь сыграл? И если удавалось придумать хорошее нелепое место для ракушки, а там ничего не оказывалось, мне было приятно. Как быстро мы поддаемся новому наваждению!

Тот, кто спрятал здесь все это множество ракушек, должен был провести у меня полдня.

* * *

Через два дня по дороге на работу я попал в пробку, грозившую не рассосаться никогда. Одна из приятных особенностей мотоцикла заключается в том, что, если попадешь в такую пробку, ты можешь вилять между машинами или потихоньку продвигаться к свободе, объезжая их справа. Но на сей раз даже этот трюк позволил объехать лишь несколько машин, а потом и я застрял так же, как и все прочие.

Убедившись, что поблизости нет полиции, я сделал непозволительное: выехал на тротуар и поехал по нему, пока не добрался до переулка, по которому смог вырваться на параллельную улицу.

Крайне довольный собой, я понесся по Детройт-стрит и, как образцовый законопослушный гражданин, остановился у светофора.

Передо мной промчался автомобиль, и через мгновение я понял, что на пассажирском сиденье – Блэр Даулинг и это тот самый автомобиль, который я видел на днях припаркованным возле ее дома. Мужчину за рулем я, естественно, принял за ее мужа. Он был в темных очках, с подстриженными ежиком волосами. Больше я ничего не рассмотрел, хотя определенно хотел – мне хотелось рассмотреть человека, которого Блэр выбрала, чтобы провести с ним всю оставшуюся жизнь. Человека, зашибавшего большие деньги, но не сумевшего сделать мою старую подружку счастливой.

Никто из них не заметил меня, царственно проплывая мимо в своем антрацитово-черном «мерседесе». На заднем бампере была наклейка Андоверской академии.

Я стоял у перекрестка, глядя вслед машине, пока она не скрылась из виду. Несмотря на неудовлетворенность Блэр, какой завидно надежной и уравновешенной казалась ее жизнь в этот момент! Она отличалась от моей так же, как ее «мерседес» от моего мотоцикла. Автомобиль был внушителен и надежен, хотя и немного скучноват, а мотоцикл выглядел бешеным и, казалось, обещал увлекательные приключения, но на самом деле был неудобным и, конечно, никак не защищал от стихии.

Когда я добрался до радиостудии, мой продюсер подошел ко мне и бросил бомбу:

– Ты знаком с этим пацаном, что на днях приходил к тебе сюда? Вчера вечером я видел его с Майклом Биллой, они вместе ужинали в ресторане у Лаури. Кто этот пацан? Знаешь, у Лаури приличное заведение, а парень был в той же футболке, в которой приходил сюда. Ему что, больше нечего надеть?

– Вместе? Ты действительно видел их вместе? Они разговаривали?

– Вместе? Да они вдвоем уплетали величайший из антрекотов, какие только бывают. А когда не ели, то хохотали. Похоже, они большие друзья.

Я горжусь своим умением понимать других людей и сопереживать им. Когда ведешь такое необычное ток-шоу, как «За гранью», начинаешь соображать, что зачастую другие воспринимают жизнь не так, как ты. К тому же сама жизнь лишь настолько последовательна, насколько ей хочется быть таковой день ото дня – а возможно, от часа к часу.

Читая о людях, отрубающих головы детям или умирающих вместе с тысячами других, когда в Бангладеш переворачивается пароход, мы разводим руками перед безумием человечества или глупостью жизни.

Но давайте посмотрим фактам в глаза: в глубине души мы знаем, что всю нашу жизнь в нескольких дюймах от сердца, чудом не задев, свистят пули, одна за другой. Тут нет никакой справедливости или доступной пониманию схемы, а есть лишь отсрочки.

Рано или поздно каждый расшибается о стену или бежит на красный свет и попадает под грузовик, который, мы знаем, уже выехал за нами. Напишите на борту этого грузовика слово «рак», или «боль», или «утрата». Молитесь, чтобы выжить после столкновения. И в конечном счете эта молитва звучит так: «Господи, пожалуйста, убереги меня от неизбежного».

Когда случилось землетрясение и я вытащил Гленна из-под развалин нашего дома и нашей жизни, какой-то мой внутренний голос, один в хоре многих, был спокоен, как во сне. «Ну и что? – говорил он. – Пришел и твой черед. Это должно было случиться».

Но когда я узнал, что Билла и Клинтон Дайкс заодно в каком-то жутком садистском заговоре против меня, переварить это было чуть ли не труднее, чем смерть Гленна. Смерть неизбежна, но боль и жестокость – нет.

Что им нужно от меня? Что я такого сделал, чтобы заслужить этот изощренный заговор, эту злобную энергию? Коп Скэнлон говорил, что, зная мою работу, не удивился дерьму у меня на стенах. Неужели причина в том, что в своей передаче я сделал нечто такое, чем привел в ярость эту парочку?

И что у них за отношения? Они братья? Любовники? Что-нибудь еще более странное? Где находится сердце этого злобного тела? Чем я заставил его колотиться так сильно и часто?

Моя сестра со своим мужем жили в Вене. Между нами была девятичасовая разница, но я совершенно забыл об этом, когда позвонил и услышал сонное «Алло?».

– Привет! Уокер? Это Инграм.

– Привет, Инграм! С тобой ничего не случилось? Все в порядке?

Вдали я услышал, как сестра спрашивает, кто звонит. Их новорожденный ребенок заплакал.

– Мне нужно кое-что узнать, Уокер. Это действительно очень важно. Помнишь, ты посоветовал мне связаться с Майклом Биллой? Помнишь, ты сказал, что мы понравимся друг другу и поладим?

– Майкл Билла? Ах да, теперь вспомнил.

– Откуда ты его знаешь, Уокер? Где ты с ним познакомился?

Линия затихла, не считая отдаленного шипения и шепота девяти тысяч миль.

– Это долгая история, Инграм. Я…

Остального я не расслышал – все заглушил громкий скрип у меня в спальне.

– Вот черт! – Не раздумывая, я положил трубку и медленно встал со стула.

Там! Еще один скрип.

Мое прежнее жилье в Лос-Анджелесе взламывали три раза. Что воры взяли, не важно, но важен сам факт, что кто-то входил в твой дом, искал, перебирал и выбирал, ощущая твою жизнь, запах твоего воздуха. После этого ты тщательно моешь каждую вещь и открываешь все окна.

Как можно тише подойдя к двери, я второй раз за неделю достал из вазы нож. Он открылся с пугающе громким щелчком.

– Убирайтесь из моего дома! Билла! Клинтон! Убирайтесь отсюда!

Наверное, они пролезли в окно. Я жил на втором этаже. Забраться по решетке балкона не представляло труда. Может быть, узнав, что я здесь… Может быть, криком я…

Я повернул ручку двери. И сразу внутри послышался шум, суматоха, какая-то возня, что-то упало. Куда они делись? А что, если у них на этот раз оружие? Что, если они затеяли что-то серьезное, а не просто дерьмо на стенах?

– Убирайтесь!

Внутри раздался смех, снова кто-то на что-то наткнулся. Набрав в грудь воздуха, я распахнул дверь. Свет был включен. В комнате никого. Первое, что я увидел, – темно-красное на белом. Кровь у меня на постели. Но не одна кровь – с какими-то клочьями чего-то. Комки и куски… мяса! Большие куски сырого мяса, брошенные на белую постель, и кровь от них забрызгала белье.

– Господи Иисусе!

Жирная, лоснящаяся телячья печенка. Кровавые, блестящие фиолетовым коровьи сердца, мягкие, как пудинг, мозги цвета слоновой кости. Почки…

Сколько здесь кусков? Сорок? Они покрыли всю кровать и лоснящейся грудой вздымались в центре.

Какая-то дверца в моей голове захлопнулась, и я больше не боялся. Хватит. С этим покончено. Они у меня прекратят.

Я выглянул в окно. Внизу, за водосточной трубой на боковой стене маячила чья-то очень большая тень. Я не мог различить, кто это, но сами размеры и комплекция говорили, что это он.

– Я вижу тебя, Билла! Я вижу тебя, сволочь!

Он рассмеялся, но не обычным смехом Майкла, глубоким и протяжным. Это было какое-то детское хихиканье. На фоне всего происходящего оно звучало злобно и тревожно.

Но все это было совсем не смешно, и детский смех тут был совершенно неуместен. И я еще больше разозлился.

Решив добраться до этого сукина сына, я спустился по водосточной трубе, и так быстро, что можно было подумать, будто соскользнул со склона горы при помощи веревки и карабина. Вж-ж-жик! – вниз по трубе. Приземлившись, я потерял равновесие, но тут же вскочил и бросился к этому типу.

Потрясающе, с какой скоростью бежал он. Стартовав всего за несколько секунд до меня, он опережал меня уже почти на целый квартал, и негодяй хохотал своим визгливым жутким смехом.

– Ублюдок!

Хи-хи-хи-и.

Он был слишком далеко, и было слишком темно, чтобы ясно рассмотреть его. Но когда он один раз обернулся на бегу и схватился за ширинку в непристойном жесте, то оступился и упал. Я остановился и попытался рассмеяться. Если я не мог его догнать (Почему? Как вообще кто-то может так быстро бегать?), то мог хотя бы посмеяться над ним – попытаться сымитировать его дурацкий детский смех. В надежде, что это уязвит его и на мгновение сотрет с его лица торжествующую улыбку.

Но он и вскочил быстро! Снова оказавшись на ногах, мерзавец побежал, по-прежнему хихикая.

Ярость наполняла меня энергией, и я не собирался сдаваться, пока не останусь без сил или пока меня не положат на лопатки.

Мы бежали мимо залитых теплым светом домов, мимо высовывавшихся из автомобилей людей, мимо источавших ночной аромат магнолий и жимолости.

Не оглядываясь, толстяк перебегал улицы, следуя непонятным мне зигзагом. Куда он направляется? Или просто убегает куда-нибудь?

Но куда бы он ни направлялся, было ясно, что, если захочет, он может оторваться от меня. Однако бежал достаточно медленно, чтобы я не терял его из виду. И все время я ожидал, что вот-вот он оторвется и исчезнет, как Роудраннер.

Выбившись из сил, я остановился, опершись руками о колени. Мои легкие работали, как мехи, и я видел, что он тоже остановился на два квартала впереди и ждет. При этом он, кажется, насвистывал? Во всяком случае, кто-то свистел.

Я хотел крикнуть ему, но не хватило дыхания.

Зачем он стоит там, в тени, и ждет? Сквозь шум моего хриплого дыхания доносился его смех.

Я услышал, как сзади с шумом подъехала машина. Не обращая внимания, я не спускал глаз со своего врага, стоящего по другую сторону улицы.

Машина остановилась рядом со мной. Я хотел обернуться, когда вспыхнул ослепительный луч фонаря, направленный из машины через улицу, и выхватил из мягкой темноты Биллу.

Свет упал прямо ему на лицо.

Но это был не Билла. Этого человека я никогда раньше не видел.

– Инграм! Скорее залезай!

Мои ослепленные светом глаза не сразу различили человека в машине.

За рулем сидел Майкл Билла, а рядом – Клинтон, фонарь в его руке по-прежнему светил на Мясного Мужика.

– Скорее! Влезай, а то мы никогда его не догоним!

Я взглянул вперед. Мясной Мужик исчез.

– Влезай в машину, черт тебя возьми! Мы еще можем его догнать!

– Кого? Что все это за чертовщина?

– Забудь об этом. Он исчез, – донесся изнутри голос Майкла.

– Чтоб тебя!.. Ты когда-нибудь сядешь в машину, Йорк? Ты все запутал. Может быть, ты все-таки пристроишь свою задницу и не будешь запутывать все дальше, а?

Клинтон распахнул дверцу так, что она ударила меня по ноге. Я выдернул его наружу и, оказавшись лицом к лицу с засранцем, схватил его и тряхнул так, что он ударился головой о крышу машины. Мальчишка закричал, пытаясь вырваться.

– Не выйдет, Клинтон. Я не отпущу тебя, пока не услышу, что все это значит.

Майкл схватил меня сзади. Давнишние занятия тейквондо наконец пригодились – не отпуская Дайкса, я ударил Биллу пяткой по ноге. Он взвыл и звучно шлепнулся на землю.

Я шмякнул Клинтона о крышу еще раз просто потому, что было так приятно ударить кого-нибудь после всего этого дерьма, что со мной произошло. Не важно, было ли это их дерьмо или Мясного Мужика, – казалось, что все, кроме меня, понимают, что происходит. Пора бы и мне выяснить это и тоже стать членом их клуба.

Дайкс коленом ударил меня в пах.

Дыхание с шумом вышло из меня, и я согнулся пополам, чтобы удержать то, что еще оставалось внутри.

– Со мной такие вещи не проходят, гад!

– Клинтон, не надо! – послышался голос Биллы.

– Он ответит! Это еще никому так не сходило!

Что-то крепко уперлось мне в шею, и даже сквозь боль я понял, что это ствол револьвера.

Билла закричал:

– Вспомни Фанелли! Клинтон, Фанелли!

– Дерьмо.

Послышался щелчок взводимого курка. Клинтон снова ударил меня, но попал в бедро.

Я едва смог вынести боль. Когда я снова сумел открыть глаза, передо мной на коленях стоял Билла. Он опирался руками о землю и казался чрезвычайно толстым.

Сделав несколько вдохов, я наконец сумел выговорить:

– Что все это значит, Майкл? Что происходит? Кто вы такие?

Он опустил голову и покачал ею.

– Ты сам, старая задница, – ответил Клинтон. – Я и он, оба. Вместе. Все мы – это ты. Ты – это мы.

* * *

Мне не хотелось возвращаться к себе, и мы поехали к Майклу. Я сидел на заднем сиденье их автомобиля и смотрел им в затылок. Никто ничего не говорил.

Когда мы приехали, Майкл дал нам пива, а потом достал школьный альбом и принес мне на кушетку.

– Вот это Клинтон. Это я. А это Энтони Фанелли.

Типичные фотографии. Типичные лица американских школьников шестидесятых годов. С той разницей, что Клинтон выглядел точно так же, как и теперь.

– Не хочу смотреть фотографии Энтони Фанелли! Я хочу знать, что происходит! Почему это вы вдруг подружились? Майкл, ты говорил мне, что Клинтон здесь, чтобы убить меня. – Я взглянул на Дайкса. – А ты говорил, что Майкл «заморозил» тебя и хочет, чтобы я тебя убил!

Они переглянулись.

– Майкл думал, что так оно и есть, – сказал Клинтон. – Но я врал, потому что не мог сказать правду, пока еще кто-нибудь из нас не допрет сам.

– Не допрет до чего?

– Посмотри на свою ладонь.

Я протянул ладонь, повернув ее вверх. На передаче по моей руке столько раз читали, что я хорошо запомнил каждую черточку и все, что она якобы означала. С тех пор как я смотрел последний раз, ничего не изменилось.

– Вот. Ну и что?

Майкл и Клинтон подошли ко мне и показали свои ладони, положив рядом с моей. Все три были совершенно одинаковы.

– Не может быть!

– Можешь рассмотреть их в лупу и увидишь, что они абсолютно идентичны. Что и проделал Майк, когда я показал ему.

Я взглянул на Клинтона:

– Что это значит?

Ответил Билла:

– Я сам только что выяснил, Инграм. Все эти годы я думал, что Клинтон просто каким-то образом заморозился в пятнадцатилетнем возрасте. Не спрашивай меня как. Кто знает, какие тайны хранит жизнь?.. Но с тех пор, как мы встретились с тобой, меня не покидало все более и более странное чувство. А потом снова объявился Клинтон, как время от времени появлялся и исчезал все эти годы… Я стоял под душем, когда вдруг до меня дошло, – он щелкнул пальцами, – просто так. Держа в руке кусок желтого мыла, я взглянул на свою руку, а потом на пальцы ног и лениво подумал, почему и на руках, и на ногах по пять пальцев – не больше и не меньше. Все ученые мира дадут тебе логическое объяснение этого, но никто не даст правильного… Знаешь почему? Потому что Бог дает нам величайшую подсказку! Вся правда открылась мне прямо там, под душем. И когда я понял, то выскочил, вытерся и бросился искать Клинтона, чтобы спросить, верна ли моя догадка… Почему человек чувствует себя таким потерянным и несчастным? Даже когда мы относительно обеспечены и все идет хорошо? На протяжении всей истории философы задавались этим вопросом о жизни и существовании… Хочешь узнать почему, Инграм? Хочешь узнать ответ на вселенский вопрос?

Он улыбнулся с некоторой печалью и поднял знакомую ладонь. Указав мне на нее, Майкл сказал:

– У нас по пять пальцев на руках и на ногах, потому что Бог говорит нам: все приходит пятерками, даже полные души. Почему большая часть человечества ощущает ущербность своей жизни? Потому что им не хватает полноты. Но не в том смысле, о котором говорил Платон. Дело не во всей этой чуши насчет «гермафродитского целого». Все гораздо проще… Представь себе людей в виде чисел. Некоторые – единицы, другие – двойки… Но все ошибаются, полагая, что есть только одна единица или только один номер девятьсот шестьдесят два. Чуть ли не все человеческие общества учат нас, что все мы индивидуальны, хотя бы биологически. Хорошо это или плохо, но на всей Земле нет второго такого, как мы.

– И никогда не было! – проговорил Клинтон, качая головой.

– Верно: и никогда не было. Но в том-то вся и штука, Инграм, и вот почему наши ладони одинаковы. Существует лишь ограниченное множество номеров. Скажем, тысяча, просто для удобства… Конечно, Бог создает разных людей, но каждый из них имеет определенный номер. Пока человек живет на земле, этот номер остается неизменным. Один из тысячи. Но в каждый момент времени существует сколько-то единиц, сколько-то двоек… Цельную душу, например цельный номер семнадцать, Бог делит на пять частей. У каждой имеется своя важная функция, как у пяти пальцев на руке. Но рука без любого из пяти пальцев неполноценна. То же самое и с душой… В жизни мы так часто чувствуем себя потерянными и подавленными, потому что живем как одна пятая часть цельной души и в одиночестве плывем по свету… Единственный способ жить в мире с самим собой – найти четыре остальные части «нас», четыре других номера семнадцать, и воссоединиться. Вот почему Бог дал нам столько пальцев на руках и на ногах. Он хотел, чтобы мы видели их по сто раз в день и они бы напоминали нам об этом.

Майкл сел и дал продолжить Клинтону.

– А еще мы с Майком выяснили, почему я вот так заморозился. Потому что, как только поймешь эту штуку насчет пятерок, ты замораживаешься. Когда до меня это дошло, я был во Флориде, но тогда я думал, что это идея из какого-то тупого фантастического романа, и не придавал ей значения. А это оказалось правдой… В ту же минуту, как допрешь, ты замораживаешься, и не разморозишься, пока не сможешь воссоединиться с четырьмя другими такими же, чтобы снова стать единым целым. Сейчас это дошло и до Майка, и значит, он тоже заморозился до тех пор, пока мы не заполучим всех остальных. И ты тоже, Инграм. Вы оба останетесь какие сейчас, пока мы не воссоединимся всей пятеркой. Я остался подростком. Вам-то, по крайней мере, удалось подрасти!

– Но мне-то вы рассказали. Даже если я вам поверил, все равно я не дошел до этого сам.

Майкл кивнул:

– Верно, но вместе с первым пониманием пришло еще и знание, что нам позволено раскрыть секрет одному из «нас», чтобы ему не пришлось выяснять самому. Но только одному. Мы с Клинтоном поговорили и решили выбрать тебя.

– И какой же у нас номер? Шестьсот шестьдесят шесть? – Мне не очень удается сарказм, но я надеялся, что он прозвучал в моих словах.

– Этого мы не можем тебе сказать, Инграм. Тебе придется узнать его самому. Но ты узнаешь его чуть погодя, вместе с другими вещами. Теперь, когда мы тебе это рассказали, все начнет сильно меняться. Верно, Клинтон?

Мальчишка фыркнул в пивную бутылку, издав глубокое бульканье.

Я посмотрел на обоих и облизнул губы. Потом сказал:

– Целая душа состоит из пяти частей. У каждого человека есть номер, или форма, или цвет, или что там еще, но лишь некоторые знают об этом. Тем, кто знает, приходится разыскивать остальные, э, дополнительные части по своему номеру. Так?

Они кивнули.

– А если ты так и не узнаешь про всю эту штуку с пятеркой, то всю жизнь будешь чувствовать себя потерянным?

– Верно, Инграм, клянусь богом, это правда. После того как двое поймут это и объединятся, им позволено рассказать еще одному, кто пока не понял. Это ты. А теперь нам осталось найти еще двоих… Я всегда думал, что Клинтон заворожен, или что-то такое, и он следует за мной с каким-то нехорошим замыслом.

– А я всегда думал, что Майк заворожил меня и хочет устранить. Для того-то он и подружился с тобой. Чтобы убрать меня… Но ты знаешь, что мы обнаружили на днях? После того как Майк понял это, мы ужинали вместе, и вдруг нам стало ясно, кто такой был Фанелли!

– Один из вашей группы? Семнадцатый?

– Точно. Потому-то он и приставал к Майку, и потому я в конце концов убил его! Все мы видели что-то друг в друге, и это каждого по-своему сводило с ума… Проблема в том, что, по словам Клинтона, Фанелли был последним, кого из нас он видел до нынешнего случая.

– Ты имеешь в виду меня?

Майкл покачал головой:

– Почти двадцать лет он не видел других. А теперь нашел сразу еще троих, включая тебя.

– И кто же эти другие? – Прежде чем кто-либо из них успел ответить, меня поразила мысль, как скрип покрышек перед столкновением. – Мясной Мужик!

– Верно.

– Ты понял, молодец.

– А кто третий?

– Блэр Даулинг.

– Не могу поверить.

– Мы знали, что ты не поверишь. Поэтому тебе придется кое-что повидать.

– Что?

– Мороженицу.

* * *

Я уже говорил вам, что Майкл жил в Лос-Анджелесе неподалеку от Ларчмонта; я всегда любил этот район. Там есть одна широкая улица, и это, в общем-то, все, но на ней находятся магазинчики, запомнившиеся с детства. Парикмахерская с настоящей крутящейся дверью, киоск, где милая старушка продает книги и поздравительные открытки, тесный зоомагазинчик, откуда доносится знакомое тявканье и скулеж щенят, щебет птиц. Мы часто обедали на этой улице, а потом шли в дешевую лавку, чтобы отправить письма или просто поглазеть и наполниться ощущением пятидесятых годов.

Там есть также маленькая мороженица, где подают хороший пломбир с фруктами.

Было почти пол-одиннадцатого вечера, когда Майкл подрулил к этому заведению. Никто из нас не двинулся.

– Что я должен увидеть?

– Просто войди, Инграм. Как только окажешься там, поймешь.

Я посмотрел на них; у обоих было как будто бы одинаковое выражение на лице: с минуты на минуту ты поймешь, что мы делаем, и это изумительно.

Я вылез из машины, но, сделав несколько шагов, остановился и оглянулся. Возникла пауза, а потом Клинтон высунул голову из окна и сказал:

– Тебе нужно лишь войти, и через две секунды увидишь.

– А если ничего не увижу?

– Тогда я дам тебе миллион долларов.

Я пересек тротуар и открыл дверь. Меня приветствовал тихий мелодичный звон колокольчика. Девушка за прилавком улыбнулась и сказала:

– Добрый вечер.

Я хотел ответить тем же, но тут заметил вокруг нее какое-то сияние. Это было подобно тому волшебному моменту, когда впервые вдруг обретаешь необходимое равновесие, чтобы поехать на двухколесном велосипеде. Я уловил это сияние, окружавшее девушку, не успев обменяться с ней и парой слов. Оно было голубоватым и слегка колыхалось, как зной над летней дорогой. В нем было что-то металлическое и в то же время какая-то мягкость, словно в бархате или замше.

И, словно одобряя мою проницательность, девушка наклонила голову и загадочно улыбнулась. Через секунду из задней комнаты вышли две другие девушки с такой же голубой аурой, сиянием… как это ни назови.

Я стоял и смотрел на них, словно это были египетские принцессы, экзотические птицы, воплощенные сновидения. Нельзя сказать, что они делали что-то особенное. Первая спросила, что мне угодно. Когда я не смог ничего вымолвить, они переглянулись между собой и хихикнули.

– Это правда?

– Да, – только и ответила первая.

– А где другие? Двое других?

– В кино. Они сегодня вечером свободны.

– Но почему вы здесь? Ведь есть так много других…

– Мы решили, пока мы здесь, доставлять людям счастье. Ведь в мороженицах продают не что иное, как счастье.

Зашло какое-то семейство, нетерпеливые дети бросились к прилавку, выбирая наслаждение разного цвета и вкуса.

– Вы уверены, что ничего не хотите?

– Ничего…

Девушка отвернулась от меня и вновь занялась продажей счастья. Я вышел оттуда с пылающей головой и холодными, как мороженое, руками (с пятью пальцами на каждой).

* * *

– Ну что?

Майкл вовсю гнал машину, а Клинтон снова закурил.

– Теперь мы едем к Блэр.

– Но вы говорили, что она не знает, ведь так?

– Не знает, но Клинтону пришла в голову отличная идея, надо ее проверить. Он думает, что, если мы вместе начнем болтаться около ее дома, возможно, наше присутствие подтолкнет ее к догадке. Определенно, стоит потратить несколько дней на попытку.

– Но как вы узнали насчет Блэр?

Клинтон обернулся и пустил дым мне в лицо.

– Ой, прошу прощения! Увидев тебя с Майклом, я стал следить за тобой и выяснять, кто ты такой. Позвонил на радиостудию, сказал, что хочу основать клуб любителей передачи «За гранью» и мне нужны сведения о тебе. Все такое. Когда мне сказали, в какую школу ты ходил и прочее, я взял там альбомы выпускников и увидел на фото выпускного вечера вас вместе. И так далее. Довольно просто!

– И потому ты на днях устроил мне с ней встречу? В надежде, что мы подобным образом узнаем друг друга?

– Да.

– А что представляет собой ее муж?

– Очень похож на тебя, только не голубой. Заколачивает большие деньги.

– Но он… не один из нас?

– Не-а. Это Блэр – семнадцатая, а он, похоже, восемнадцатый. Близко, но не то.

– А как насчет Мясного Мужика?

Каждый раз, когда я произносил это имя, они хохотали.

– Это просто сумасшедший, старик. Но проблема в том, что он один из нас. Так что нам нужно найти способ вправить ему мозги и убедить.

– А почему нельзя найти другого… семнадцатого?

– Потому что тут что-то такое, о чем сказал Майк: я узнал об этом двадцать лет назад, но за все время увидел всего троих. Может быть, вокруг множество семнадцатых, не знаю, но мир – чертовски большое место. Может быть, где-нибудь в Занзибаре сотни наших, но разве поедешь туда искать? Нас теперь пятеро. И нужно лишь собраться вместе. Разбудить их. Вот почему мы сразу тебе сказали. С Блэр не должно быть особых трудностей. А вот Мясной Мужик меня тревожит. Уолден-драйв, да, Клинтон?

– Уолден, точно.

– Не могу прийти в себя от того сияния. Эти краски! И мы будем выглядеть так же, когда соберемся вместе?

– Более или менее. Я лишь несколько раз видел полный набор. Однажды это было в Талладеге, они были…

И вдруг перед машиной метнулось что-то большое, то есть кто-то большой пробежал, втянув в плечи голову. Не более чем в десяти футах. Замерев на мгновение в свете фар, это существо посмотрело в нашу сторону. И самое потрясающее – с первого взгляда было ясно, что это женщина. Весом фунтов в двести, со спутанными, как у ведьмы, скрывающими лицо ярко-рыжими волосами. Хотя Майкл уже никак не мог ее сбить, он все же крутанул руль и ударил по педали тормоза. Женщина быстро шмыгнула прочь. Чрезвычайно быстро.

– Видел рыжие волосы, Майк? Помнишь эти волосы? Черт возьми! – крикнул Клинтон, уже распахнув дверцу со своей стороны и выскочив наружу.

– Эдди? Это чучело – Эдди?

– Конечно Эдди! Конечно она, Майк! Ты же мне и сказал, что она вылетела из двенадцатого класса. И мы были в школе вместе, но не знали! Фанелли, ты, я и Эдди. Четверо! Уже четверо! Ох, черт, а мы и не знали! – Клинтон в ярости ударил по капоту машины и, нелепо сгорбившись, отошел.

Я опустил стекло в окне. О чем они говорят? О ком? В машине было накурено – не продохнуть. Майкл последовал было за Клинтоном, но потом повернулся и бросился обратно в машину.

– В чем дело, Майкл? Кто это был?

– Твой Мясной Мужик, вернее – Мясная Баба. Мы знали ее в школе. Она шла из дома Блэр, сделав твоей подруге какую-то большую пакость.

– Зачем? Зачем ей пакостить Блэр?

Он выругался и быстро проговорил:

– Помнишь ракушку? Эта часть истории – правда. Когда вдруг узнаешь, то находишь в кармане ракушку. Но, может быть, свихнувшаяся пятая часть терпеть не может находить ракушки. Особенно наша свихнувшаяся часть! Терпеть не может мысли, что она лишь часть целого. Мы никогда не думали, что кто-то узнает, но возненавидит это знание. А потом возненавидит и остальные части за то, что так ее приуменьшили. Эдди Девон! Эдди Девон хочет добраться до нас всех!

Не доехав до Уолден-драйв, мы увидели дым. Дом Блэр расцвел букетом желтых языков пламени. Где-то кто-то кричал. Раздался взрыв, а потом треск и шипение остатков здания.

* * *

Прошлой ночью от нечего делать я пробрался к умершим и пощекотал отца. Он терпеть этого не мог. Его труп лежал в той же позе, как в последний раз, когда я его видел, на похоронах. Так торжественно. Так окончательно. Еле прикрытые глаза создавали впечатление, что он вот-вот откроет их; прямые, как линейка, губы, персиково-багряные щеки.

Он всегда боялся щекотки и смеялся от любого прикосновения. А от прикосновения к ребрам просто сходил с ума. Даже мертвый он подскочил и взмахнул мертвыми руками, стараясь схватить мои. Даже мертвый.

Если ты «соединился», можешь вытворять такие вещи. Если ты часть своего целого, если соединился с остальными четырьмя частями, то обретаешь особые способности, проникаешь в суть вещей. Понятно, щекотание мертвых – не из самых важных даров, но, услышав, что это возможно, я решил попробовать. И другие одобрили. Нам понравилось его замешательство. Нам нравилось любое чужое замешательство.

Ведь так мало возможностей порадоваться. Кто сказал, что истина делает свободным? Когда двадцать лет назад Эдди Девон узнала правду о кровосмесительстве в собственной семье, это свело ее с ума. Это привело ее в сумасшедший дом и к двумстам фунтам веса, превратило в существо, пишущее дерьмом на чужих стенах. Когда Клинтон Дайкс нашел у себя в кармане ракушку и понял, что является одной пятой целого, он не бросился на поиски Бога или остальных частей – он занялся проституцией. Говорит, что сам не знает почему. Эдди не говорит ничего. Но мы обсудили это между собой и поняли, что эти двое, вероятно, почувствовали нечто такое, чего остальные из нас не ощутили. Нечто такое, что не давало им поделиться своим знанием. Особенно Эдди. Она так старалась уйти от нас, не дать свершиться нашему воссоединению. Ее ярость и умопомрачение были потрясающи. Теперь мне только хотелось бы, чтобы они оказались тогда более успешны. Она так отчаянно старалась скрыться от нас, но в конце концов мы ее поймали и притащили в свой лагерь, как приносят, повесив вверх ногами на жердь, лютого зверя из джунглей. Даже когда мы приволокли ее в мороженицу, чтобы показать пятерку, излучающую небесно-голубое сияние, она кричала, и плевалась, и делала все, чтобы мы не смогли соединиться с ней. Но мы «победили».

Помню момент перед тем, как это произошло, выражение полного триумфа у нас на лицах – у Биллы, Блэр, Клинтона и у меня. Я подумал: боже мой, у нас у всех одно выражение на лице – а что же будет, когда мы соединимся? Мы тоже засияем голубым или будет что-то совсем другое? Каждый цвет имеет собственную прелесть. Мне нравились те девушки, я завидовал их голубому ореолу, но что, если, когда мы соединимся, наш цвет будет еще великолепней? Выплывет за край спектра, за предел вообразимого? Мы ждали этого момента два года. Ждали, когда пройдут ожоги Блэр, а потом, когда она поймет, кто мы. Потом – пока мы разработаем и приведем в исполнение план, как поймать Мясную Бабу и заставить присоединиться к нам. Все это и кое-что еще потребовало двух лет, но воссоединение не заняло и секунды.

Как мы кричали! Как мы кричали, поняв всю мучительность нашей правды, всю мерзость нашего цвета. Все стремятся на небеса, все хотят светиться небесно-голубым. Но правда ни справедлива, ни почтительна. И очень многие из нас, узнав свой цвет, оказываются приговорены к нему, а не пожалованы им.

Лицо не к лицу

Мой отец был человеком дотошным и аккуратным. Он учил нас всегда пересчитывать сдачу, не отходя от магазинной кассы, проверять шины велосипедов перед поездкой, чистить зубы движением щетки вверх-вниз, а не только – и не столько – влево-вправо.

Благодаря отцовской дотошности и аккуратности – а также тому, что он относился к чужим деньгам не менее бережно, чем к собственным, – дела его неуклонно шли в гору, и жили мы припеваючи. Осенним днем вы могли видеть его сгребающим в кучи оранжево-коричневую листву перед элегантным фасадом нашего коннектикутского дома. Этот же человек мог попасться вам на глаза в ближайшем супермаркете, когда он с парочкой своих детей делал закупки для барбекю: угольные брикеты, кукурузные початки и стейки толщиной с телефонную книгу.

Единственное, что было с отцом неладно, – это бессонница, которая год от года мучила его все сильнее. С детства мне отчетливо запомнились такие сценки: проснувшись посреди ночи, я иду в туалет или вниз на кухню и всякий раз застаю отца читающим книгу в гостиной либо жующим за кухонным столом сэндвич с яйцом и луком (который, по его словам, оказывал на него усыпляющее действие). И он всегда был рад моему появлению. Сейчас, повзрослев, я понимаю, что отец радовался не столько мне конкретно, столько вообще полуночной компании, пусть даже и недолгой, ибо через несколько минут я начинал клевать носом и отправлялся обратно в спальню.

Я говорю об этом потому, что среди всего унаследованного мною от отца оказалась, к несчастью, и бессонница. Правда, сам он утверждал, что бессонница является счастливым даром, позволяющим ему в течение суток сделать больше, чем может любой другой человек. Ему, видите ли, нравилась загадочная тишина глубокой ночи. А вот мне она совсем не по нутру, но это не суть важно для данной истории, которая непосредственно связана с одной бессонной ночью, пережитой мною в недавнем прошлом.

Думаю, у отца когда-то была любовница, хотя сказать это с полной уверенностью не могу даже сейчас. Я никогда не рискнул бы спросить об этом у мамы, которая очень любила отца, а после его смерти только тем и занималась, что сортировала воспоминания, пропуская их через своего рода «благостный фильтр», сохраняющий только счастливые либо сладко-печальные эпизоды их совместной жизни.

Тема вероятных любовных похождений отца всплыла в связи с еще одной его особенностью: он был совершеннейшим денди в том, что касалось одежды. Он тратил на одежду многие тысячи долларов, причем никогда не был полностью удовлетворен достигнутыми результатами. Никогда. Серые костюмы, синие костюмы, серо-голубые костюмы. Вешалки для галстуков тянулись по всей длине створок необъятного платяного шкафа, сделанного по спецзаказу. Доступ к этому шкафу был настолько строго запрещен детям, что мы невольно ежились, даже просто проходя мимо него. Когда нам в школе начали преподавать немецкий, я понял, что самым подходящим к данному случаю словом было «verboten», звучавшее неумолимо и жестко, в отличие от смягченно-пришепетывающего «запрещено».

Ежегодно отец на несколько недель уезжал по делам в Европу. А через месяц-два после его возвращения к нашим дверям начинали одна за другой прибывать красивые коробки с надписями типа «Charvet» или «Hilditch & Key», наполненные шелковыми галстуками либо хлопчатобумажными рубашками нежно-молочной белизны. Костюм? Нет, он покупал костюмы – множественное число. Он лично знал половину продавцов в «Paul Stuart» и стал одним из первых получателей персональной платежной карточки «Brooks Brothers».

Для нас, детей, одежда не имела никакого значения, кроме случаев, когда нам хотелось иметь точь-в-точь такие же кроссовки, в каких выходили на площадку Боб Коузи или Вилли Ноллз. В остальном же, будь у отца хоть миллион модных свитеров, что нам с того? И что с того, если мамин платяной шкаф был вдвое меньше отцовского, а сама она неодобрительно цокала языком всякий раз, когда он объявлялся на пороге с очередной покупкой в руках, слегка сконфуженный, но притом чрезвычайно довольный собой? Если бы я спросил маму сейчас, она наверняка сказала бы с улыбкой: «У твоего отца была одна слабость – новые костюмы. Дайте ему новый костюм, и он целый месяц будет ходить счастливым».

Но в жизни все отнюдь не так просто. Сейчас у меня есть собственные дети, и я очень боюсь, что через двадцать лет они будут помнить обо мне как раз те вещи, о которых им лучше было бы не помнить вообще. По своему опыту знаю, что детям гораздо ярче запоминаются не какие-то действительно важные события, а всякие пустяки, в определенные моменты резонирующие с детским сознанием. В возрасте девяти лет я стал свидетелем жуткой сцены: автомобиль задавил пешехода всего в нескольких шагах от меня, однако та трагедия осталась в памяти лишь чередой смутно-неприятных образов. Зато я намного отчетливее, вплоть до мельчайших деталей, помню день, когда впервые пошел с отцом на бейсбольный матч – играли «Нью-Йорк янкиз» – и, поскольку было очень холодно, на протяжении всей игры держал руки в кармане отцовского пальто. Тогда же я впервые попробовал кофе – отец сказал, что этот напиток меня согреет. Я и сейчас, вспоминая об этом, ощущаю тепло того самого кофе, который я прихлебывал из бумажного стаканчика на стадионе.

С давних пор известно, что маленьким детям важен не столько сам подарок, каким бы прекрасным и дорогим он ни был, сколько сам факт его получения. Устройте детям чудеснейшее празднование Рождества, но они сохранят в памяти лишь то, как грызли марципан, поутру найденный в рождественском чулке.

В обычное время мой отец был спокойным, солидным человеком. Однако за два-три дня до очередной поездки в Европу он начинал суматошно метаться по дому. Все мы старались по возможности не попадаться ему на пути, поскольку он в такие дни напоминал разогнавшийся и почти неуправляемый железнодорожный состав. Причиной тому я считал спешку и беспокойство в связи с предстоящим путешествием, но сейчас я в этом не уверен. Что мне запомнилось более всего, так это коллективный вздох облегчения членов семьи, когда он наконец-то покидал дом, возвращая его в наше распоряжение. Не то чтобы мы жаждали избавиться от его присутствия – мы лишь хотели, чтобы отец освободил нас от этой своей суматошной ипостаси. Мы знали, что по возвращении это будет наш прежний, славный отец и он останется таковым вплоть до начала приготовлений к следующей заграничной поездке.

В нашей семье я один внешне похож на отца. И что интересно, с годами сходство только усиливается. В сорок пять лет у меня точно такие же морщинки, та же полуулыбка и те же тронутые сединой каштановые волосы, какие сохранялись у отца вплоть до самой смерти. Не говоря уже про наследственную бессонницу. И это сходство меня радует, поскольку я всегда восхищался отцом. Мне нравились его манеры, его отношение к жизни и то, как он управлялся со своим зачастую беспокойным и шумным семейством. С недавних пор я знаю о нем кое-что еще, и это лишь усиливает мою привязанность к отцу. И хотя эта вещь не из тех, какие вам было бы полезно и приятно знать о своем родителе, у меня это знание вызывает улыбку. Я ощущаю себя соучастником тайного сговора. Я не могу быть на сто процентов уверенным в том, что это правда или хотя бы отчасти правда, но мне нравится в это верить.

Несколько месяцев назад я посетил Вену, где принимал участие в медицинской конференции. Путешествовать я не люблю, так что даже предвкушение фортепианных изысков венского Концертхауса не могло согнать с моего лица недовольную гримасу, когда я с чемоданом в руке выходил за порог дома. В этом плане я совсем не похож на отца и в любую дальнюю поездку отправляюсь, как иные отправлялись на войну.

Остановился я в отеле «Захер», что вполне понятно для человека, посещающего Вену в первый и, скорее всего, последний раз в своей жизни. Увы, хроническая бессонница, усугубленная разницей в часовых поясах, обернулась тем, что я бо́льшую часть ночей проводил в блужданиях по тихим улицам либо за стойками ночных баров, где подолгу сидел перед недопитым бокалом, отчаянно надеясь хоть на пару-другую часов погрузиться в милосердный сон.

Однажды глубокой ночью – к тому времени конференция уже перевалила за середину – я сидел перед стойкой бара в «Захере» и в тысячный раз мечтал об одном из двух: либо подняться в номер и уснуть, либо немедля улететь отсюда домой.

Я сидел спиной к двери и не мог видеть входящих людей. А поскольку меня мало интересовали окружающие, я не заметил и не услышал ее вплоть до момента, когда рядом прозвучало отцовское имя и тонкая рука опустилась на мое плечо.

Да, я забыл рассказать об одной очень важной подробности. После смерти отца четыре года назад (в почтенном возрасте семидесяти девяти лет) мама предложила мне взять его гардероб. Когда я ответил согласием, мои братья назвали это признаком психического расстройства – или по меньшей мере извращенного вкуса. Для меня же возможность владеть и пользоваться этими прекрасными вещами была великой честью и драгоценным подарком. Я знал, что буду счастлив носить их до конца своих дней, тем более что (к черту психоанализ!) в отцовской одежде я чувствовал себя так, будто вместе с ней мне отчасти передался и его безупречный стиль, который я с возрастом научился ценить по достоинству.

Той ночью в баре «Захера» на мне был отцовский костюм от «Henry Poole» – его любимый, из серой фланели, который он всегда брал с собой в европейские поездки, потому что, по словам мамы, в этом костюме он ощущал себя кумом всем королям и сватом любому министру.

Итак, на мое плечо опустилась рука, и приятный женский голос как-то не очень уверенно произнес отцовское имя, картавя на французский манер:

– Онг-ри-и?

По интонации это был полувопрос-полуприветствие. Я повернулся на табурете, совершенно не представляя, что может за этим воспоследовать, и увидел перед собой даму лет шестидесяти пяти, элегантную и величавую. Чуть позже я по характерному акценту догадался о ее происхождении из Восточной Европы. Подобные лица с высокими скулами и глубоко посаженными глазами можно увидеть на фотографиях русских дворян конца девятнадцатого века.

Когда она меня разглядела, на этом – в свое время прекрасном – лице появилось озадаченное, почти испуганное выражение. Она созерцала призрак, – более того, она его осязала, прикоснувшись к материи хорошо знакомого пиджака. Она вдруг очутилась лицом к лицу с давним прошлым, которое каким-то невероятным образом стало вполне реальным настоящим.

Как бы там ни было, она снова произнесла его имя, на сей раз уже с утвердительной интонацией, вглядываясь в меня пристальнее некуда. А затем перешла на свистящий шепот:

– Но это невозможно! Тебе сейчас должно быть лет семьдесят. Далеко за семьдесят! Как мне! Ведь это было сорок лет назад!

Ее рука снова, теперь уже крепко, вцепилась в мое плечо, так что пальцы смяли материю. Она уставилась на эту свою руку, затем окинула взглядом чудесный костюм, в котором отец чувствовал себя как король. Лицо ее исказила гримаса узнавания, смешанная с ужасом и крайним недоумением.

Я так и не успел ничего сказать в ответ, прежде чем она отпустила мое плечо и, яростно встряхивая головой, почти бегом покинула помещение.

Неужели это «Онг-ри-и» адресовалось моему отцу? Неужели эта самая женщина некогда с любовью и предвкушением скользила рукой по материи этого самого костюма, когда они с отцом катили в черной коробке лондонского такси из театра в отель либо на званый ужин – великие, волшебные мгновения, сопровождаемые мыслью: как долго он пробудет с ней в этот свой европейский приезд? Потом его костюм и ее платье лежали рядышком на полу номера в «Браунз» или «Коннахте» – точь-в-точь как в красивых мелодрамах для полуночников, которые мы смотрим с мыслью: «Эх, вот бы мне такую жизнь!»

Я не могу быть совершенно уверен. Мне остается лишь предполагать. Но в последнее время я предаюсь куда более мрачным размышлениям, особенно когда, бодрствуя в полчетвертого утра, начинаю яснее постигать суть вещей. Если она действительно поверила, что той ночью в баре повстречалась с моим отцом – или пусть даже с другим Генри, которого знала и любила много-много лет назад, – тогда все прежние нормы, правила и представления об этом мире под конец ее долгой жизни оказались внезапно и бесповоротно разрушенными. Она вдруг столкнулась с одной из тех сакральных тайн, которых нам следует избегать, ибо они воистину чудовищны. Эти тайны подобны бессоннице, которая оставляет человека в безнадежном одиночестве посреди ночи, когда перед тобой до самого рассвета нет ничего, кроме теней и тишины.

Пареная репа

Кропик вкушал сэндвич с ливерной колбасой, когда на пороге возник этот юнец. Лет семнадцати, не более, и с отвратно-нахальной гримасой человека, вынужденного мириться со своим явным интеллектуальным превосходством над окружающими. Этакий умник – но уж никак не мудрец. Он вошел в распахнутую дверь и остановился посреди непритязательного офисного помещения: пара окон, два больших картотечных шкафа, две коричневые корзины для канцелярского мусора, два коричнево-зеленых металлических стола с многочисленными вмятинами и царапинами на крышках. На стене фотография ныне действующего президента Соединенных Штатов.

Юнец неторопливо огляделся, словно прикидывая, не купить ли это заведение разом со всеми потрохами.

Кропик тщательно вытер свой маленький круглый рот бумажной салфеткой, которую сложил аккуратным квадратиком, прежде чем отправить в мусорную корзину. Ко всему прочему, юнец оказался рыжим. Если что-либо на свете и вызывало у Кропика неприязнь, так это рыжие волосы.

– Наконец-то я вас нашел!

– Что ж, вам это удалось.

– Офигеть не встать! Ведь это место – почти что легенда, миф. И вот я здесь, в натуре здесь!

Кропик не одобрял подобной лексики, но воздержался от выражения недовольства. Рыжеволосый сквернослов. Жуткая комбинация. Чувствуя себя неловко, он перевел взгляд на остатки сэндвича. С ливерной колбасой и луком-бермудкой. Приготовить хороший сэндвич с ливерной колбасой – деяние невеликое, но зато каково удовольствие, получаемое при этом! Главный секрет заключается в выборе правильного сорта немецкой горчицы и в точно рассчитанной толщине луковых срезов…

– Да, мне это удалось. Недурно, да?

– Ну и как же вы нас нашли?

Юнец скрестил на груди руки и улыбнулся:

– У меня свои методы.

Излучаемое им самодовольство почти осязаемо заполнило собой комнату.

– Собственно говоря, наш номер есть в телефонной книге, вам достаточно было туда заглянуть. И еще с нами можно связаться по электронной почте, адрес указан в списке государственных учреждений. Да только не всем это приходит в голову.

Это замечание сбило с юнца спесь. Его волосы – как бы поточнее определить их жуткий цвет? Скорее оранжевый, чем красный, что-то вроде цвета моркови, слишком долго пролежавшей в холодильнике. Да, именно так: цвета увядшей моркови.

– На двери нет даже таблички и ничего вообще.

– Те, кто хочет нас найти, находят и без табличек. Мы государственное агентство, навести справки несложно.

– Я вас нашел.

Всегда и во всем дипломат, Кропик вежливо улыбнулся:

– В этом можете быть уверены.

Юнец как-то разом сник. Такое часто случалось с людьми, приходившими в этот офис. Кто-то был измотан до предела, кто-то взбешен, кто-то балансировал на грани истерики. И мало кто из посетителей бывал спокоен. Эти стены очень редко видели спокойных и уравновешенных людей, помимо Кропика и Аояги. Но оба они были сотрудниками агентства и посему в расчет не принимались.

– Я не помню свою мать. Она умерла, когда я был совсем маленьким.

Кропик поднялся из-за стола и проследовал через комнату до картотечного шкафа. В офисе он носил полузакрытые домашние туфли с верхом из шотландки, в достаточной степени походившие на уличную обувь – то есть это Кропик считал их в достаточной степени походящими на уличную обувь. На самом же деле он выглядел в них как старик, шлепающий по квартире в старых облезлых тапочках. Впрочем, он и был стариком, даже не думая скрывать собственный возраст. Этим он отличался от своего офисного напарника, Аояги, с его подкрашенными волосами и вычурным золотым амулетом на тоненькой дамской цепочке. Аояги все еще метил в стиляги – это архаичное словечко, до сей поры употребляемое Кропиком, само по себе указывало на то, как далеко в прошлом осталась пора его юности.

– Полагаю, я должен назвать свое имя?

– Нам оно известно.

Юнец разинул рот, но тотчас поспешил его захлопнуть. Он имел понятие об этом необычном месте, но все равно не мог скрыть изумления, когда выяснилось, что старый хрыч опознал его с ходу, без лишних вопросов.

– Я только подумал…

Перебирая содержимое картотеки, Кропик небрежно отмахнулся:

– Не утруждайтесь пояснениями, мы знаем все.

Это была его излюбленная фраза. За сорок лет на службе он произнес ее бессчетное число раз, но никогда не уставал произносить снова. И с удовольствием наблюдал за лицами посетителей, которые реагировали очень по-разному. Кто-то судорожно сглатывал, как делают в комиксах, и Кропик отмечал движение адамова яблока размером с шарик для пинг-понга. Для полноты картины оставалось только пририсовать над его головой белый пузырь с надписью: «Ну что, съел?» Кто-то смущенно отводил взгляд, вдруг начиная сознавать, что тут он весь как на ладони. Здесь о нем знали всю подноготную. Помнишь те минуты в ванной, когда ты думал, что никто тебя не видит? Или тот ловкий (правда, незаконный) трюк, который ты проделал с завещанием покойной матушки? Махинации с уплатой налогов, секретный банковский счет, амстердамский порносайт, на который ты заглядывал по ночам? Даже не надейся остаться незамеченным – тебя наверняка видели. Твои худшие кошмары стали явью. Прямо здесь и сейчас! Так думали те, кто отводил глаза. Они начинали понимать. И сознание их молнией пронзала ужасная мысль: отыскав этот офис, они могли решить одну из своих проблем, но одновременно создавали себе массу новых.

Бомбы уже сброшены и летят в цель. Проще пареной репы.

Кропик знал еще кое-что, чего не знали они: переступив порог этого офиса, они были вынуждены принять то, что их здесь ждет. Вынуждены, нравится им это или нет. Некоторые пытались идти на попятный, а то и попросту дать деру, но на такие случаи были предусмотрены специальные меры. О которых лучше не распространяться.

Найдя нужную папку голубого цвета, он картинно извлек ее из ящика и вернулся к столу. Сел на свое место и положил папку в самый центр столешницы. Юнец, любопытствуя, наклонился вперед, на вытянутой шее заметно напряглись жилы. Старик жестом пригласил его сесть на стул перед собой. Юнец не двинулся с места.

– Да присядьте вы. У меня здесь все, что вам нужно.

Морковноголовый опустился на стул с такой осторожностью, будто боялся при соприкосновении с ним получить в зад мощнейший заряд тока. От его дутой бравады не осталось и следа. Теперь это был обычный костлявый тинейджер, с беспокойным взглядом и пересохшими губами.

Настал момент аудиенции, который Кропик любил больше всего. Положив руки на стол раскрытыми ладонями вниз, он напустил на себя самый что ни на есть компетентно-профессиональный вид.

– Каждое из ваших утраченных воспоминаний содержится в этой папке. Они запротоколированы в хронологическом порядке, начиная с момента вашего рождения.

Он сделал паузу, давая юнцу возможность осмыслить сказанное. По многолетнему опыту он знал, что в эти минуты не стоит встречаться глазами с клиентом. Услышав такое, они приходят в замешательство и не знают, как реагировать на твой взгляд. Как будто им внезапно сунули в руки нечто крайне горячее, вроде куска раскаленной лавы, и мозги их напрочь переклинило от дикой боли.

– То есть, вы хотите сказать, я смогу вспомнить даже момент своего рождения?

Кропик кивнул:

– Именно так.

Юнец взглянул на папку и наморщил лоб:

– И тут есть все-все мои забытые воспоминания? Почему же папочка такая тонкая?

– Вы имеете дело с компьютерами?

– Компьютеры – это отстой. – Юнец презрительно усмехнулся.

Кропик не стал возражать.

– Знаете, что такое zip-архив?

Юнец взглянул на него, проверяя, не шутка ли это.

Кропик раздвинул руки, словно рыбак, хвастающийся пойманной накануне большой рыбиной.

– На компьютере вы работаете с файлами. Вы создаете информацию и загружаете ее в разные файлы. Иногда информации оказывается слишком много, и тогда вы ее сжимаете. – Он медленно свел ладони вплоть до их соприкосновения. – Существует программа, создающая так называемые zip-файлы, в которые можно плотно упаковать массу информации. А когда потребуется, вы их распаковываете и берете оттуда все, что нужно. – Он прикоснулся к голубой папочке на столе. – Это ваш персональный zip-архив. А распаковать его должен ваш мозг, если можно так выразиться.

Юнец долго молчал, а затем пробормотал тонким, неуверенным голосом:

– Я только хотел вспомнить мою маму. Я все время пытаюсь вспомнить ее голос, но никак не могу.

– Это вам поможет.

В комнате все замерло. Абсолютно все – оба человека, звуки и кружившиеся в воздухе пылинки. Даже яркий утренний свет замер, словно гадая, что случится дальше. Ирония ситуации заключалась в том, что дальнейшие события были предопределены, и гадать просто не имело смысла, – разумеется, юнец откроет папку и столкнется с фактами. Узрит истину. Узрит лицо, которое прежде не видел и видеть не мог, поскольку до сей минуты обитал «внутри» этого самого лица.

Как на грех, именно в этот момент Аояги угораздило зайти в комнату; при этом он жевал ватрушку и насвистывал «My Sharona». Конечно, он ни за что бы так не поступил, зная, что здесь происходит. Однако люди редко посещали их офис, и вероятность застать кого-то постороннего в неподходящий момент составляла не более одного процента.

Но сейчас эффект был упущен. Развеялся как дым.

– Виноват! Я не знал, что у нас посетитель.

Всегда и во всем профессионал, Кропик скрыл гнев за маской невозмутимости:

– Я рассказал ему об архивах и готовился вручить папку.

Аояги поочередно разглядывал обоих, старика и юнца. Он знал, что должно за этим последовать, и теперь оценивал градус напряжения между ними, прикидывая, как все пройдет в этот раз. В отличие от своего педантичного и невозмутимого коллеги, Аояги терпеть не мог эту работу. Он любил исландских женщин и японскую литературу, но ни тем ни другим находиться здесь не полагалось. А вот Аояги как раз полагалось здесь находиться с девяти утра до четырех пополудни на протяжении пяти отупляюще-унылых дней в неделю. Только и развлечений что редкие визиты клиентов вроде этого жалкого сопляка. Каждый приходит сюда с большими надеждами – и крайне малыми шансами на успех. Все они наивно рассчитывают обнаружить в утраченных воспоминаниях то, чего им не хватает в жизни, но эти воспоминания вдруг оборачиваются клубком ядовитых змей, готовых ужалить. В финале никто из клиентов не покидал контору живым в полном смысле этого слова. И чем старше становился Аояги, тем ближе он был к пониманию, что и Кропик, и он сам не являются исключениями из общего правила.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил он.

Озадаченный вопросом, юнец поднял глаза:

– Мильтон Кропик.

Это было очень странно; но даже больше, чем имя, Аояги поразили его рыжие волосы. С шевелюры парнишки он перевел взгляд на старика. У того волос на голове не было. По его утверждению, он ежедневно брил череп начиная с двадцатипятилетнего возраста. Тут рыжая шевелюра, там вообще никакой. Аояги сосредоточился на этом различии. Не на том факте, что пришлый юнец и старый зануда оказались полными тезками, и не на мысли о том, какова вероятность существования в мире еще одного обладателя столь несуразной комбинации имени и фамилии. Нет, Аояги мог думать только о волосах, которые были у одного и отсутствовали у другого.

Однако старый Кропик как будто и не заметил удивительного совпадения. Он вытянул из подставки безупречно заточенный карандаш и начал легонько постукивать по столу его обратным концом с прикрепленным розовым ластиком – у него это было одним из признаков раздражения. На Аояги он смотрел своим фирменным взглядом, означавшим: «Так мы можем продолжить?» Кропик и его взгляды. Кропик и его жизнь.

И вновь Аояги ощутил острейшую неприязнь к своему коллеге. К нему самому, к его сдержанности, к его упорядоченному существованию, к его чересчур аккуратно упакованным сэндвичам. К его мнениям по всем вопросам (даже если сам разделял эти мнения), к его спокойным вялотекущим дням, в которых не было места риску и даже намеку на риск. К его широким, всегда отутюженным брюкам, к его сбережениям на черный день, к его профессионально-фальшивой улыбке, притом что в душе он если и мог чему искренне улыбнуться, так это порядку. Ибо Кропик являлся живым олицетворением порядка – с непременной алфабетизацией и цветной маркировкой всего и вся. Аояги был уверен, что при вскрытии его сердца (как, впрочем, и сердца самого Аояги) там вместо мышц и кровеносных сосудов обнаружатся типовые картотечные шкафчики.

В этой комнатенке, куда люди приходили с надеждой распутать тугой узел своей незадавшейся жизни при помощи утерянных воспоминаний, Кропик исправно выполнял служебный долг, доставая из ящиков папки и вручая их посетителям. И ни единого звука, ни движения брови, когда на его глазах несчастные клиенты, как желе, расползались на стуле, сталкиваясь с уродливой правдой своей жизни, которая вдруг являлась им словно в панорамном фильме с восьми– или двенадцатиканальным объемным звуком, чтобы накрыть бедолаг по полной программе…

Будь Кропик садистом, это бы еще куда ни шло. Если бы он получал извращенное удовольствие при виде этих людей, снова, снова и снова рассыпающихся прахом, это еще можно было бы как-то понять. Но даже садистом Кропик не был. Он просто подавал клиенту папку, наблюдал за происходящими с ним переменами, а когда тот приближался к коллапсу, молча протягивал ему бледно-желтую (всегда бледно-желтую, никаких других цветов) бумажную салфетку, вынув ее из коробки, которую держал под рукой, в правом верхнем ящике своего стола. Аояги в отсутствие Кропика неоднократно проверял содержимое этих ящиков – вдруг что-нибудь отсутствует или лежит не там, где лежало ранее? Но нет. Каждый предмет занимал отведенное ему место. Ножницы, канцелярские скрепки, резиновые кольца для стягивания бумаг и тому подобное ни на йоту не меняли своих координат в пространстве рабочего стола Кропика. Все было там, где ему следовало быть и где оно было всегда.

Как такое возможно, если учесть, что этот человек по долгу службы ежедневно сбрасывал бомбы на жизнь других людей и лицезрел губительные последствия взрывов? Неужели за многие годы столь жуткой работы он никогда не испытывал сострадания, волнения или, наконец, усталости от всего этого? Да была ли у него душа?

Сам Аояги частенько проливал слезы. По вечерам он брел домой из бара, кинотеатра или с парковой скамейки и по приходе плакал, сидя в одиночестве. Когда-то у него были жена, собака и кот. Но это осталось в прошлом. Да и в ту пору никому из домочадцев не было дела до того, каким образом он зарабатывает на жизнь, лишь бы регулярно приносил домой получку. В конце концов жена его бросила, собака умерла, а кот не вернулся из очередного мартовского загула. Впрочем, он по ним не тосковал. Годы работы подавили в нем почти все чувства. Что сохранилось, так это тяга к чтению, интерес (чисто визуальный) к рослым блондинкам и надежда на то, что остаток жизни после выхода на пенсию через одиннадцать лет – не важно, сколь долгим будет этот остаток, – окажется лучше, чем его нынешняя жизнь. При всем том душа его продолжала нести тяжкий груз сострадания тем, кто приходил в контору с надеждой на спасение, на маленькое чудо или хотя бы на возвращение к родным пенатам. Странное дело, иногда он, оплакивая обреченных клиентов, чувствовал, что сам в них нуждается. Каждый приходивший в офис как-никак был оптимистом, каждый верил и надеялся, что спасение еще возможно. Аояги нуждался в периодическом общении с ними потому, что сам уже давно и навсегда утратил это чудесное качество. Он расстался с надеждой много лет назад – когда понял, что не сможет покинуть эту работу. Для такого шага ему не хватало сил и решимости, тогда как его мужество постоянно пребывало на грани обморока, а кругозор простирался не далее чем на дюйм от кончика его носа.

– Дайте же мне посмотреть, что там в папке.

Голос юнца прервал безрадостные раздумья Аояги. Юнец протянул руку ладонью вверх, ожидая, когда ему наконец вручат голубую папку. Кропик обращался к Кропику. Мильтон, передай папку Мильтону!

Единственными признаками того, что старик готовится осуществить передачу, были напрягшаяся спина и церемонная манера, с какой он соединил ладони. Затем он прочистил горло. Напыщенный старый осел! Да снабди ты парнишку гибельным знанием, а сам поспеши в укрытие. Именно так всегда хотелось поступить Аояги, однако это было запрещено правилами.

– Вот, получите.

Юнец взял папку и раскрыл ее. По опыту Аояги знал, что должно пройти около десяти секунд, прежде чем на клиента рухнет чудовищный вес первого воспоминания и появятся признаки эмоционального надлома.

– Как сегодня твой ланч?

Чертов Кропик! Нашел время задавать такие вопросы! И он совершенно спокоен. Холодный, бессердечный ублюдок!

– Недурно, – отрывисто буркнул Аояги, не глядя на коллегу и резкостью тона давая понять, что не намерен сейчас развивать эту тему.

– Больше не налегаешь на мясные рулеты?

Еда? Мясные рулеты? Как может Кропик болтать о таких вещах, зная, что парнишка вот-вот рассыплется на атомы? Троглодит. Нелепое старомодное словечко – но именно оно пришло на ум Аояги в данной ситуации. Да осталось ли в этом типе хоть что-нибудь человеческое? Если и осталось, то лишь на уровне троглодита.

Аояги с отвращением взглянул на Кропика и в этот самый миг упустил главное. Пока коллеги смотрели друг на друга, юнец пробежал глазами первую страницу из врученной ему папки. Выражение его лица нисколько не изменилось – даже когда он достиг последней строки. Если бы это заметил кто-то из сотрудников, он бы наверняка покачнулся, как от удара в челюсть. Однако оба они увлеклись поединком взглядов, причем лица их выражали один и тот же набор чувств: неприязнь, раздражение и презрение, насквозь пропитавшие обоих за десятилетия, проведенные ими в этих стенах.

– Что за галиматья? – громко произнес юнец, размахивая листом бумаги. – Я вообще без понятия обо всем, что тут написано!

В голосе его звучали вопрос и упрек одновременно.

Теперь оба бюрократа уставились на него, потрясенные как никогда за все время их работы в офисе. Неужели Кропик допустил ошибку? Вытянул неверную папку? Невероятно! Да еще и в случае со своим полным тезкой! Когда миновал первый шок, Аояги едва удержался от ликующего возгласа. Вот уж промах так промах! Начальство узнает об этом еще до конца дня, и тогда задница Кропика почернеет и задымится, как подгоревший тост.

А юнец, словно стараясь подчеркнуть грубость допущенной ошибки, заявил обиженным тоном:

– Я не знаю никого по имени Андреа Хэрмон. И я никогда не бывал в Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк. Это что, шутка такая? А как же насчет моей мамы? Вы говорили, что я смогу ее вспомнить!

Юнец смотрел на Аояги, а тот на юнца, и оба упустили из виду внезапную перемену в лице Кропика, когда тот услышал женское имя и название городка. Он широко открыл рот и тут же его захлопнул, словно собирался что-то проглотить, но передумал. Не сумев издать ни звука, он сделал то, чего никогда ранее не делал, не должен был и не смог бы сделать в любой другой ситуации: протянул руку через стол и выхватил листок у клиента. Буквально вырвал из пальцев.

Аояги оторопел. Юнец поднялся со стула и гневно ткнул пальцем в направлении Кропика:

– Да что за херовина тут творится?!

Аояги шагнул вперед и положил руку на плечо парнишки в попытке его успокоить. Он не знал, что делать дальше. Происходило что-то очень важное и таинственное, но уяснить суть происходящего он не мог. И он, конечно же, не мог ожидать подобной выходки от коллеги, всегда скучно-однообразного и предсказуемого в своих действиях, как столетняя галапагосская черепаха.

Старый Кропик проигнорировал их обоих, сосредоточив все внимание на листке из папки. Через несколько секунд его нижняя челюсть начала двигаться – на сей раз быстро, как у жующего хомячка.

Юнец заметил это первым и со смешком прокомментировал:

– Похоже, ваш приятель шизанулся!

Не отрывая взгляда от страницы, Кропик крепко хлопнул себя ладонью по лбу и затем начал яростно тереть ушибленное место. Что это было – нервный срыв? Или умопомешательство?

– Андреа! – вдруг воскликнул он. – Ты должна была мне сказать! Если бы я только…

Голос его угас, и подбородок вновь начал совершать подобие жевательных движений.

– Эй, а где же моя папка? – сердито спросил юнец. – И с чего это он так офонарел?

Как следовало поступить Аояги? Юный Кропик был клиентом, старый Кропик был его коллегой. В сущности, ему было наплевать на обоих, но спасительный выход подсказала ему трусость. Просто трусость, и ничего более. Кропик скоро отойдет от дел – быть может, даже сегодня, судя по развитию событий. А если клиент не будет обслужен, неприятности ждут уже самого Аояги. Так или иначе, об этом станет известно, и его вызовут на ковер к начальству. Да и с Кропиком все было не так уж плохо – он казался совершенно потерявшим голову, но это не походило на какой-то опасный для жизни приступ.

Бросив последний взгляд на коллегу – хлопки по лбу, выпученные глаза, трясущаяся челюсть, – Аояги направился к картотечному шкафу и потянул на себя ручку ящика.

Ранее Кропик сказал юнцу, что называть свое имя не нужно, поскольку им и так известно о нем все. Однако он не дал никаких пояснений. Суть же была вот в чем: с появлением клиента сотрудник офиса, не зная имени пришедшего и вообще не зная о нем ничего, наобум открывал любой картотечный ящик. И так уж само собой выходило, что какую бы папку он ни взял из ящика, она оказывалась именно той, которая требовалась в данном случае. Когда Аояги только начал работать в офисе, сверхъестественность этого процесса повергала его в трепет, но, как водится, с годами он привык. Выдвигаешь ящик, позволяешь своим пальцам выбрать папку – и готово. Проще некуда. Ваша тайная история уже в моих руках.

Итак, пока старый Кропик продолжал корчить рожи и что-то бубнить себе под нос, Аояги проследовал к шкафу и выдвинул первый попавшийся ящик. Но когда он потянулся за папкой, что-то пошло не так. Впервые за долгое время работы нечто помешало ему прикоснуться к папкам. Нечто очень могущественное и категоричное. «Допуска нет», – как бы сказало оно. И точка.

– Ничего вам оттуда не выудить, – раздался за его спиной голос юнца.

– Это почему?

– Потому что моя папка сейчас у него в руках. Все правильно, никаких ошибок.

Оба посмотрели на старого Кропика, который теперь уже плакал: тяжелые маслянистые слезы одна за другой скатывались по его щекам.

Лицо юнца не выражало никаких чувств – ни жалости, ни любопытства, ни даже насмешки, – когда он продолжил:

– Он видел цвет моих волос. Он слышал мое имя. Казалось бы, этого вполне достаточно, чтобы он понял.

Тут Аояги кое-что вспомнил. Как-то раз они с Кропиком вместе оказались в уборной, где справляли малую нужду, стоя рядом перед писсуарами. Когда Кропик закончил и стряхивал последние капли, Аояги невольно скосил взгляд и поразился необычайному, морковно-красному цвету его лобковой поросли. Ничего подобного он дотоле не видел. Это открытие стало едва ли не единственной замечательной особенностью, обнаруженной им в коллеге, хотя Аояги, понятное дело, на данную тему не распространялся.

И вот сейчас воспоминание об этих ярких волосах в интимном месте Кропика обрушилось на него одновременно со следующими фразами юнца, произнесенными спокойно, без нажима:

– И он до сих пор меня не узнает. Взгляните на него.

Старый Кропик разговаривал с листком бумаги. В глазах его была мольба, губы артикулировали многосложные слова. Он просил прощения, он пытался кого-то в чем-то убедить. Смысл его речей был неясен, но говорил он очень взволнованно.

Аояги не удержался от вопроса, который совсем не хотел задавать:

– Выходит, ты – это он? И сейчас он видит свои собственные воспоминания?

Юнец кивнул, довольный тем, что его наконец-то опознали:

– Ладно хоть кто-то здесь еще способен соображать.

– Но у Джулса просто не было выбора, мама! – вскричал старый Кропик, обращаясь к давно умершей женщине, которая, сказать по правде, никогда не питала к нему сильной любви.

– Как такое могло получиться? Как можно не узнать самого себя? – Это были скорее мысли вслух, нежели вопрос к юнцу.

– Потому что он слишком долго проторчал в этой конторе. Делая свое дело, он забыл, каково это – быть человеком. Вот почему меня сюда прислали. Это его последний день.

Изрядная часть подкрашенных волос Аояги встала дыбом.

– Значит, вот как это заканчивается? И со мной случится то же самое? Под конец они пришлют за мной МЕНЯ САМОГО?

Юнец пожал плечами:

– Очень может быть. Разве маленьким мальчиком вы не мечтали узнать, каким вы станете через много лет? Но тогда, по идее, в зрелом возрасте вы никак не должны забыть того самого мальчика, себя в детстве… Кстати, это ведь ваша работа – возвращать людям память о прошлом, не так ли?

Аояги продержался на ватных ногах достаточно долго, чтобы увидеть, как юнец выводит из комнаты старого Кропика. В этой комнате он повидал множество людей, удалявшихся точно так же, кончеными и угасшими. Настанет день, когда и Аояги выйдет отсюда, ведомый самим собой, только молодым; а перед тем он точно так же не сумеет опознать себя в юнце, перешагнувшем порог комнаты. Вот этой самой комнаты, этой конторы, куда люди приходят в надежде найти утерянные частицы прошлого, но в действительности контора лишь выбирает удобный момент, чтобы изъять этих людей. Изъять их из настоящего.

Кража гравитации

У Харви выдался удачный день. В последнее время у него было много удачных дней, и он знал тому причину. Однако другим он об этом не говорил – просто чтобы не сглазить удачу. Хватит уже, нахлебался достаточно.

Вы думаете, что не знакомы с этим человеком, но на самом деле вы его знаете. Это тот самый парень, чей лотерейный билет почти полностью совпал с номером джекпота в двадцать миллионов долларов. Почти, но не полностью. Он знаком вам как нелепый тип с раздвоенным подбородком или же как невыносимый зануда из соседней офисной кабинки, которого переклинило на майкрософтовских аксессуарах. Это от него ушла красавица-жена, никого не удивив этим поступком. А если кто и удивлялся, то лишь тому, что она в свое время вышла за него замуж. Ибо Грег Харви был подобен дешевому костюму из магазина готовой одежды, пресному омлету без приправ или ветхому дому, вместо сноса выставленному на продажу. Понятия «азарт» и «риск» не имели с ним ничего общего. Если удача изредка поворачивалась к нему лицом, то исключительно по ошибке и лишь затем, чтобы тут же отвернуться снова.

Но так было в прошлом. А сейчас, в кои-то веки, Харви сделал открытие, в корне изменившее его жизнь. В последний раз подобная перемена случилась с ним в тот день, когда девушка, за которой он ухаживал, глубоко потрясла его ответом «да» на предложение руки и сердца. Но потом девушка стала его женой и еще через какое-то время ушла, оставив ему в память о себе тяжеленный камень на сердце.

Однажды вечером, спустя месяц после ее ухода, когда одиночество стало невыносимым, он решил пойти в кино. Так случилось, что по сюжету фильма, выбранного наобум, злокозненная кокетка морочила голову славному парню, чтобы потом использовать его, как послушное орудие, в своих грязных махинациях. Харви был искренне возмущен. Хотя это была всего лишь голливудская поделка и плачевный финал его семейной жизни не имел ничего общего с происходящим на экране, Харви почувствовал, как в нем закипает гнев. Когда точка кипения была достигнута, он яростно произнес, обращаясь к экрану:

– Долбаная сучка!

Сказано это было достаточно громко, чтобы его услышали сидевшие поблизости зрители, которые дружно повернули голову в его сторону. Удостоверившись, что этот шизик не склонен к опасному буйству, они снова обратили взгляды на экран. Но два невольно сорвавшихся с губ слова так пришлись ему по душе, что Харви повторил их уже шепотом – на сей раз обращаясь непосредственно к Лоре, где бы она в тот момент ни находилась. Долбаная сучка с ее долбаными выкрутасами, бессчетными недостатками и немногими приятными достоинствами! Когда он узнал об ее уходе (посредством электронной почты – перед тем как исчезнуть, она послала на его служебный адрес сумбурное письмо длиной в 211 слов), он несколько дней ходил с крепко сжатыми кулаками и кислотным жжением в мозгу.

То, что он вообще сумел добиться Лоры, стало одним из редких сюрпризов и успехов в его жизни. Он понимал, что ее не заслуживает. Он не переставал удивляться, что́ такого она в нем нашла. Бог свидетель, он изо всех сил старался сделать ее счастливой. Он тратил на нее больше денег, чем мог себе позволить. Она часто повторяла одни и те же банальные сентенции, но он всегда ее внимательно слушал, стараясь выглядеть заинтересованным. Однажды она назвала себя «меланхолической натурой». Вот так-то! По правде говоря, Лора вряд ли знала, как правильно пишется слово «меланхолический» и что оно в точности означает. Единственным бесспорным достоинством Лоры было смазливое личико. И, как многие люди с привлекательной внешностью, она полагала это достаточным, чтобы ее считали «интересной», хотя интересного в ней было не больше, чем в красивой пластмассовой кукле.

Мысленно с треском захлопнув дверь за своей экс-женой, Харви почувствовал такое облегчение, что вышел из кинотеатра чуть ли не счастливым. Желая как следует насладиться этим новым ощущением, он решил проделать пешком весь путь от кинотеатра до дома, а это ни много ни мало кварталов тридцать. По дороге он купил хот-дог сразу со всеми приправами, какие имелись в киоске, и тонизирующий напиток пронзительно-оранжевого цвета, невольно вызывавшего ассоциацию с каким-то биологически опасным веществом.

Харви любил джанкфуд во всех его проявлениях – сладкий и кислый, густой и жидкий, кашеобразный или твердый, как леденец. И он был бы рад до конца своих дней набивать пузо нехитрой снедью, которую можно за пару минут приготовить на сковороде или в кастрюльке, а то и купить в уже готовом к употреблению виде. Как следствие, он был близок к тому, чтобы окончательно перейти в разряд жирдяев. После душа стоя перед зеркалом, он никогда не опускал взгляда на нижнюю половину своего тела. Он и без того знал, что там находится. И еще он знал, что находящееся там, южнее экватора, с годами будет неумолимо увеличиваться в объеме, если не принимать против этого меры. К таковым относились возня с тяжестями в пропахшем по́том спортзале или самоистязание на бегущей дорожке и велотренажере, но подобные вещи привлекали его не больше, чем перспектива штурма Эвереста на моноцикле. Ответ был категорически отрицательным, хотя он с завистью и немалой долей ненависти поглядывал на поджарых атлетов в бесстыдно облегающих майках, призванных продемонстрировать всему свету, что находится под этой материей.

Харви как раз отправил в рот последний аппетитный кусок теплого хот-дога, когда ему навстречу попался один из таких выпендрежников. Как назло, ходячий сгусток мышц выбрал именно этот момент, чтобы взглянуть на Харви, и глаза их встретились. Что там промелькнуло на его лице – отвращение? Неужели? Или то был взгляд глубже, словно этот тип точно знал, о чем думает Харви? В любом случае этого было достаточно, чтобы Харви поспешил проглотить недожеванный кусок и отвести глаза.

Вот так с ним всегда. Стоит только немного оправиться, вновь почувствовать вкус к жизни, как ему в той или иной форме напоминают о его ущербности.

– Зацени! – мимоходом бросил качок, вручая ему рекламку, и был таков.

Грег взглянул на листок – текст был написан черными буквами на психоделически-оранжевом фоне. Сообщалось об открытии нового тренажерного клуба под названием «Бит-стрит». Клуб находился всего в двух кварталах от этого места. И под влиянием момента, еще чувствуя благостное скольжение хот-дога вниз по пищеводу, Харви решил: «Чем черт не шутит? Вот пойду и посмотрю».

– Привет! – весело чирикнула миловидная женщина, когда он вошел в дверь.

Но даже больше, чем лицо, Харви понравилось в ней то, что женщина была склонна к полноте. «Кажись, это местечко по мне», – подумал он. Обычно такие спортзалы управлялись и заполнялись фанатиками-культуристами, которые выглядели так, словно они качаются по двадцать часов в день, не имея никаких других дел. Они пили сок морских водорослей и ели сырой соевый творог. У них были идеальные зубы и прически. Они играючи выжимали лежа триста фунтов. Эти мужчины и женщины являли собой наихудший вариант образцовости, ибо уподобиться им было невозможно – сколько бы вы ни старались приблизиться к этому образцу, он оставался недостижимым.

– Добро пожаловать в «Бит-стрит». Я Грета. Устроить вам небольшую экскурсию?

Они обменялись рукопожатиями. Рука у нее была крепкой, взгляд прямо в глаза. Приветствие вышло столь искренним и открытым, что он удивился и вновь ощутил себя счастливым.

Таковым было его первое впечатление от «Бит-стрит». Понравилась ему и атмосфера в клубе – вполне дружелюбная, без претензий и выпендрежа. Сюда приходили сбрасывать лишний вес и набирать форму самые разные люди. Прогуливаясь с Гретой по залу, он заметил несколько накачанных торсов, однако большинство посетителей составляли обычные работяги в мятых трико и майках с темными пятнами пота под мышками. Звуковой фон создавался старым добрым роком, не настолько громким, чтобы мешать разговорам соседей по велосипедным или гребным тренажерам.

Пятнадцать минут спустя Грег приобрел полугодовой абонемент вкупе с желтой майкой, рекламирующей заведение. Даже майка пришлась ему по душе. Это была не типичная мачистская безрукавка с изображением культуриста, напрягающего бицепсы или выжимающего штангу. Вместо этого на майке был изображен пес со вставленным в розетку хвостом и потешным электрошокированным выражением на морде. Ниже была надпись «Бит-стрит», и ничего больше.

Собравшись с духом и выдержав паузу, он чистосердечно признался:

– Я сейчас в ужасной форме. С чего, по-вашему, мне следует начать, чтобы не надорваться в первый же день?

Она понимающе кивнула:

– На вашем месте я бы начала с упражнений для релаксации в классе Криса. По большей части это разминка мышц и элементарные позы йоги. Хороший способ пробудить ваше тело, если оно долгое время не получало физических нагрузок. Пусть оно постепенно готовится к упражнениям потруднее. А после курса релаксации начинайте с малых весов.

Она протянула ему график занятий в классе Криса – трижды в неделю с восьми вечера.

Почти весь следующий день он провел в нервном возбуждении. Никак не мог определиться с выбором одежды и обуви для занятий, хотя и выбирать-то было особо не из чего. Некогда белые кроссовки с семилетним стажем приобрели цвет закопанной собачьей косточки, слишком долго пролежавшей в земле. А какую взять майку – с коротким или длинным рукавом? Что лучше – шорты или тренировочные брюки с названием его второразрядного колледжа по всей длине штанины? Ему не хотелось выглядеть нелепо на фоне остальных, особенно в свой первый день. И еще не давала покоя мысль: а вдруг на занятиях по релаксации собирается публика иного рода – не та, что он видел в тренажерном зале? Вдруг именно в этом классе сосредоточены все крутые качки и спортивные красотки «Бит-стрит», разминающие безупречное тело перед съемками в телерекламе энергетиков или четырехчасовым секс-марафоном?

К трем часам пополудни он совершенно себя измотал и провалился в десятиминутный сон, опустив голову на столешницу. Пробудившись, он твердо сказал себе: «Я сделаю это. Вот и все». И успокоился этой мыслью. По пути в «Бит-стрит» он задержался перед витриной спортивного магазина, где его внимание привлекла пара шикарных серебристо-черных кроссовок «New Balance». Название в самый раз. «Новый баланс» – разве не его он хотел обрести в своей жизни? Сто сорок два доллара. Он сглотнул комок, вошел в магазин и спросил, есть ли его размер. Продавец – темнокожий здоровяк с гладко выбритым черепом и ладонями широченными, как два шоколадных торта, – принес пару из подсобки и, вручая Грегу, сказал одобрительно:

– Я себе взял такие же на прошлой неделе. Зачетная обувка.

Как раз то, что нужно. Ему не помешало бы что-нибудь «зачетное» в экипировке при первом появлении на занятиях. И он уже без колебаний расплатился.

* * *

– Кирпичики высший класс!

– Что, простите? – Грег, только что покинувший раздевалку, настороженно взглянул на грациозную брюнетку в красно-коричневом трико, которое казалось намертво приклеенным к ее высокой гибкой фигуре.

Она указала на его кроссовки:

– Я про кирпичики. Высший класс!

Впервые за тридцать пять лет своей жизни он слышал, чтобы обувь называли «кирпичиками». Впрочем, он всегда был последним человеком, до которого доходят новомодные термины. Вот так, не проведя в клубе и четверти часа, он уже оказался в неловком положении. Из мужской раздевалки он вышел, нервно сжимая кулаки и с трудом удерживая на лице улыбку, больше похожую на гримасу боли. Все, что ему сейчас было нужно, – это пройти через тренажерный зал до комнаты, в которой занимался класс Криса. Но тут ему путь преградила эта брюнетка со своим «кирпичным» комплиментом. Он не знал, что ей ответить. Но затем вдруг каким-то чудом слова нашлись, и он сам подивился сказанному.

– Большое спасибо. У меня вечная проблема с новыми кроссовками: всякий раз боюсь их запачкать. С другой стороны, люди в слишком чистых кроссовках выглядят как-то подозрительно – вы понимаете, о чем я?

Эту тираду он произнес безупречно, с выверенной дозой иронии и улыбкой типа «до чего же забавная вещь наша жизнь». Одновременно он с беспокойством подумал: «И куда это может меня завести?»

Однако брюнетке это понравилось. Она кивнула, хихикнула и даже прикрыла рот ладонью, как бы стараясь удержаться от более громкого смеха. Затем она сказала, на секунду коснувшись его руки:

– Как вы точно подметили! Прежде я об этом даже не задумывалась.

Ее звали Бесс. Они поговорили еще немного, после чего она отправилась в свой класс, – оказалось, что она ведет здесь занятия по методу Фельденкрайза. Спросить, кто такой Фельденкрайз, он не решился. Главным достижением этой краткой беседы оказалась раскованность – Грег ничуть не затруднялся с подбором слов и не метался мыслями, подобно хомячку в стеклянном лабиринте. Они болтали о том о сем, и он чувствовал себя свободно, что было совершенно нехарактерно для Грега Харви. Обычно в общении с женщинами он либо нес околесицу и перегибал палку, либо не мог связать двух слов. Потому что женщины были слишком хороши для него. Они знали ответы на любой вопрос. Они были невозмутимы и безмятежны. Они не боялись открыть свое сердце, давая вам шанс заглянуть внутрь.

Тренер Крис оказался красивым мужчиной с отчетливым английским акцентом и фигурой балетного танцора. Он носил синюю бандану и выцветшую майку с рекламой пончиков «Криспи крим». Увидев эту старую майку на своем наставнике, Грег сразу приободрился.

Помимо него, в классе было еще семь человек: четыре жирдяя, одна красотка с полузакрытыми глазами и парочка геев, которые вряд ли нуждались в разминке, и без того будучи гибкими, как резиновые шланги, – скорее всего, они посещали занятия просто из любви к движению.

Как наставник, Крис был превосходен. Он говорил негромким голосом, никогда никого не ругал и много смеялся. Он кружил по комнате, подбадривал учеников и временами опускался на пол рядом с ними, показывая, как правильно выполнять упражнение. А когда у вас наконец получалось, он с широкой улыбкой говорил: «Класс-с!»

За исключением двух геев, все ученики были так же неуклюжи и далеки от оптимальной формы, как Харви. Упражнения давались им нелегко, но по завершении полуторачасовых занятий Грег улыбался и даже гордился собой. За многие месяцы это было первое место (не исключая собственной квартиры), где он почувствовал себя по-настоящему комфортно. И он с нетерпением ждал новых занятий.

В следующий раз Харви был удивлен, застав здесь только трех человек – голубую пару и полудремлющую красотку. Почему людей не пришло больше? Крис был таким славным, а после упражнений казалось, будто ты добился какого-то выдающегося успеха. Харви с грустью оглядел почти пустой зал.

– Прекрасно! – сказал Крис, врываясь в помещение столь стремительно, словно аккумулировал в себе всю энергию мира. – Я люблю работать с небольшими группами. Так мы сможем сосредоточиться на важных вещах. Приступим.

Первым делом они выполнили серию разминочных упражнений – потягивания, наклоны, развороты туловища, глубокие вдохи-выдохи.

– Пробудите свое тело и заставьте его работать для вас!

Сознание Харви сказало «да!». Он пробуждал свое жирное тело после стольких лет сидения на месте, стольких лет обжорства. Просыпайся, тело! Просыпайся и почувствуй запах новеньких кроссовок!

– Сегодня мы будем осваивать новое упражнение. Оно называется «Кража гравитации». Следите за мной.

Крис выпрямился и поставил ноги на ширину плеч. Затем он положил ладони на низ живота и начал наклоняться вперед – все ниже и ниже, пока голова едва не соприкоснулась с коленями.

Харви сказал себе: «Даже не пытайся, с твоим брюхом ты не наклонишься и вполовину этого».

– В таком положении – пусть и не точно в таком, но на пределе своего наклона – начинайте дышать как можно быстрее и глубже.

Крис интенсивно задышал, при этом убирая руки от живота и плавно разводя их в стороны. И одновременно с этим движением его ноги отделились от пола, поднявшись на дюжину дюймов от пола. Тренер парил в воздухе, расправив руки и ноги!

– Теперь попробуйте сами.

Глубоко потрясенный, Харви оглянулся на остальных членов группы. Никто из них не выказывал ни малейших признаков удивления. Один из геев обернулся к своему партнеру, что-то тихо сказал и раздвинул руки, как бы проверяя, насколько точно повторено движение. Второй гей утвердительно кивнул. Вот и вся реакция. Между тем Крис продолжал висеть в воздухе, подобно вертолету, – он летал, и никто, кроме Харви, не находил в этом факте ничего странного.

Во второй раз за последние дни (включая эпизод в кинотеатре) он не удержался от громкого возгласа:

– Это невозможно!

Крис медленно опустил руки и прижал их к бокам; одновременно пошло вниз его тело, пока ноги не утвердились на полу. Он с улыбкой посмотрел на Харви:

– Очень даже возможно. И вы сами сейчас это проделаете. – Он приблизился и положил руку на плечо Харви. – Распрямите спину. Расставьте ноги. Руки на живот. Вот так.

– Но такое просто немыслимо!

– Мыслить и не нужно, выполняйте упражнение, и все. Пусть это станет для вас сюрпризом.

Полторы минуты спустя Грег Харви парил в воздухе. И самое невероятное заключалось в том, что для этого ему не потребовалось никаких особых усилий. Крис говорил, что и как надо делать, и он это делал. Наклон вперед… ноги чуть шире… развести руки… класс-с!

И он взлетел!

Он имел кое-какое представление о левитирующих гуру и ходящих по воде праведниках, но для достижения этого они всю жизнь постигали тайные знания и самосовершенствовались. А если взять в расчет переселение душ, то они занимались этим не одну, а несколько жизней подряд. Зато пузан Грег Харви овладел искусством левитации всего за десяток минут при минимальном инструктаже.

После того как все ученики успешно выполнили задание – поднялись в воздух и потом вернулись на землю, – Крис перешел к другим упражнениям, уже им знакомым и не представлявшим собой ничего особенного.

Когда урок закончился и остальные ученики покинули комнату, Грег подошел к тренеру и смущенно спросил:

– Как мне удалось это сделать?

Крис, раскрасневшийся и сияющий, ткнул Харви пальцем в живот:

– Понравилось, да? Это не так уж трудно. Каждый из нас способен украсть гравитацию. Надо лишь научиться реализовывать эту способность.

– Но каким образом? Я сам не понял, что я делаю.

– Приходите на следующие занятия, и тогда, быть может, поймете.

Он снова ткнул Грега пальцем, ухмыльнулся и вышел из комнаты.

Оставшись в одиночестве, Грег выждал еще несколько минут и, уверившись, что никто сюда не зайдет, попытался повторить упражнение. Ноги на ширине плеч, руки на животе, наклон вперед, разведение рук и – полет!

Это сработало.

Следующий урок состоялся через три дня. С теми же людьми. На сей раз Крис обучал их «воздушному бегу вниз головой». Сначала он лично продемонстрировал, как это делается. После ряда манипуляций его тело поднялось в воздух фута на четыре, потом медленно перевернулось вниз головой – и вот уже Крис элегантной трусцой в перевернутом виде описывает круги по комнате.

Через несколько минут ученики повторили этот трюк. Если бы в это время кто-нибудь посторонний заглянул в комнату, он бы увидел пятерых взрослых людей, вниз головой зависших в воздухе между полом и потолком и медленно перемещающихся по кругу. Поскольку ноги их не соприкасались ни с какой поверхностью, топота не было; слышалось только тяжелое дыхание «бегунов», перемежаемое подбадривающими криками тренера:

– Давайте еще пару кругов! Вы украли гравитацию, это вам по силам! Продолжайте!

Так они бегали в воздухе минут десять, не меньше.

Ощущение было потрясающим, однако Харви уже не чувствовал себя совершенно счастливым. Теперь он знал то, чего не знал во время предыдущего урока: за пределами этой комнаты летать он не мог. За последние дни он полсотни раз пытался «украсть гравитацию» и оторваться от земли, но все безуспешно. Первую попытку он сделал сразу по возвращении домой, в своей маленькой гостиной, однако ничего не получилось. Он подумал, что дело просто в усталости. Опустившись в кресло, он с немалым удовольствием прокрутил в голове весь процесс кражи гравитации. «Я смогу повторить это сейчас, – сказал он себе, – надо только сделать все правильно». Но «правильный подход» найти не удавалось; как бы и где бы он это ни пробовал – перемещаясь из гостиной в спальню и далее по всей квартире, – всюду он прочно стоял на полу.

И вот сейчас это. Крис научил его взлетать, переворачиваться и перемещаться в воздухе вниз головой. Но Грег уже знал, что фокус не сработает вне стен «Бит-стрит». После занятий, оставшись вдвоем с Крисом, он сказал ему об этом.

На сей раз тренер взглянул на ученика без привычной дружелюбной улыбки:

– А почему вы пытаетесь делать это за пределами класса? Хотите кого-то впечатлить? Устроить шоу для какой-нибудь девицы? – Он приблизился почти вплотную, так что Харви уловил запах его лимонного одеколона. – Эти уроки предназначены только для вас, мистер Харви. Приемы, которым вы здесь обучаетесь, – это не циркачество. Только глупцы могут так думать. Здесь требуется дисциплина.

– Я не имел в виду…

– Дайте мне закончить. Помните, как называлось первое упражнение? «Кража гравитации». Кража на то и кража, чтобы происходить незаметно. Вы догадываетесь о том, что дома у вас побывал вор, лишь после того, как замечаете отсутствие некоторых предметов. Вы когда-нибудь были влюблены?

Застигнутый врасплох этим вопросом, Харви наморщил лоб:

– Влюблен? Вообще-то, был…

– И она разбила вам сердце?

Грег смог только молча кивнуть, думая о Лоре.

– А когда все было кончено, у вас не возникло ощущения, что она что-то у вас украла? Что-то ей не принадлежащее?

– Да. Да, именно так!

Крис улыбнулся впервые с начала этого разговора:

– Тогда я скажу одну вещь, которая вас утешит: сегодня и во время предыдущего занятия вы отнимали у этой женщины то, что принадлежало ей. Представьте себе такую картину: она сидит у себя дома перед телевизором. Или обедает в шикарном ресторане со своим новым мужчиной. Это не суть важно. Потому что когда вы поднимаетесь в воздух, совершая кражу гравитации, с ней одновременно происходит то же самое. В разгар ее любимого сериала или посреди ресторана, с бокалом изысканного креветочного коктейля в руке, она вдруг взлетает и начинает парить под потолком. И ничего не может с этим поделать. В первый раз, когда ее колени при взлете ударились о край стола, она наверняка запаниковала. «Что со мной происходит? – подумала она с ужасом. – Может, это землетрясение?» Но потом она поняла, что это не землетрясение – это безумие. В нарушение всех природных законов земля самым буквальным образом уходила у нее из-под ног. Она взмывала в воздух и не могла ни остановить, ни объяснить происходящее. – Крис сделал паузу, давая ему возможность представить себе эту сцену. – Трудно сказать, что страшнее: такой вот неожиданный полет или неспособность найти этому разумное объяснение.

Харви рассмеялся. Он просто не смог удержаться, вообразив, как эта сучка Лора, расфуфыренная, в вечернем платье, парит над столиками фешенебельного ресторана, нелепо раскорячив руки и ноги, а ее хахаль взирает на это с разинутым ртом и выпученными глазами.

– И сегодня тоже? Когда мы бегали в воздухе вверх тормашками? С ней это случилось тоже?

– Разумеется. Вор не только забирает вещи, он еще кое-то оставляет после себя. В большинстве случаев это чувство потери, черная дыра. Пустота, которая остается внутри вас после утраты чего-то важного и ценного.

– И она уже никогда не сможет доверять гравитации, – вслух подумал Харви.

– Вот именно, – сказал Крис, ткнув его пальцем в грудь.

– И ее будет мучить страх, что это может повториться в любой момент? Всякий раз, когда я поднимусь в воздух?

– Или устроите пробежку вниз головой.

Теперь Харви расхохотался уже в полный голос:

– Мне это нравится! Это здорово! Вот только…

– Что – вот только?

– Что, если она забудет? Рано или поздно, через несколько месяцев или через три года. Нам ведь свойственно забывать, и даже самый печальный опыт со временем стирается из памяти.

– Не забудет, если ей периодически напоминать. – Дабы продемонстрировать свою мысль, Крис шагнул назад, расставил ноги и положил руки на живот: изначальная поза для «кражи гравитации». – Если будете практиковаться, вы научитесь делать это самостоятельно когда вздумается. И вы всегда сможете ей напомнить.

Харви взглянул на блестящий паркетный пол и подумал о «Бит-стрит». О симпатичной и доброжелательной Грете, о красавице Бесс, преподававшей Фельденкрайза. Он подумал о работягах, с багровым от натуги лицом ворочавших штанги, и о дамах зрелых лет, мучительно выполнявших повороты туловища. Это был просто тренажерный клуб, не более и не менее того. Или же нет? Одновременно с догадкой по хребту его пробежал холодок, но он не мог не спросить:

– Почему я? Почему я оказался здесь?

– Помните, как вы сказали: «Долбаная сучка!»? Помните, как вы были разгневаны в тот момент?

– Да, это случилось в кинотеатре.

– Верно. Хороший вор всегда исполнен гнева. Он гневается на то, чего он не имеет. На то, что ему не досталось. На то, чем его обделили. И этот гнев привел вас сюда. Как и других. Надо очень-очень сильно разозлиться, чтобы попасть в этот класс. Вам понравились люди, которых вы тут встречали? С ними легко и приятно общаться, не так ли? Вот почему в классе так мало учеников – у каждого, кто задерживается в «Бит-стрит», есть что-то, что он стремится украсть. Просто раньше вы об этом не догадывались.

Харви еще раз повторил эти слова, чтобы почувствовать их вкус на языке:

– Долбаная сучка!

Вкус был изумительный. Как хот-дог сразу со всеми приправами, какие только могут быть.

Великая Китайская Стенни

История эта проста и незатейлива, однако, зная Этриха, могу предположить, что попытка ее пересказать не обойдется без осложнений. Так уж повелось, что все с ним связанное неизбежно осложняется, зачастую без всяких на то причин.

Случилось это много лет назад. В ту пору Этрих жил в Европе, и жил очень даже неплохо. Он умел шикануть и подать себя в лучшем виде, одни кашемировые носки чего стоили. Знакомые его расхваливали, родные им гордились. Короче, тогда он был на вершине успеха – за два года до того, как слег.

Мое пребывание в Европе было сравнительно недолгим, но с Этрихом я свел знакомство тотчас по приезде, благо мы работали в одной компании и даже в одном ее подразделении. Он мне сразу же очень понравился, и впоследствии я старался по возможности проводить больше времени в его обществе. Будучи успешным бизнесменом, он также имел все данные для того, чтобы стать политиком или актером. Винсент не просто умел складно излагать свои мысли; он говорил вещи, которые вам запоминались надолго. Он был одним из тех людей, которые легко могут завладеть вниманием любой аудитории, так что слушатели непроизвольно подаются вперед, отрываясь от спинки своего стула и стараясь не упустить ни единого слова.

Возможно, это было одной из причин, по которым во время наших деловых поездок его в каждом аэропорту встречали красивые женщины. Порой, но далеко не всегда его встречала и жена, которая, впрочем, тоже была красавицей.

Их было много. Помню миниатюрную англичанку с глазами Одри Хепберн, приветствовавшую его взмахом наманикюренной руки на выходе из зоны прилета в Хитроу. В другой раз его поджидала смуглая знойная перуанка, которая была в ярости из-за чего-то им ранее сделанного и при встрече едва не влепила ему пощечину. Но к тому времени, как ее лимузин довез нас до гостиницы, эти двое уже смеялись, исподтишка обмениваясь красноречивыми взглядами.

Вот уж в чем Этрих никогда не испытывал недостатка – в женщинах и их красноречивых взглядах исподтишка. Некоторые доставляли нас из аэропорта до своего города в тонированных дорогих авто под приглушенные звуки джаза, наполнявшие салон через восемь динамиков. В других случаях мы продвигались к городским огням в старых помятых такси – «ладах» или обшарпанных желтых «фиатах», – теснясь втроем на заднем сиденье. По дороге Винсент оживленно беседовал с очередной дамой, выясняя ситуацию на месте и тут же строя планы на ближайшие дни.

Я не знаю другого мужчину, который бы так высоко ценил и понимал женщин. Он верил, что в одной из своих прежних жизней сам был женщиной, и поэтому он не только понимал их мотивы и действия, но часто предугадывал эти действия задолго до их совершения. Одна из женщин как-то сказала мне за ужином:

– Иногда Винсент меня просто пугает. Он способен понять даже то, почему мы, женщины, его ненавидим.

Когда же я поинтересовался, за что его ненавидит лично она, дама секунду-другую смотрела на меня в упор, прежде чем сказать:

– Разве это не очевидно?

И то верно: мы легко проникаемся ненавистью к людям, знающим наши сокровенные тайны, особенно если мы, со своей стороны, не знаем и не имеем шансов узнать тайны этих людей. При всем том Винсента Этриха никак нельзя было назвать скрытным человеком. Задав ему прямой вопрос на любую тему, вы всегда получали такой же прямой ответ. Неоднократно он без колебаний говорил о себе самые нелицеприятные и даже постыдные вещи. Возможно, как раз это и нервировало собеседников, заставляя их думать, что он привирает: кто же станет спокойно и без принуждения сознаваться в подобном?

Приведу еще один эпизод, весьма показательный и во многих смыслах самый важный. Дело было поздней весной в пражском отеле «Унгельт». Утром, уже готовясь отправиться в аэропорт, я вышел на веранду отеля, чтобы бросить прощальный взгляд на все это великолепие. Время ланча еще не наступило, но чудесная погода выманила постояльцев из номеров, и все столики на веранде были заняты. Я сделал медленный глубокий вдох, наслаждаясь изысканной смесью восторга и грусти, как это бывает, когда в чужом далеком городе вы видите нечто восхитительное, но вам не с кем разделить свое восхищение. Деревья уже полностью распустились, и солнечный свет каскадами струился по молодой листве. Люди за столиками были одеты по-летнему; прекрасные женские руки были открыты – и не только руки. Их кожа, много месяцев пребывавшая в зимней спячке под толстыми свитерами, пальто и перчатками, наконец-то почувствовала на себе лучи солнца и свежий ветерок.

Я, как обычно, был в одиночестве, однако чувствовал себя счастливым, глядя на лица окружающих и слыша обрывки разговоров, звучавших подобно приятному музыкальному фону. Уже было собравшись развернуться и покинуть веранду, я вдруг заметил за одним из столиков Винсента Этриха и какую-то женщину. Я бы солгал, сказав сейчас, что хорошо запомнил ее внешность. Без сомнения, она была красива. Длинные темные волосы, которые она то и дело откидывала назад быстрым и небрежным движением руки; широкие худые плечи. Что я запомнил отчетливо, так это ее смех. Он был громким, густым и сочным, абсолютно не стесненным условностями. Стоило ей рассмеяться, как люди за соседними столиками прервали свои разговоры и с беспокойством посмотрели в ее сторону. Однако Винсент и женщина были слишком заняты друг другом, чтобы замечать реакцию посторонних.

Что сразу бросилось мне в глаза: эти двое выглядели в точности как ожившее фото из глянцевого журнала с рекламой дорогих духов или ювелирных изделий. Красивый господин в элегантном темном костюме слушает оживленно говорящую даму; его крупные сильные руки поигрывают ее солнцезащитными очками. Выражение лица у него веселое и чуть насмешливое. Он хорошо знает эту женщину и находит ее изумительной. Она наклонилась вперед над сверкающей белой скатертью. Ее руки все время в движении: то поправляют волосы, то дотрагиваются до руки мужчины. Она говорит и говорит без остановок, торопясь рассказать обо всем.

Много позднее, когда я навестил его в больнице и между делом напомнил об этой впечатлившей меня сценке, он сказал, пожимая плечами:

– Она всегда неважно дружила с головой. Подобным дамочкам с глянцевых обложек в реальности нужна не только эффектная внешность, но и толика живого ума. Ведь наш интерес к женщинам, помимо всего прочего, вызван желанием узнать, что и о чем они думают. Стенрауд могла говорить только о себе самой, и ни о чем больше, а выслушивать эти излияния до бесконечности, поверь, не так уж интересно.

Стенрауд Писсекер. Если бы в жизни господствовал здравый смысл, то женщина, которую я видел на веранде тем апрельским днем, ни за что не носила бы такое имя. Когда Винсент впервые сообщил его мне, я не смог удержаться от улыбки, и он улыбнулся со мной за компанию.

– Ничего себе имечко, верно? Вот почему я решил называть ее просто Стенни. Она не возражала. Более того, она считала это очень милым. Пока вы уделяли ей внимание, она охотно откликалась на любое обращение, будь то хоть «стерва». Ее мировосприятие не продвинулось дальше птолемеевой системы; только в ее варианте центром Вселенной была не Земля, а Стенрауд Писсекер.

Я сидел на стуле рядом с больничной койкой и смотрел на свои руки, сложенные на коленях. Мне было нелегко произнести следующую фразу, но я считал это необходимым. Ему нужно было напомнить.

– Однако тебя она очень интересовала.

Он медленно повернул голову в мою сторону:

– Да, она казалась мне интересной. Ты помнишь тот день, когда мы впервые ее увидели?

– В Лондоне. Мы ужинали в «Лэнганз».

Он улыбнулся и поднял взгляд к потолку:

– Так и было. Я даже помню, что именно мы тогда ели: жареные колбаски с картофельным пюре. Мне всегда нравилось это блюдо – в нем есть что-то простецки-вульгарное и в то же время жизнеутверждающее. Я как раз подцепил вилкой пюре и собирался отправить его в рот, когда она прошла через зал.

– И ты простонал: «О бо-о-оже…»

– Верно. Все дело было в сочетании копны густейших черных волос и платья сливового цвета. Позднее я на каждую нашу встречу просил ее надевать это платье. Помню, однажды мы договорились встретиться в китайском ресторанчике, который нам обоим нравился. Когда она появилась в дверях, я встал из-за стола, поднял бокал и поприветствовал ее тостом: «За Великую Китайскую Стенни!» – Винсент умолк на несколько долгих секунд. – Она не поняла шутку. Она даже не поняла, к кому обращен мой тост. Посмотрела на меня как на психа и спросила, что за бред я несу.

– Полагаю, тебя это… обескуражило. Но тогда что же такое в этой женщине побудило тебя…

– С ней связаться? Ты не представляешь, как часто я задавался тем же самым вопросом. Может быть, тебе это известно?

Я потрясенно уставился на него, прикладывая руку к своей груди:

– Мне?! Да откуда же мне это знать, Винсент? Выбор всегда был за тобой.

В конце фразы я невольно повысил голос.

Он попытался сомкнуть пальцы на затылке, но боль, видимо, была слишком сильна. Скривившись, он снова вытянул руки вдоль туловища.

– Даже внешность у нее была не особо выдающаяся, хотя, надо признать, в ней было что-то… умопомрачительное. Не знаю, как иначе это назвать. Впрочем, это уже не суть важно. Какое это имеет значение сейчас?

Никакого. К тому времени это уже не имело никакого значения, поскольку Винсент умирал и его лечащие врачи давно оставили всякую надежду. Хуже того, он был совсем один. Никто, кроме меня, не удосужился его навестить.

Я пришел сразу же, как узнал печальную новость. Когда я в первый раз появился в его палате, он взглянул на меня с таким удивлением, будто я только что прилетел с другой планеты. Мы с ним уже давно не виделись, а в нынешние времена многие ли поспешат к другу, едва услышав, что он тяжело болен? Немногие – однако я как раз из числа таких немногих. Я вовсе не обязан это делать, но у меня вошло в привычку возвращаться на круги своя, доводить любое дело до конца, надежно закрывать за собой дверь при выходе из дому.

Когда Стенрауд Писсекер прошла мимо нашего ресторанного столика в тот судьбоносный вечер, много лет назад, Винсент опустил свою вилку и издал тихий стон. По звуку это напоминало храпение французского бульдога. Я посмотрел на него, потом огляделся по сторонам, снова повернулся к Винсенту и спросил, что случилось. Должен сказать, что в тот момент он и внешне походил на французского бульдога – с этакими выпученными глазами, из-за которых собаки данной породы кажутся всегда настороженными и готовыми к схватке.

Он спросил, заметил ли я эту женщину. Я сказал: «Да, конечно». После этого он заявил, что хочет иметь от нее ребенка, на что я со смехом заметил, что обычно так говорят женщины о мужчинах, а не наоборот. Он пробормотал: «Какая разница?» – и приподнялся со стула, чтобы еще раз на нее взглянуть.

Не забывайте, что я многократно присутствовал при встречах Винсента с его дамами сердца. Я восхищался его напором и невольно завидовал быстроте, с какой он добивался успеха. Но иногда его интерес к женщинам обретал какие-то нездоровые, мрачные, даже отталкивающие черты.

Он продолжил говорить об этой женщине и о том, как он будет рад свести с ней знакомство. А потом просто перестал меня замечать, безотрывно глядя в тот конец зала, где находилась она.

Честно говоря, я почувствовал себя оскорбленным. В конце концов я тронул его за руку и спросил:

– И на что ты готов пойти, чтобы ее добиться?

Ему потребовалась пара мгновений, чтобы осознать мое присутствие за столиком. Еще чуть погодя до него дошел смысл моих слов, и он спросил с этакой хитрецой:

– Ага, так ты ее знаешь?

– Мой вопрос был о том, на что ты пойдешь, чтобы ее добиться. Или лучше сформулировать так: «Чем ты готов пожертвовать ради свидания с ней?»

– Не понимаю. – Теперь его внимание полностью переключилось на меня. Он любил женщин и любил пари, с ними связанные.

– Ты прекрасно понял, о чем я говорю, Винсент. Чем ты рискнешь ради этого? Сотней долларов? Тысячей? Потому что риск есть: даже если познакомишься, каковы будут твои шансы на нечто большее? Отказ может очень дорого тебе стоить.

Он самоуверенно усмехнулся:

– Я принимаю вызов. Ставлю две сотни.

– Это слишком просто, деньги у тебя есть. А чем еще ты готов пожертвовать?

Его самоуверенность только возросла.

– Всеми субботами на месяц вперед. Бордуоком и Парк-Плейс. Двумя знакомыми женщинами, которые мне нравятся. Контрактом «Премиса». Как видишь, я оптимист. Роскошные женщины всегда стоят риска.

«Премис» был очень крупным и выгодным контрактом, за который наша фирма боролась с конкурентами, и все мы знали, что исход этой борьбы целиком зависел от Винсента.

Я был впечатлен его готовностью пойти на такие жертвы.

– Сейчас я не об этом. Вот скажи мне, сколько, по-твоему, действительно драгоценных воспоминаний имеется у человека? Я о воспоминаниях, как будто высеченных на камне; о таких, которые определяют саму нашу сущность и делают нас теми, кто мы есть.

Он прикрыл глаза:

– Вроде дня твоей свадьбы или рождения детей?

– Эти само собой, но я имею в виду и нечто не столь яркое. Например, как отец однажды повел тебя на хоккейный матч, и это был один из редких случаев, когда ты ощутил неподдельную отцовскую заботу. Или когда ты со своими детьми посетил Диснейленд, и это был день, от начала и до конца заполненный любовью и счастьем. Воспоминания такого типа. Если ты согласишься отказаться от одного из них, я в обмен сведу тебя с этой женщиной.

Винсент, надо отдать ему должное, не спешил давать согласие. Он задумчиво постучал по столу указательным пальцем, а затем начал рисовать этим пальцем круги. По часовой стрелке. Против часовой стрелки.

– Синица в руках и журавль в небе, да? Ты предлагаешь мне отказаться от драгоценных воспоминаний в обмен на то, что в перспективе может иметь еще бо́льшую ценность?

– Именно так. Но сплутовать тебе не удастся. Это действительно должно быть очень важное воспоминание. Такое, которое ты лелеял бы в свои восемьдесят лет, когда у человека только и остается что память.

– А каким образом те, кто его заберет, узнают, что я не вру и это воспоминание в самом деле очень мне дорого?

Я выпил глоток вина. Отменное вино. Вина всегда были отменными при застольях с Винсентом.

– Они это узнают, не сомневайся.

Он скрестил руки на груди и посмотрел на меня серьезно. Похоже, он понял, что дело нешуточное. Но затем по залу разнесся громкий густой смех, и это сбило его с мысли. Мы оба повернули голову и обнаружили, что источником смеха была та самая женщина. Она откинула назад голову и запустила пальцы в свои волосы. Ее длинные руки были полностью обнажены. Очень красивые руки. Трудно устоять перед таким искушением.

Его взгляд медленно переместился с женщины на меня.

– Это случилось вскоре после моей женитьбы. Тем летом мы с Китти отдыхали в Бретани. В хорошую погоду обычно брали корзину с продуктами и устраивали пикник на морском берегу. Помню, однажды мы сидели на пляже и ели жареную курицу. Вокруг не было ни души. В окрестностях Вьё-Бура полно таких маленьких уединенных пляжей. Вдруг Китти поднялась на ноги и скинула с себя всю одежду. Она была такой красивой! Я тогда еще никак не мог поверить в то, что эта женщина стала моей. И вот так, обнаженная, она взяла куриную ножку и пошла к воде. Она стояла спиной ко мне на самой линии прибоя, ела курицу и глядела в морскую даль. – Он поджал губы. – Незабываемый момент.

– Звучит прекрасно. И ты согласен с этим расстаться?

– То было давным-давно. – Он указал на смеющуюся женщину. – А это – сегодняшний день. Глупо упускать такой шанс.

Я взял из плетеной корзины круглую булку, отломил кусочек и протянул ему:

– Съешь это.

– Зачем?

– Просто съешь, Винсент. Тебе понравится.

Он посмотрел на меня с недоумением, но взял кусочек и съел его.

* * *

Сиделка внесла поднос с ланчем Винсента, поставила его на столик у кровати, изобразила широкую ободряющую улыбку и удалилась. Он оглядел еду – зрелище было жалким, особенно в сравнении с изысканными блюдами, которыми он баловал себя на протяжении многих лет. Среди прочего на подносе лежал квадратный ломтик белого хлеба. Винсент взял его, надкусил, немного пожевал и затем вернул хлебец на поднос.

– Итак, все дело было в кусочке хлеба? Когда я проглотил его тем вечером в ресторане, это скрепило сделку, верно?

– Верно.

– А потом тебя перебросили в Вашингтон.

– Куда меня только не перебрасывали. Но я видел тебя и Стенрауд в тот день в Праге. Вместе вы смотрелись просто чудесно. Как фото на обложке журнала мод.

Он тихо рассмеялся, превозмогая боль:

– И сейчас, когда я вот-вот отдам концы, ты все равно не опишешь мне воспоминание, от которого я отрекся? Ну не упрямься, теперь-то какая разница?

Я нарочно помедлил с ответом – пусть думает, будто я всерьез допускаю такую возможность. Притом что я ее не допускал.

– Я бы с удовольствием, Винсент, однако это против правил. Извини.

Он отмахнулся:

– Ну и ладно. Мне куда важнее то, что ты пришел меня проведать. Я это ценю, поверь. Очень рад с тобой повидаться.

– Спасибо. Я тоже очень рад тебя видеть.

Конечно же, я не сказал, что имею правило наносить последний визит каждому из своих клиентов. Чтобы освежить память. И чтобы все ему объяснить, если он к тому времени сам еще не понял.

– Но и без этого у меня еще осталась масса воспоминаний. Сейчас мне только и остается, что лежать здесь и рыться в картотеке памяти. Даже Стенрауд Писсекер – даже она оставила после себя кое-что приятное. – Он снова взял с подноса хлебец, но тут же вернул его на место. – Однако из всех этих воспоминаний только одно возвращается снова и снова. Оно связано с моей женой Китти. То есть не так чтобы непосредственно с ней. Не напрямую. Вскоре после нашего развода я уехал в Грецию с одной прелестной фотомоделью. Отдыхали на островке неподалеку от турецкого побережья. И вот однажды сидели мы на пляже, и я чувствовал себя совершенно счастливым. С моим браком было покончено, я мог делать все, что хочу… Мне это нравилось. И тут я заметил всего в нескольких шагах от нас женщину, которая напомнила мне Китти, – сходство было не очень сильным, но достаточным, чтобы выбить меня из колеи. Более того, она походила на ту Китти, какой она была в молодости, вскоре после нашей свадьбы, когда я испытывал восторг от каждого прикосновения к ней. Я стал украдкой поглядывать на эту женщину. И вдруг она поднялась на ноги, скинула купальный костюм и голышом направилась к воде. Без всякого стеснения, как будто для нее это самое обычное дело. У кромки воды она остановилась спиной к нам и стала глядеть на море – такое впечатление, словно жизнь и время расстилаются перед ней, как один бесконечно долгий день… Меня это буквально подкосило. Ее длинные волосы, струящиеся по спине, ее ноги… Я оглянулся на свою красивую спутницу, но она для меня уже ничего не значила. В те минуты я мог думать только об одном: «Что же я наделал? Что же такое я сотворил со своей жизнью?» И ты знаешь, этот эпизод никак не выходит у меня из головы. Все другие – милые, эротические, забавные, сумасбродные эпизоды – всплывают в памяти и исчезают. Но только не этот, черт побери! Только не этот!

Я заметил висящую нитку на рукаве своего нового пиджака. Надо будет зайти в ателье. Ненавижу, когда попадаются вещи с браком. Я вздохнул.

Винсент ошибочно истолковал мой вздох как проявление сочувствия.

– За меня не волнуйся, – сказал он. – Я в порядке.

Пряча ухмылку, я процитировал старинное еврейское изречение:

– Никому из нас не дано умереть, осуществив хотя бы половину своих желаний.

Чуть подумав, он благодарно улыбнулся:

– Хорошо сказано. Это ты сам придумал?

– Только что, – солгал я.

Похищенная церковь

Тина и Стэнли Уайкофф дожидались лифта. Оба сильно нервничали. Оба были одеты безупречно, однако не переставали осматривать себя и друг друга, проверяя, нет ли какого упущения: расползшейся молнии, незастегнутой пуговицы, выбившегося из прически локона и тому подобного.

В шестой раз она задавалась вопросом: не коротковато ли ее платье? Дважды она спрашивала об этом Стэна, и дважды он сказал «нет», но все же… Сам он стоял, руки в карманах, мучимый сомнением: может, стоило надеть синий костюм вместо этого черного? Не слишком ли похоронный у него вид? А этот красный галстук? Пусть даже темно-красный, ближе к малиновому, но не слишком ли броско он выглядит в сочетании с черным? Галстук выбирала Тина, подбодрившая его своей уверенностью. «Надевай красный, – твердо заявила она, – он лучше всего подходит к этому костюму». Таким образом, ему не пришлось выбирать самому. Но что, если ее решение было неверным? Что, если их озадачит его выбор галстука? Или даже оскорбит? И какая из этих реакций будет хуже?

Его родители были давно мертвы к тому времени, когда он встретил эту женщину и сочетался с ней браком. Возможно, не стоило целых три года держать Тину в неведении относительно предстоящей встречи. Неудивительно, что она приняла его сообщение за шутку, пусть и на редкость нелепую. Да и как тут не удивиться, услышав такое:

– Мои родители хотели бы с тобой пообщаться через два года.

В тот момент они сидели за завтраком. Стояло пасмурное октябрьское утро, однако отношения между супругами были безоблачными. Ни единого темного пятнышка. Оба были в восторге от того, как хорошо они подходят друг другу. И вот теперь – что бы это значило? Она ничего не сказала, только уставилась на него поверх поднесенной к губам розовой кофейной чашки, ожидая продолжения, которое, по идее, должно было содержать соль шутки либо хоть как-то пояснить столь странную фразу. Но молчание тянулось слишком долго, и наконец она подала ответную реплику:

– Что-то я не пойму – ведь твои родители умерли.

Стэн вытер ладонью рот. Судя по затуманенному взгляду, он предпочел бы в сей момент перенестись куда-нибудь на край света, лишь бы не развивать эту тему. Потом он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и произнес:

– Я еще не все тебе рассказал о моей семье…

И вот сейчас они стояли в подъезде обычного многоквартирного дома в ожидании лифта, который должен был доставить их наверх для встречи с его покойными родителями.

– Мо и Эл, верно?

Он молча кивнул.

– Сокращенно от Морин и Альфонс, так?

Он снова кивнул, глядя на носки своих ботинок.

– Ты и вправду называл их «Мо» и «Эл», даже в детстве? Не «мама» и «папа»?

– Им не нравились обращения «мама» и «папа». Они говорили, что это заставляет их чувствовать себя старыми.

– Но «Мо и Эл» звучит как название комического дуэта. Вроде «Лорела и Харди».

Он мгновенно поднял взгляд от ботинок на лицо жены, словно та высказала какую-то необыкновенную или крайне важную мысль. Но вспыхнувший в глазах огонек быстро потух, и он снова уставился вниз.

– Что я могу сказать? Только то, что родители просили называть их так, и никак иначе.

Голос его стал низким и раскатистым, напоминая рычание зверя, немедленно готового пустить в ход клыки.

Она отвернулась и отошла на несколько шагов. Что она здесь делала? Похоже, ее угораздило выйти за сумасшедшего, и только сейчас это выплывало наружу. Так подумал бы на ее месте любой здравомыслящий человек. «Милая, познакомься с моими родителями, правда они уже давно мертвы». Позади с лязгом остановился лифт. Она не пошевелилась.

– Ледок!

– Эл!

Воздух наполнился остервенелым писклявым тявканьем. Развернувшись, она увидела коротышку в полной клоунской экипировке, включая голубой парик а-ля «взрыв на макаронной фабрике», красный круглый нос и плоские желтые ботинки размером с теннисную ракетку. Вокруг ее мужа носились кругами, периодически прыгая на его ноги, два мопса – один черный, другой бежевой окраски. А ее Стэнли пытался одновременно обнять клоуна и погладить прыгающих собачонок.

– Привет, Лорел! – радостно воскликнул он, дотянувшись до головы черного мопса.

Мужчины и собаки подняли такую возню, что прошло немало времени, прежде чем кто-либо из них обратил внимание на женщину. В конце концов один из мопсов – черный – отделился от суетящейся у лифта группы и подошел обнюхать ее туфли. Она нагнулась с намерением погладить песика, но тот с ворчанием подался назад.

Ее муж заметил это и сказал:

– Дорогая, не стоит. Лорел недолюбливает женщин. Лучше погладь вот этого. – Он указал на бежевого мопса. – Лучше погладь Харди. Он любит всех без разбора.

– Так что же, сынок, собираешься ты познакомить меня с невесткой или мне придется сделать это самому?

Шлепая ботинками, клоун приблизился и крепко обнял женщину. Она ощутила тепло его тела и сильный запах одеколона. Надушенный клоун. Так она думала, находясь в его объятиях и неуверенно на них отвечая.

Клоун рывком отстранил ее от себя, но тут же схватил за обе руки:

– Я Эл, а ты, стало быть, Тина.

Она слабо кивнула. Он снова притянул ее, обнял и резко отстранил. Эти притягивания и отталкивания вывели ее из равновесия, так что, наконец отпущенная клоуном, она покачнулась и едва устояла на высоких каблуках.

– А она миленькая, Ледок. Ты женился на очень красивой девушке.

Стэнли улыбнулся и кивнул. Почему отец называл его Ледком?

– А теперь поднимемся наверх, к твоей маме.

Альфонс вернулся к лифту и открыл дверь кабины. Первыми внутрь забежали собаки, следом вошел клоун, за ним Стэн (который в иных случаях вел себя как джентльмен, пропуская ее вперед) и последней Тина.

– Как твои дела, Эл?

Лифт очень медленно полз вверх; все трое стояли лицом к дверям.

– Не жалуюсь. Смерть – не такая уж плохая штука. Скучать не приходится.

– А как Мо?

– Ну, ты ведь знаешь свою маму – даже если трижды в день кормить ее омарами и шоколадным муссом, она все равно найдет поводы для недовольства. Но ведь за это мы ее и любим, верно?

Его сын хмыкнул.

– Так приятно снова быть с вами. Давненько не виделись.

– Что верно, то верно, сынок. Пять лет прошло, – со вздохом молвил клоун.

Тина опустила взгляд. Собачонки обнюхивали ее ноги. Внезапно кабина лифта заполнилась чудовищно мерзким запахом. Стэнли присвистнул:

– А псы все так же смертоносны.

– Да уж. Когда Лорел пукает, вонь даже глаза щиплет.

Она посмотрела на мопсов. Те, в свою очередь, таращились на нее. И который из них Лорел? Вонь была нестерпимой.

– Тина, что вы почувствовали, когда Стэн рассказал вам о нас?

Медля с ответом, она покосилась на мужа. Тот поймал ее взгляд и пожал плечами.

– Он рассказал мне только через три года после свадьбы.

Даже сквозь слой белого грима стало заметно, как Альфонс хмурит брови.

– Три года?! Боже мой, сын, это неправильно.

– Я понимаю, папа, но ты ведь знаешь, как нелегко даются такие признания.

– Мы с твоей мамой прожили в браке тридцать семь лет и никогда ничего не утаивали друг от друга.

– Ну конечно! Да вы только и делали, что врали друг другу по любому поводу. Не забывай, я тоже там был и наслушался всякого.

Клоун снова нахмурился и скрестил руки на груди.

– Некоторые вещи никогда не меняются, – проворчал Стэн.

Мопсы по-прежнему смотрели на Тину. Напряженная тишина продержалась в лифте вплоть до момента остановки на четвертом этаже. Дверцы разошлись, и она поспешила покинуть кабину сразу вслед за собаками.

Лестничная площадка не представляла собой ничего особенного; точно такие же можно увидеть в любом многоквартирном доме для среднего класса. Даже запахи были самыми типичными – пахло пыльными ковриками, затхлостью и жарящимся где-то мясом.

Альфонс направился к двери, расположенной дальше по коридору, в дюжине шагов от лифта. Он опередил их на достаточную дистанцию, чтобы Тина могла шепотом поинтересоваться у мужа, почему его родитель носит клоунский наряд.

– Не знаю, – буркнул он, все еще сердясь на отца.

Она резко остановилась и, подбоченившись, заявила:

– Раз так, больше я не сделаю ни шагу. Я туда не пойду. С меня хватит.

Оба мужчины также остановились, глядя на нее.

– Как это понимать? – раздраженным тоном спросил Стэн.

– Ты три года врал мне об этом, а теперь еще и грубишь? А твой покойный отец разгуливает здесь в костюме клоуна. И с голубыми волосами. Разве этих причин не достаточно? Что еще меня ожидает?

– Успокойся, дорогая. Сделай это ради меня.

– Зачем? Ты можешь назвать хоть одну убедительную причину, почему я должна это сделать?

И тут из глубины коридора донесся голос его отца:

– Похищенная церковь.

Она тихо охнула и двинулась вперед.

* * *

Стэн взглянул на нее и улыбнулся:

– Что это означает?

– Понятия не имею.

Он поправил подушку у себя под головой и медленно повторил ее слова с ударением на каждом:

– Похищенная церковь?

– Верно. И когда твой отец это произнес, я сразу пошла к двери. Словно я только этих слов и ждала.

Они лежали дома в своей постели. За окном ярко светило солнце, приветствуя начало нового дня.

– Удивительно, как много в моем сне деталей из реальной жизни, о которых я раньше не знала. А что с этим клоунским нарядом?

– Не знаю, Тина, это ведь был твой сон. И чудной очень даже, сказал бы я так. – Последние слова он произнес с резким шотландским акцентом.

Родители Стэнли действительно были мертвы. В их доме действительно когда-то жили мопсы с кличками Лорел и Харди. В раннем детстве родители звали его Ледком, потому что он обожал фруктовый лед.

– Может, он хоть разок нарядился клоуном в твой день рождения?

– Не было такого.

Лежа на спине, она смотрела в потолок.

– Ненавижу сны. В них всегда так: стоит тебе подобраться вплотную к какому-нибудь великому открытию или озарению, как сон переходит в бессмыслицу либо прерывается. И всякий раз, просыпаясь, ты чувствуешь себя сбитой с толку или обманутой.

Он не сказал ничего. Продолжая глядеть в потолок, она ожидала ответа. Так и не дождавшись, она повернула голову к мужу. Тот внимательно смотрел на ее плечо.

– В чем дело? На что ты уставился?

Молча он ткнул пальцем в простыню рядом с ней. Она повернулась на бок, но ничего особенного не увидела.

– Ну и что здесь такого?

– Под твоим плечом. Там надпись.

Она перевернулась на живот и приподнялась, опираясь на локти. Прямо под ней на простыне обнаружились слова, написанные на простыне черными печатными буквами. Там были слова «похищенная церковь», «Ледок», «омары», «шоколадный мусс» и другие.

Супруги выкатились из постели в разные стороны и откинули прочь одеяло. Всю белую простыню испещряли слова, написанные тем же корявым, но вполне разборчивым почерком. В том числе здесь были слова «Лорел и Харди», «лифт» и «три года». Тина и Стэнли переглянулись, слишком потрясенные, чтобы это как-то прокомментировать.

Прошло много долгих секунд, прежде чем он спросил:

– Кто такая Петра Пейджелс?

Тина пропустила вопрос мимо ушей, поскольку и сама видела здесь немало слов, совершенно незнакомых и ничего для нее не значивших. Так и не сумев отыскать в памяти какую-либо зацепку, она спросила мужа:

– А кто такая Одри Бреммер?

Он вскинул голову и с тревогой взглянул на жену. Та ткнула в имя, написанное на простыне:

– И еще мар… мит? Что такое мармит?

Один-два раза в год Стэну являлась во сне Одри Бреммер. Та самая, взаимности которой он безуспешно добивался на протяжении многих лет и которая вдруг пришла к нему за три дня до свадьбы со словами: «Эта ночь принадлежит тебе». И, ухмыльнувшись, добавила: «Считай это свадебным подарком». Той же ночью в ее квартире, через несколько часов после «вручения подарка», он пробудился, встал и добрел до кухни. Там голая Одри сидела за столом и ела мармит прямо из банки. До той поры он даже не слышал о мармите, а попробовав этой темной густой дряни, не желал слышать о нем и впредь. Тем не менее ни один из его снов об Одри не обходился без появления мармита.

А как насчет Петры Пейджелс? С ней Тина, еще будучи студенткой университета, однажды занималась любовью. Она не сочла нужным поведать об этом приключении мужу, поскольку не была лесбиянкой, – и потом, у каждого ведь есть секреты, которые лучше держать при себе, не так ли?

Однако их постель была с таким подходом не согласна. По белому пространству были в изобилии рассеяны слова, имена и фразы, имеющие отношение к прошлому каждого из супругов, в том числе ко всем их секретам. Ничто не осталось без упоминания. Иные слова казались столь загадочными, что расшифровать их смысл мог только сам хранитель тайны. Однако все они без исключения были здесь, написанные крупно и отчетливо.

По мере созерцания надписей на постели каждый из них все более укреплялся в мысли, что по крайней мере часть из непонятных ему (ей) слов намекала на какие-то тщательно скрываемые тайны другого.

Оторвавшись наконец от чтения, они переглянулись. Кто заговорит первым? И что они могут сказать? Оба были озадачены и исполнены подозрений. Оба хотели немедленно, здесь и сейчас, поговорить о случившемся: возможно, общими усилиями они смогут что-то прояснить. Однако оба хранили молчание, слишком напуганные и потрясенные, чтобы обсуждать это жутковатое явление.

Занятно, что обоим практически одновременно пришла в голову одна и та же мысль – о сне. Было ли это как-то связано с тем, что они спали в одной постели?

Он подумал: во сне человек совершенно теряет бдительность. Могло ли подобное произойти оттого, что ты беззащитен и лежишь рядом с другим человеком, находящимся в аналогичном состоянии?

Она подумала: нет ничего более интимного, чем совместный сон. Даже секс не столь интимен. В этой ситуации ты полностью уязвим. Если ты ночь за ночью спишь в двадцати дюймах от другого человека, это предполагает необычайно тесную связь и взаимное доверие. Могла ли их связь спровоцировать такое?

Стараясь сохранять невозмутимость, он наконец спросил:

– Как считаешь, может, это к лучшему? Я о том, что…

Она его поняла и прервала взмахом руки:

– Я не знаю. Думаю, это зависит от того, как мы с этим поступим. Ты не хочешь рассказать мне об Одри Бреммер?

Он взглянул на возникшее из ниоткуда имя и спросил в свою очередь:

– А ты не расскажешь мне про Петру Пейджелс?

На лице Тины промелькнула виноватая улыбка, однако она промолчала.

Опустившись на колени, Стэнли уткнулся подбородком в простыню, вытянул вперед руки и начал водить ими по бесчисленным черным словам, по всем этим тайнам, которые они по разным причинам скрывали друг от друга. Синхронные движения его рук напоминали работу стеклоочистителей ветрового стекла.

– Надо полагать, здесь указано все? Все, что мы утаили. Все, что мы не знаем друг о друге. – Его руки замерли, а голова приподнялась. – Если я раскрою тебе все свои секреты, будешь ли ты любить меня по-прежнему?

С другой стороны постели Тина также встала на колени, так что теперь он и она смотрели глаза в глаза, разделенные белым полем.

– Возможно. Может, если мы поделимся всеми своими секретами, мы будем любить друг друга еще сильнее. А может статься, и наоборот.

– Это все из-за тебя? – спросил он. – Ну то есть…

Она невольно улыбнулась, потому что мгновением ранее собиралась задать ему аналогичный вопрос: что, если он наделен неким даром, позволяющим творить такие невероятные вещи?

Но, наблюдая реакцию Стэна, она уверилась, что ни один из них не мог сделать это в одиночку. Это напоминало бинарное оружие, которое вдруг активировалось само собой после тысячи ночей, проведенных ими в супружеской постели. Их сердца – или души, или что там еще – встретились где-то в загадочном царстве снов и согласились поведать друг другу все свои тайны при свете дня, будь то во благо или во вред обоим.

– А почему бы нам просто-напросто не выстирать эту простыню? Прямо сейчас унесем ее на кухню и запихнем в стиральную машину… Или вообще выбросим ко всем чертям! Купим новую. Как думаешь?

Но оба инстинктивно понимали, что эти меры не сработают. Если такое случилось однажды, это всегда может повториться, как бы они ни старались избавиться от надписей. Их неспособность утаить истории с Одри Бреммер или Петрой Пейджелс служили тому убедительным доказательством.

Нет, избежать этого было невозможно – отныне всякий раз, когда супруги проведут ночь вместе, те части их сущностей, которые стремятся открыть другому каждый секрет, каждый потаенный уголок души, найдут способ донести до мужа и жены все, что те боялись либо стеснялись поведать наяву.

По какой-то причине взаимная любовь, совместный сон и подспудное стремление к откровенности сделали их своими заложниками; и на снисхождение рассчитывать не приходилось.

Стэнли вновь протянул руку поперек постели – на сей раз с целью дотронуться до руки жены. Та, чуть поколебавшись, потянулась к нему навстречу. Постель, однако, была слишком широка, чтобы они соприкоснулись на ее середине. Его рука замерла на слове «Альфонс», а ее добралась до другого имени, тоже мужского. Имя было ей незнакомо, но теперь жест не выглядел указующим; вместо этого она быстро накрыла слово ладонью, спрятав его с глаз долой.

На свою голову

И они жили долго и счастливо… Проклятье, ведь именно так все должно было происходить! Они встретились, разговорились и полюбили друг друга, он попросил ее руки, она ответила согласием – все происходило должным образом.

Но в жизни не существует четких правил, даже если мы продолжаем на это надеяться. Хуже того, мы упрямо пытаемся следовать несуществующим правилам и нередко заканчиваем подобно ему: сидя в пустой квартире и гадая, где она находится и что делает сейчас, сейчас и сейчас, в полной уверенности, что все ею сделанное будет более эротичным, более волнующим и уж точно выходящим за рамки того, что она прежде проделывала с ним.

Он видел ее нового мужчину. Никаких сомнений. Эти двое шли по улице, держась за руки, причем ее спутник был с татуировкой и бородкой клинышком! По виду смахивает на байкера или дальнобойщика – из тех, что вечно носят бейсбольные кепи с сеточкой для вентиляции черепа.

А ведь она терпеть не могла татуировки! По крайней мере, так она говорила раньше. Он помнил ее слова: «Татуировки – это мерзость». И вот теперь она разгуливала под руку с татуированным мистером Мерзость Козлиная Бородка, в то время как ее муж сидел один в гостиной, тупо уставившись в пол.

Что еще хуже, он тосковал по всему, что ее касалось, даже по вещам, ранее его раздражавшим. По длинным черным волосам, после мытья остававшимся на белых стенках ванны, напоминая какие-то затейливые письмена. По косметике, беспорядочно заполнявшей две трети аптечного шкафчика. По ее упрямству. По приторно-ласковому голосу, которым она разговаривала с кошкой. Он тосковал по всему этому.

Чего только он не перепробовал, чтобы ее забыть: поездку на остров Бали, крепчайшую водку, службу знакомств, обращение к мудрости библейского Иова. Проблема была в том, что на самом деле он не хотел ее забывать. Не хотел выбрасывать из головы воспоминания об ее улыбке, ее длинных пальцах, ее манере насвистывать, возясь на кухне. Он был еще не готов расстаться с ней окончательно.

А сегодня была их годовщина. Четыре года супружеского счастья. Он бы повел ее в ресторан и произнес массу тостов в ее честь. Он бы купил ей подарок – что-нибудь превышающее их семейный бюджет, ну и что с того? Любовь важнее баланса счетов. А то и замахнулся бы на заграничную поездку. Выложил бы пару авиабилетов на столик в гостиной, сопроводив это торжествующим «Завтра вылетаем в Лондон!».

По мере того как он рисовал в уме эти сцены, его квартира как будто разрасталась, стремительно увеличивалась в объеме. Вскоре он уже видел себя сидящим в центре вокзального зала ожидания. Один в пустом зале. Все прочие уже расселись по вагонам перед поездкой в никуда! Составы отбывают с каждого пути!

Вздохнув, он поднялся из кресла и решил пойти выпить. Он посидит в баре, посмотрит какой-нибудь матч по телику. Что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей о ней, в то время как механизмы его мозга продолжат работать с предельной нагрузкой, прикидывая, что же ему делать с оставшейся частью своей жизни.

На улице было очень холодно, и машина упорно не желала заводиться. «Чуга-чуга-чух…» – фырчала она снова и снова при повороте ключа зажигания. И больше ничего. Он сжимал рулевое колесо, ощущая его рельефную поверхность сквозь тонкие перчатки, которые получил от нее в подарок на свой последний день рождения.

– Ну давай же, скотина, хоть ты надо мной не издевайся! Только не сегодня!

«Чуга-чуга…» И больше ничего.

Она бы сейчас наверняка сказала:

– Может, мотор захлебнулся?

Она говорила так всякий раз, когда барахлила машина, и это было единственное, что она знала об автомобилях: если сильно давить на педаль газа при запуске, мотор захлебнется бензином. Слово «захлебнуться» она употребляла при любых автонеприятностях. Он не мог удержаться от шуток по этому поводу, пока она не останавливала его сердитым щипком за руку. Как-то раз не сработал электрический стеклоподъемник, и он с самым серьезным видом спросил жену:

– Что-то там захлебнулось, тебе не кажется?..

Он ткнулся лбом в леденящий пластик руля и, уже отчаявшись, сделал последнюю попытку. На сей раз с поворотом ключа двигатель фыркнул и ожил. Слава богу!

Выезжая на улицу из двора жилого комплекса, он увидел на тротуаре своего соседа – малоприятного типа, которому жена дала прозвище Скупердяй Мистер Горчица. Неужели напоминания о ней будут преследовать его повсюду? Прозвища, которыми она награждала соседей; «захлебнувшийся мотор»; призывный клич, звеневший в ушах при проезде мимо ее любимых магазинов. Неужто он обречен вот так терзаться весь вечер?

К счастью, нет. Выбранный им бар оказался уютным и приветливым. Следующие несколько часов он чувствовал себя вновь стоящим на твердой земле. Рядом пристроилась крупная блондинка по имени Кора и начала с ним флиртовать. Ее приятель Огги не уставал заказывать выпивку, и они втроем дохохотались до застольной дружбы. Именно так все и должно происходить! Люди пьют за здоровье друг друга, рассказывают разные истории и выдают такие шутки, что у тебя глаза слезятся от смеха. Он не имел ни малейшего желания даже дотрагиваться до Коры, но был чрезвычайно признателен ей за трижды произнесенную фразу: «Ты мой тип мужчины».

Пришел его черед посетить уборную, и он уже слез с табурета, когда позади раздался мужской голос:

– Привет, Кора.

Развязно-интимный тон недвусмысленно намекал на то, что говорившему довелось провести какое-то время в постели с этой габаритной красоткой.

Обернувшись, он замер в смятении. Перед ним стоял мистер Мерзость Козлиная Бородка собственной персоной.

– Кого я вижу! Куда ты запропал? С кем водил шашни в последнее время? – В голосе Коры слышались радость и вожделение.

Их познакомили, но даже в самый момент представления мистер Женовор не взглянул на него, продолжая пялиться на пышный бюст Коры.

– Привет, как дела? – небрежно обронил он, ясно давая понять, что лично ему наплевать с высокой горки на дела новоявленного знакомца.

Ну что ж, вот он, удобный момент! Самое время выступить против этой сволочи, а заодно и против собственной никчемности, против всего им не сделанного и несостоявшегося. Смелее! Сгреби ублюдка за грудки, вытащи его на середину зала и от-джекичань за милую душу. Сделай что-нибудь!

Увы и ах. В нем не было ничего от Джеки Чана, ни единой хромосомы. Ни от Джеки, ни от Джона Уэйна. Никакой твердости, ни намека на крутизну, ни зачатка стальных яиц. Словом, ничего хорошего. Но и плохого тоже ничего – только серость и безволие. Покупайте таких по тонне за грош, сойдут в качестве уплотнителя. Он был всего-навсего самим собой, способным разве что проглотить язык, залиться краской и стиснуть кулаки, стоя лицом к лицу с человеком, укравшим у него жену.

Он покинул бар так быстро, как только мог. Весь употребленный за вечер алкоголь, вместе с его расслабляющим эффектом, испарился из организма еще на полпути через зал к выходу. Он сядет в машину и уедет прочь. Это будет хорошо. Он промчится через боль и унижение, мимо дорожных указателей и бензоколонок, которые подпитают его перемещение все дальше и дальше в никуда, – именно это было ему нужно в такую ночь.

А ведь у него был превосходный шанс – он стоял на расстоянии вытянутой руки от обидчика, но только сопел и пыхтел, впустую выпуская пар. И теперь будет ехать всю ночь напролет, один в машине, которая вновь напомнит ему о жене своим барахлящим стартером, – ну и пусть. Он промчится сквозь ночь, навстречу рассвету за лобовым стеклом. А начало нового дня всегда дарит проблеск надежды.

Стоянка перед баром была заполнена автомобилями – и это в полвторого ночи. Он позавидовал счастливым пьянчугам, оставшимся внутри. И тут же замер как вкопанный, вдруг с горечью осознав, что завидует чуть ли не каждому человеку в этом мире просто потому, что этот человек – не он сам.

Но как следует прочувствовать и переварить эту горькую мысль он не успел. За его спиной послышались шаги, затем раздался глухой звук, что-то больно тюкнуло его в область затылка, и он потерял сознание.

Сновидений не было. От первого момента острой боли в затылке он перешел сразу к моменту пробуждения.

– Черт, где это я?

Он не смог задать этот вопрос вслух, поскольку рот его был залеплен скотчем, а руки связаны за спиной.

Перед глазами была сплошная чернота, но, судя по тряске, он находился в чем-то движущемся. Услышал шум мотора. Значит, он в автомобиле. Еще через несколько секунд понимание конкретизировалось: в багажнике автомобиля. Он был связан и с заткнутым ртом ехал в багажнике автомобиля, а перед тем его оглушили ударом по затылку и натуральным образом похитили!

Он запаниковал. Начал бить ногами и ворочаться, попытался кричать сквозь клейкую ленту. Никогда прежде он не ощущал себя более живым, чем сейчас. Ничто прежде не казалось ему настолько важным, как избавление от всего этого – веревки, скотча, багажника. Если он не освободится немедленно, он просто сойдет с ума. И на сей раз он действительно старался что-то сделать, вместо того чтобы смиренно ждать своей участи. Он лягался и вертелся как мог, издавая глухое подобие воплей.

Однако ничего не изменилось. Машина продолжала движение, все его потуги были напрасны. Когда прошел первый приступ паники, он временно вернул себе способность к здравому рассуждению.

И кому же могло прийти в голову похитить именно его? Он ничем ценным не владел, никого важного не знал и вообще не имел никакого значения в этом мире. Откуда Красным бригадам, Арийским братствам, Сияющим путям и прочим головорезам знать о самом факте его существования? Может, ему впору возгордиться по такому случаю?

Или то были злобные арабы, горящие жаждой мести и сцапавшие первого злосчастного американца, подвернувшегося им под руку? Или садисты?! Они завезут его подальше в лес со специальным чемоданчиком, полным… всякой всячины, и, когда его останки обнаружат, даже бывалые спасатели будут отворачиваться, не в силах вынести столь жуткое зрелище. При этой мысли он снова забился в истерике.

К худу ли, к добру ли, но вскоре после того, как его накрыла новая волна паники, машина резко остановилась. Одна за другой хлопнули дверцы. Голосов слышно не было. Зато он услышал шаги. Где-то совсем рядом скрежетнул, поворачиваясь в замке, ключ, и крышка багажника поднялась. В лицо ему ударил ослепляющий свет фонаря.

– Вылезай оттуда!

– Как он вылезет? Он же связан.

– Ах да.

Судя по выговору, американцы. И голоса как будто знакомые.

В следующий миг он был рывком поставлен на колени, а затем грубые руки, взяв за подмышки, выдернули его из багажника. Все еще ослепленный ярким светом, он не мог разглядеть похитителей.

Его швырнули на землю. Оцепенев, он ждал, что последует дальше. Последовал удар ногой в бок. Сильный пинок, однако не убийственный.

– Оставь. Не надо этого.

– Почему бы нет? Ты же сам видел, как он там позорно обделался.

Да, голоса определенно знакомые. Не боль и не страх сейчас были на первом месте; его мозг занимала только одна мысль: «Чьи это голоса?»

Зрение понемногу восстанавливалось. Он интенсивно заморгал, стараясь ускорить процесс. Вот уже стали различимы две, затем три пары ног. Одна пара была в кроссовках – точь-в-точь таких же, какие он сам носил в юности: черно-белые «конверсы» с высоким верхом.

– Сними скотч, пусть себе треплется. Теперь не важно, услышит его кто-нибудь или нет.

Рядом кто-то язвительно рассмеялся. Обладатель кроссовок шагнул вперед, нагнулся и одним резким движением отодрал ленту.

И сразу же вслед за скотчем с его губ сорвался пронзительный вопль. Но причиной была не боль. Он кричал потому, что узнал в нагнувшемся человеке самого себя!

В семнадцать лет. Семнадцатилетний он, в «конверсах», потертых джинсах с заплатками, пришитыми его мамой, и ярко-оранжевой тенниске, подаренной его подружкой как раз на семнадцатый день рождения.

– Сюрприз, говноед! С возвращением!

Юнец распрямился, уперев руки в тощие бедра. С той поры он порядком погрузнел. А ведь когда-то он носил брюки с обхватом пояса всего в тридцать два дюйма. Славные были деньки.

– Теперь взгляни сюда, – прозвучал другой голос, более низкий, но тоже принадлежавший ему.

Мы зачастую удивляемся, слыша себя в магнитофонной записи. А он в течение каких-то тридцати секунд услышал со стороны свой голос в двух разных вариантах – из далекого и из близкого прошлого.

Заранее страшась того, что увидит, он перевел взгляд на второго мужчину и тотчас опознал в нем относительно недавнего себя. Такую прическу он носил несколько лет назад. И еще этот аляповатый блейзер в красную клетку. Жене он почему-то нравился.

– Понял, кто мы такие?

Он и без того был ошеломлен, а этот вопрос добил его своей нелепостью. Но надо было как-то среагировать, и он ограничился кивком. «Недавний он» кивнул в ответ.

– Это хорошо, а вот я долго не мог понять.

– А я врубился с первой секунды, – гордо заявил тинейджер.

– Может, заткнешься, наконец? Если ты такой умный, как ты очутился здесь?

Сидя на земле, он наблюдал за двумя ранними ипостасями самого себя. Было очевидно, что эти двое терпеть не могут друг друга.

– А ты чего зенки пялишь? – накинулся на него юнец, стараясь говорить как можно более страшным голосом.

Но сидевший на земле человек знал, что это блеф. Он помнил, как в свои семнадцать лет прилагал массу усилий к тому, чтобы выглядеть крутым чуваком. В ту пору он тусовался с компанией отморозков, колючих, как кактусы, и опасных, как ручные гранаты на взводе. Он вовсе не был крутым, но соображал неплохо и сумел внушить остальным, будто он свой в доску, – и одного этого было достаточно, чтобы без лишних проблем прожить те непростые годы.

С головой он дружил всегда, но сейчас, оказавшись в столь немыслимой ситуации, впервые в жизни понял, что обретенное таким путем ощущение достаточности может быть обманчивым. Ибо, при всей его изворотливости, расчетливости, лжи и притворстве, по прошествии лет что он имел в итоге? Жену, бросившую его ради другого; должность клерка среднего звена в конторе, интересной разве что своим названием; квартиру с видом на магазинчик уцененных ковров и паласов. В их конторе недолгое время проработала одна шустрая дамочка, которая как-то мимоходом обронила: «Я вытрахалась из низов на средний уровень». Тогда эта фраза показалась ему забавной, но не более того. И вот теперь, настигнутый безжалостным прозрением, он осознал истинный смысл этих слов. Ведь и он сам схожим манером «выхитрился» на средний уровень, но лишь затем, чтобы застрять здесь навсегда.

– Аллилуйя! Наш приятель узрел свет истины, – объявил тинейджер.

Тот, что постарше, помог ему подняться на ноги (с громким щелчком коленных суставов) и сказал:

– Добро пожаловать в клуб.

Зрение теперь уже восстановилось полностью, и кровь застыла в жилах от того, что он увидел на ночной проселочной дороге.

Их здесь было полным-полно. В кроссовках и майках, в двубортных костюмах, в шортах-бермудах, в форме детской бейсбольной лиги. Постриженные на разный манер, с лицами, варьирующимися от очень худых до уже начинающих расплываться.

И все это был он.

Лишившись дара речи, взирал он на собственные ипостаси. Они походили на ожившие фотографии из семейного альбома. Тут присутствовал он в семь, двенадцать, семнадцать, девятнадцать лет. Расклешенные брюки и длинные ногти были из того периода, когда он сразу по окончании колледжа упорно пытался освоить игру на гитаре. А вот свежий порез на руке, полученный им при падении с велосипеда, – сколько ему тогда было? Одиннадцать?

Они толпились на узкой проселочной дороге в два часа пополуночи – разные версии одного человека, глазеющие на новенького либо тихо беседующие между собой. Он не слышал, о чем они говорили, но знал, что речь идет о нем. Лица их выражали всю гамму чувств – от искренней радости до полного неприятия и отвращения.

Ему пришлось напрячь остатки сил, чтобы шепотом выдавить из себя пару вопросов, обращенных ко всем и ни к кому конкретно:

– Что это значит? Почему я здесь?

– Потому что с тобой все кончено. Твое время истекло, да ты и сам уже это понял, – сказал семнадцатилетний. – Потому что теперь ты подобен всем нам: использован и выброшен, как сигаретный окурок.

Недавний он сочувственным жестом положил руку ему на плечо:

– Это правда. Мы все здесь – один и тот же человек, но этот человек все время растет, или стареет, называй как хочешь. Каждый из нас – это всего лишь один этап. А когда твой этап пройден…

Семнадцатилетний подвинул его плечом:

– Отвали, я объясню популярнее, а то тебя слушать – со скуки сдохнешь. – Он приблизил лицо почти вплотную к лицу новичка. – Человеческая жизнь подобна пачке сигарет. Все очень просто. В пачке двадцать штук, так? Ты выкуриваешь одну, остается девятнадцать. А что ты делаешь с чинариком? Бросаешь на землю и забываешь о нем – мол, сам догорит и погаснет. Да только мы не гаснем, хотя об этом никто не догадывается, пока сам не попадает сюда. Вот как ты сейчас. В том и состоит великая тайна жизни. Все мы… – юнец описал рукой широкую дугу, охватывая присутствующих, – все мы в одной пачке. Одна жизнь. Один человек. Но ты понимаешь это лишь после того, как тебя докурили и выбросили. А тогда уже слишком поздно.

– Значит ли это, что я – то есть ОН – умер?

– Нет, конечно же! Не будь таким эгоистом. Он только что прикурил новую сигарету от твоего чинарика.

Похоже, эта фраза особенно нравилась семнадцатилетнему и кое-кому из прочих, судя по взрыву идиотского хохота.

Все еще отказываясь верить, он посмотрел на недавнего себя – единственного в этой компании, кто проявил к нему сочувствие. Но тот ограничился кивком, подтверждающим слова юнца.

Он оглядел толпу – повсюду был он сам в разные периоды жизни. Значит, все так и есть. Иных объяснений просто не существовало.

– А что случится со мной, то есть с НИМ?

– Нам-то откуда знать? – сердито откликнулся кто-то, плохо различимый в темноте. – Все, что мы можем, – это сидеть и ждать, когда наша компания пополнится очередным отбросом вроде тебя. Балдежно, да?

«Балдежно»? Господи, он уже и не помнил, когда в последний раз слышал это дурацкое словечко. Может, в семидесятых? «Балдежный прикид», «обалденные сиськи», «нехило прибалдели субботним вечерком»…

Караул, спасите!

Так началась первая ночь по эту сторону его жизни, но в конечном счете все оказалось не так уж плохо. Мальчишка-бойскаут – то есть он сам в бойскаутскую пору – развел костер. Другой (в пижаме) притащил коробку с хот-догами и пончиками. Семнадцатилетний не выпускал из рук любимый нож с выкидным лезвием, вскрывая банки и кромсая все подряд. Многие из них расселись вокруг костра, угощаясь и болтая о том о сем. Некоторые легли спать, в первую голову самые младшие. Кто-то попытался подбить остальных на исполнение хором старых шлягеров, но кто-то другой сказал ему заткнуться – далеко не все тут знали эти песни.

Во многом это напоминало встречу однокашников – самую необычную и грандиозную из всех подобного рода встреч. У новенького, конечно же, имелся миллион вопросов, поскольку он так много всего успел позабыть. А у них имелся ответ на каждый из его вопросов. И он как будто заново находил маленькие сокровища, казалось уже безвозвратно утерянные в житейской суете.

После нескольких часов такого общения у него наметились свои симпатии и антипатии среди присутствующих, что вполне естественно. Кто из нас любит себя самого во всякое время и во всяком виде? Он всегда боялся смерти, но если финал его жизненного пути оказался таковым, это было еще терпимо. Пикник на природе и воспоминания в разновозрастной компании…

Впрочем, нет! Это было ужасно, чудовищно! Это напоминало ожидание Годо, только вместо Годо (или вместо бога) он мог дождаться лишь появления очередной версии самого себя – и сколько еще таких ему предстояло увидеть?

А когда первые лучи солнца пробились сквозь кроны леса – и ни минутой ранее, – новичка угостили последним сюрпризом. Ему приказали садиться в машину. К тому времени он был настолько измотан и опустошен, что безропотно выполнил бы любое распоряжение.

Обратно в город его везли уже другие. Семнадцатилетний исчез в лесу несколькими часами ранее, а второй похититель баюкал на коленях самого себя в младенческом возрасте.

В молчании они проезжали по знакомым улицам. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, тупо глядя на то, что еще вчера было его повседневной жизнью. Они миновали его дом, место его работы, лужайки, где он перекидывался с приятелями бейсбольным мячом, церковь, где он венчался.

Никто не произнес ни слова до того момента, когда машина затормозила перед домом, в котором, как ему было известно, теперь обитала его жена вместе с мистером Козлиная Бородка.

– Нет, я не хочу…

– Ш-ш-ш! Сиди и смотри, – прошипел водитель, и они снова погрузились в молчание.

Через несколько минут к дому подкатила синяя «тойота-королла», из которой выбрался козлобородый. Сразу стало ясно, что он сильно пьян, а блудливая улыбочка на его физиономии говорила о том, что этой ночью он гульнул по полной. Быть может, с Корой из того бара? Хотя какое это имело значение? Нетвердой походкой он двинулся в сторону крыльца.

После всех потрясений этой ночи новичок еще нашел в себе силы рассвирепеть.

– Гад! – яростно выдохнул он.

И тут случилась удивительная вещь: татуированный мерзавец вдруг остановился и провел рукой по своему затылку, словно почувствовав близость чего-то загадочного и очень неприятного. Он стоял к ним спиной, но потом медленно развернулся.

Увидев лицо мистера Мерзости, новичок замер с разинутым ртом. Ибо это было его собственное лицо – козлобородый оказался еще одной ипостасью все того же человека! Разница была лишь в бороде, татуировке и прикиде. На каком-то из поворотов судьбы он сильно изменился: связался не с теми людьми или попросту деградировал, а скорее всего, и то и другое. Как это могло случиться? Он и помыслить не мог, что когда-нибудь докатится до такого состояния. Однако живое свидетельство находилось всего в дюжине шагов от него, с рукой на затылке и мучительным сомнением в пьяных глазах.

Одновременно обманутый муж понял, что жена его не обманывала и не покидала. Просто сейчас она любила его в образе мистера Мерзости. Да она что, спятила? Все в облике этого типа ассоциировалось с непристойными шуточками, стоптанными ковбойскими сапогами, дешевым пивом и глючащим телепультом. Хуже того, по всем признакам, он этой ночью изменил единственной женщине, которую когда-либо любил. И как часто он это проделывал? Как он смел так с ней поступать?

Скрипнув зубами, новичок начал выбираться из машины, но водитель схватил его за руку и втянул обратно.

– Ты не можешь вмешаться. Так нельзя. Мы привезли тебя сюда только для того, чтобы ты увидел все своими глазами и понял, что жена тебя не бросала. Точнее, тебя нынешнего она бросила, но…

– Почему я не понял этого раньше, когда видел его в баре? Почему я не опознал его тогда?

– Ты не мог его опознать до встречи с нами, когда у тебя открылись глаза.

Он был взбешен, убит горем, но одновременно испытал и некоторое облегчение. Во всяком случае, жена от него не ушла, и в другой дом они переехали вместе.

Он разглядывал везучего забулдыгу на улице и ненавидел его так сильно, как никого другого в своей жизни. Притом отлично сознавая, что ненавидит в нем самого себя.

Но затем его осенила благодатная мысль, и лицо засияло под стать утреннему солнцу за окнами машины. Повернувшись к водителю, он спросил, указывая на козлобородого, который меж тем возобновил движение к дому:

– Рано или поздно он также выйдет в тираж, да?

Водитель понимающе улыбнулся – той самой улыбкой, которая была характерна для него на всех этапах жизни.

– Разумеется. И ты, если будет желание, сможешь лично взять этого гада в оборот, когда придет его срок.

– Урыть гада! – внезапно гаркнул их спутник с заднего сиденья, подняв сжатый кулак на манер салюта «Черных пантер» шестидесятых.

Двое сидевших впереди почувствовали себя неуютно, отвернулись друг от друга и стали смотреть в никуда.

Баран в волчьей шкуре

Взгляните на эту шляпу. Дряннее не придумаешь, верно? Лично вы не надели бы такую под страхом смерти, не так ли? Хотя зря я так выразился, учитывая мое нынешнее положение…

Я наткнулся на нее в дешевой лавчонке на 14-й улице. В одном из тех заведений, что шеренгами стоят вдоль тротуаров, как перезрелые шлюхи на панели, торгуя всяким хламьем – майками с надписью «Да, я Элвис», игрушечными роботами, двадцатидолларовыми магнитофонами и так далее.

Но я был в подходящем настроении, понимаете? Выдался погожий денек – в самый раз для прогулки. Все утро мы с Мэри провели в постели, и не впустую провели, можете мне поверить. А теперь мы шагали по 14-й улице, глядя на афиши и прикидывая, какой фильм посмотреть. И тут я вижу эту уродскую шляпу на лотке перед магазинчиком «Все за два доллара». Беру ее двумя пальцами, как будто она завшивела или пропиталась радиацией.

Надеваю шляпу и обращаюсь к Мэри, которой чувства юмора не занимать:

– Как по-твоему, мне идет?

Она прохаживается туда-сюда, рука на бедре, разглядывая меня так, будто я музейная Мона Лиза, и потом говорит:

– Ты в ней выглядишь как большущая яичница с ветчиной, когда я адски голодна. Ты и эта шляпа созданы друг для друга, мой милый.

Ясное дело, она хохмила. Если бы она сказала это на полном серьезе, я бы отвесил ей плюху, потому как в натуре такая шляпа не может прилично смотреться ни на одной живой твари, это факт.

Я начинаю вертеться и позировать, как модель. Мэри хохочет, и этот день обещает быть чуть ли не самым счастливым за весь год.

– Беру, – говорю я.

– Классная идея! – Она заливается вовсю, прикрывая ладошкой свой большой поцелуйный рот, и я люблю ее больше, чем когда-либо.

Итак, захожу я в лавчонку и кладу шляпу на прилавок перед продавцом-азиатом. Чую странный такой запах. Типа никогда раньше такого не чуял. Вот что меня удивляет в этом городе, когда попадаешь на всякий восточный народ, арабов там или еще кого. С греками все вроде ништяк. Перекупив забегаловку, они только и делают, что меняют название на «Спарта», или «Афины», или «Зевс» да начинают подавать кофе в бело-голубых чашках с картинками греческих статуй. Еда по большей части остается прежней – хаш из солонины, бургеры и все такое.

Но с другими восточными людьми дело иначе, даже если они обретаются здесь уже много лет. В их заведениях чувствуешь себя так, словно вдруг очутился за океаном. Или вообще черт знает на какой планете. Типа как в «Стартреке». Как-то раз меня занесло в арабский магазин, а там, куда ни глянь, все были в белых балахонах с головы до пят, можете себе представить?

В таких местах удивляют не только запахи. На стенах там висят календари с какими-то дикими каракулями, по углам их детвора лопает невесть что, и чуть ли не у каждого там пустой взгляд, словно они под кайфом или крепко приняли на грудь. Понимаете, о чем я?

Может, это и в порядке вещей, но я так считаю, что, если вы приезжаете в другую страну, особенно в Америку, вы должны подстраиваться под здешнюю жизнь, раз уж тут осели. А если у вас в каком-нибудь Ираке все было прекрасно, почему вы не остались там? Я не против того, что кому-то нравится фалафель, но не называйте себя американцами, если жрете эту фигню трижды в день, да еще палочками вместо нормальных вилок.

Ну вот, значит, вхожу я внутрь, чтобы заплатить за шляпу, а узкоглазый этаким китайским мопсом тявкает из-за прилавка: «Тьфа тёлляр!» – как будто я сам не могу прочесть надпись на его вывеске. Прикиньте, я, наверное, единственный идиот во всем Нью-Йорке, готовый отвалить ему пару баксов за это убожество. Но когда он протявкал это таким манером, будто я жалкий попрошайка или задумал его ограбить, меня это сразу взбесило. Мелкий гаденыш в майке с Майклом Джексоном, торгующий барахлом типа розовых кукол, тряпичных портретов Мартина Лютера Кинга, золотистых пластиковых гондол с часами, которые не ходят… Ему бы пасть на желтые коленки с благодарственной молитвой за мои два «тёлляра», как с куста упавшие. Так ведь нет же, гавкает так, будто я перед тем стибрил его кровные баксы и он требует их обратно!

А ведь все начиналось как шутка. Мы гуляем, я замечаю шляпу, Мэри хохмит, мы с ней смеемся…

Но теперь я уже зол. Мне бы плюнуть на шляпу, развернуться, уйти и гулять себе дальше, но этот тип уже испоганил мне чудесный день – кому такое понравится? Я достаю деньги и бросаю их на прилавок. Одну из бумажек подхватывает сквозняк, и она падает на пол рядом с ним. Он не двигается.

– Мне нужен чек.

– Что?

– Мне нужен чек на мои два доллара.

– Нет чек. Твоя теперь иди.

Тут я мог бы начать третью мировую войну, но мелкий паразит и так уже отнял слишком большую часть моей жизни. Это Мэри так говорит – не давай никому влезать в твою жизнь больше, чем тебе самому это необходимо; и она права. Так что я говорю ему: «Ва фонгу» – и выхожу из лавки со своим приобретением.

По ходу соображаю, что было бы нехило нарисоваться перед Мэри с этой шляпой на кумполе, и надеваю ее уже в дверях. Но сразу после того обнаруживаются две странности. Первая: Мэри нигде не видать. Я смотрю вдоль улицы влево и вправо; ее и след простыл. Надо сказать, что Мэри – девчонка на редкость надежная. У нее, конечно, есть свои заморочки, но с пунктуальностью все путем. Если она пообещает быть там-то или там-то к десяти часам, она там будет минута в минуту. По ее словам, все дело в знаке – она Стрелец. Но сейчас ее нет на месте, хотя только что она была здесь. Фигня какая-то.

Озираясь в ее поисках, замечаю помпезный «кадиллак», припаркованный в аккурат напротив лавки. Лимузин миль девять в длину. Задняя дверца открыта, и рядом, положив на нее руку, маячит черный парень в шоферской форме. Он глядит на меня и лыбится во весь рот. Вот еще одна странность. Однако мне он до лампочки – я все гадаю: куда же делась Мэри?

И вдруг слышу рядом:

– Это он! О боже, это он!

Я в тот момент смотрю налево, а кричат справа, и пока я поворачиваю голову, ко мне подлетают три смазливые девицы латинского типа.

– Подумать только! Не могу поверить! Это же Рикки! А-а-а-а-ах!

– Привет, но я, вообще-то…

– О, я так хочу тебя поцеловать! Пожалуйста, можно тебя поцеловать? Я люблю тебя, Рикки!

– Что?!

Девица тянет на семерку по десятибалльной шкале, и я думаю: ладно, если хочешь меня чмокнуть, валяй. Но тут ее подруга, которая вообще за девятку зашкаливает, оттесняет ее в сторону, хватает меня за шею и впивается поцелуем. Натурально всаживает мне в рот свой язык, как штепсель в розетку. Я вообще в шоке, стою как столб. Ну типа того. Поцелуй что надо, смачнее не бывает, но язык у нее безразмерный, забивает мне всю носоглотку, и я начинаю задыхаться.

– Эй, эй, хватит уже! Оставьте его! – Шофер цапает «девятку» и отрывает ее от меня – жестко, без церемоний.

Но ей, похоже, все пофиг, она и с дистанции таращится на меня так, что пар из ушей валит. Третья девчонка, тоже ничего себе, под шумок пытается подобраться ко мне сбоку, но шофер ее отсекает и говорит мне через плечо:

– Думаю, пора отсюда уезжать, сэр. А то через минуту их будет уже тьма-тьмущая.

Я не врубаюсь, что за чертовщина происходит, но вроде пока опасности нет, так что деру давать незачем. Где же Мэри? И с чего так разбушевались эти девицы? Стоит ли мне ехать невесть куда с этим черномазым? И главное, при чем тут я? За кого они меня принимают?

Вспоминается случай с моим приятелем, Дейвом Пеллом, который однажды днем шел по улице, и вдруг к нему подлетает какой-то чувак и просит автограф. Дейву жалко, что ли? Черкает на бумажке свое имя и протягивает чуваку. Тот глядит на бумажку и начинает вопить: «Не придуривайся, пиши свое настоящее имя!» Дейв объясняет, что это и есть настоящее. Но тот уперся: мол, нечего врать, уж я-то тебя узнал, Элтон Джон! Дейв и впрямь слегка смахивает на Элтона, но спутать одного с другим можно разве что безлунной ночью в неосвещенном переулке. Под конец эти двое так распсиховались, что Дейв едва не втоптал чувака в асфальт…

Я начинаю думать, что здесь та же история – то есть меня с кем-то спутали, – и когда шофер вежливо подталкивает меня к лимузину под истошные вопли девиц «Побудь с нами!», ору им в ответ:

– Да кто я такой, по-вашему?

– Рикки!

– Мы без ума от тебя, Рикки!

– Сделай мне ребенка! – кричит «девятка».

Такие вот дела: средь бела дня на 14-й улице какая-то девица прямо-таки требует, чтобы я сделал ей ребенка.

– Рикки! Рикки Прусек!

Я уже одной ногой в машине, когда кто-то из девчонок выкрикивает фамилию. Я останавливаюсь. Ну да, это мои настоящие имя и фамилия: Рикки Прусек. Стало быть, никакой ошибки – они все рвутся с поцелуями именно ко мне. Но почему?

Прежде чем я успеваю спросить, шофер дает мне последний толчок, и я вваливаюсь в салон – просторный, как в «Боинге-747». Но этим дело не заканчивается: девицы облепляют окна «кадиллака» и ставят засосы на стеклах, покрывая их пятнами помады. А потом, прикиньте, одна из них задирает кофточку и припечатывается к окошку голыми сиськами. Ну и дела! Я начинаю заводиться. Надо бы прихватить штучку-другую с собой, но уже поздно – шофер трогает с места и продавливает бампером кольцо моих поклонниц. Я оглядываюсь и в заднем окне вижу ту еще картинку – самую клевую с тех пор, как я листал прошлый номер «Пентхауса».

– Ты это видел? – спрашиваю я, ловя взгляд шофера в зеркале.

– Да, сэр.

– Я без понятия, что все это значит.

Он отвечает лишь коротким смешком и снова переводит взгляд на дорогу.

– Я завернул ненадолго в ту лавку, а после все пошло наперекосяк, – говорю я то ли ему, то ли самому себе. Без шуток, у меня к той минуте уже начинает плыть крыша. – Кстати, куда мы едем?

– На презентацию книги, сэр. Там тоже будет столпотворение. Я слыхал, очередь за автографами начала выстраиваться с раннего утра.

– Какая еще книга?

Он опять вежливо фыркает – типа экий вы шутник, сэр, – и дальше молчок. Ладно, не каждый день тебя катают в шикарной тачке, и я думаю: чего бы и не прошвырнуться, а на месте будет видно, что к чему.

В тачке всяких прибамбасов немерено: тут и мини-холодильник, и телефон, и телик со встроенным видео. И вся отделка в голубых и синих тонах. Вспоминаю, сколько раз я пытался хоть что-нибудь разглядеть внутри проезжавших мимо тонированных лимузинов.

– Значит, вот оно как тут… – говорю я и открываю холодильник, а в нем есть все, что душа пожелала бы выпить, пока ты едешь по Нью-Йорку без малейшего понятия куда и зачем. Я достаю бутылку пива – «Дос Экос», не хухры-мухры – и откидываюсь на спинку сиденья.

Мы сворачиваем влево на Парк-авеню и катим дальше. Город мелькает за окнами, а я попиваю пивко – чем не жизнь? Видели бы меня сейчас все старые знакомые! Эй, мистер Осборн, помните, как в девятом классе вы сказали, что из меня не выйдет толку? А теперь, вшивый педик, взгляни на старину Рикки, как он рассекает по центру города на своем черном лимузине. Или гордячка Таня с вечно задранным носом. Не хочешь прокатиться в моем «кадиллаке», Таня? Как насчет бокала «Чивас ригал», чтобы нос опустился пониже? Ха-ха!

И тут меня осенило: Мэри! Наверняка это она подстроила – типа сюрприз или розыгрыш.

– Слышь, приятель! – зову я; шофер смотрит на меня в зеркале. – Это хохмочки Мэри, да? Я к тому – это ведь Мэри Дефацио тебя наняла и устроила весь спектакль?

Он пожимает плечами и лыбится, как обычно. Чем зубы скалить, лучше бы вякнул хоть что-нибудь в тему. Но это точно она, больше некому. Пусть нынче у меня не день рождения, но эта женщина и без повода может замутить такое, что мало не покажется. Вот только почему она не рядом со мной, чтобы оттянуться за компанию? И как насчет тех девиц? Уж их-то явно не она подбила на засосы. Не зря же я прозвал ее Королевой Ревности.

Какое-то время мы едем в молчании, потом делаем несколько поворотов, то влево, то вправо, и останавливается перед большим книжным магазином. Там у входа столпилось несколько сот человек – их так много, что даже копов прислали следить за порядком.

Как только толпа замечает наш лимузин, она подается вперед. Я не в курсе, что к чему, но предпочитаю не высовываться, пока кто-нибудь не подскажет мне, что делать.

Шофер вылезает наружу, обходит вокруг машины и открывает передо мной дверцу. Он улыбается и выставляет локоть, чтобы я, значит, на него оперся, да только мне не нужны чьи-то локти для таких дел, и я вылезаю без его помощи.

Это безумие. Весь мир вокруг, похоже, сдвинулся по фазе. «Рикки! Рикки!» Толпа восторженно вопит, визжит и напирает. Даже с учетом всего случившегося за последний час мне требуется несколько секунд, чтобы понять: они пришли сюда ради меня – конкретно меня, а не ради какого-то другого Рикки.

Я и моргнуть не успеваю, как два копа хватают меня под руки и тащат к входу в магазин. Добраться туда не так-то легко, нас плотно окружает толпа.

– Рикки, я тебя обожаю!

– Я твой самый верный поклонник!

– Рикки, подпиши книгу для моей мамочки. Она лежит при смерти!

– Распишись на моей голове, Рикки! Она выбрита специально под твой автограф!

– Рикки, это тебе! – Могучая толстуха на манер таранного форварда прорывается сквозь толпу, неся над головой багровый торт размером больше унитазного сиденья и с завитушечной надписью желтым кремом: «Фан-клуб Рикки Прусека».

– Прочь! – орет один из копов и бьет толстуху по рукам с такой силой, что торт куда-то улетает – я не вижу куда, потому что меня продолжают тащить к дверям.

Внутри магазина толпа еще плотнее, но копы пробиваются и сквозь нее, наконец доставляя меня к столику в глубине зала, на котором лежит стопка книг высотой в милю. Здешняя начальница, блондинка в самом соку, смотрит на меня так, словно ей невтерпеж осуществить со мной на пару все свои сексуальные фантазии.

– Мистер Прусек, это такая честь для всех нас! – Она жмет мою руку, а у самой ладошка такая мягкая и теплая, что хочется свернуться в ней калачиком и сладко вздремнуть.

Но у меня нет времени. В зале толчея и вой, все требуют скорее начинать. Ладно, сажусь я за столик с кипой книг. У меня есть только секунда, чтобы взглянуть на обложку. Там большое цветное фото моей улыбающейся физии и название: «Рикки Прусек. БЕССМЕРТНЫЙ Я».

Сказать по правде, я не большой любитель чтения, а сама мысль о том, чтобы написать книгу, так же далека от меня, как долбаная Антарктика, но что мне прикажете делать? Объявить, что я совсем не тот Рик? Боюсь, это уже не прокатит.

Мне суют в руку черный жирный маркер – и пошла кутерьма.

– Вы не могли бы написать «Для Лео Шпехта», сэр? По-немецки «шпехт» значит «дятел», вы в курсе?

Я гляжу на него:

– Взаправду, что ли?

Пишу «Задолбись, Лео. С любовью, Рикки» поперек своего фото и протягиваю ему. Он изумляется:

– Ого, автограф прямо на обложке! Как оригинально!

– Будьте добры, напишите: «Диане с любовью».

– А мне, пожалуйста, такой текст: «Дорогому другу Эду. Я навсегда запомню твой коричный тост».

– Чего? С каких шишей мне это писать? Что за хренячий тост? Да я тебя знать не знаю!

Чудила Эд, похоже, вот-вот зарыдает. И начинает униженно передо мной извиняться, вы представляете?

Так оно тянется и тянется, рука уже дрожит от усталости. Люди приносят по десятку книг, хотя разрешено не больше двух с носа. Сексапильная блондинка стоит рядом с моим столом и буравит почитателей ястребиным взглядом. Время от времени она спрашивает, не хочу ли я перекусить, не мучит ли меня жажда. Что я действительно хочу, так это сигарету, но курить здесь наверняка запрещается, и я не говорю ей ничего.

Я начинаю уже реально выдыхаться, когда перед столиком возникает та самая толстуха, что пыталась всучить мне торт. Выглядит она так, словно явилась прямиком из стивен-кинговского кошмара. Теперь я вижу, куда делся выбитый копом торт с багровой глазурью и шоколадной начинкой – он размазался по всему ее обширному фасаду. Слипшиеся волосы стоят дыбом, как будто она совала голову в сушильную машину, и дополняется это таким свирепым взглядом, что у меня сердце уходит в пятки. Она держит экземпляр моей книги, также вымазанный в торте.

– Я три дня ждала этой минуты. Вы должны подписать для меня книгу!

– Нет проблем. Что вам написать?

Но она крепко прижимает книгу к груди, как будто боясь, что я ее украду.

– Ну хорошо, я…

– Книгу для МЕНЯ! – вопит она так громко, что все в этом чертовом магазине замирают на месте.

Я не успеваю опомниться, как она отшвыривает в сторону стол. Копы пытаются ее перехватить, но слишком поздно – она уже сцапала меня за грудки.

– Ты должен подписать это для меня, для Виолетты! Ты обязан…

Копы налетают сзади и пытаются пригнуть ее к полу, но завалить такую махину непросто; к тому же она не отпускает мою рубашку, а я ничего не могу сделать при такой разнице в весовых категориях.

Хотя нет, не совсем так. Поначалу и я впрямь ничего не могу с перепугу, но, когда она притягивает меня к себе, явно готовясь чмокнуть взасос, я наношу короткий хук левой, и башка у нее гудит, как медный котел, уж поверьте. А потом магазинная блондинка хватает со стола увесистый такой степлер, размахивается и – хрясь! – вырубает багровое чудище.

– С меня хватит! Это перебор! Выхожу из игры! – кричу я и шпарю к дверям.

Зал все так же забит людьми, но они меня пропускают, хоть и не без воплей, визгов и цепляний за одежду. Рикки-и-и-и!

К счастью, лимузин стоит у самого входа, заведенный и с открытой дверцей. Я ныряю внутрь, захлопываюсь, и мы катим прочь. Гляжу назад – там все машут руками мне вслед, боже правый!

– Что это было? – спрашиваю я.

Шофер качает головой:

– Ужасно. Ужасно. Они обещали, что служба безопасности сработает на высшем уровне. Просто безобразие!

Я хочу что-то добавить, но в этот миг замечаю на полу салона свою двухдолларовую шляпу. Это наводит меня на новую мысль, и я спрашиваю черного парня:

– Скажи, кто я такой?

– Вы мистер Прусек.

– Да, это так. Но КТО я? В смысле, почему я знаменит?

– Почему вы знамениты?

– Вот именно, почему? Слушай, что я тебе скажу. Этим утром я заглянул в магазинчик, чтобы купить шляпу, а когда вышел на улицу, моя подружка исчезла, но зато меня ждал этот лимузин и в придачу какие-то чокнутые девки. Потом ты привез меня в это место, и меня чуть не затрахала книжкой бесноватая шоколадная тетка. Так что спрашиваю еще раз: почему я вдруг стал таким популярным? Что я такого сделал?

Он опять улыбается, но уже не так широко, как прежде, и я вижу, что он озадачился. Может, он решил, что я затеваю розыгрыш или что-то типа проверки на вшивость. Но по его глазам в зеркале видно, что парень начинает реально нервничать.

– Я серьезно. Что я сделал? Никаких книг я сроду не писал, это уж точно. Тогда чем еще я прославился?

– Я не уверен, что понял вопрос, сэр. Все знают, почему вы знамениты. Вы…

БАМ! Он влетает в затормозивший на светофоре желтый грузовик – судя по эмблеме, взятый напрокат в фирме «Райдер». Из кабины грузовика выскакивают два черных брата общим весом десять тысяч фунтов разъяренного мяса. Но это еще не все – на обоих майки с лозунгами, из которых ясно, что они люто ненавидят каждого белого человека на этой планете. Тот, что покрупнее, в майке «Марш миллиона черных», сжимает в лапище серебристую бейсбольную биту.

Мой водитель выбирается из машины, и я наблюдаю за тем, как дело постепенно принимает все более дурной оборот. Его шоферская ливрея наверняка не по нутру черным братьям, которые могут на это сказать: «Ты чё, прогибаешься позорно, шоферишь на белую шваль?»

Именно в таком ключе представляется мне их разговор при взгляде со стороны. Братва мрачно так нависает над моим шофером, все трое бурно жестикулируют. Громила с битой, впрочем, говорит мало, только постукивает этой штуковиной себе по ноге, вроде как готовый сию минуту пустить ее в ход. Чуть погодя его напарник – в майке «Это черное дело» и камуфляжных брюках – исчезает в кабине грузовика, чтобы вновь появиться с предметом, очень похожим на пушку. Ну вот, приехали.

Я уже четко просекаю ситуацию к тому моменту, когда мой шофер подходит к окну лимузина и стучит в него с просьбой опустить стекло. Этот иуда продался! Готов отдать меня на растерзание бандюганам, лишь бы спасти свою черную задницу!

– Хрена с два я открою, – бормочу я себе под нос. – Пусть попробуют сами сюда влезть.

Он качает головой: мол, я не понимаю, но я-то как раз все понимаю отлично. Затем подваливает мордоворот с пушкой, припадает к окну и вдруг расплывается в улыбке до ушей. Тут я вижу, что никакая это не пушка – у него в руке фотоаппарат!

И он орет так, что звуки проходят сквозь толстое стекло:

– Можно с вами сфоткаться?

Следующее, что я помню: мы стоим посреди Первой авеню, с одного боку от меня «Это черное дело», с другого «Марш миллиона черных» при бейсбольной бите, и мы все улыбаемся шоферу, который наводит на нас объектив.

Вокруг мигом собирается еще одна толпа. Такое чувство, что весь Нью-Йорк только и ждет моего появления на людях. Стоит мне где-нибудь засветиться, как тут же возникает давка.

– Это же сам Рикки Прусек! Ну и ну!

– Это Рикки! О господи!

– Не может быть!

– Очень даже может!

Я уже сыт этим по горло, прыгаю в машину и кричу шоферу:

– Гони!

Мы пролетаем пару кварталов, но я так и не успеваю узнать у него, кто я такой, когда он сворачивает к ресторану под вывеской «Секреты».

– В чем дело?

Он смотрит на свои часы и облегченно вздыхает:

– У вас тут назначена встреча. Я уж думал, не успеем.

– Встреча? Здесь? Я знаю это место, видел по телику. Здесь тусуются всякие звезды.

– Советую вам поторопиться, сэр. Опаздывать нежелательно.

Как вы помните, я этим утром собирался в киношку, а потом где-нибудь перекусить. Теперь же мне предстоит обед в любимом ресторане Мела Гибсона. Я оглядываю свой прикид – не то чтобы я забыл, во что одет, а просто для проверки. После всего случившегося этим днем я бы не удивился, обнаружив, что добрая фея превратила меня из тыквы в прекрасного принца или что-то в этом роде, да так, что сам я не заметил перемены. Но не тут-то было – я по-прежнему в своих старых джинсах и дешевой рубашке.

Что же делать? Я сперва теряюсь, но потом думаю: какого черта, я же Рикки, меня все считают знаменитостью! Значит, я могу делать все, что вздумается! И я, нахлобучив двухдолларовую шляпу, этак вальяжно вваливаюсь в ресторан.

Внутри он выглядит как подземная парковка, вы в курсе? Шлакоблочные стены, простая побелка. Зато публика не из простецких. Куда ни глянь, все либо очень красивые, либо очень богатые с виду, а в паре футов от меня за столиком сидит Джей Лено! Я потрясен, но не настолько, чтобы не заметить нацеленные на меня взгляды. Они улыбаются и кивают, как будто я не только им ровня, но еще и самый что ни на есть желанный гость.

– Наконец-то заявился! Я жду тебя уже полчаса! – звучит рядом женский голос.

Мало ли кто тут что говорит, и я не думаю, что это касается меня. Но затем острые ногти больно щиплют мою спину. Я резко разворачиваюсь, потому что терпеть не могу щипки.

Мадонна. Клянусь Богом, это Мадонна, и она смотрит в упор на меня.

– Где ты пропадал так долго, Рикки?

* * *

Спустя час я покидаю это заведение злющий как черт. Обед был хорош – то есть сама еда, – но я бы охотно уступил вам свое место за столиком. Эта дамочка все время говорила только о себе, не давая мне вставить ни слова. И не умолкала ни на секунду. Раз десять я пытался спросить, откуда она меня знает, почему я знаменит и все такое, но уж если Мадонна начинает взахлеб говорить о Мадонне, этот базар сжигает весь кислород в помещении. «Как девственница», ага.

Выйдя на улицу, я все еще слышу ее голос, звенящий в моей голове. Я обожрался деликатесами, заполучил головную боль, но так и не выяснил причину своей популярности.

А лимузина и след простыл! Я тупо стою на краю тротуара, гадая, где же моя тачка? Потом я начинаю подозревать, что никакой тачки и не было – она мне просто привиделась, как и все остальное. Прикидываю в уме так и этак, вконец обалдевший, злой и растерянный, и не могу сообразить, что делать дальше.

Наконец замечаю поблизости телефонную будку, и меня осеняет. Мэри! Позвоню Мэри, и она все мне разъяснит. Единственная толковая мысль за весь день. Я забираюсь в будку, выуживаю из кармана четвертак (слава богу, за обед расплатилась Мадонна) и набираю ее номер.

– Алло?

– Мэри? Милая?

– Кто говорит?

– Это я, Рик.

– Какой еще Рик?

– Кончай придуриваться. Или не узнала своего парня, Рикки Прусека?

– Ага, еще бы не узнать. Очень смешно, а я в таком разе Мерил Стрип.

Короткие гудки. Она бросила трубку! А у меня нет другого четвертака. Я стою перед автоматом, изрыгая все проклятия, какие только приходят в голову, когда дверь будки за моей спиной с треском распахивается.

– Какого чер… – Я поворачиваюсь, готовый вышибить дух из наглеца, кто бы там ни был, и осекаюсь.

Это я сам. И даже не один я, а целых три. И ближайший держит меня на мушке.

– Выходи, Рикки.

– Эй, да что за…

– Выходи, не то схлопочешь пулю.

Он угрожающе поводит стволом и вдруг хихикает, как девчонка. Двое других хихикают ему в тон. Приглядевшись, я понимаю, что они – это не настоящий я. На первый взгляд сходство есть – прическа и другие детали, – но, по сути, ни один из них на меня не похож. Это как подражатели Элвиса. Понимаете, о чем я? Типы с прическами и баками под Элвиса и в костюмах с блестками. Посмотришь на них, и смех разбирает: жалкие недоноски пытаются косить под Короля.

Один из них на целый фут ниже меня ростом, другой на фут меня выше, а третий так и вовсе гребаный араб. И у него в руке пистолет. А с пистолетом не поспоришь, и я делаю шаг на выход, но без спешки.

– Это он, в натуре он! Ты был прав, Хассан.

– Конечно это он. Только без глупостей, Рикки. Выходи из будки и залезай в такси.

Неподалеку припарковано желтое такси. Я иду впереди, а сразу за мной – Хассан – Рикки, который подгоняет меня тычками ствола в спину. Двое других идут за нами. Таксомотор самый обыкновенный, если не считать наклейку на бампере со словами: «Мое сердце бьется ради такс».

– Залезай.

Что мне остается делать? Я сажусь на заднее сиденье. Хассан – Рикки пристраивается рядом, а другие подделки садятся впереди. За рулем мелкий Рикки; он выруливает из кармана для парковки не торопясь, с оглядкой, как самый аккуратный водитель в мире.

– Что происходит?

Никто мне не отвечает, и мы молча проезжаем десятка два кварталов, а потом долговязый Рикки с переднего пассажирского сиденья говорит:

– Можно взглянуть на твою шляпу?

К тому времени я напрочь забыл про шляпу, которая все еще на мне. Я ее снимаю и отдаю долговязому. Тот напяливает шляпу, и все трое начинают ржать как полоумные.

– Мы сделали это! Мы его взяли!

Я не издаю ни звука.

Мы покидаем Нью-Йорк и останавливаемся где-то в районе Ривердейла, перед обшарпанной многоэтажкой, куда меня и заводят. Эти трое без умолку треплются между собой, а мне и сказать-то нечего.

Через несколько лестничных пролетов один из них достает связку ключей и отпирает дверь. Меня пропускают вперед.

Я вхожу и присвистываю от удивления. Мало того что под ногами снуют сразу шесть такс – шесть собак в одной квартире! – так еще и все стены здесь обклеены моими фотками. Десять тысяч моих фото, включая вырезки из журналов! Плюс к тому кукольные Рикки рядком на полочке, с дюжину книг «Бессмертный я» и манекен в полный рост, изображающий меня и одетый так же, как все мы четверо… Ни дать ни взять – кумирня Рикки Прусека.

– Садись.

Я присаживаюсь на дряхлый зеленый диванчик посреди комнаты. Двое садятся по бокам от меня, а третий – на пол передо мной. Собаки кучкуются вокруг него. Все молчат, и это длится очень долго. Мне сказать нечего, это факт. Тишина стоит кладбищенская, если не считать собак, которые пофыркивают и чешутся.

Наконец тот Рикки, который забрал мою шляпу, подает голос:

– Извини, что притащили тебя сюда, но по-другому было никак.

Я отвечаю кивком, стараясь сохранять спокойствие и понемногу собираясь с мыслями.

– Мы твои самые большие поклонники.

Я оглядываю загаженную комнату и мычу:

– Похоже на то.

– Мы уже много лет следим за твоей карьерой.

– Тогда, может, хоть вы мне объясните, почему я так знаменит? В смысле, что я такого натворил, чтобы в оконцовке очутиться здесь?

Они думают, что я прикалываюсь.

– Нет, я серьезно. Скажите, чем я прославился? Я очень хочу это узнать.

Хмырь с пушкой молча качает головой, а долговязый Рикки говорит:

– Я отвалил штуку баксов за твои коньки на прошлогоднем аукционе знаменитостей.

– Ну так тебя надули: я сроду не катался на коньках.

Он резко откидывается назад, как от удара в челюсть.

– А вот хамить не обязательно.

Слово берет Хассан:

– Ты даже не представляешь, насколько ты для нас важен. Мы привезли тебя сюда, потому что…

– …потому что у нас к тебе разговор, – встревает мелкий Рикки. – Тебе придется рассказать нам, как ты это сделал. Всю правду. Конечно, мы читали твою книгу, но мы-то знаем, что подобная писанина сплошь вранье и натяжки. Ты был нужен нам здесь, один, чтобы поговорить начистоту и, так сказать, найти зацепки.

– Что найти? Какие зацепки?

Я уже на пределе и начинаю вставать с диванчика. Но хмырь с пушкой велит мне сесть на место.

– Да я вообще не при этих делах! – кричу я. – Сам хотел бы понять!

Тут они встают все разом, как по команде. Я сижу на диване и смотрю снизу верх на трех фальшивых Рикки, и лица их не обещают приятного продолжения дня.

– Ты расскажешь нам всю правду, иначе тебе не уйти отсюда живым. Усекаешь? Небось думаешь, ты весь из себя такой крутой и знаменитый, а мы пыль под твоими ботинками – но только не сегодня, Рикки. Ты в наших руках и никуда не денешься, пока не…

– Но я всего лишь…

Хассан наклоняется и приставляет дуло к моему лбу.

– Хватит уже брехни, – говорит он ледяным тоном, прямо как мой незабвенный папаша, когда мне в детстве случалось крупно проштрафиться.

Мелкий Рикки снова садится рядом и кладет свою руку поверх моей. От этого прикосновения меня начинает колбасить похлеще, чем от ствола перед лицом.

– Мы и так знаем все, что ты можешь нам сообщить. Но мы хотим услышать это от тебя. Настал твой черед рассказывать правду, Рикки. Почему бы не начать с самого начала? И не спеши, у нас уйма времени.

Язык небесных сфер

Едва ее узрев, он рванул с места в карьер. Иначе и быть не могло. Шанс увидеть такое лицо дается тебе от силы пару раз в жизни, и, если ты не устремишься за ним без промедления, ты обречен. Обречен стоять перед зеркалом поздней ночью, гадая: какова же она в самом деле, та женщина? Что могло бы случиться, если бы у тебя хватило смелости ей представиться? Может, она с улыбкой согласилась бы выпить по чашечке кофе. Может, она столь же умна, сколь красива. Может, она холодна как лед. А может, она ох как горяча! Может, вся твоя жизнь круто изменилась бы с момента встречи, и сейчас ты находился бы в сотнях миль отсюда, в местах настолько прекраснее этих, что и представить себе невозможно.

Но большинство мужчин, завидев такую женщину, не пускаются в погоню, потому что они ее боятся. Ничто так не страшит мужчину, как женщина, появление которой выбивает его из привычной колеи, и он внезапно понимает, что ради нее пойдет на все, вплоть до сожжения родной матери. При этом сами женщины не верят или не сознают, что они способны одним лишь своим появлением вогнать в ступор и парализовать любого мужчину, чуть не сведя его с ума. А то и сведя полностью. Воистину, женщина может одним лишь взглядом обнулить все, что составляет саму сущность мужчины.

Итак, Этрих впервые был в Варшаве, прилетев сюда по делам. Варшава ему понравилась, как и в целом Польша. Ему также нравились энергия и энтузиазм поляков, готовых усердно трудиться, когда они в этом заинтересованы. Но больше всего ему понравились польские женщины. Они были на редкость хороши собой, а Винсент Этрих всегда чувствовал себя счастливым в присутствии красивых женщин.

Впрочем, забудьте это. Забудьте все, кроме момента, когда он стоял на перекрестке рядом с отелем, ожидая зеленого сигнала светофора, и случайно увидел ее – ЕЕ – в окне проезжающего трамвая. На пару секунд их глаза встретились, и вагон проследовал дальше. Я не буду тратить время на описание ее внешности, ибо вы и сами все понимаете. Она была подобна огромной волне, одним махом накрывшей Этриха, как только это лицо запечатлелось в его сознании. По счастью, он тогда был без спутницы. Попробуйте представить себя на месте дамы, когда ваш кавалер, элегантный мужчина средних лет, вдруг ни с того ни с сего берет резкий старт и убегает вдаль по трамвайным путям. По-прежнему в отличной форме, внешне привлекательный и жадный до удовольствий, Этрих незадолго до того в разговоре с одной женщиной определил разницу между молодыми любовниками и собой как выбор между четырехчасовым кувырканием в постели и увлекательной четырехчасовой беседой после секса.

Когда ее трамвай подъехал к следующей остановке, Этрих (дважды чуть не угодивший под колеса машин) мчался уже на последнем дыхании. Но цель была близка – трамвай с лязгом и скрежетом остановился. Еще один рывок, и Этрих его настигнет.

В этой спешке у него даже и мысли не возникло: а что он будет делать, когда окажется в вагоне? Или: что произойдет, когда он приблизится к женщине и та с подозрением взглянет на запыхавшегося потного мужчину, вдруг над ней нависшего?

«А ведь я совсем не говорю по-польски, – мог бы подумать он. – Большинство местных жителей не владеют английским – и она, вполне вероятно, тоже. Как я смогу объяснить, не зная языка, что искал ее всю свою жизнь, но понял это лишь пять минут назад? Как я скажу ей все, если не могу сказать ничего? Лицо при всем богатстве мимики – неважнецкий лингвист. Ну сколько слов можно передать улыбкой? Да, бывают улыбки приветливые и неприветливые, приглашающие и отвергающие. Но как поступить, если для объяснения тебе нужен всеохватный язык небесных сфер, а у тебя есть только глаза и руки?»

Однако времени на эти размышления не было. Двери открылись. Несколько пассажиров вышли на этой остановке, другие поднимались в вагон. Шагнув на ступеньку, он вдруг сообразил, что не имеет билета. Нет билета, нет языка общения, нет ни малейшего понятия, что делать дальше. Но такая женщина стоит любых конфузов и неловкостей. Просто подойди к ней и уповай на милость богов. Подойди к ней и…

Он подошел к ней, и язык его распух во рту до размеров тыквы. Руки плотно прижались к бокам. Она глядела в окно трамвая. Этриху показалось, что прошла сотня лет, прежде чем это дивное лицо повернулось в его сторону.

– Простите-но-мне-необходимо-с-вами-поговорить! – Он сделал типичную ошибку американцев за рубежом, почему-то считающих, что, если говорить по-английски очень громко и отчетливо, их непременно поймет любой иностранец. Но, заглянув в ее глаза, он убедился в обратном. Прекраснейшие, глубиной десять миль глаза были холодны и бесстрастны, как у ящерицы. Никакого интереса к незнакомцу – ни проблеска, ни единого шанса.

Тогда он попытал счастья на плохом, но опять же громогласном немецком:

– Ich habe sie gesehen am strassenbahn hier…[20]

Взгляд ее сделался еще холоднее. Женщина его мечты смотрела на Этриха, как смотрят на пятно, испортившее совсем новое платье. Он лихорадочно соображал, как поступить, что сказать, – а что-нибудь сделать было просто необходимо. Но, как назло, ничего не приходило в голову. Отчаявшись, он уже начал разворачиваться для позорного отступления, когда она заговорила – на безупречном британском английском, голосом, какой ни один мужчина не сможет забыть никогда.

– Почему ты преследуешь меня, Винсент? Все кончено. Я чуть рассудка не лишилась после наших с тобой разговоров на эту тему. Ты сделал свой выбор, и я с ним смирилась. Так отпусти меня теперь! Не завершай все на такой ноте. – В ее улыбке было столько печали и нежности, что он едва смог это вынести.

– Мы… э-э… мы с вами знакомы? – произнес он, растерянно моргая.

Она нахмурилась:

– Да, представь, мы с тобой знакомы! Как-никак три года прожили вместе, хоть и урывками!

Этрих был женат и жил в Сиэтле. Двадцать лет с одной женщиной, трое детей, собака. Он никогда не жил с кем-либо другим.

– Как… как вас зовут?

А вот это ей уже совсем не понравилось. Лицо ее напряглось, как сжатый кулак. Глаза сузились до щелочек. Когда она заговорила снова, голос ее был полон обиды и гнева:

– Очень остроумно, Винсент! Я, наверно, должна рассмеяться? Ты хочешь обидеть меня еще сильнее? Значит, будем делать вид, что мы незнакомы? Теперь это модный стиль? Надо же, я и не знала. В конце концов, это ведь ты хотел расстаться, и все вышло по-твоему! – Она поднялась, оказавшись идеально высокого роста (абсолютно все в ней соответствовало его идеалу). – То есть я должна притвориться, что ничего не знаю о Китти, о Сиэтле, о твоей красной «ауди»? Так? И я должна называть тебя «мистером Этрихом»? И делать вид, что не знаю о твоей манере прикусывать нижнюю губу, когда ты занимаешься любовью, и о твоей одышке? А как насчет гипертонии? Я даже могу вспомнить твои показатели, Винсент. В последнее время было сто восемьдесят на девяносто – верно? Я держу все это в памяти, потому что я очень тебя любила. Но тебе не нужна моя любовь. Тебе нужны твоя Китти, твоя красная машина и твоя беспроблемная жизнь в Сиэтле. Я не ошиблась с давлением – сто восемьдесят на девяносто?

Да! Все это было правдой! Ошеломленный, Этрих невольно сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между собой и своей богиней. Он был совершенно уверен в том, что никогда ранее с ней не встречался. Но как тогда она узнала о Китти, об «ауди», о показателях артериального давления? И даже такие мелкие, интимные подробности, как прикушенная губа…

Двери закрылись, трамвай возобновил движение. Вся сценка заняла пару минут, не ускользнув от внимания других пассажиров. И до следующей остановки он был заперт в вагоне вместе с ней.

– Откуда вам все это известно?

Она вскинула голову, яростно сверкнув глазами. Выглядело это восхитительно.

– Откуда мне известно?! Да потому, что в последние три года каждый раз, приезжая в Варшаву, ты жил со мной. Мы притворялись настоящей семейной парой. Но я больше не могу притворяться, Винсент! Я хочу жить нормальной жизнью, а от тебя этого не дождешься. Так что попытаю счастья с кем-нибудь другим.

Он был не в силах далее это выслушивать.

– Но я никогда прежде с вами не встречался!

Ее пухлые губы сжались в линию, но тут же снова приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать и в последний миг передумала. Она приблизилась к нему почти вплотную и – незаметно для окружающих – скользнула ладонью по внутренней стороне его бедра.

– Я люблю твою родинку в этом месте. Всегда считала ее нашим с тобой маленьким секретом. Вот чего мне будет не хватать.

Трамвай замедлил ход, потом остановился. Она двинулась к выходу.

– Прошу, оставь меня в покое, Винсент. Хотя бы это ты мне должен.

С ужасом и отчаянием следил он за тем, как женщина спускается по металлическим ступенькам и стремительно удаляется, ни разу не оглянувшись. Он стоял, позабыв закрыть рот, и вдруг с опозданием обнаружил, что от ее прикосновения у него началась эрекция. Глядя на свои вздувшиеся брюки, он вспомнил о родимом пятне, всегда его смущавшем. Затем быстро поднял глаза, недоумевая: как она могла узнать о родинке?

На ней было пальто нефритово-зеленого цвета. В последний раз он видел это пальто – и эту женщину, – когда она входила в подъезд дома, совершенно ему незнакомого.

Гейдельбергский цилиндр

Это началось в тот день, когда к нам прибыл новый холодильник. Огромный и серебристый, он напоминал поставленный на торец жилой трейлер. Но Рэй выбрала именно его, когда мы делали заказ несколькими днями ранее. Еще в январе я пообещал ей купить новый холодильник, как только получу прибавку к зарплате. И я сдержал обещание – на все шестьсот тридцать девять долларов.

Два натужно пыхтящих грузчика под проливным дождем внесли его в дом и, чертыхаясь, впихнули на указанное место на кухне. Они явно были не в духе, что и неудивительно – кому охота возиться с доставкой грузов в такую грозу? Когда с этим было покончено и я расписался в сопроводительных бумагах, Рэй предложила им по чашечке кофе. Оба, заметно взбодрившись, выразили согласие. В гостиной, после церемонии помешивания и снятия пробы, они поудобнее уселись на стульях, и тот, кого звали Деннис (судя по нашивке на нагрудном кармане), поведал нам довольно-таки странную историю.

По его словам, в последние дни, развозя товары по округе, они все чаще натыкались на груды мебели и бытовой техники, сложенные прямо на тротуарах. Я сказал, что не вижу в этом ничего особо странного. Оно бы и так, согласился Деннис, если бы подобные явления не наблюдались как минимум в десятке мест: кучи добротных вещей под открытым небом и никого из владельцев поблизости.

– Не совсем так, – поправил его напарник по имени Вито. – Помнишь, на Лейл-авеню мы видели мужчину и женщину, которые стояли рядом с вещами и о чем-то спорили? Да еще как спорили – чуть не до драки! Махали руками, тыкали пальцами… Словно кто-то из них выгнал кого-то из дома со всем барахлом, только было неясно, кто кого выгнал.

– Значит, только имущество, и ничего больше? Ни фургонов для вывоза, ни людей на страже?

– В том-то и странность. Горы вещей и коробок – в них, должно быть, вся домашняя утварь, – и никого поблизости. Только представьте!

Минуту-другую мы вчетвером, потягивая кофе, пытались себе это представить. Потом Деннис сказал:

– Мы видели еще одну такую же кучу сегодня, по дороге сюда. Помнишь, я еще указал на синий кожаный диван и телевизор. Боже, с виду они были новенькие, как только что из магазина! Телик с большущим экраном… И все это мокло под дождем. Конечно, времена сейчас нелегкие. Может, это просто совпадение, но я слыхал, что банки выселяют из домов многих людей, задолжавших по кредитам.

– Что, прямо пачками выселяют? Я в этом сомневаюсь, напарник, – саркастически молвил Вито, подмигивая мне.

Деннис выпрямился на стуле и метнул мрачный взгляд на коллегу:

– А у тебя есть объяснение получше, гений?

– Нет. Просто я чую: здесь что-то неладно. Сроду не видал, чтобы такие хорошие вещи оставляли на улице без присмотра. И сразу во многих местах. Да еще под дождем. Как будто весь город вдруг потянуло на дворовые распродажи.

И тут началась вторая глава этой истории, правда, тогда мы этого еще не знали. Не успел кто-либо из нас произнести еще хоть слово, как брякнул дверной звонок. Я взглянул на Рэй – не ждет ли она гостей? Она качнула головой. Кто бы это мог быть?

Я пошел к двери. И, открыв ее, сразу об этом пожалел. На крыльце стояли два типа – мокрые тюлени, да и только. При одном взгляде на таких хочется сказать: «Спасибо, не надо, что бы там у вас ни было» – захлопнуть дверь у них перед носом и вернуться к домашнему очагу.

Естественно, они улыбались. Но вы же знаете эти фальшивые улыбки. Нормальные люди, улыбаясь, не задействуют столько лицевых мышц, разве что их вынудят, приставив к спине пистолет. Одинаковые коричневые костюмы, испещренные темными дождевыми каплями. На кармашках именные беджики из ярко-желтого пластика. Белые рубашки застегнуты на все пуговицы, но галстуков нет. Прически под горшок, наводящие на мысль о католических монахах или о Битлах после очень-очень трудного дня. И еще они воняли. Мне неприятно это говорить, но так оно и было. Судя по запаху, они слишком долго проносили, не снимая, эти наглухо застегнутые рубашки из искусственного шелка.

– Доброе утро, сэр! Я брат Брукс, а это брат Зин-Зан.

– Братья как-как? Вы не могли бы это повторить? – Я предусмотрительно попятился на тот случай, если они вдруг лопнут от распирающего их энтузиазма и заляпают крыльцо своими шизоидными ошметками.

– Брукс и Зин-Зан. У вас не найдется свободной минутки? Поверьте, это может изменить всю вашу жизнь!

Я знал, к чему они клонят, и уже собрался попрощаться, но в этот миг весь дом содрогнулся от громового раската, а ливень хлынул стеной. Что мне было делать – гнать их с крыльца в этот потоп? И я сказал без всякого радушия:

– Может, зайдете в дом?

Их лица осветились, как стадион во время вечернего матча «Янкиз».

– Будем рады! Спасибо вам большое!

Ладно, раз уж заварил кашу, так не жалей масла. И я продолжил:

– Как насчет кофе? Похоже, вам сейчас не повредит.

– Нет, спасибо, сэр. Тем не менее это очень любезно с вашей стороны.

– Ну, заходите.

Они перешагнули порог, и я закрыл дверь. Оба были в черных бейсбольных кроссовках с неразборчиво написанным сбоку названием фирмы. Мне показалось странным, что святоши-надомники носят спортивную обувь. Притом в сочетании со строгими костюмами.

– Билл, кто там приходил? – крикнула из комнаты Рэй.

– Братья Брукс и Сен-Сен, – не удержавшись, отозвался я.

И знаете что? Брукс рассмеялся.

– Очень забавно, сэр. Люди часто допускают эту ошибку. На самом деле я – брат Брукс. А это – брат Зин-Зан. Он из Новой Зеландии.

– Вот как, из Новой Зеландии? Далековато вы залетели от дома. Извините за путаницу с именами. Проходите в гостиную.

Я пошел впереди, чтобы не прозевать их первую реакцию. Когда Рэй и грузчики увидели, кто идет следом за мной, на лицах всех троих появилось одинаковое выражение, означавшее «что-о-о-о?».

– Внимание всем, это брат Брукс и брат Зин-Зан. Они сказали, что могут полностью изменить нашу жизнь, – произнес я на манер конферансье, объявляющего очередной номер на представлении в Лас-Вегасе.

– Как раз то, что нужно! – не растерявшись, подыграл мне Деннис. – Согласен на любые перемены, лишь бы не таскать на своем горбу эти холодильники.

Рэй смотрела на меня так, будто я свихнулся. Мы оба на дух не переносим странствующих проповедников с их религиозными завихрениями и преувеличенным количеством зубов в улыбках. Взглядом она спрашивала: «С какой стати ты пустил их в дом?» И то верно: наше жилище понемногу начинало походить на приют для бездомных животных – этак скоро сюда набьются бродячие твари со всей округи, стряхивая дождевую воду на ее любимые ковры.

Я занял свое место за столом, но братья-святоши садиться не спешили. На сей раз, к моему удивлению, слово взял Зин-Зан. Говорил он с резким акцентом – ах да, вспомнил я, он ведь из Новой Зеландии. И каждую его фразу Брукс одобрял широченной улыбкой, искренности в которой было не больше, чем жизненных соков в пластмассовой рождественской елке.

– Мы представляем братство под названием «Гейдельбергский цилиндр». Нами руководит аватар по имени Светачадо.

– Светоч-ада? – Деннис взглянул на своего напарника, а затем на меня, поднял брови и удивленно округлил рот.

– Нет, сэр. Света-чадо. Мы верим, что мир вступает в эпоху Второй Диаспоры. Формально она начнется со сменой тысячелетий и продлится шестнадцать тысяч триста двенадцать лет.

– Шестнадцать тысяч, вы сказали? Это с перерывами или без?

Моя милая женушка поспешили сгладить неловкость, вызванную этими саркастическими ремарками.

– Может, выпьете сока? – предложила она.

– Спасибо, мэм, но мы не пьем ничего, кроме воды. Светачадо говорит…

– А кто он такой, этот Светачадо?

– Наш духовный учитель. Его избрал аватаром сам…

– Что за аватар? По звучанию смахивает на новую модель «хонды».

Брат Брукс оценил и эту реплику. Он улыбнулся – и впервые это было похоже на настоящую улыбку.

– Нет, сэр, аватар – это воплощение божества. Можно сказать, бог в человеческом обличье.

– А чем занимался мистер Светачадо до того, как стал богом?

Может, дело было в том, как Рэй это произнесла – очень серьезно и уважительно. Или потому, что мы с Деннисом в этот момент смотрели друг на друга. Как бы то ни было, едва она задала свой вопрос, нас, троих мужчин, прорвало. И еще как прорвало. Хохотали мы до исступления, до колик.

– Раньше он работал турагентом.

– Ого, неслабый карьерный скачок! – сказал я, после чего стены содрогнулись от нового приступа смеха.

Но Рэй не смеялась. Взглянув на ее окаменевшее лицо, я тотчас понял, что это значит. И осекся.

– Так во что вы, собственно, верите? Можно вкратце описать суть вашей религии?

– Мы верим в разумное регулирование квартплаты, в окна с видом на реку – если она есть поблизости – и в калориферное отопление.

В гостиной наступила тишина. Полная тишина.

– Можно повторить это еще раз?

– Пространство, сэр. Мы верим в справедливое и правильное распределение пространства. Человеческого пространства. В квартирах, в отдельных домах, где угодно. Мы верим в цивилизованное место для жизни.

– Геодезические купола, – добавил, кивая, Зин-Зан.

– Да о чем вы, черт возьми, тут говорите? Я не улавливаю вашу мысль, брат Брукс.

– Скажите, сэр, вы в последнее время не замечали на улицах города вынесенное из домов имущество? Большие кучи, которые как будто ждут, что их разберут и вывезут?

– Да мы только минуту назад об этом говорили!

– Это и есть первый признак начала Диаспоры.

– А это что такое?

– Диаспора – это разъединение и расселение людей. Насильственное расселение людей вдали от обжитых ими мест.

– Вы хотите сказать, что людей выгоняют из их домов?

– Именно так.

– Но кто? Кто их выгоняет?

– Сатана.

Я прочистил горло и бросил быстрый взгляд на Рэй. Она ответила мне взглядом, гласившим: «Только без твоих дурацких шуток!» Поэтому, вместо того чтобы пройтись насчет Сатанинской Домоуправляющей Компании, я оглянулся на грузчиков: может, кто-то из них подхватит тему?

– Выходит, все эти кучи появились на улицах потому, что дьявол вышвыривает людей из их домов? Но зачем ему это нужно?

Ответил Зин-Зан:

– Дело в том, что преисподняя переполнена, сэр, и Сатане нужно новое пространство. Он планирует освободить землю от живых и заново населить ее покойниками.

Не знаю, как другие, но я был настолько обескуражен оборотом беседы, что смог лишь тупо уставиться в пол и надеяться, что эта парочка исчезнет без следа к тому времени, когда я снова подниму взгляд.

– То есть, по-вашему, если я грешен и умру прямо сейчас, для меня не найдется местечка в аду, так что я могу в конце концов попасть сюда же и поселиться где-нибудь по соседству? – спросил Вито с интонацией, подразумевавшей: «Вы что, меня за идиота держите?»

Все еще глядя вниз, я услышал ответ, произнесенный с акцентом Зин-Зана:

– А как вы думаете, сэр, почему нынешний мир находится в таком катастрофическом состоянии? Чуть не ежедневно появляются все новые смертельные болезни, творятся новые ужасные злодейства, выходящие за пределы человеческого воображения. А чем вы объясните глубокое и стойкое равнодушие людей друг к другу? Все потому, что многие из них мертвы. У них просто нет душ. Переселение уже началось и будет продолжаться. Мертвые, возвращаясь на землю, несут с собой смерть.

Ну как прикажете реагировать на эту бредятину? А тут еще меня начало клонить в сон. Я бы сейчас охотно вылез из-за стола, поднялся в спальню и придавил подушку на часок. Мой ум был вял и утомлен, как будто принял порцию слишком тяжелой и нездоровой пищи.

– Вот как? Тогда попробуйте это доказать, братишки. – Деннис буквально выплюнул последнее слово, пародируя «черных братьев по крови». Уважительным такое обращение не назовешь, это уж точно.

Однако братья из «Гейдельбергского цилиндра» не моргнули и глазом, продолжая улыбаться, как парочка кукольных Кенов, флиртующих с куклой Барби. Потом Брукс вежливо спросил:

– Что вы имеете в виду, сэр?

Деннис нацелил на них обвиняющий палец:

– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Такие, как вы, год от года приходят к моей двери и талдычат о конце света, который наступит уже завтра. Мол, если срочно не раскаюсь, всемогущий Господь сотрет меня в порошок за грехи. «Армагеддон вот-вот придет, будьте готовы!» А знаете что? Думаю, этот армагеддон чертовски устал выслушивать трепотню вам подобных. Если вы так уверены в своих словах, дайте доказательства. Просто покажите, как оно есть. Вы тут говорили, что дьявол вовсю шерудит на земле, выгоняя покойников из их домов? Покажите мне, как он это делает!

Вито поднял оба больших пальца:

– Согласен! Покажите и мне!

Я был готов к ним присоединиться. Мне самому донельзя опротивели визитеры с безумным огоньком в глазах, пачками дешевых брошюрок и угрозами типа «Господь все видит, Он до вас доберется». Им еще хватает наглости заявлять, что я все в своей жизни делал неправильно. Мол, пора начинать пляски под их дудку для моей же пользы. Да неужто? И откуда вам все известно – вы что, следили за каждым моим шагом?

Больше всего меня раздражает их неколебимая уверенность в собственной правоте. Допустим, в чем-то они правы, но как можно быть уверенными на все сто? Сам я ничего не знаю наверняка в этой земной жизни, не говоря уже про дела небесные и пути Господни. Но я хотя бы честно это признаю. Если же послушать этих навязчивых псевдоправедников с буклетиками и приклеенной к лицу улыбкой, для них воля Божья так же ясна и понятна, как счет бейсбольного матча.

– Итак?

Не-слишком-праведные братья синхронно моргнули и снова расплылись в улыбке. Но рты их до поры остались на замке.

– И что дальше? Чем подтвердите свою правоту? Или, как обычно, посоветуете мне дождаться Страшного суда, чтобы это увидеть?

– О нет, сэр, мы можем показать вам прямо сейчас. Никаких проблем, – сказал Брукс самым будничным тоном, как будто выполнить просьбу Денниса было сущим пустяком. Типа: вы хотите, чтобы я показал вам Сатану? Или: вы хотите, чтобы я снял крышку часов и показал, как крутятся шестеренки? Вот вам разобранные часы… А вот и Сатана, полюбуйтесь. Проще некуда.

– Что за херотень вы тут несете?

Рэй напряглась, услышав крепкое словечко, но я не мог больше сдерживаться. Мое состояние было сравнимо с жарящимся на сковороде цыпленком – до того разгоряченным, что уже не может не шкворчать. Мне совсем не нравилось направление этой беседы. И я, конечно же, не верил всему здесь сказанному. А сейчас все глаза устремились на меня, как на ученика, громко пукнувшего в классе во время урока. На лицах Денниса и Вито застыло одобрительное «ха-ха!», тогда как у Рэй это было «ох, ох!», ибо она знала мой характер. «Братья» сохраняли обычную для них невозмутимость.

– И вы, сидя тут с постными рожами, утверждаете, что сию минуту продемонстрируете мне Сатану?

– Мы покажем вам доказательства, сэр. Вполне убедительные доказательства. Но для этого надо подняться на Пайлот-Хилл.

– А что там на Пайлот-Хилл?

– Доказательства, о которых вы просили.

– Какого рода доказательства?

Братья поднялись:

– Можно отправиться прямо сейчас. А если вас это не убедит, мы заплатим каждому по тысяче долларов.

В комнате повисла мертвая тишина – второй раз за последние десять минут.

– Тысяча долларов? – дрогнувшим голосом переспросила Рэй.

– Да, мэм. Мы не хотим даром занимать ваше драгоценное время.

Брукс достал из кармана и продемонстрировал пачку денег толщиной с бигмак. Боже правый, этот тип имел больше наличных, чем я видел в руках у кого-либо, не считая банковских кассиров!

Вито издал протяжный свист на низкой ноте, а потом озвучил вопрос, наверняка вертевшийся на языке у каждого из нас:

– И сколько там всего?

Брукс взглянул на пачку:

– Думаю, тысяч десять. А у тебя сколько, брат Зин-Зан?

Зин выпятил нижнюю губу и кивнул, похлопывая по своему карману:

– Десять тысяч.

– И вы, парни, таскаете с собой по десять кусков наличкой? – Изумленный голос Денниса сорвался на фальцет посреди этой фразы.

– Так принято вести дела в нашей организации, сэр. Мы хотим, чтобы все оставались удовлетворенными, какое бы решение вы ни приняли.

Вито вскочил на ноги:

– Что до меня, то я свое решение принял – идем!

Деннис последовал его примеру:

– И я с тобой. Вперед, на Пайлот-Хилл!

Рэй взглянула на меня и медленно поднялась. «Братья» уже были на ногах. Теперь стояли все, кроме меня. Дабы подчеркнуть этот факт, я скрестил на груди руки и громко хмыкнул.

– В чем дело, Билл?

– Ты прекрасно знаешь, в чем дело, Рэй! Вся эта затея – дичь несусветная. Неужели вы готовы шляться по улице в такую погоду только потому, что какие-то клоуны помахали у вас перед носом пачкой баксов? Помахали, но не дали. А как насчет такого варианта – я пойду с вами, но только если получу свою тысячу вперед. Не потом, а сию секунду. А если меня убедят ваши доказательства, я эти деньги верну.

– Это нас устраивает, сэр. Нет проблем, – сказал Брукс и без колебаний отсчитал мне от своего «бигмака» десять стодолларовых купюр. – Вот.

Он пересек комнату и вручил мне деньги.

– Эй, тогда и мне гоните баксы вперед!

– И мне тоже!

– И мне, пожалуйста, – сказала Рэй.

И это – моя скромная, стеснительная жена, которая даже не пикнет, если кто-нибудь отдавит ей ногу в супермаркетной толчее! Однако сейчас она требовала свою тысячу наряду с остальными. Я подал весьма дурной пример, но в результате каждый из нас стал богаче на тысячу баксов.

Однако вслед за тем закралось подозрение, и я присмотрелся к только что полученным долларам. Не слишком ли они свеженькие, будто прямиком из-под печатного станка? Да настоящие ли они?

– Где гарантия, что деньги не фальшивые? Вдруг вы их сами наштамповали?

В этот момент Зин-Зан отсчитывал сотенные, а Брукс вручал Вито его долю.

– Если хотите, можем по пути заехать в банк и проверить купюры. Но я гарантирую, что они не поддельные.

Я взглянул на деньги так, словно ожидал от них подсказки. Ладно, пусть это чистой воды безумие, но почему бы не принять условия игры? В этой комнате только что перешли из рук в руки четыре тысячи, и при этом никто даже бровью не повел. Словно такое случается регулярно, и сейчас пришло время очередной выплаты. По лицу Рэй блуждала неопределенная – отчасти ликующая, отчасти виноватая – улыбка.

– А как мы туда доберемся? – спросил Деннис.

– Вы о чем?

Деннис обвел рукой присутствующих в гостиной:

– Нас тут шестеро. Вы повезете нас в своей машине?

Зин-Зан покачал головой:

– У нас нет машины.

Я покачал своей:

– А у нас лишь маленький «хёндай». Двоих он кое-как вмещает, а шестерых не потянет уж точно.

– Его кондрашка хватит уже на старте, – сказала Рэй, и это была едва ли не первая ее шутка за прошедшие пять лет.

Все улыбнулись, а я испытал гордость за свою супругу. Сперва она – под стать ушлым работягам – не упускает шанс наложить руку на тысячу баксов, а теперь вот откалывает шутки. Неожиданно я увидел жену в совершенно новом свете, и мне это, пожалуй, понравилось.

– Можно поехать в фургоне, – предложил Вито.

– В вашем фургоне? Вместе со всякой бытовой техникой?

– Если что, вы с женой можете сесть в кабину к Деннису, а мы втроем поедем в кузове.

Брукс и Зин-Зан кивнули в знак согласия, и Рэй сделала то же самое. Был ли смысл спорить? Мы с женой надели плащи и вслед за остальными вышли из дому под дождь и ветер. Я огляделся по сторонам, но не увидел мебельного фургона.

– Где же ваша машина?

– Да вот же, перед вами.

Прямо перед нами действительно стоял красный фургон. Однако на его боку был нарисован жизнерадостно улыбающийся поросенок в бейсбольном кепи. При этом бедолага поджаривался на вертеле. Позвольте спросить: кому придет в голову напяливать бейсбольное кепи на жарящегося поросенка? И потом, с чего бы ему улыбаться, сидя на вертеле над огнем? Поверх этой дебильной картинки шла надпись: «Мясо Лестера», что, если чуточку подумать, также звучало не слишком аппетитно. Я сделал себе заметку на будущее: никогда не покупать мясо Лестера.

– Но это же фургон мясника!

– Он принадлежит моему дяде. Иногда я им пользуюсь, с дядиного разрешения.

– Вы доставляете товары в мясном фургоне?

– И не такое бывает. – Вито и Деннис переглянулись, ухмыляясь, как будто знали нечто, неведомое нам.

– Это уже слишком! Значит, наш холодильник перевозился вместе с мясными тушами?

– Сейчас там нет мяса. Дядя дает мне фургон, только когда он пустой.

– Допустим, но запахи-то остались. Я не хочу, чтобы мой холодильник вонял сырым мясом!

– Боюсь, нам с братом придется идти пешком, – сказал Брукс.

– Пешком? Почему вдруг?

– Потому что члены братства «Гейдельбергский цилиндр» – строгие вегетарианцы. Не веганы, но близко к этому. Мы не едим ничего мясного и избегаем контактов с мясом в любом виде.

– Что за бред? Сказано ведь: там нет мяса. Мы все вместе поедем на Пайлот-Хилл, как вы сами же предложили.

– Сожалею, но нам нельзя контактировать ни с чем, имеющим отношение к мясу. Если там есть какие-то следы или остатки, мы будем осквернены. Тут и думать нечего. Вы поедете, а мы с братом Зин-Заном пойдем пешком. Встретимся на месте.

– Дотуда целых три мили. Это займет у вас не менее часа… Погодите-ка, у меня есть идея получше: вы сядете в кабину вместе с Деннисом, а мы с женой поедем в кузове. Я не боюсь оскверниться мясным запахом. Как ты, Рэй?

Она кивнула. «Братья» переглянулись и пожали плечами в знак того, что такой расклад их устраивает. И мы отправились в путь, балансируя на ногах внутри пустого фургона и понемногу проникаясь запахом мясопродуктов. А минуты через три после начала поездки единственная тусклая лампочка в фургоне замигала-замигала и погасла. Наступил кромешный мрак.

– Так даже уютнее, а? – произнес Вито где-то поблизости.

– Ни черта не вижу.

– А здесь и видеть-то нечего. Большой пустой ящик.

– Билл? – Голос Рэй звучал слабо и как будто издали.

– Что?

– Мне страшно. Не хочу туда ехать.

– С чего вдруг? Деньги ты взяла без колебаний. – Не удержавшись, я сдобрил это замечание толикой ехидства.

– Да, но теперь у меня дурное предчувствие.

– Почему?

– Потому что эти люди слишком самоуверенны. У них карманы набиты деньгами, и они уж очень легко расстаются с тысячей долларов, чтобы подтвердить свою правоту.

– Точнее, с четырьмя тысячами.

Вито снова присвистнул:

– Четыре штуки баксов! Вы когда-нибудь носили в кармане столько налички? А для них, судя по всему, это привычное дело. Как подумаешь об этом, возникает искушение, вы меня понимаете?

И тотчас тьма вокруг ощутимо потяжелела – как и тишина, последовавшая за его словами.

– Что за намеки? – спросил я после паузы.

Вито постарался говорить небрежно, как бы между прочим, однако в его голосе проскальзывали отнюдь не шутливые нотки:

– Прикиньте сами: там в кабине рядом с шофером сидят двадцать тысяч долларов. Это куча деньжищ.

– Билл…

Ощутив прикосновение к своему локтю, я решил, что это Рэй, и ободряюще похлопал по руке, но та оказалась явно великовата для нее, – выходит, это был Вито.

Я нанес резкий – и, похоже, болезненный – удар кулаком в темноту и прошипел:

– Какого хрена! Что ты делаешь?

– Ничего, приятель. Успокойся. Здесь темно, если ты еще не заметил. Я просто пытаюсь сориентироваться.

– Убери от меня свои лапы!

Зачем ему понадобилось дотрагиваться до моего локтя во тьме? И что за криминальные намеки насчет двадцати тысяч в карманах «гейдельбергских братьев»?

– Билл?

– Что еще, Рэй?

Я произнес это сердито и грубо, а подобные интонации не услаждают женский слух. Неудивительно, что ее ответ хлестнул по мне, как струя из огнемета.

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Билл Галлатин! Мне все это очень не нравится. Я хочу вернуться домой. Пускай они забирают свои деньги, мне все равно. Я хочу вернуться домой сейчас же!

– Дорогая, придется подождать, когда они остановятся и нас выпустят. До тех пор мы мало что можем сделать.

– Но мы уже должны быть на месте. Это ведь недалеко. Почему мы так долго едем?

Я сделал глубокий вдох и облизал губы, что обычно делаю, когда стараюсь сохранить спокойствие. Заговорил я лишь после того, как почувствовал, что вполне себя контролирую:

– Я не знаю, почему мы еще не на месте, дорогая. Все-таки Пайлот-Хилл находится на другом конце города. Туда так быстро не доберешься.

– Но я хочу выйти сейчас же! Здесь гадко и жутко.

– А ты рассчитывала на что-то другое, залезая в темный мясной фургон?

– Я не об этом.

– Тогда о чем ты, Рэй? – Я вновь потерял самообладание, и вопрос прозвучал раздраженно.

В следующий момент моя милая женушка разрыдалась, поскольку была очень напугана; и одновременно я осознал свою вину во всем происходящем. Ведь это я менее часа назад впустил в наш дом Брукса и Зин-Зана. А до их появления все было прекрасно – мы обзавелись новым холодильником и, попивая кофе, непринужденно болтали с работниками службы доставки.

Но прежде чем я успел что-либо сказать, фургон замедлил ход, а потом резко затормозил, застав нас всех врасплох, судя по возмущенным крикам во тьме. Вито заорал: «Эй вы, там!» – Рэй взвизгнула, ну а мне было не до возгласов – лишь бы устоять на ногах. Моя мама говорила: никогда не поднимайся с сиденья в ту минуту, когда автобус поворачивает на перекрестке. Теперь я мог сделать дополнение к этому правилу: никогда не занимайся эквилибристикой в темноте. Не видя ничего вокруг, я месил руками воздух, пытаясь найти какую-нибудь опору.

И на свою беду, я кое-что нашел.

Это кое-что оказалось теплым и лохматым – и оно лизало мою руку в темноте! Сама же темнота еще больше сгустилась одновременно с наступлением тишины, которую нарушали только смачно хлюпающие звуки.

– Черт!

Отдернув руку, как от огня, я вновь задел что-то теплое и лохматое, шарахнулся от него и потерял равновесие. Долго-долго я падал навзничь, не зная, что там сзади, но зато отдаляясь от невидимого лизучего языка, а это было важнее всего.

Приземлился я на копчик – одно из тех падений на чувствительнейшую часть спины, когда у тебя перехватывает дыхание и дикая боль отдает в голову вплоть до мочек ушей, чтобы затем скатиться вниз и угасающим эхом разнестись по всему телу.

Когда боль начала слабеть и я снова смог вдохнуть воздух, я позвал:

– Рэй!

Ответа не последовало.

Я позвал:

– Вито!

И снова никто не откликнулся. Похоже, я был один во тьме, если не считать твари, лизавшей мне руку.

– Мистер Галлатин? Меня зовут Светачадо. Теперь я буду вашим проводником.

* * *

Голос прозвучал у самого моего уха. Так близко, что ближе некуда. Я в тот момент сидел на полу фургона. Тембр голоса был приятный – ровный и низкий, – но услышать его так внезапно и так близко среди непроглядного мрака… Знаете, какой была моя первая мысль? Самая первая?

«Он что, карлик?»

Интересно, он стоит прямо или наклонился к моему уху? Каких он размеров?

Вот что меня в тот момент волновало. Не «кто – или что – это?» и не «откуда он взялся рядом со мной?», а «каких он размеров?».

Я попытался отодвинуться в сторону.

– Не бойтесь, – сказал голос.

– Держись от меня подальше! Где остальные? Где Рэй?

– С ними все в порядке, не волнуйтесь.

– Докажи!

– Билл, мы в порядке.

– Рэй? Это ты?

– Да, милый, не беспокойся за меня. Я в Лос-Анджелесе.

– Что? Где? Как?

– Представь себе! Мы с Вито на экскурсии в студии «Юниверсал». Скоро начнется «Назад в будущее». Жду не дождусь!

Голос ее звучал как из телефонной трубки. И еще там было много посторонних шумов – детские крики, смех, какие-то другие непонятные звуки. Затем, к моему изумлению, послышалась музыка из фильма «Назад в будущее». Я узнал ее сразу, поскольку мы с женой очень любили эту кинотрилогию и часто ее пересматривали.

– Алло, Билл? Нам уже пора. Я потом перезвоню и все расскажу… Билеты у тебя, Вито?

– Ага, вот они.

Сукин сын! Со времени нашей свадьбы шесть лет назад мы с Рэй неоднократно заводили речь о поездке в Лос-Анджелес, обязательно включая в свои планы студию «Юниверсал» и этот самый аттракцион по мотивам нашего любимого фильма. И вот теперь она там, но вместо меня с ней какой-то тип из службы доставки, о котором я не знаю ничего, кроме его имени.

Я был так зол, что на несколько секунд забыл, где нахожусь и что со мной происходит.

– Убедились, мистер Галлатин? Она в полном порядке. К тому времени, как завершится ее экскурсия, вам уже все станет ясно, и вы оба вернетесь домой. А пока что она реализует свои мечты. Делает то, чего ей так давно хотелось. Разве это не замечательно? Мы стараемся осчастливить всех.

– Ничего замечательного! Я сейчас должен быть с ней! Почему там оказался этот Вито, а я сижу тут с отбитым задом и слушаю чей-то голос из темноты? Да кто ты такой? Можешь включить свет?

– Это не в ваших интересах. Лучше вам меня не видеть, – произнес он печально и тихо.

– Почему так?

Он молчал примерно минуту, а следующая его фраза с треском захлопнула все дверцы в моем мозгу.

– Вам случалось, поднявшись с унитаза, оглянуться на то, что вы оставили после себя?

– Что?!

– Случалось взглянуть на выделения, более ненужные вашему организму? На то, от чего избавился ваш кишечник?

– Прекратите! Это омерзительно!

– Скажи мне правду, сынок.

– Ты не мой лечащий врач! С какой стати я должен сообщать тебе такие подробности? С меня довольно! Я хочу отсюда выйти. Как открыть эту дверь?

– Открыв ее, вы увидите меня, и тогда вам конец. – Судя по тону, он твердо верил в то, что говорит. – Я задал вопрос насчет унитаза, потому что я выгляжу примерно так же, как его содержимое. Я – это все, что вам не нравится, мистер Галлатин. Я – это дерьмо, которое вы оставляете в туалете. Еще недавно аппетитная еда, теперь – вонючая темная масса.

Я мог бы расхохотаться ему в лицо, если бы это лицо увидел. Но поскольку все скрывала тьма, я лишь громко фыркнул, тем самым выразив свое презрение.

– Ты просто чокнутый. Зачем ты лизал мою руку? Что за глупая выходка?

Теперь уже рассмеялся он:

– Это был не я. Это ваш старый друг Сайрус, который сейчас находится здесь же, рядом со мной. Помните его?

– Не помню. Какой еще Сайрус?

– Ну как же, ведь Сайрус – ваша душа, мистер Галлатин. Разве вы это не почувствовали, с ним соприкоснувшись?

– То есть моя душа – это нечто теплое, мохнатое и лизучее, типа собаки? Извините, но я так не думаю, мистер Светоч-ада.

– Света-чадо. Вы меня разочаровали, сэр. По-прежнему хотите на меня взглянуть?

– Я хочу получить ключ от этой двери.

– Хорошо.

Сей же миг дверь фургона распахнулась – бац! – и я не стал долго раздумывать. Устремившись к дневному свету, я выпрыгнул из фургона. Здравый смысл подсказал мне не оглядываться. Что там было – Светачадо, Сайрус или еще какая тварь, один лишь вид которой способен выжечь дотла мои и без того порядком поджаренные мозги? Я не собирался это уточнять. В тот момент у меня была одна цель – сбежать оттуда.

Едва мои ноги коснулись земли, я припустил во весь дух. Я так спешил удрать куда угодно, лишь бы подальше, что не оглядывался по сторонам. Да и зачем? Это ведь был мой родной городок. Я провел в нем всю свою жизнь. Мне достаточно было мельком бросить взгляд влево или вправо, чтобы определить свое местонахождение. И как только я собрался это сделать, за спиной послышался дробный топот – кто-то меня преследовал. От этих звуков мое сердце, давно ушедшее в пятки, теперь едва не ушло сквозь них в землю.

Я прибавил ходу, я бежал изо всех сил, однако топот звучал все ближе. И в тот самый момент, когда я издал вопль отчаяния, понимая, что настигнут и обречен, что-то ударило мне в спину и повалило на землю.

Нечто тяжеленное. И огромное. Что бы то ни было, внушительные габариты и масса делали его еще более жутким.

Итак, я лежал, прижатый щекой к асфальту, как пойманный котом мышонок. Рот наполнился кровью, ныл разбитый нос, саднило ободранное лицо. Я чувствовал вкус крови и еще почему-то жар, как будто на улице резко потеплело.

– Поз, оставь его, малыш. Иди ко мне.

Мужской голос был мне незнаком, но, услышав, что нечто на моей спине имеет собственное – и вроде не страшное – имя, я несколько приободрился. Однако «Поз» продолжал давить на меня своим весом, не сдвинувшись ни на дюйм.

– Проклятая псина, что тебе было сказано? Ко мне!

Тяжесть исчезла, я вновь был свободен. Скосив глаза, я увидел четыре крупные мохнатые лапы, удалявшиеся от места моего падения. Я уперся ладонями в землю и медленно встал на колени. Руки мои дрожали – следствие испуга, который еще не совсем прошел.

– Извините, мистер, я очень сожалею. Поз иногда входит в азарт, заметив бегущего человека. Ему просто охота порезвиться. Молодой еще, дурь щенячья не вся выветрилась.

Тон был дружелюбный и в то же время извиняющийся. Что ж, наконец-то мне будет на ком сорвать злость, подумал я.

Поднявшись на ноги, я отряхнул ладони и очень медленно, в стиле Клинта Иствуда, развернулся.

В пяти футах от меня стоял громадный ирландский волкодав, а рядом с ним – мужчина самой заурядной внешности. Оба были в огне. То есть буквально – и человек, и собака горели ярким пламенем. Улыбаясь, человек двинулся ко мне. Я не успел опомниться, как он протянул мне руку со словами:

– Я Мел Шавиц. Рад знакомству. Мы прибыли сюда пару дней назад, и я еще мало кого знаю из местных.

Я сделал большой шаг назад и как можно глубже засунул руки в карманы. Сквозь пламя было видно, как Мел нахмурился, но потом до него дошло.

– Ах да, конечно же! Виноват!

Он дунул на свой указательный палец, и пламя тотчас погасло. Так задувают свечи на торте в день рождения, только он вместо свечи задул самого себя.

– Вечно забываю об этом. Прошу прощения.

– Кто вы такой?

Прежде чем ответить, он наклонился и сжал пальцами кончик собачьего носа. Пес также перестал гореть.

– Мел Шавиц. А его зовут Позафега.

– Вы только что горели!

– Это обычное дело там, откуда мы прибыли.

– Откуда именно?

– Из преисподней.

– Вы хотите сказать, что вы мертвы?

– Будь я живым, разве мне удалось бы устроить такое огненное шоу? Или вы считаете меня одним из этих сектантов, сжигающих себя заживо?

– Вы мертвы оба – и собака?

– Нет, только я. Поз просто адский пес. Он составляет мне компанию.

– Адский пес!

– Совершенно верно.

– Но почему я не обжегся, когда он топтал меня лапами?

– Потому что вы еще не мертвы.

– А вот так, без огня, он похож на ирландского волкодава.

Мел пожал плечами:

– Порода адских псов не подлежит определению… Не желаете заглянуть ко мне, пропустим по пиву?

– В который из домов? Я знаком со всеми в округе.

Он указал на бело-коричневый двухэтажный особняк через дорогу:

– Вы перед ним стоите – номер восемьдесят восемь.

– Восемьдесят восемь? Я знаю людей, которые в нем живут, но это не вы. Это дом Криса и Терри Рольф.

Он отвел взгляд, притворившись, будто заметил что-то в отдалении.

– Теперь уже нет. Они переехали.

Я вспомнил рассказ грузчиков о грудах вещей на тротуарах перед домами. И еще я вспомнил речи «братьев» о переселении покойников из преисподней на землю.

– Я учился в школе вместе с Крисом Рольфом. Он живет в этом городе так же долго, как и я. И если бы он задумал отсюда уезжать, я бы это знал.

– Так вы хотите пива или нет?

Я решил воспользоваться приглашением, чтобы побывать внутри дома. Его словам о Рольфах я не поверил ни на секунду. Насколько мне было известно, этот дом все еще принадлежал человеку, с которым я виделся как минимум раз в неделю на протяжении последних двадцати лет.

Мы неторопливо поднялись на крыльцо в сопровождении Позафеги. Этот пес поражал не только своими размерами, но и запущенным видом. Свалявшаяся шерсть напоминала повылазившую из дыр набивку старого и ветхого матраса. Его тощая, сплющенная с боков морда вполне сгодилась бы в качестве ножа для вскрытия писем. При этом пес был так огромен, что, научись он бегать на задних лапах и выполнять броски, его могли бы взять в профессиональный баскетбольный клуб. Значит, вот он какой – адский пес. Я повторил это еще раз про себя, беззвучно шевеля губами: «Адский пес».

Приближаясь к двери, я почувствовал запах дыма. Ну конечно, это Мел опять начал возгораться.

– Эй, вы горите!

– Ничего, это пройдет внутри дома.

Он продолжал шагать, а языки пламени разрастались. И на собаке тоже.

Помните, я говорил, что мы с женой очень любим цикл «Назад в будущее»? Но мы отнюдь не зацикливаемся на нем одном, регулярно пополняя домашнюю фильмотеку. И теперь это увлечение сыграло со мной дурную шутку. В занятый мертвецом дом я отправился единственно с целью узнать что-нибудь о судьбе Криса Рольфа. Благо повод был фактически поднесен мне на блюдечке. Но сейчас, задним числом, я считаю эту идею не самой удачной. Вот что произошло далее. Мел открыл дверь и вместе с собакой, вполне по-хозяйски, вошел в дом. Я осторожно следовал за ними, но не сделал и пары шагов, как моя челюсть упала ниже уровня моря.

Я тотчас узнал это место, ибо видел его много раз и всегда мечтал там побывать. И вот я оказался здесь. Обстановка дома Мела, еще недавно принадлежавшего Крису Рольфу, теперь являла собой точную копию ночного клуба «У Рика» из фильма «Касабланка».

Пока мой мозг с трудом переваривал увиденное, Мел сел за белый рояль и начал наигрывать главную музыкальную тему фильма, «As Time Goes By». Играл он недурно, надо признать. Потом он запел, но я к тому времени уже был поглощен осмотром зала и слушал не очень внимательно. Пес распластался на полу и уснул. Все еще в шоке, я с опозданием отметил тот факт, что оба они избавились от пламени, как только перешагнули порог. Похоже, в домашней обстановке они автоматически обретали нормальный облик. Хотя к данному случаю слово «нормальный» было применимо не более, чем к общению с какими-нибудь инопланетянами.

Насколько я мог судить, обстановка была скопирована безупречно, вплоть до мельчайших деталей, включая пепельницы на столах и шеренги бутылок за барной стойкой. Кроме нас, в комнате никого не было, и это создавало ощущение, в корне отличное от фильма. Но во всем остальном это был настоящий клуб «У Рика», и, появись тут сию минуту Хамфри Богарт, я бы ни капельки не удивился.

Мел завершил мелодию громким аккордом, а когда звук угас, в помещении стало очень тихо. Меня так и подмывало сказать хрестоматийное: «Сыграй это снова, Сэм» – но я сдержался и вместо этого спросил:

– Как это следует понимать?

– Точная копия бара «У Рика». Вы что, не смотрели «Касабланку»? Я про фильм.

– Да, я смотрел «Касабланку». Вопрос был не о том. Как вышло, что вы здесь обосновались, и зачем сделали из жилого дома какую-то съемочную площадку?

– Перед возвращением на землю нас спрашивают, в каком интерьере нам хотелось бы обитать. И мы выбираем.

– Что выбираете?

– Интерьер! Вы что, меня не слушаете?

– Я совсем запутался, Мел.

Он глубоко вздохнул с таким видом, словно я был тупейшим из всех известных ему существ и разъяснение мне самых простых вещей требовало неимоверных усилий.

– Перед отправкой из преисподней сюда, на землю, нас спрашивают, какой дизайн интерьера мы предпочитаем для выделенного нам жилища. Мы должны сделать выбор. И я выбрал бар «У Рика» из фильма, потому что это самое классное место на земле.

– А как давно вы умерли?

– В прошлую пятницу.

– Каким образом?

– Утонул в Акабе, когда плавал с аквалангом. Наступил на ядовитого морского ежа, пошла аллергическая реакция. Нелепая смерть, что и говорить.

– И вы попали в ад?

– Прямиком, без пересадки.

– А теперь вы снова на земле – всего неделю спустя?

– Не по своей воле, дружище, не по своей воле.

И тут позвонили в дверь. Мел поднял палец, призывая к тишине:

– Подождите, я с этим разберусь. Какое пиво вы предпочитаете? У меня есть любое, даже весьма неплохое польское – «Жьи-ветс» или как-то так.

Он вышел из комнаты в сопровождении пса. Я подумал: может, пес специально к нему приставлен в роли демона-спутника? Интересно, какого рода гости могут приходить к мертвецам? Эта мысль так стремительно и жутко – в киношном стиле – разрослась в моей голове, что возвращение Мела спустя минуту застало меня на грани истерики. Кто может прийти в дом к мертвецу? Боже мой, а вдруг это…

– Это к вам.

Я разинул рот, потом его захлопнул, но тут же открыл снова:

– Ко мне? Но никто не знает, что я здесь.

– Похоже, кто-то все же знает. Они сказали, что хотят с вами поговорить. Два чудика с нелепыми прическами.

– Брукс и Зин-Зан.

– Возможно, – пожал плечами Мел.

Я пошел было к двери, но остановился, кое-что вспомнив:

– Вы… вы были в пламени, когда они вас видели?

– Само собой. Всякий раз, выходя за порог этого дома, я самовозгораюсь. Это один из множества минусов, связанных с возвращением на земную поверхность.

Он сказал это с неожиданной злостью и горечью, что подвигло меня на вопрос:

– Неужели в аду лучше?

– Я мало что могу вам сообщить, это против правил – вы ведь живой… – Он воровато огляделся, как будто опасаясь быть подслушанным. – Но я отвечу вопросом: вам никогда не приходило в голову, что россказни о преисподней, которые вы слышите постоянно, – это полнейшая чушь? Вы не думали, что вся эта пропаганда нацелена только на то, чтобы отпугнуть людей от ада, – вдруг они, узнав правду, станут в массовом порядке кончать с собой, лишь бы попасть туда поскорее?

Пес издал глухое рычание. Врагу не пожелал бы услышать этот звук.

Хуже того: рыча, он пристально смотрел на Мела. Верхняя губа зверюги поднялась, обнажая клыки. Он был готов к нападению.

– Заткнись, Поз! Сам чего только не наплел вчерашнему коту. Думаешь, я не слышал?

– Ну и ну! Вы с этим псом понимаете язык друг друга?

– У мертвых свои порядки и правила. Да, мы с ним понимаем друг друга. Сейчас он злится из-за того, что я рассказал вам про ад. Ну и плевать… Однако вы собирались поговорить с друзьями. Идите, а я пока займусь пивом.

Засим он направился к бару, а я – к входной двери.

Как я и предполагал, это были Брукс и Зин-Зан. Они стояли на крыльце перед открытой дверью и радостно заулыбались, увидев меня. Должен признаться, я тоже был рад их видеть после всего, что со мной приключилось.

– Привет, ребята, что вы здесь делаете?

Оба открыли рот и начали говорить одновременно, однако я ничего не услышал. Они шевелили губами и оживленно жестикулировали, но этот видеоряд не сопровождался саундтреком. Я показал на свои уши и скорчил гримасу – не слышу, мол. Они как будто поняли и знаками предложили мне перешагнуть порог.

Я уже занес ногу, когда в нескольких дюймах от моего уха раздался голос Мела Шавица:

– На вашем месте я бы этого не делал.

– Это почему же? – спросил я, не поворачивая головы.

Терпеть не могу, когда мне указывают, что делать; тем более если указания дают мертвецы, обитающие на съемочных площадках вместе с огненными собаками.

– Сделав это, вы уже никогда не сможете сюда вернуться.

– А зачем мне сюда возвращаться?

– Потому что ответы, которые вы ищете, находятся здесь, а не там, с ними.

Мел говорил ненавистным мне тоном заносчивого всезнайки, подразумевавшим: «Послушай совета умного дяди, балбес». Разозленный, я шагнул через порог, даже не оглянувшись на этого сноба. И тотчас ужасающий злобный рык донесся из глубины дома. Шелудивый адский пес вновь нацелился на меня.

Я увидел, как вылезают из орбит глаза «братьев», глядящих на что-то за моей спиной. Миг спустя праведные паникеры крутнулись на каблуках и задали стрекача. Я не замедлил последовать их примеру. Не то чтобы я надеялся убежать от погони. Я знал, как быстро может перемещаться этот зверь. Мне уже довелось почувствовать на себе его тяжесть. И в любую секунду это могло повториться с гибельными для меня последствиями.

На бегу я принял решение: если пес меня схватит, я не сдамся на растерзание, я буду драться. Что еще я могу сделать? Первый спринтерский отрезок я промчался, глядя в землю. Так я привык выполнять разбег еще в детстве. Ничто не отвлекает, смотришь в землю перед собой и летишь, как молния впереди грома.

Но через какое-то время сквозь страх начало проступать удивление: пес почему-то не спешил сбивать меня с ног и загрызать насмерть. Удивляясь этому обстоятельству, я поднял взгляд. «Братья» находились в сотне футов впереди; они больше не удирали, а стояли ко мне лицом. Почему они остановились, если мгновения назад казались напуганными до смерти? И где же Позафега?

Я оглянулся через плечо, заранее содрогаясь, – вдруг он только и ждет этой оглядки, чтобы своим видом вогнать меня в ступор? Но, как ни странно, пса позади меня не оказалось.

– Что происходит? – приблизившись, спросил я «братьев».

– Мы боялись, что не сможем вытащить вас оттуда, сэр. Это стало бы большой проблемой для всех заинтересованных лиц. Но вот вы здесь – вам это удалось!

Зин-Зан бы так счастлив, что казалось, вот-вот кинется меня целовать.

Я посмотрел на дом Рольфов, дабы убедиться, что мы говорим об одних и тех же вещах, а потом, снова поворачиваясь к «братьям», зацепил взглядом табличку с названием: «Пайлот-Хилл». То самое место, куда мы все направлялись, прежде чем началась эта чертовщина.

– Так вот что вы хотели мне показать? Дом Рольфов? Затем мы сюда и ехали?

– Нет, сэр, мы собирались показать вам другой дом, неподалеку отсюда. Но, полагаю, вы и так увидели достаточно, чтобы поверить нашим словам.

– Пожалуй. А кто еще был выселен на этой улице?

«Братья» вопросительно переглянулись, как бы выясняя, кто из них возьмется сообщить мне следующую порцию плохих известий, и потом Зин-Зан сказал:

– Все.

– Что?!

– Поголовно. – Брукс обвел рукой окружающее пространство. – Все дома на Пайлот-Хилл уже заселены мертвецами.

– Этого не может быть! – Я нервно осмотрелся по сторонам: не следит ли за мной притаившийся где-нибудь адский пес?

– К сожалению, это правда, мистер Галлатин. Если хотите проверить, загляните в любое окно на ваш выбор.

– Так я и сделаю.

Я перешел на другую сторону улицы и заглянул в окно дома, принадлежавшего моему другу Карлу Халлу. Я часто бывал у него в гостях и отлично помнил, как выглядит дом изнутри. Сейчас там все было черно-белым. Иначе говоря, в черно-белых тонах. Ничего общего с обителью Карла. Отступив на несколько шагов, я еще раз оглядел фасад. Дом был тот самый, никаких сомнений. Я снова заглянул в окно. Жена Карла, Наоми, любит желтый цвет, и раньше он там преобладал, включая шкафы, диван, занавески, подушки. Теперь же я не заметил внутри ни единого желтого пятнышка; все было только черным или белым с промежуточными оттенками серого.

Гостиная была тесно заставлена мягкой мебелью с обивкой из плотной ткани, похожей на бархат. Типичный «бабушкин дом» – примерно так выглядят жилища многих пожилых людей. Прежний, знакомый мне дом Халлов мог похвастаться лишь немногими предметами дешевой желтой мебели да круглым ковриком перед телевизором. Зато телевизор – с самым большим экраном, какой только можно найти, – был предметом особой гордости Карла, который, надо отдать ему должное, не скупился, когда дело касалось семейных развлечений. Куда же подевался этот роскошный телик?

– Шерлок Холмс.

Я вздрогнул всем телом:

– Больше так не делайте, Брукс! Не подкрадывайтесь ко мне так неслышно. Мои яйца и без того превратились в омлет за сегодняшний день. И вообще, о чем вы?

– Об этом доме. Въехавшая сюда женщина выбрала обстановку из давнего фильма о Шерлоке Холмсе с Клайвом Бруком и Эрнестом Торренсом.

– А где Карл и Наоми?

– Отдыхают на озере Озаркс. По возвращении их ждет ужасный сюрприз.

– А что с их вещами? С мебелью?

– Этим утром их вывезли по воле новой хозяйки.

– Почему все в доме черно-белое?

Мой вопрос заметно удивил Брукса.

– Ну как же, фильм-то черно-белый. Она заказала обстановку в полном соответствии.

– Но «Касабланка» тоже была черно-белой, а в доме Мела все разноцветное. Да вы и сами видели.

Брукс кивнул:

– Это потому, что он выбрал колоризованную версию фильма. Он не настолько преданный любитель старины… А сейчас, мистер Галлатин, если вы не против, нам нужно срочно переместиться.

– Куда на этот раз?

– Обратно к вашему дому.

– И что там такого, чего не было час назад?

– Туда направился мебельный фургон.

Три пары глаз какое-то время суматошно метались туда-сюда, пока один из трех ртов не вымучил вопрос:

– Они что, собираются захватить мой дом?

– Да, сэр. Вот почему мы пришли вас предупредить этим утром.

– Вы заранее об этом знали? Вы это предвидели? – Разговор продолжался уже на ходу.

– Мы знали, что это случится. Только не знали когда. И мы никак не ожидали, что это начнется так скоро и в таких масштабах. Тогда-то мы и начали ходить от дома к дому. Проблема в том, что нам никто не верит до самого последнего момента, когда уже ничего не исправишь. Поскольку ситуация становится критической, Светачадо решил изменить наши методы.

– В фургоне со мной действительно говорил Светачадо?

– Да, сэр. Наверное, там был и Сайрус?

– Откуда вам это известно? Я думал, это моя душа!

– Так и есть. Он лизал вашу руку в темноте? – Брукс улыбнулся и покачал головой, как будто вспомнив нечто весьма приятное. – Это способ вас поприветствовать и обозначить свое присутствие. Так было со всеми нами. Но Сайрусом его именует только Светачадо. Настоящее имя человеческой души – Копум, произносится с оттяжкой: Ко-о-пу-ум. Вы все об этом узнаете в свое время.

– Тогда почему он зовет его Сайрусом?

– Это имя лучше воспринимается при первой встрече. Оно звучит привычнее, чем Копум, и люди не так нервничают. А это важно, когда дело касается души.

Быстрым шагом мы успели преодолеть половину пути до моего дома, когда меня настигли сомнения. Что я делаю? С каких пор я начал принимать на веру все, что они мне говорят? Мою душу зовут Сайрус, но ее настоящее имя Копум? Вам виднее. Мертвецы вселяются в мой дом? Как скажете. Безумие происходящего притупило мою способность мыслить здраво, но не полностью лишило меня этой способности. За последний час я увидел и услышал достаточно для того, чтобы понять: в моем мире и впрямь творится что-то неладное, но не настолько же, в самом деле! Какова во всем этом доля правды?

– Взгляните на это.

Я был настолько погружен в свои мысли, что не среагировал на его слова, пока мой взгляд не наткнулся на нечто непосредственно перед нами. И первым делом я громко расхохотался. Мы в ту минуту приблизились к жилищу моего давнего знакомого и коллеги, Эрика Дикки. Одно лишь упоминание этого имени заставляет меня кривиться, как будто я съел какую-то гадость. Ненавижу этого сукина сына. Будет лучше, если я не стану вдаваться в подробности и утомлять вас перечислением в алфавитном порядке великого множества причин, по которым я не желаю ему ничего хорошего – ни в этой жизни, ни в какой-либо иной. Скажу только, что наша взаимная неприязнь возникла еще в девятом классе и ничуть не ослабла с течением лет, разве что слегка притупилась.

Эрик Дикки и его коротышка-жена Сью населяют импозантный особняк в нескольких кварталах от нас. Должен признать, что их дом и вправду хорош. Эрик работает начальником смены в одной фирме со мной; он здорово наловчился лизать зад руководству и успешно продвигается по службе, в то время как большинство из нас думает лишь о том, как не угодить под очередное сокращение штатов… Но сейчас речь о его доме, который обустроен на славу, и Эрик никогда не устает хвастаться приобретениями, делающими его еще лучше. Детей у них нет, так что все средства идут на покупку самых современных кондиционеров, газонокосилок, газовых грилей и прочих дорогих новинок, особенно таких, которые сразу бросаются в глаза и должны вызывать зависть у неудачников вроде меня. Словом, та еще сволочь!

Зато теперь я от души хохочу при виде всего добра, сваленного на тротуаре перед домом старины Дикки. Зрелище это не столько меня удивляет, сколько вызывает желание вскинуть кулак с торжествующим воплем. Вот уж не думал, что у адского переселения обнаружатся позитивные стороны.

Увы, чувство удовлетворения при виде выброшенного из дома имущества Дикки было недолгим – мне стало уже не до смеха, когда из-за дома нам навстречу вышел питекантроп!

Да поможет мне Бог. Вы не поверите, но это чистая правда. Вам наверняка случалось видеть ему подобных в фильмах про пещерных людей. Он горбился, передвигаясь по-обезьяньему неуклюжей походкой, и весь порос такими густыми волосами, что невозможно было разглядеть место перехода шевелюры в нательную растительность. Даже черты его лица были скрыты густейшей, до самых глаз шерстью.

Вдобавок ко всему этот урод при виде нас издал глухое рычание вполне под стать своим киношным собратьям. Или, скорее, под стать настоящему разозленному льву. Потом он поднял нал головой волосатые ручищи, похожие на пару древесных стволов, покрытых коричневым мхом. Я был уверен, что он сейчас на нас кинется, вообразив, что мы хотим завладеть его новым жилищем.

В попытке предупредить нападение я поднял руку раскрытой ладонью вперед и чуть было не сказал «хао!», как делали ковбои при встрече с индейцами в прерии. Не знаю, как мне в голову пришла эта идея – приветствовать пожирателя динозавров так же, как вы поприветствовали бы команчей. Хотя так ли уж много значат несколько миллионов лет, разделяющих эти ступени человеческой эволюции?

Когда рев повторился, я решил, что пора сматываться, и без промедления взял старт.

– Постойте, куда вы? Он вам не навредит! – крикнул Зин-Зан.

Я остановился, но мои ноги убеждены не были. Они продолжали двигаться, и я совершал подобие бега на месте, готовый в любой миг с этого места сорваться.

– Почему вы так думаете?

– Потому что мы знаем, как с ними обращаться. Вам ничего не грозит, пока вы не войдете в дом. Вот почему мы тревожились, когда вы вошли в дом того мертвеца.

– Но куда делись Дикки и его жена?

– Они прячутся в подвале.

– Без дураков? Охренеть! – И я улыбнулся от уха до уха. Натурально от уха до уха.

– Вам следует избегать подобных выражений, мистер Галлатин. Мы считаем их неприемлемыми.

Я хотел было послать их подальше в самых неприемлемых выражениях, но тут представил себе Эрика, забившегося в подвал из страха перед волосатым питекантропом, в то время как все его драгоценное барахло вышвырнуто из дома на улицу… и эта чудная картина помогла мне воздержаться от брани.

– Стало быть, сюда присылают людей, умерших в самые разные эпохи? Не только недавних покойников, вроде Мела?

Брукс нахмурился и покачал головой:

– Так и есть. Переселение происходит хаотично, но это лишь часть нашей проблемы. Смотрите туда! Как раз об этом и речь!

Из-за угла особняка пошел дым, а спустя секунды показался и огонь. Дело пахло не банально подгоревшим барбекю, а кое-чем посерьезнее – коричневый дым валил клубами, пламя набирало силу, опасно вытягивая желтые языки в нашу сторону.

– Что происходит?

– Должно быть, он развел за домом костер. – Зин-Зан кивком указал на питекантропа. – Эти парни не умеют готовить еду по-другому.

– Может, попробуем потушить?

Издалека донесся вой сирен.

– Не стоит. Похоже, кто-то уже вызвал пожарных. А нам надо поскорее добраться до вашего дома.

– Согласен. Но что случится, когда пожарные застанут здесь мистера Миллион-лет-до-нашей-эры?

– Это их забота, а не наша. Мы не можем терять время.

И мы двинулись дальше, но я все время оглядывался на питекантропа, застывшего перед домом Эрика. Дым обволакивал его, почти скрывая из виду, но он не двигался. Вой сирен приближался. Одновременно мне послышались голоса внутри дома. Кажется, кто-то звал на помощь?

– Не отставайте, мистер Галлатин, время не ждет.

Я посмотрел на «гейдельбергских братьев». Я посмотрел на питекантропа. Я посмотрел на объятый дымом и пламенем дом. Похоже, я собирался сделать нечто глупое и, быть может, совсем ненужное.

– Нельзя же вот так взять и уйти.

Оба «брата» повернулись и махнули руками в ту сторону, откуда несся вой сирен.

– Они уже близко. Прибудут с минуты минуту.

– Да, но что случится до их прибытия? Люди могут задохнуться в дыму или еще что. Вы разве не смотрели телепередачи про спасателей? В таких случаях дорога каждая минута.

– Для вас также дорога каждая минута. Вам нужно спасать свою собственность! Вы это понимаете? Они вот-вот захватят ваш дом!

Я нагнул голову и пошел в противоположном направлении. Кто-то из них взял меня за локоть. Я стряхнул его руку. Эрик Дикки был мне противен, однако я не собирался бросать его на произвол судьбы. Возможно, его спасли бы и без моего участия, но иметь его смерть на своей совести я не хотел. Я не хотел, чтобы на всю оставшуюся жизнь в моем мозгу запечатлелось видение этого паршивца и его вздорной супруги, задохнувшихся на подвальном полу только потому, что у меня в те минуты нашлись дела поважнее.

– Мы не сможем вам помочь без вашего участия! Вы должны пойти с нами!

– Тогда подождите меня здесь. Это не затянется.

Я шел к дому. Питекантроп меня заметил, но, похоже, был занят другим. Он высоко задрал нос и нюхал воздух, как делают дикие животные. Ноздри его широко раздувались, а голова слегка подергивалась в такт движению ноздрей: вдох-кивок-вдох-кивок. Потом он развернулся и исчез за углом дома.

Очень кстати исчез, позволив мне беспрепятственно приблизиться к парадному входу. За моей спиной «братья» кричали: «Не надо!» и «Пожалуйста, вернитесь!». Но я уже достиг двери. Плохая новость: дверь оказалась запертой. А хорошая новость? Вот и она: алюминиевая бейсбольная бита, прислоненная к стене у входа. Я поспешил ее схватить – и как раз вовремя, потому что секунду спустя позади меня раздался утробный рык. Не так чтобы совсем рядом, но довольно близко. Вмиг сделав поворот кругом, я принял стойку, как для удара по мячу, но чуть не выронил чертову биту, потрясенный открывшимся зрелищем.

Питекантроп стоял в трех шагах от меня, сжимая в лапах нечто обугленное, в недавнем прошлом, вероятно, бывшее собакой. То есть наверняка бывшее собакой – биглем или вроде того, судя по морде, которая обгорела меньше, чем остальное тело. Так вот с чего начался пожар за домом: он готовил на костре еду – беднягу Лесси или Снупи, соседского любимца. Покойся с миром, Снуп. Ты наверняка не думал – не гадал, что закончишь свою жизнь в качестве ланча.

Но размышлять на эту тему времени уже не было, ибо первобытный урод, бросив добычу, двинулся на меня. И я с размаху врезал ему битой по башке. На его счастье, он успел слегка пригнуться, и вместо виска удар пришелся по темечку, не проломив череп, а лишь отправив дикаря в нокаут.

Столкновение металла с черепной коробкой породило звук, напоминающий падение чугунного котла на бетонный пол. Я знал, что не убил его, – во-первых, потому, что он и без того давным-давно был мертв, и, во-вторых, потому, что он продолжал шевелиться, струей пуская изо рта какую-то гадость. Я постоял над ним пару секунд на тот случай, если он попробует подняться. Но он большей частью был в отключке, тогда как его неотключившаяся часть конвульсивно корчилась на земле.

Я снова пустил в ход серебристую биту, на сей раз сокрушив стекло в одном из фасадных окон, за которым, по идее, должна была находиться гостиная Дикки. Первым ударом высадив центральную часть окна, я посбивал торчавшие из рамы осколки, еще раз для проверки взглянул на поверженного питекантропа и проник в дом.

Мне не доводилось бывать в джунглях. Я вообще мало где побывал, но о том не печалюсь, поскольку все равно не знаю иностранных языков, а слова «паспортный контроль» вызывают у меня нервный зуд. Но представление о джунглях я смог получить сполна в доме Дикки. Едва очутившись внутри, я был накрыт волной жаркого и влажного тропического воздуха. Ничего подобного я ранее не испытывал и не видел. Это напоминало трехмерную графику в ярко-зеленых тонах. Настолько ярких, что у меня началась резь в глазах. Я сделал шаг вперед, и тотчас мне хлестнула по лицу какая-то лоза или лиана – толстая, скользкая и страшная уже самим фактом своего внезапного появления. Осторожно отодвинув рукой эту преграду, я постарался успокоиться и оглядеться, но не увидел ничего, кроме зелени, наполняемой какофонией звуков – визжащих, хрипящих, гортанно галдящих. Да, я очутился в настоящих джунглях, и по такому случаю из глубин памяти всплыло выражение, пролежавшее там втуне со школьных времен: «первозданные дебри».

Мел Шавиц говорил, что перед возвращением в этот мир покойники выбирают подходящую обстановку для своего жилища. Разумеется, доисторический человек выбрал то, к чему он привык, – дремучий тропический лес, каким тот был миллион, или пятьдесят тысяч, или черт знает сколько лет назад.

Вот такие дела: вместо гостиной Эрика Дикки я попал в далекое прошлое нашей планеты и стоял тут, пугливо замерев, как кролик в свете фар на ночном шоссе. А вскоре обнаружилась еще одна странность – отсутствие стен, ограничивающих пространство, в отличие от псевдобара «У Рика». Насколько я мог видеть сквозь просветы в листве, повсюду были только джунгли. Комната исчезла. И в сознании всплыл очередной подходящий к случаю термин:

– Юрский период!

Я произнес это вслух, но еле расслышал собственный голос в неумолчном лесном гвалте.

– Динозавры! – вспомнил я.

Чудовища с зубами подлиннее бейсбольной биты, которую я все еще сжимал в руке. Ходячие горы, готовые сожрать кого и что угодно, лишь бы это пахло мясом. Скорее назад! В панике я кинулся обратно, намереваясь через окно вернуться в свой мир. Но окна на прежнем месте не было! Только деревья, листья, лианы и дикий шум вокруг.

Этот шум эхом звенел в моей голове, и хотя я безумно боялся того, что в любой момент могло появиться из зарослей, потеря самоконтроля грозила неменьшими бедами; поэтому все же я рискнул закрыть глаза. Этот прием был много раз успешно использован мной в проблемных ситуациях. Закрываешь глаза и говоришь себе: «Я сам управляю своей жизнью. Руль и рычаги в моих руках. У меня все под контролем».

Но я успел произнести лишь первые слова этого заклинания, когда все лесные шумы подавил новый ужасный звук – бум! бум! бум! – что-то огромное двигалось напролом через джунгли. И оно быстро приближалось ко мне! Похоже, настал мой черед послужить кому-то ланчем.

– Вы знаете шесть вопросов?

Как я это расслышал на общем звуковом фоне? Голос звучал спокойно и без напряжения, но до меня отчетливо дошло каждое слово. Какие шесть вопросов? Кто это сказал? Может, это последние слова, которые мне дано услышать? Может, со мной говорит БОГ?

– Нет, мистер Галлатин, это говорю я, Светачадо. Вы знаете шесть вопросов?

«Тамп! Тамп! Тамп!» Я слышал треск ветвей и крики потревоженных птиц. Тварь была совсем близко.

– Вы знаете шесть вопросов?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь! Лучше помоги отсюда выбраться!

За этим последовал еще один сильнейший шок – я услышал, как он вздыхает! Это был вздох глубокого разочарования. Вздох школьного учителя, отчаявшегося когда-нибудь услышать правильный ответ от безнадежного ученика.

– Так и быть, я вам помогу, но в первый и последний раз. Назовите эпизод из вашего прошлого, который вам хотелось бы пережить заново. Это вопрос номер три.

– Ты что, рехнулся? Нашел время! Эта тварюга сейчас будет здесь! Помоги мне спастись!

– Тогда отвечайте на вопрос, и побыстрее.

– Эпизод, который хотелось бы повторить? Не знаю. Черт, понятия не имею! Так ты мне поможешь или нет?

Голос мой звучал на той же истерично-испуганной ноте, что и крики птиц на деревьях.

– Помогите себе сами – для этого надо ответить на вопрос.

Он еще заканчивал эту фразу, когда ответ пришел мне в голову – так легко и естественно, что я удивился, почему не ответил сразу.

– Я хотел бы заново пережить свою первую ночь любви с Рэй. Это была лучшая ночь в моей жизни.

– Очень, очень хорошо. Теперь проверьте, что у вас в руке.

Я так и сделал, на миг отвлекшись от устрашающих звуков, и вместо серебристой биты обнаружил в своей руке черный металлический цилиндр фута два длиной. В тот же миг из джунглей появился динозавр – неудержимый, как летящая в цель ракета. Его зубы были еще длиннее, чем я себе представлял, а разинутая пасть достигала десятка футов в ширину. Я не успел даже поднять цилиндр, чтобы с его помощью попытаться (непонятно как) отразить нападение. Динозавр был уже здесь.

Затем он был таков.

Представьте себе – промчался мимо. Доисторический монстр, едва не задев меня, с кошмарным треском канул в заросли. Даже не притормозил, чтобы удостоить взглядом или как-то поприветствовать представителя человечества. Впрочем, я был не сильно расстроен таким невниманием. Я посмотрел ему вслед, а потом уставился на черный цилиндр, пытаясь понять, сыграл ли он какую-то роль в моем счастливом избавлении. Но ничего понять не смог. Это был всего лишь металлический предмет, минутой ранее вдруг заменивший в моей руке бейсбольную биту.

Так я стоял и слушал, как этот тирано-или-как-там-его-завр продирается сквозь чащу все дальше и дальше. Потом наступила тишина – конечно, условная; просто вернулись прежние лесные звуки. Мне требовалось время, чтобы оправиться от страха, разметавшего адреналиновые молнии во все концы моего тела. Ноги подкосились, и я мешком осел на землю, выронив черный цилиндр.

Глядя на него, я размышлял: какая магия превратила бейсбольную биту в эту штуковину так, что я этого даже не почувствовал? Возможно ли, что именно цилиндр спас меня от съедения? Или мне помогло то, что я успел ответить на вопрос Светачадо? О каких шести вопросах он упоминал? Что собой представляет цилиндр, лежащий на земле в футе от меня? Как мне выбраться из первозданных дебрей и вернуться в свой мир?

– Не оборачивайтесь.

Я не обернулся, хотя искушение было велико. Вновь этот Светачадо.

– Почему мне нельзя на тебя смотреть?

– Я вам это однажды уже объяснил, мистер Галлатин. Я олицетворяю все отрицательное, что так или иначе с вами связано. Я – ваши экскременты в унитазе, я – темная сторона вашей луны, я – ваша самая гнусная ложь, я – обиды, нанесенные вами другим людям. Во мне сосредоточено все ваше зло, и, если вы хотите лицом к лицу столкнуться с этим, воля ваша. Но я предупреждаю: глядеть в глаза собственному Злу так же опасно, как встретиться взглядом с горгоной Медузой. Это вас сокрушит, приведет к душевному окаменению.

– Стало быть, ты – это я?

– Только отчасти. Я временно взвалил на себя бремя вашего зла, чтобы вы смогли противостоять иным вызовам.

– А ты, вообще-то… человек?

– Был когда-то, но теперь уже нет. Много лет назад я сделал открытие и с той поры изменился.

– Какого рода открытие?

– Вы сейчас на него смотрите.

В тот момент я смотрел на цилиндр, лежавший неподалеку.

– Вот эта штука? Бейсбольная бита?

– Да. Как-то раз в лавке старьевщика на лондонском блошином рынке я среди прочего хлама заметил один медный предмет. В ту пору я работал в туристическом агентстве, но моими главными увлечениями всегда были изобретательство и история орудий труда. Соответственно, я неплохо разбирался в функционировании различных механизмов и приборов, включая старинные инструменты. Я также следил за всевозможными техническими новинками. Но моих знаний оказалось недостаточно, чтобы понять назначение данной вещи. На боку ее жирным шрифтом было написано: «Гейдельбергский цилиндр». Я долго вертел ее в руках, но так ничего и не понял. Озадаченный и заинтригованный, я заплатил старьевщику три фунта и сунул вещицу в карман. Позднее, уже по возвращении в Америку, я сверился со справочниками в своей домашней библиотеке и выяснил нечто поразительное: «гейдельбергский цилиндр» был так или иначе задействован во всех великих изобретениях современности! В прядильном станке, паровой машине, телефоне, двигателе внутреннего сгорания… Да назовите любое устройство, и окажется, что в нем присутствует та или иная разновидность этого цилиндра. Он стал важным и неотъемлемым элементом всех технических новшеств. Именно этот цилиндр обеспечивал их функционирование. Я был поражен, но затем усомнился и продолжил исследования. Различные варианты цилиндра применялись в первых телеграфных аппаратах, в телевизорах и компьютерах. Он мог быть изготовлен из разных металлов, из бакелита, пластика или углеродного волокна, но все равно это был тот же самый цилиндр. Благодаря этой детали работали все изобретения, потрясшие и изменившие мир, мистер Галлатин, однако никто не выявил этой связи между ними. Я не мог поверить в то, что ни один человек до сих пор не сделал этого открытия. Но затем я понял: никто и не должен был его сделать! «Гейдельбергскому цилиндру» суждено быть изобретаемым вновь и вновь в разных версиях, чтобы приводить в действие все новые машины, которые мы создадим в будущем. Потому что – вы знаете, чем в действительности является этот цилиндр? Прямым доказательством нашего бессмертия. Результатом совокупной деятельности человеческого ума и духа с целью разрешения проблем. Любых проблем. Реальным подтверждением того факта, что мы, люди, можем достичь всего, даже вечной жизни, если всерьез поставим перед собой такую задачу.

Я взглянул на цилиндр и потер подбородок:

– Вот эта вещь?

– Да, эта самая вещь.

Я взял его и повертел в руках. Черный, без каких-либо меток. И уж точно без надписи: «Гейдельбергский цилиндр».

– Почему сейчас он сплошь черный и без надписей?

– Потому что цилиндр видоизменяется, когда впервые привлекает ваше внимание. Становится тем, что может быть полезно или интересно данному человеку в данной ситуации. Мне он явился в виде непонятного медного инструмента. Для человека, владевшего им до вас, он превратился в персидский дверной замок шестнадцатого века. А вам предстал в качестве бейсбольной биты.

– А сейчас он что такое?

– Не имею понятия. Быть может, что-то из будущего.

Услышав эти слова, я выпустил цилиндр из руки.

– Но я не совершил никакого открытия с помощью бейсбольной биты. Тем более ничего связанного с бессмертием, как вы говорили. Я просто врезал ею по башке пещерному человеку.

– Это потому, что я поспешил вмешаться. У вас просто не было достаточно времени. К открытию приходят медленно и постепенно, но сейчас человечество в опасности, и мы должны действовать быстро, чтобы избежать катастрофы. Я вкратце расскажу вам финал моей истории, и тогда вы поймете. Уяснив невероятную важность «гейдельбергского цилиндра», я стал буквально одержим поисками, находя тому все новые и новые подтверждения. Но что мне было делать со своим открытием? Кому о нем рассказать и как все преподнести?

Тут я его прервал:

– А когда вы превратились… в это, в то, что вы есть сейчас?

– Узнав всю правду о цилиндре, все мы рано или поздно меняемся.

Эта новость побудила меня встать на ноги.

– Что это значит? Как именно меняемся?

– С разными людьми это происходит по-разному. Я не могу предугадать, как это повлияет на вас.

Я снова начал нервничать.

– А как же насчет Брукса и Зин-Зана? Они оба нормальные. То есть, конечно, с причудами, но в целом они нормальные люди.

– Это потому, что оба лишь недавно присоединились к группе. Со временем они изменятся и обретут новую форму. Мы называем это «вылуплением» – как из яйца. Мне неизвестно, как будет выглядеть каждый из них после этого, но нет сомнений в том, что они трансформируются в нечто совершенно другое.

– А сами они это знают? Они знают, что изменятся?

– Разумеется, мистер Галлатин, и они этому рады.

– Значит ли это, что я изменюсь тоже, раз я теперь это знаю?

– Да.

– Но я не хочу изменяться! Мне нравится моя жизнь.

– Боюсь, отныне мы нуждаемся в вас больше, чем вы нуждаетесь в своей жизни. Позвольте вам кое-что показать.

Прежде чем я успел выразить протест, все вокруг изменилось. В одну секунду, в мгновение ока мы переместились из джунглей в рай.

Я слышал об этом и раньше, но теперь убедился воочию: рай таков, каким ты хочешь его видеть. Если ты представляешь себе крылатых ангелов с арфами, сидящих на золотистых облаках, именно это ты и увидишь. А если для тебя рай – это чудесные сады, в которых львы танцуют ча-ча-ча, а красивые женщины угощают тебя охлажденным ромом, так оно и окажется. Я не имел представления о своем рае, пока его не увидел. Но, увидев, сразу понял, что это он и есть – ничего не могло быть лучше.

Ресторанчик на свежем воздухе где-то в сельской местности. Несколько металлических столов расставлены под четырьмя большими каштанами. Легкий ветер треплет свисающие края белых скатертей. Солнечный свет пробивается сквозь листву, и все вокруг мерцает желтыми, зелеными и белыми пятнами.

Группа людей собралась за одним из столов; они отлично проводят время, смеются, едят и беседуют. Темнокожий парень в конце стола играет на гитаре «Гибсон Тандерберд» – негромко, но виртуозно. Его соседка то и дело вскакивает со стула, обнимает парня и вновь садится на место.

Разнообразие и великолепие стоящих перед ними кушаний воистину поражают. Все виды мясных блюд и салатов, горы фруктов, супы, пироги и торты. А нарезанных хлебов столько, что в одиночку и за целый день не понаделать из них сэндвичей. Такое изобилие – взгляд не оторвешь. Мой рот наполнился слюной. Я сразу понял, что эта еда – вкуснейшая из всех возможных и, стоит тебе попробовать хоть кусочек, слезы счастья побегут из глаз.

– Эй, Билл, ты чего там стоишь столбом? Тащи-ка сюда свой зад и поздоровайся!

Человек, произнесший это, был не просто похож на моего отца – это и был мой отец. Умерший одиннадцать лет назад.

Я не сдвинулся с места, но, предполагая, что Светачадо находится поблизости, громко спросил:

– Это реальность? Это в самом деле мой отец?

– Да. Взгляни на компанию за столом. Там все тебе знакомы.

И верно. Там была девушка, которая мне когда-то очень нравилась и которая нелепо погибла во время катания на водных лыжах; там был мой дядя Бирми, сидевший рядом с отцом, там были другие. Я знал их всех. Кого-то получше, кого-то похуже, но я знал всех – при их жизни. Когда отец произнес мое имя, все они повернулись ко мне и заулыбались, словно встреча со мной была для них самым радостным событием за этот день. Это было приятно, и в то же время у меня мурашки побежали по коже.

– Добро пожаловать в ад, мистер Галлатин, – сказал Светачадо.

Почему я уже это знал? Откуда я знал, что он скажет эти слова и что они меня не удивят?

– Это самое прекрасное место в мире, потому что это ваше любимое место. Здесь все вам знакомо, вы знаете всех этих людей, угощение превосходно…

Его прервал смех утонувшей девушки. Это был самый прелестный, невинный и сексуальный смех, какой я когда-либо слышал. Смеясь, она откинула назад голову, и мой взгляд сфокусировался на ее длинной изящной шее. Как и все остальное здесь, это было почти непереносимо. Да с каких пор вид открытой женской шеи стал доводить меня до экстаза?

– Чувствуете, вас уже пробирает? Вот что особо замечательно в этом месте. Поскольку все здесь ваше, родное и близкое, вы с легкостью погружаетесь в этот мир и не желаете его покидать.

– Это действительно ад? Место, куда попадают грешники?

– Да. Именно об этом толковал вам Мел Шавиц, из-за чего на него зарычал пес. Если бы люди знали, как хорошо в аду, стали бы они прилежно трудиться при жизни? Стали бы они творить добро и помогать друг другу? Нет, большинство просто сложило бы руки в ожидании смерти. Иные пошли бы на самоубийство под любым предлогом, чтобы угодить в ад раньше предначертанного им срока.

– И для каждого человека ад так же хорош?

– Для каждого.

– В таком случае на что похож рай?

– Рай бесконечно лучше этого. Однако попасть туда крайне трудно, мистер Галлатин. Почти невозможно.

– Но человек выигрывает в обоих случаях: ад прекрасен, рай еще лучше.

– Это не должно иметь значения для вас, пока вы живы. В этой жизни у вас есть гораздо более важная цель, чем посмертный комфорт.

– И в чем состоит эта цель жизни?

Люди за столом, похоже, забыли обо мне и вернулись к своим приятым занятиям. Некоторые из них теперь пели. Черный парень играл «Coconut Grove», хит Lovin’ Spoonful. Другие уплетали жирные куриные ножки, стейки и куски яблочного пирога. Больше всего я сейчас хотел быть с ними. Как в детстве на семейных торжествах, мне не терпелось добраться до праздничного стола.

– Слушайте внимательно, Галлатин! Хватит пускать слюни из-за гамбургеров. Я говорю о жизненно важных вещах. Люди живут для того, чтобы выполнять свою работу. Их предназначение – по мере своих возможностей способствовать прогрессу и расширять человеческий кругозор. Цилиндр является тому подтверждением. А после смерти люди попадают сюда – если они не справились со своей задачей – или в рай, если им это удалось. Но стоит им заранее узнать об этом, все изменится. Лишь очень немногие станут упорно работать, или мечтать, или любить от всего сердца. Потому что, как бы они ни прожили свою жизнь, их ждет такой вот милый конец. До сих пор прогресс человечества был медленным, но непрерывным. Но теперь Сатана пытается это нарушить. Заявляя, что в аду уже не осталось места, он начал чем дальше, тем больше перемещать мертвых обратно на землю. При этом переселенцам обещают, что это лишь временная мера. А их обитание на земле стараются сделать как можно более удобным, позволяя им выбрать обстановку по своему вкусу. Бог не может обсуждать данную тему с Сатаной, притом что она далеко не нова. Процесс переселения идет уже давно, не первый век, однако раньше Бог не обращал на него внимания, поскольку немногочисленные переселенцы из ада воспринимались живыми как сумасшедшие и попросту игнорировались. Но теперь процесс быстро набирает обороты.

– Почему? Почему это происходит?

– Потому что человечество перестало принимать всерьез идею Проклятия. Человек уже не считает себя обреченным на вечные муки из-за чего-то сделанного либо не сделанного на этой земле. Чувство вины утратило актуальность. В прошлом люди очень боялись того, что ждет их после смерти, и сочиняли самые жуткие сценарии адских страданий. Как следствие, все эти вещи и происходили с ними после смерти. Они приносили в ад свои наихудшие кошмары, тем самым себя на них же и обрекая. Но этому пришел конец. Современный обыватель не думает об адском пламени, сере и раскаленных сковородах – все это превратилось в старомодные страшилки, тогда как рай стал наивной детской мечтой.

– Выходит, проживая жизнь в свое удовольствие, мы попутно обеспечиваем себе еще более приятное бытие после смерти?

– Совершенно верно. И Сатану это приводит в бешенство. Пока в аду преобладали страдания и муки, он был вполне удовлетворен. Но в последние десятилетия, когда люди начала создавать свои варианты ада на основе личного прижизненного опыта, преисподняя все больше напоминает модный курорт. Сатана не желает с этим мириться. Вот почему он изменил правила. Теперь он отправляет мертвецов на землю толпами. Нетрудно догадаться, как это повлияет на здешний расклад.

– Почему Бог ему не помешает?

– Потому что Бог хочет, чтобы это сделали мы. Это часть возложенной на нас миссии.

– Но как мы сможем остановить самого дьявола?

– Мы должны придумать план. Или множество планов, один из которых в конечном счете сработает. Понятно, что не всякий план окажется эффективным…

– Очнись, Билл, тебя что, на веревке тащить к столу? Тут есть и твой любимый картофельный салат, в самую меру приправленный хреном. – Отец вдруг обнаружился стоящим прямо передо мной; на лице его была та самая добрая улыбка, при виде которой в детстве хотелось забраться на отцовские колени и не слезать с них никогда-никогда.

– Пап, а что с мамой? Она здесь?

Он снова расплылся в улыбке и указал большим пальцем через плечо. Из ресторана выходила моя мама. Вопль изумления поднялся из легких к горлу, но я в последний миг сдержался и не выпустил его наружу. Мама выглядела как в славные старые времена, прежде чем рак иссушил ее тело. Знакомое платье в красно-белую полоску и грива черных вьющихся волос. Что особенно радовало, она вновь была пухленькой – «приятно округлой», как она это называла. Ничего общего с безволосой костлявой женщиной, которая однажды отвернулась к стене больничной палаты и больше уже не поворачивалась лицом к этому миру, предпочтя исчезнуть в пучине болезни.

В руках она держала торт со взбитыми сливками – бледно-розовый по краям и с глазурью из темного шоколада сверху. Мой любимый торт. Она всегда пекла его по особым случаям. В последний раз я пробовал его в день своей свадьбы. Рэй списала у мамы рецепт, но на практике ни разу не добилась такого же результата. У всех матерей есть хотя бы одно фирменное блюдо, которое невозможно скопировать, и в случае моей мамы это был торт со взбитыми сливками.

Она подошла к столу и поставила торт перед пустым стулом. Потом разложила рядом приборы. Я понял, что это место приготовлено для меня. Она как бы говорила: «Давай же, подходи и садись, нарезай свой торт. Расскажи отцу и мне, как ты жил после нашего ухода. Расскажи о Рэй, которая нам всегда нравилась. Расскажи о своей работе и о том, как проводишь свободное время. Потому что мы любим тебя и хотим знать о тебе все. Много ли людей на этой земле хотят знать о тебе все? Много ли…»

– Они мертвы, мистер Галлатин.

Я захлопал глазами, поочередно глядя на родителей. Я был в каком-то трансе. Моя мама, мой папа, мамин торт, это место…

– Они мертвы, а у вас есть дела в мире живых.

Слова Светачадо ударили меня как обухом по голове. Чуть мозги не вынесли. Я не хотел их слышать; я не хотел расставаться со своими дорогими родителями только потому, что они были мертвы.

– Что тебе от меня нужно? Это мои родители! Я не видел их уже… Разве не могу я пять минут пообщаться с родителями?

– Ты ищешь повод, чтобы остаться. И чем дольше ты здесь пробудешь, тем больше поводов найдется. Это затягивает. Очень соблазнительно. Но все здесь взято из твоей жизни, Галлатин, из твоей жизни, понимаешь? Все приятные воспоминания, которые тебе удалось накопить. Все, чем порадовала тебя жизнь. Этот мир был к тебе добр. Ты не считаешь, что должен ему чем-то отплатить?

В ярости я повернулся на его голос, забыв о предупреждении. И когда я увидел его воочию, когда я увидел, что он собой представляет, я не смог удержаться от крика. Потому что он сказал правду – он был всем тем, что я не хотел бы знать о самом себе. У него не было конкретной формы и размеров. Невозможно было понять, человек это, или какой-то монстр, или сам дьявол, или еще что-нибудь. Он был сразу всеми вещами, которые ты пытаешься забыть, или скрыть, или оспорить, или оправдать, или отгородить от себя миллионом барьеров – лишь бы не признавать, что это ты и есть, что это часть твоей сущности.

Но затем случилось нечто удивительное, и я даже не знаю, моя ли в том заслуга. Я отвернулся. Я сумел оторвать взгляд от мистера Светачадо и вновь посмотрел на застолье, на своих родителей, на все то, что делало мою жизнь огромной и прекрасной, а не маленькой и паршивой. Я видел добрых людей, отличное угощение, колеблемую ветерком свежую листву; я чувствовал запах весны и вкусной еды, запах жизни… Но я остался в здравом уме даже после того, как лицезрел этого Светачадо; и теперь я знал, что в свой смертный час вновь обрету все эти желанные вещи. Я был ему благодарен. И признавал его правоту: увы, я должен был до поры отказаться от «адского блаженства», вернуться в свой мир и постараться сохранить его таким, каким он всегда был для каждого из нас.

– Сынок? – раздался зовущий отцовский голос.

Я закрыл глаза:

– Ладно, мистер Светачадо, я все понял. Верните меня на землю.

И тотчас нечто влажное и теплое лизнуло мою кисть. На сей раз я не стал открывать глаза. Меня легонько потянули за руку, направляя влево. Я вслепую преодолел несколько ступенек, доверяясь ведущему, зная, что это Сайрус. Должно быть, в этом заключался глубокий смысл: если твой разум отправил тебя в странствие, только твоя душа сможет найти обратную дорогу.

– Не так быстро, месье. А кто рассчитается за еду? Плати по счету, Билл. Угощение подано честь по чести, а у меня здесь не благотворительная столовая.

Дьявол был в белом поварском колпаке. Этаком нелепом высоком колпаке, напоминающем бумажную папильотку, которую надевают на косточку отбивной в ресторанах с претензией на изыски. Не только колпак, но и вся его одежда сияла белизной. А лицо было самым обыкновенным – лицо как лицо, в белом обрамлении. Хотя нет, кое-что странное в его облике все же было – двойные усы. Две тонкие линии усиков, одна параллельно другой, как две черты на бумаге.

– Я вижу, вы любуетесь моими усами. Есть шанс, что такие войдут в моду?

– Если хотите знать мое мнение, выглядят они глупо. Да у людей и не получится отращивать по паре усов.

Он пожал плечами и пошевелил своими усиками. Сначала верхними, потом нижними.

– Можно вырастить одни густые усы, а потом простричь вдоль них полоску.

– Все равно смотрится глупо.

– Дуракам свойственно цепляться за свое мнение. Однако к фактам: как вы намерены расплачиваться за еду? Учтите, «Виза» или «Мастеркард» здесь не принимаются.

Он засмеялся – звук был противно-скрипучий, как при откручивании тугой пластиковой крышки на канистре. Этот смех заставил меня поежиться, однако я не отвел глаза. Видя мое замешательство, он взял меня за локоть. Я дернулся, но держал он цепко.

– Ты пришел по своей воле, дружок Билли, а потом захотел уйти, но для живых это не так-то просто. Любой человек, побывавший здесь и захотевший уйти, должен расплатиться.

– Чем расплатиться?

– Тем, что ты больше всего любишь. Я позволю тебе уйти, однако платой за поданное угощение и за это милое зрелище будет что-то особо тобой любимое. Оставаясь, ты получаешь все это великолепие даром. Но за возможность уйти ты должен отдать мне то, без чего тебе жизнь не мила.

– Эй, мистер Светачадо, вы здесь? Он говорит правду?

– Забудь, он тебе не поможет. И потом, ты же видел, что он собой представляет.

– Ему тоже пришлось расплатиться?

– Разумеется. Он отдал мне свое тело. Красавец был мужчина, между прочим. Плюс к тому очень тщеславный. Больше всего на свете любил разглядывать себя в зеркале и никогда не уставал собою восхищаться. Вот уж не думал, что он от этого откажется, но некоторые люди удивляют меня своими поступками.

Вдруг я вспомнил о Сайрусе и посмотрел на свою руку, которую тот недавно держал. Но Сайруса внизу не было, и ничего там не было. Кроме почвы. Почвы этого расчудесного ада. Собравшись с духом, я произнес слова, которые никогда не думал услышать из собственных уст:

– Рэй. Возьми мою любовь к Рэй.

Он ответил не сразу. Долго смотрел на меня, как будто проверяя, не собираюсь ли я его надуть. Но мы оба отлично знали, что у меня не было шансов обмануть его.

– Я ожидал услышать что-либо в этом роде, но этого недостаточно, Билл. Попробуй еще раз.

– Я не могу придумать ничего другого. Для меня нет ничего страшнее. Потерять эту любовь, остаться без Рэй – что может быть хуже?

* * *

Через разбитое окно я вылез из дома Эрика Дикки в мой мир и мою жизнь. Первое, что я здесь обнаружил, был запах гари и густые клубы дыма. В следующую секунду я вспомнил, что моей изначальной целью было спасти Эрика и его жену от огня, разведенного питекантропом. Спрыгнув с крыльца, я обежал вокруг дома. Посреди двора пылала большая куча дров и всякой утвари. Пожарные уже протянули шланг и теперь пытались погасить пламя. В отдалении на корточках сидели супруги Дикки, жадно заглатывая свежий воздух. Вокруг царила суматоха – разные люди, включая полицейских и пожарных, бегали туда-сюда, кто-то вел борьбу с огнем, кто-то просто суетился. И никто не обратил внимания на меня. Я понял, что совершенно зря полез спасать хозяев дома, поскольку костер не угрожал самому строению. В то же время, если бы я туда не полез…

– Брат Билл?

С одного бока ко мне приблизился Брукс, с другого замаячил Зин-Зан. Никто из них не улыбнулся, как, впрочем, и я.

– Вы в порядке?

Разогнавшийся пожарный бесцеремонно отпихнул меня с дороги, но я даже не выразил возмущения – не до того было.

– Значит, теперь я ваш «брат»? Будете называть меня «братом Биллом»?

– Можем вообще никак не называть, если вам так удобнее. Вы в порядке?

– Вы в курсе, где я только что побывал, не так ли?

Оба кивнули.

– И сами тоже были там и видели дьявола?

Снова два медленных кивка.

И тут – среди дыма, огня, суматохи и шума, состоявшего из сотен отдельных шумов, – я заметил то, чего не замечал прежде, общаясь с этой парочкой в гораздо более спокойной обстановке.

– Боже правый, да вы же Брукс Коллинз!

Слабая улыбка скользнула по губам брата Брукса. Он в очередной раз кивнул.

– У меня есть все ваши альбомы!

– Тогда берегите их, потому что новых уже не будет.

– Значит, вы отдали это? – Мне потребовалась пауза в несколько ударов сердца, чтобы догадаться. – Вы отдали дьяволу свой талант?

– И свою славу. Он согласился отпустить меня только за то и другое в комплекте. В мире сейчас много людей, у которых нет таланта, но есть слава. И с тех пор меня никто не узнает. Только вы, но это случилось потому, что вы побывали в аду и можете видеть то, что недоступно прочим живущим.

– Полагаю, нам следует поторопиться.

До моего дома было недалеко, но и этого короткого перехода мне хватило, чтобы, озираясь по сторонам, оценить свои новые зрительные возможности. С первого взгляда на тот или иной дом я понимал, захвачен он пришельцами из преисподней или нет. Лишь в одном случае я усомнился и, сойдя с тротуара, украдкой заглянул в окно. Передать не могу, до чего я был рад увидеть нормальную семью, жующую попкорн перед телевизором!

– Как получилось, что Мел Шавиц и его пес начинали гореть, едва выйдя за порог дома, а пещерный громила разгуливал без всякого пламени? Он ведь тоже был мертв.

– Все потому, что дьявол постоянно меняет правила. По той же причине многие живые несчастливы – правила все время меняются, и невозможно предсказать, что произойдет завтра. Из-за этого нам так трудно убедить людей в своей правоте. А поскольку перемены происходят все быстрее, Светачадо лично взялся за дело.

– Почему дьявол его не остановит?

– Высокомерие. Он не считает Светачадо и всех нас серьезной угрозой… Вот и ваш дом. Есть какой-нибудь план действий?

– Подождите здесь. Я схожу на разведку.

Они остались стоять под уличным фонарем, а я направился к дому. Войдя внутрь, я тихонько притворил дверь, словно опасаясь кого-то разбудить, и с минуту постоял в прихожей, ощущая свой дом, вдыхая его воздух. Когда мы с родителями возвращались из какой-нибудь дальней поездки, мама обычно говорила: «Дома и стены лечат». Именно это я сейчас чувствовал, вдыхая запах своей прошлой жизни, рассеянный по этим комнатам, пробегая глазами по знакомым вещам и фотографиям на стенах, каждая из которых имела свою историю, хорошо мне известную. Судя по снимкам, мне очень повезло – все они на разный манер показывали, как хорошо я жил вплоть до этого дня. Да, мне повезло… Однако «братья» говорили, что к моему дому направлялся мебельный фургон. Потому-то я и пошел на разведку – выяснить, кто занял наш дом и к каким переменам это привело, чтобы подготовить жену и по возможности защитить ее от последствий вторжения. Но почему тут ничего не изменилось?

Внезапно до меня донесся звук: «Шанк!» Как будто сдвинули с места массивную мебель и та скребнула по полу. В моем доме кто-то был. Кажется, на втором этаже. Я ощутил покалывание в области затылка, глаза сами собой широко открылись. На мне были кроссовки, что позволяло двигаться почти бесшумно. Поднимаясь по лестнице, я еще несколько раз услышал этот звук – иногда более громкий и протяжный, иногда короткий и резкий. «Шанк!» – тишина – «шшаанк!». Что-то вроде того. Происхождение звука я угадать не мог, но слышал его отчетливо, и с этим следовало разобраться.

На верхней ступеньке лестницы я подождал, когда звук повторится. Он донесся со стороны нашей спальни в конце коридора. «Шанк!» Со своего места я видел, что дверь приоткрыта примерно на треть, а на полу спальни лежит что-то белое. Что именно, я понять не мог. На цыпочках продвигаясь по коридору, я не спускал глаз с белого пятна. Вскоре я понял, что это предмет одежды, а еще через несколько шагов – что это белая рубашка. Одновременно с этим пониманием до меня дошли новые звуки. Сексуальные стоны. В спальне женщина занималась сексом, явно получая от этого большое удовольствие.

Рэй никогда не любила заниматься сексом. Собственно, это являлось одной из главных проблем в нашем браке. Временами у нее вроде возникало желание, но оно было сродни желанию съесть кусок пиццы, если та имеется под рукой, а если нет – ну и не надо. Каждое ее согласие на секс казалось мне вымученным, как бы в порядке одолжения, – и до чего же одиноким и жалким я чувствовал себя в такие минуты! Мне было в радость каждое прикосновение к этой женщине, но она мою радость отнюдь не разделяла.

Приглядевшись к рубашке на полу и разобрав надпись «Hard Rock Café», я опознал свою тенниску, которая была мне великовата, зато Рэй нередко пользовалась ею в качестве ночной сорочки. Звуки, которые она сейчас издавала, могли бы завести любого мужчину. Лишь однажды за все время супружества я слышал от нее нечто подобное, да и то продлилось очень недолго – но для меня достаточно, чтобы сейчас опознать ее по этим звукам. Приблизившись к двери, я заглянул в комнату.

Моя жена, полностью обнаженная, сидела сверху на каком-то мужчине, лица которого я не видел, и наяривала вовсю, так что кровать под напором двух тел толчками двигалась по полу. «Шанк!»

Во время наших редких соитий она ничего такого не проделывала, тем более при свете и полностью обнаженной. По ее настоянию все происходило в темноте, и на ней всегда было что-нибудь надето, ночная сорочка или майка. Наличие одежды позволяло ей как бы дистанцироваться от меня даже во время акта любви.

Смотрел ли я? Да. Возбудило ли меня это зрелище? Несомненно. Я стоял в дверном проеме и наблюдал за тем, как она вытворяет с другим мужчиной все то, что я в мечтах многократно представлял ее вытворяющей со мной.

Что же я на самом деле отдал дьяволу за возможность вернуться сюда? Любовь Рэй. Моей любви к ней было недостаточно, сказал он. И я, сам того не сознавая, отдал ее любовь ко мне.

Да, наши отношения были далеки от идеала. Мы уже давно не занимались сексом; мы слишком часто ссорились и пререкались. И все же я знал, что она любит меня – на свой скупой, загадочный лад. Иногда я ловил это в ее взгляде. Были и другие положительные моменты, которые в общем и целом уравновешивали негатив. Вот так живешь с человеком, и временами вам бывает хорошо вместе – настолько хорошо, что ты перестаешь думать о том, чего не хватает в ваших отношениях, а просто любишь этого человека таким, каков он есть в твоей жизни.

Глядя на то, как моя жена предается разврату с чужаком, я понял, что дьявол снова изменил правила: никакие мертвецы не вселялись в мой дом. В данном случае не требовались декорации из «Касабланки» или первозданные джунгли. Все осталось прежним, кроме того факта, что любовь жены ко мне умерла. И самым убедительным доказательством была постельная сцена перед моими глазами.

Больше мне здесь делать было нечего. Я повернулся, прошел по коридору до лестницы и далее вниз. Я собирался сразу покинуть дом, но, уже взявшись за дверную ручку, остановился. Что-то вдруг побудило меня вернуться в кухню, где я поцеловал новый холодильник – предмет, с появления которого в нашем доме все и началось. Это было единственное, что мне захотелось сделать перед уходом. Не спрашивайте почему. Просто для меня это имело значение. Я поцеловал серебристый корпус, ощутил губами прохладный металл – и теперь был готов уйти.

– Мистер Галлатин? – раздался голос Светачадо.

Я замер, уставившись на дверцу холодильника:

– Что еще?

– Не знаю, утешат вас мои слова или нет, но Сатана тут ни при чем. Это началось далеко не сегодня. Я говорю о происходящем наверху.

– Я понял, о чем речь.

– Но вы бы никогда об этом не узнали. Она очень осторожна и предусмотрительна. И только когда вы сами отказались от ее любви…

– Я все отлично понимаю. Не такой уж я тупица. Дьявол всего лишь показал мне правду, как перед тем ее показали мне вы… И вы все убиваете меня правдой о моей жизни. Так в этом и заключается план? Но что в нем хорошего? Открывая человеку глаза, вы лишь показываете, насколько неверными были его представления о тех или иных вещах и насколько уродливы эти вещи в действительности.

– Не всегда. Иной раз это помогает увидеть нечто действительно хорошее в ином свете, и оно вдруг оказывается еще лучше.

Я брезгливо отмахнулся:

– Довольно об этом. Не хочу больше слышать.

Покинув – теперь уже окончательно – свой дом, я направился по дорожке к поджидавшим меня «братьям», так до конца и не уяснив, во благо или во вред мне послужило все сказанное Светачадо.

Но времени на размышления у меня уже не было. Внезапно из-за поворота улицы донеслись истошные вопли и топот множества ног. Я как раз подходил к Бруксу и Зин-Зану, когда вслед за воплями появилась эта толпа. Первую группу составляли мужчины в снаряжении римских гладиаторов – мечи, щиты, шлемы, поножи и все такое. Они бежали в паническом беспорядке, шлепая по асфальту грубыми сандалиями. Один отставший гладиатор казался испуганным чуть не до полусмерти. И все они то и дело оглядывались назад.

Едва они промчались мимо нас, как нахлынула вторая волна: около сотни громкоголосых, свирепого вида женщин в коже и звериных шкурах, с разноцветными перьями в волосах, вооруженные копьями, мечами и еще более ужасными орудиями убийства; у некоторых лица были в боевой раскраске. Воительницы преследовали перетрусивших гладиаторов, и не было никакого сомнения в том, что очень скоро они их настигнут.

Когда пробежала последняя из женщин, я спросил:

– Что за дьявольщина на этот раз?

А Брукс и Зин-Зан уже настроились бежать за толпой.

– Какой-то мертвый кретин захотел поселиться в антураже «Геркулеса, покоряющего Атлантиду», – сказал Брукс. – Видимо, массовка вырвалась на волю.

– Но мы-то что можем с этим поделать? Нас всего трое.

Мы уже со всех ног мчались по улице.

– Теперь скучать не придется, – пропыхтел Зин-Зан.

Элизабет Хрень

Она вошла в салон и молча протянула мастеру смятый листок желтоватой бумаги, над которым трудилась и ломала голову почти всю предыдущую ночь. На листке было всего два слова, старательно выведенные печатными буквами. Прочитав их с невозмутимым видом (она внимательно следила за его реакцией), он перевел взгляд на женщину, затем вновь на листок, дабы удостовериться в правильности прочтения, и спросил:

– С местом вы уже определились?

Плечи ее поникли и все тело расслабилось, как только прозвучал этот вопрос. Накануне она прокручивала в голове всевозможные сценарии предстоящего разговора, но такого варианта среди них не было. Она была готова к язвительным шуткам, к недоверчивому изумлению, к вопросам типа: «Зачем вам это нужно?» Хуже всего была бы гаденькая улыбочка, как бы говорящая: «Э, да ты, похоже, с придурью. Но деньги есть деньги, гони монету и получай что хочешь».

– На руке. – Вытянув вперед правую руку, она ткнула указательным пальцем левой в тыльную сторону кисти. – Здесь. В этом месте.

– Хорошо, – сказал мастер, возвращая ей бумажку. – Печатными буквами или каким-то особым шрифтом? У нас есть альбом с разными шрифтами, можете выбрать на свой вкус.

– Comic Sans.

– Что?

– Я хочу надпись шрифтом Comic Sans. Можете это сделать?

Он указал на желтую бумажку:

– Примерно как здесь?

– Более-менее. У меня с собой есть алфавит Comic Sans, могу показать. Так вы сделаете?

Он пожал плечами:

– Легко. Я только что за три часа скопировал волны Хокусая на предплечьях тощего парнишки. Так что с парой слов на кисти должен справиться, как вы считаете? – По смыслу фраза предполагала сарказм, но в голосе этого не ощущалось – он просто констатировал факт. – Вас зовут Элизабет?

– Нет.

Он поскреб щеку и взглянул на клиентку с возросшим интересом:

– Вы считаете себя хренью?

Она ухмыльнулась и отрицательно качнула головой.

– Но вы хотите, чтобы эти слова навсегда остались на вашей руке?

– Да.

Он перешел на задумчивый тон, как бы обращаясь к самому себе:

– Чего только люди не рисуют на своих телах.

– Могу себе представить.

– Один попросил нарисовать ему ломтик бекона. Другой захотел автомобильный аккумулятор над сердцем. А мне какое дело? Платишь деньги – получай свой аккумулятор.

Она кивнула.

– «Delco».

– Что, простите?

– Он попросил указать на аккумуляторе фирму-производителя: «Delco». Ему, видите ли, нужна конкретика.

– Конкретика, – повторила она, не зная, что еще сказать.

– А вы, значит, хотите иметь на руке надпись «Элизабет Хрень»?

– Именно так.

– Кто это – ваша подруга, знакомая?

Наконец-то дошло до вопросов, которые она ожидала услышать. Она не привыкла быть резкой и грубой, но сейчас ей следовало проявить эти качества – иначе потом будет еще труднее.

– Вас это не касается, – произнесла она быстро и твердо, тем самым закрывая тему.

Он поднял ладони, сдаваясь:

– О’кей, больше никаких вопросов. Начнем?

Работа заняла у него менее часа и была выполнена безукоризненно. Татуировка на ее кисти выглядела точно так, как она ее себе представляла, – пожалуй, даже немного лучше.

В процессе работы они беседовали. Он рассказывал истории о других посетителях салона. Клиент, заказавший аккумулятор, был дальнобойщиком. С некоторых пор он начал терять зрение, был напуган подступающей слепотой и не знал, как жить дальше. Татуировка с аккумулятором над сердцем понадобилась ему для того, чтобы прикасаться к ней в минуты самой безысходной тоски. По идее, эти прикосновения должны были напоминать ему о лучших временах и о том, что в жизни есть светлые стороны, а не только мрак.

– Но почему отдельный аккумулятор? Почему не целый грузовик, если он был дальнобойщиком?

Мастер покачал пальцем в воздухе:

– В самую точку. Я тоже его об этом спросил. И он сказал, что грузовик не тронется с места без аккумулятора. Это, мол, сердце автомобиля.

Она пожалела, что задала вопрос. Ей больше нравились загадки, чем ответы. Никогда – ни в детстве, ни во взрослой жизни – она не стремилась узнать, в чем заключается секрет того или иного фокуса, как делаются спецэффекты в фильмах или почему мужчины временами дарят ей цветы. В ее жизни было так мало загадочного, что она всячески избегала пояснений и жадно цеплялась за все неведомое. Отчасти причиной тому было отсутствие таинственности в ней самой. У нее не было секретов, достойных этого названия. Никаких тайников под кроватью, ни одного завалящего скелетика в шкафу. Вы могли бы обыскать ее квартиру с тысячеваттным фонарем и мощной лупой, заглядывая в каждую щель, но в результате не нашли бы ничего, могущего хоть на миг вогнать ее в краску. От одной мысли об этом ей становилось тошно на душе. Она смотрела на людей вокруг, на своих друзей и коллег по работе и была уверена, что почти все они имеют секреты и тайные пристрастия, в часы уединения доставляющие им как муки, так и запретные радости.

По словам ее бывшего бойфренда, тот ощутил разлад в их отношениях примерно так же, как мы понимаем, что развязался шнурок, еще на него не взглянув, – просто ботинок начинает слабее держаться на ноге.

– Я понял, что между нами все идет к концу, когда появилось это самое ощущение слабины, – объяснил он.

Она была в большей степени задета этим объяснением, чем самим фактом его ухода. Однако он был прав. У ботинок не может быть секретов, как и у шнурков, завязаны они или нет. Вот и в данном случае не было роковой женщины, таящейся в тени, чтобы затем из нее выйти со злорадным «ага!»; как не было и душераздирающих сцен, в ходе которых наружу выплескивается правда, раскрываются тайны и произносятся дотоле не высказанные слова. Увы, для него их отношения свелись к аналогии с ботинком, где ей досталась незавидная роль развязавшегося шнурка.

Такова предыстория татуировки.

Как-то утром перед кофейным киоском она случайно взглянула на руку стоявшей рядом элегантной женщины средних лет. На тыльной стороне ее кисти с фотографической точностью было вытатуировано изображение аккордеона. Она так увлеклась разглядыванием картинки и догадками, зачем кому-то понадобилось рисовать это на своем теле, что была вынуждена прикрыть рот ладонью на тот случай, если у нее вдруг вырвется громкий возглас или неуместный смех.

Тогда-то она и поняла, что человек может казаться загадочным, не прилагая к этому лишних усилий, – достаточно сделать рисунок на коже. И она стала изучать все татуировки, которые попадались ей на глаза. Она пристраивалась рядом с людьми в метро и украдкой разглядывала татуированные руки, ноги (если они были в шортах), шеи и плечи – не важно, мускулистые или тощие как спички, лишь бы на них было что-нибудь изображено.

Большинство татуировок не отличалось оригинальностью: мультяшные герои, кельтские и маорийские узоры, примелькавшиеся всем знаки вроде закругленной галочки «Найк» или – в одном случае – даже сдвоенной арки «Макдональдс». Зачем? Она не переставала удивляться, зачем люди добровольно превращают свою кожу в рекламные плакаты, оповещающие белый свет об их шаблонности и примитивности или – что хуже всего – об их желании «быть как все».

В отличие от них, аккордеон на руке той женщины захватывал воображение. Почему аккордеон? Что он означал? Может, она просто любила играть на этом инструменте, а может, за татуировкой скрывалось нечто утонченно-глубокомысленное, понятное лишь ей самой и немногим посвященным. Как тут не подивиться и как не заинтересоваться человеком, имеющим такую татуировку? Кельтский крест или дракон на бицепсе? Скука смертная. Аккордеон на тонкой женской руке? Вот это да!

Она была очень умна, но, увы, без изюминки. Ее профессиональные интересы сводились к цилиндрическим магнитным доменам. Когда она сообщала это новым знакомым, их глаза тотчас гасли, как выключенные лампочки, либо они начинали нервно ерзать на стуле, выбирая подходящий момент для бегства. Нет, конечно, если вы увлекаетесь динамикой вихревых течений или термостойкими полупроводниками, эта девушка создана для вас. Но такие энтузиасты ей не встречались – и, быть может, к лучшему. Она знала, что в представлении знакомых уподобляется магазину, торгующему одним-единственным редким товаром, вроде иранской икры или старинных французских кружев. Но ведь у нее имелись и другие интересы. Отдайте же ей должное: она любила плавание и кантри-танцы, и еще ей очень нравилось целоваться. Когда она заводила аккаунт на сайте знакомств, пытаясь описать себя в ярких, нестандартных выражениях, это оказалось ох каким трудным делом. Она хотела сказать примерно следующее: «Я умна, с большим чувством юмора, люблю заниматься сексом и в той или иной мере интересуюсь всем на свете. Возможно, вы этому не поверите, глядя на мое фото, но давайте встретимся, побеседуем, а там, глядишь, и станцуем». В конечном счете, после множества спотыканий и заминок, она именно это и сказала, но результаты ее откровенности, мягко говоря, не впечатляли. Почему-то в Сети на нее реагировали только озабоченные подонки, зануды с психическими отклонениями или нытики, начинавшие распускать сопли с первых же строк своих посланий.

Однако татуировка с аккордеоном подарила ей новую надежду. Если прежде ее настрой был на три четверти упадническим, то теперь в нем уже превалировал позитив. И у нее имелся конкретный план, который она начала реализовывать сразу же по выходе из тату-салона.

Будь у нее возможность взглянуть в зеркало заднего вида, какую радость доставило бы ей восхищенно-озадаченное выражение на лице татуировщика, смотревшего ей вслед. Далеко не у всякого хватит духу сделать на руке такую надпись, что бы под ней ни подразумевалось. Он даже записал эти слова на клочке бумаги, чтобы запомнить: «Элизабет Хрень».

Через несколько вечеров в одном популярном баре на ее кисть взглянул незнакомый мужчина. Быстрый повторный взгляд, и он взял ее за руку. Этак бесцеремонно. Она слегка поморщилась, поскольку рука еще не совсем зажила, но не выразила возмущения. Что ж, начало положено.

– Элизабет Хрень, – произнес мужчина без вопросительной интонации.

Одет прилично. Галстук сдвинут набок, воротник рубашки расстегнут.

Она посмотрела на свою руку, как будто желая удостовериться, что они оба говорят об одном и том же. Затем улыбнулась и кивнула.

Он ждал ответной реплики, но не дождался и тогда спросил:

– Элизабет Хрень – это ваше имя?

Она отрицательно качнула головой.

– Но оно написано на вашей руке.

Она кивнула и сказала:

– Верно.

– Почему?

– А вы как думаете?

Голос ее звучал ровно и дружелюбно, но без игривости. Незнакомец уставился на нее так, словно она вдруг заговорила на иностранном языке:

– То есть?

– Как вы считаете, почему у меня на руке написано «Элизабет Хрень»?

Он улыбнулся, однако улыбка быстро погасла. Затем промелькнула вновь, но теперь это была уже растерянная улыбка.

– Может, это прозвище – ваше или кого-то из ваших близких?

Она сделала кислую мину, означавшую: «Мог бы придумать что получше».

– Нет?

Она со вздохом отняла у него свою руку, чтобы взять бокал.

Он выпрямился на стуле:

– Вы что, Румпельштильцхен? Дадите мне три попытки, а если не угадаю, заколдуете?

– Все может быть, – сказала она, подмигивая.

– Ладно. Вы феминистка, а Элизабет Хрень была первой в мире женщиной, судившей боксерский матч.

Она кивком поприветствовала новую версию:

– Неплохо. Ответ неверный, зато оригинальный.

Он потер руки. Ему это понравилось. Ему понравилось, что она оценила его юмор, вместо того чтобы брезгливо фыркнуть, как поступили бы многие на ее месте.

Он сделал еще две попытки и, разумеется, не угадал, потому что слова «Элизабет Хрень» не означали ровным счетом ничего – в том и был их секрет. Эти два слова случайно пришли ей в голову однажды утром, когда она принимала душ. И тотчас ее осенило: татуировка должна состоять из двух слов, режущих глаз своей несовместимостью. Впоследствии она перепробовала множество подобных сочетаний, но всякий раз возвращалась к первоначальному варианту. В конце концов именно он и появился на ее руке.

Тот первый опыт в баре оказался полезным и приятно возбуждающим. Игра в угадайку их сблизила, и, хотя она так и не открыла секрета слов, мужчина явно ею заинтересовался. Когда он попросил номер ее телефона, она отказала, пошутив, что готова сделать это лишь в обмен на правильный ответ или… как-нибудь в другой раз. Он спросил, когда будет этот следующий раз. Она сказала, что часто бывает в этом баре, так что возможность новой встречи не исключена. После этого она ушла. В такси по дороге домой она долго глядела на свою татуировку, понимая, что приняла правильное решение.

Шахерезада пошла неверным путем, поставила все с ног на голову. На протяжении тысячи и одной ночи она потчевала царя все новыми сказками, прерывая каждую на самом интересном месте, чтобы прожить еще одни сутки. Но мужчины не очень любят слушать истории; куда больше они любят их рассказывать. Они хотят говорить; они хотят быть в центре внимания. Мужчины хотят, чтобы весь мир прислушивался к тому, что они соизволят изречь. Кошмарный опыт сетевых знакомств помог ей уяснить одну вещь: большинство мужчин на самом деле хотят лишь поговорить с кем-нибудь, готовым его терпеливо выслушать. Одним достаточно только выговориться, другие вдобавок ищут сочувствия. Некоторые хотят, чтобы ими восхищались, но таких гораздо меньше, чем она предполагала вначале. Чаще всего мужчины просто хотят изложить вам свои мысли на разные темы, а то и представить в общих чертах свое ви́дение мира. Они предпочитают иметь дело с восторженными слушателями, но при отсутствии таковых согласны и на мало-мальски внимательных. Пообщавшись со множеством мужчин за короткий отрезок времени, она убедилась, что лучший способ оживить общение – это слегка подтолкнуть мужчину к разговору о нем самом, – и вот уже он с увлечением разглагольствует, излагая свои взгляды на все и вся.

«Элизабет Хрень» явилась прямым следствием этого открытия. Она правильно рассчитала, что для большинства мужчин бесконечное разгадывание смысла ее татуировки предпочтительнее получения верного ответа. Если бы Шахерезада действовала с умом, она бы каждый вечер просто подталкивала царя к рассуждениям на интересующие его темы, и тогда ей не пришлось бы три года подряд напрягаться, еженощно выдавая по новой сказке.

Ее собака, ее кошка, ее сестра, ее мать. Ее подруга, ее машина, ее любимый бар. Таковы были стандартные ответы мужчин. Первое время, когда она еще только привыкала к повышенному мужскому вниманию, ее реакция была сдержанной и корректной. «Сожалею, но это не так», «Интересная версия, но вы не угадали». Некоторые мужчины пытались выведать правду хитростью и лестью. Другие держались нагло и насмешливо. «Да с какой стати я должен что-то угадывать?» Она была вежлива даже с такими. Улыбалась и говорила: «Потому что вы сами спросили. Если вас это не интересует, тогда и говорить не о чем». Но конечно же, их это интересовало, и они как раз хотели об этом говорить, а их пренебрежительный тон был всего лишь притворством.

Однако, по мере того как все больше и больше мужчин оставалось с носом, она начала проявлять нетерпение. Она сама понимала, что это глупо, – как может кто-нибудь дать правильный ответ, если такого ответа не существует? И все же она становилась все более раздражительной и порой выплескивала это раздражение на собеседников.

– Семейная яхта? Вы серьезно? Вот вы бы сделали на руке татуировку с названием яхты?

Мужчина основательно приложился к стакану с ирландским виски и потом вытер рот салфеткой.

– Но я же просто дурачусь, – сказал он извиняющимся тоном.

Она посмотрела на него, как учительница на школьника, попытавшегося воспользоваться шпаргалкой.

Не яхта, не трагически погибшая подруга детства, не название ее первого, пока еще не изданного романа… Последний вариант показался ей занятным, и она чуть было не дала мужчине свой телефон, но в последний момент передумала.

Из другого города к ней в гости приехала сестра и уже на второй минуте после приветствий и объятий заметила татуировку:

– А это что такое?!

Услышав ее объяснение, сестра в восторге хлопнула себя ладонями по щекам и завопила:

– Вот это класс! Ты совершенно рехнулась!

Тем же вечером они вместе пошли в бар, чтобы она могла продемонстрировать сестре магическое действие татуировки. За три четверти часа к ней обратились трое мужчин, и все поочередно проиграли «угадайку».

– Ух ты, взгляни-ка туда! Видишь того красавчика в углу? Подойди к нему и покажи татуировку.

Посмотрев в указанном сестрой направлении, она увидела красивого, спортивного вида мужчину с короткой стрижкой и стильной трехдневной щетиной. Он сидел за столиком в одиночестве, сжав обеими руками пивную кружку и напряженно глядя в пространство.

– Но я так не делаю. Я никогда не обращаюсь к мужчинам первой.

Сестра ткнула ее кулаком в плечо:

– Давай, не трусь. Это как телефонные продажи наугад. Посмотрим, как ты его раскрутишь.

Залпом осушив бокал для храбрости, она направилась к угловому столику. Красавец медленно поднял на нее взгляд и улыбнулся, но это не была дружеская или приветственная улыбка – это была улыбка типа «здравствуйте-что-вам-от-меня-нужно?».

Она подняла правую руку на манер индейских вождей, когда они говорят «хао!», а затем повернула кисть тыльной стороной к нему. Красавец заметил надпись и прищурился, читая.

– Элизабет Хрень?

Она кивнула.

Он отхлебнул пива.

– И я должен угадать, что это значит?

Она снова кивнула, чувствуя себя неловко.

– Я не хочу угадывать.

Она быстро втянула воздух, как бы проглатывая унижение, и повернулась, чтобы уйти.

– Погодите, – сказал он. – Можно я задам вам вопрос?

Она остановилась, не оборачиваясь. Пусть говорит с ее спиной, заносчивый ублюдок.

– Вам случалось нагонять страх на саму себя? Лично я делаю это по пять раз в день.

Она нахмурилась и сделала полуоборот в его сторону. Что такое он несет? А он продолжил, обращаясь к своей пивной кружке, но достаточно громко, чтобы могла слышать и женщина.

– По какой-то совершенно непонятной мне причине я чувствую потребность сильно испугаться как минимум пять раз в день. Может, это какой-то адреналиновый дисбаланс? Может, моему организму необходима встряска, какая бывает, когда человек испуган или нервничает? Возьмем, к примеру, банкоматы. Я их боюсь.

– Вы боитесь банкоматов?

Он кивнул, хлопнув ладонью по столу в знак подтверждения:

– Я вынуждаю себя их бояться. А это большая разница, понимаете? Когда я подхожу к одному из них, чтобы снять деньги со счета, я начинаю думать, что банкомат проглотит мою карточку – и как быть тогда? Что я буду делать без карточки и без наличных денег?

– Но если такое случится, вы можете просто пойти в банк, и вам выдадут новую карточку.

Он покачал головой:

– Только не в выходной день и не после десяти вечера, когда я обычно иду снимать деньги… Или вот такое: я еду один в лифте жарким летним днем. Это маленький лифт, без кондиционера. И всякий раз на полпути до нужного мне этажа я думаю: а вдруг лифт сейчас застрянет? Вдруг мне придется провести в нем много часов, потому что никто не придет мне на выручку, а в конце дня все люди покинут здание? И как только я об этом подумаю, у меня начинается приступ клаустрофобии. Я говорю себе: прекрати, не будь идиотом! Но это не помогает. Здравомыслие никогда не срабатывает. То есть я как бы сам создаю демонов, которые сжирают меня изнутри… Или вот еще пример: я стою в очереди на почте… – Он запнулся. – Я выдумываю свои страхи, понимаете? Банкомат – это всего лишь машина. Перед установкой их тестируют бессчетное количество раз, и они практически никогда не ломаются. Но я ничего не могу с собой поделать – всякий раз, подходя к банкомату, начинаю нервничать. Иногда чуть не падаю в обморок – вот до чего доходит. Почему мы так издеваемся над собой? В нашей жизни достаточно реальных проблем, верно? Почему же мы делаем ее еще хуже, пугаем и мучим себя дурацкими надуманными проблемами?

Она не знала, что сказать, и только развела руками. И как ее угораздило в это вляпаться? Сейчас она хотела только одного – поскорее вернуться к сестре.

– Это даже не мазохизм, – продолжил он. – Это нечто похуже. В отличие от мазохистов, мы терзаемся, не получая от этого никакого удовольствия. Когда-то я был вполне доволен собой, но сейчас об этом нет и речи. Знаете, о чем я думал перед тем, как вы подошли? Я думал о том, чтобы дать этому страху имя. И всякий раз, когда меня прижмет, я смогу обратиться к нему и сказать, например: «Отстань от меня, Джордж!» или «Нечего тут шататься, Джордж, убирайся к себе в комнату и не высовывай оттуда носа!». То есть обращаться со страхом как с непослушным ребенком, которого следует приструнить.

Он опустил взгляд на ее руку и прочел:

– Элизабет Хрень.

Взгляд его заскользил вверх, а когда достиг лица женщины, он уже ухмылялся во весь рот:

– Элизабет Хрень! Вот имя, которое я дам своей проблеме. Подходит идеально! В следующий раз, когда это начнется, я скажу: «Убирайся, Элизабет Хрень! Ничего у тебя не выйдет!»

Лицо его сияло – настолько пришлась ему по душе эта идея.

– Да, именно так: «Оставь меня в покое, Элизабет Хрень! Я всего лишь хочу снять немного денег со счета!»

Ей было нечего сказать и ничего не оставалось делать, как вернуться к сестре, наблюдавшей за этой сценой с табурета перед барной стойкой. Как описать происшедшее сестре? Да и что, собственно, сейчас произошло? Идя к бару, она взглянула на свою правую кисть с татуировкой, которую отныне будет помнить этот человек. Отныне это имя уже что-то значило – но значило не для нее.

Домой в дождь

Я не знаю точно, когда это началось, потому что он мне ничего не говорил. А читать мысли я не умею. Да и особой наблюдательностью никогда не отличалась. Жизнь вполне нравится мне такой, какая она есть. Я просто слежу за карнавалом, воспринимая его без критики, без мощного бинокля и без программки с указанием имен участников и прочих подробностей. Меня не интересует, насколько качественно пошиты костюмы, лишь бы они хорошо смотрелись издали. И какое мне дело до личной жизни того клоуна на ходулях? Сейчас он выглядит забавно, и только это имеет значение. Я подобна большинству людей в толпе, встречающих охами и ахами каждую карнавальную платформу, аплодирующих королевам красоты или чемпионским командам и пускающим слезу под звуки национального гимна в исполнении духового оркестра.

Так что я долгое время и не подозревала о чем-то особенном, происходящем с моим мужем и с нашей жизнью.

Мы уже одиннадцать лет как женаты. Проживите столько с кем-нибудь, и вы с определенного момента перестанете обращать внимание на некоторые вещи. Это случается с большинством супружеских пар независимо от того, как сильно они любят друг друга. Волосы в умывальнике, сотни раз повторенные истории, привычка говорить с набитым ртом. Мы либо принимаем все эти вещи как должное, либо не обращаем на них внимания, либо заставляем себя с ними мириться, потому что они являются неотъемлемой частью пожизненной трапезы, которую мы делим со своим спутником. А эта трапеза состоит не из одних только сладких десертов.

Все началось с фотоаппарата. Прошу заметить: моего мужа никак нельзя назвать небрежным или рассеянным. Он никогда не оставляет вещи где попало, особенно если они хрупкие и ценные, как этот фотоаппарат. Он чрезвычайно аккуратен. Все его книги и пластинки расставлены на полках рядами по алфавиту; он любит чистоту и порядок. Почему же тогда он забыл эту вещь на видном месте? Чтобы я сразу на нее наткнулась? Порой мне кажется, что именно с этой целью.

Но прошу прощения, я забегаю вперед.

Однажды в субботу, будучи дома одна, я зашла в гостиную и обнаружила на журнальном столике небольшой серебристо-черный фотоаппарат, которого прежде никогда не видела. Красивая вещица. Сделано в Германии, фирма «ГЛИБ». Кому он мог принадлежать? Аппарат простой в обращении, типа «наведи и нажми». Я быстро разобралась, что тут к чему, и включила просмотр сделанных снимков. Их оказалось около дюжины, и все это были либо фотографии строительных лесов, либо панорамные снимки города, сделанные с большой высоты.

Через час пришел Алан, и я спросила, откуда в нашем доме появилась эта вещь. С беспечным видом он взял фотоаппарат со столика и сказал, что после встречи в офисе его забыл один из клиентов, которому он как раз собирался позвонить по этому поводу. Я созналась, что просмотрела снимки. Он пожал плечами и спросил, что я о них думаю. Я сказала, что там большей частью строительные леса, а это не очень вдохновляющее зрелище. Он с улыбкой спросил, что я ожидала там увидеть. Я сказала: не знаю, может, что-нибудь неприличное?

Он сунул фотоаппарат в карман, и на том все вроде бы закончилось. Но через несколько недель эта вещь снова попалась мне на глаза, и снимков там было уже гораздо больше.

Нельзя сказать, чтобы Алан вел себя странно. Правда, время от времени, отправляясь утром на работу, он вместо делового костюма надевал что-нибудь попроще, как для прогулки. На мои вопросы он отвечал, что в этот день не поедет в суд, а будет работать с бумагами в офисе.

Я не пытаюсь оправдать его поведение, но у каждого из нас есть своя личная жизнь. У каждого свои заботы и планы. И пока в них ничто не вмешивается, вы мало задумываетесь о том, чем занят ваш супруг в течение дня. Особенно если вы прожили вместе много лет. Первое время после свадьбы я, случалось, прерывала свои дневные дела и гадала, чем сейчас занят в эту минуту мой муж. Но в то время слово «муж» еще имело для меня прелесть новизны, и я не уставала произносить его при всяком удобном случае. Однако с годами такие вещи неизбежно блекнут и тускнеют. Достаточно и того, что я по-прежнему с радостью встречаю мужа после работы и что у нас все еще есть о чем поговорить друг с другом. Не мне давать определение счастья, но думаю, что мы были счастливой парой. Многие наши друзья развелись; другие жили вместе, но могли по нескольку дней подряд и словом не обменяться. У нас с Аланом было иначе. Почти каждый вечер мы беседовали о разных вещах, вместо того чтобы таращиться в телевизор или сразу после ужина расходиться по своим комнатам. Мы многое делали вместе. Мы предвкушали выходные и праздничные дни как возможность провести время вдвоем. Я не пытаюсь его оправдать, имейте это в виду. Но я все еще его любила и – что, пожалуй, важнее – получала удовольствие от общения с ним.

У каждого есть свои секреты, но, если они не осложняют жизнь твоим близким, что в этом плохого?

* * *

До того как он обнаружил эти строительные леса, Алан Харрис не имел секретов ни от кого. Да, ему случалось заниматься мастурбацией, ковырять пальцем в носу и врать по мелочам. Но эти грешки не были секретами, поскольку он был уверен, что все – или почти все – делают то же самое. Для него секретом было нечто постыдное, свойственное только тебе одному, нечто тщательно скрываемое от других людей. В возрасте сорока двух лет его мало заботило, что о нем знают окружающие, и он искренне считал, что скрывать ему нечего. Он был привязан к своей супруге и никогда ей не изменял. Ему нравилась его жизнь, и желания что-то радикально в ней менять не возникало. В деньгах он не нуждался и мог купить все, что хотел. А хотел он не так уж много. Не то чтобы он был всем доволен, но он был вполне удовлетворен, и этого ему хватало. Он был юристом по профессии, а юристы умеют находить компромиссы.

Однажды утром он, стоя у окна в своем офисе и разговаривая по телефону, заметил, что в обветшалой высотке на противоположной стороне улицы начались реставрационные работы. Бригада рабочих занималась сборкой металлических лесов, которые вскоре охватят весь фасад здания, подобно экзоскелету. А когда леса будут смонтированы, начнется собственно реставрация.

Два автокрана поднимали на разные уровни большие связки труб и других деталей. Там их развязывали, и детали одна за другой передавались по цепочке монтажникам. Харрис наблюдал за процессом с большим удовольствием, как всегда в таких случаях. Это означало, что люди имеют работу, здания обновляются (ему пришло в голову слово «выздоравливают»), и все вместе это вдыхает еще немного новой жизни в город, который он так любил.

– На что вы смотрите?

Его секретарша вошла в кабинет спустя много времени после того, как он закончил телефонный разговор, но так и не отошел от окна, продолжая наблюдать за работами на той стороне улицы.

– Мне нравится смотреть, как собирают строительные леса, – сказал он. – Вы когда-нибудь обращали на это внимание?

Секретарша присоединилась к нему у окна, и какое-то время они вместе взирали на происходящее внизу. Металлические детали передавались из рук в руки; использовались различные устройства и приспособления; выкрикивались команды, неслышимые наверху за толстыми двойными стеклами офиса. В конечном счете секретарша слабо улыбнулась, пожала плечами и вышла из кабинета. Харрис ощутил легкий укол раздражения. Как можно быть такой безразличной и невосприимчивой? Как можно не увлечься этим захватывающим зрелищем? Люди трудятся над улучшением облика города. Это опытные специалисты, они четко знают свое дело: какие инструменты надо иметь при себе в гнездах широких кожаных поясов, что и в какой очередности подавать снизу. Он гадал, как именуются те или иные детали конструкции. Интересно, они называют их по номерам («дай мне номер восьмой» и тому подобное) или используют стандартные термины (стойка, поперечина, хомут)?

В тот вечер он засиделся на работе до восьми часов. Он устал, проголодался и досадовал на огромный объем бумажной работы по бесперспективному делу, отнимавшему слишком много времени. В этом состоит одна из проблем юриспруденции – в ней столько изгибов и хитросплетений, что ты можешь, годами блуждая по этому лабиринту, так и не найти выхода. Это было хорошо для его юридической фирмы, поскольку они брали с клиентов повременную плату. Но для сотрудников фирмы, каждое утро приходящих на работу, отсутствие света в конце тоннеля не являлось хорошим стимулом. Устало натягивая на плечи пальто, он снова подумал о строительных лесах и людях, их возводивших. Уж они-то знали наверняка, когда будет завершена их работа. Все просто и четко: прибыли на место, разгрузились, смонтировали конструкцию и переместились на следующий объект. Их повседневная жизнь была полна начинаний, развитий и завершений. Циник сказал бы: да, но это примитивная работа, с ней справится любой болван. И все же по вечерам, подобным этому, Харрис им завидовал, болваны они или нет. Весь день на свежем воздухе, заканчивают в пять пополудни и спускаются с лесов на мостовую города, которому они помогают выздоравливать. Потом идут с друзьями в бар, выпивают и болтают, зная, что сегодня хорошо поработали и что этот объект будет сдан к концу следующей недели.

На улице было прохладно, и он поднял воротник пальто. Он намеренно оставил портфель с бумагами в офисе, потому что знал: если захватит его домой, то продолжит работу и там, а человеку нужно хоть иногда отдыхать. Стоя на тротуаре, он задумался над выбором: поужинать в кафе или купить что-нибудь по дороге и съесть это дома. Он улыбнулся, представив себе, как сидит за кухонным столом и открывает пенопластовый контейнер с еще теплой, вкусно пахнущей едой. Он представил, как жена приносит ему из холодильника бутылку мексиканского пива и садится за стол напротив, радуясь тому, что он вернулся и снова принадлежит ей. Пока эта картина рисовалась в его воображении, взгляд Харриса неосознанно нацелился на стройплощадку. Затем, поддавшись минутному импульсу, он взглянул влево-вправо, убедился, что улица пустынна, и пересек проезжую часть.

В нескольких шагах от лесов он запрокинул голову, но мало что смог разглядеть – фасад здания терялся в сумерках, густо исчерканных линиями и перекрестьями из металла и дерева. Харрис подошел к одному из нижних помостов и положил руку на металлическую стойку. В это самое время по улице двигался тяжелый грузовик, и вибрация передалась от мостовой через стойку к руке Харриса. Грузовик уехал, и вибрация прекратилась, но Харрис не спешил убирать руку, странным образом чувствуя, что она находится на своем, правильном месте. Несколько мгновений он ощущал такое душевное спокойствие и умиротворенность, каких не испытывал ни разу на протяжении всего этого дня. Закрыв глаза, он крепче вцепился в металл. Мимо прошли, разговаривая между собой, два человека. Он слышал их голоса, но не открыл глаза…

Позднее, уже дома, он собрался было рассказать жене о своих ощущениях на стройке, но передумал. Не потому, что хотел сохранить это в тайне. У него и в мыслях не было утаивать что-либо от супруги. И он не сомневался, что эта история ее заинтересует, а то и повеселит – настолько не в его характере были подобные чудачества. Стоять на тротуаре с закрытыми глазами, держась рукой за металлическую трубу, только потому, что ему это нравится? Нет, это не про Алана Харриса. Уже по одной этой причине его рассказ имел бы успех. Однако он промолчал.

Следующий рабочий день оказался еще напряженнее предыдущего. Харрис покинул офис позднее, чем накануне, и прямиком двинулся через улицу, намереваясь повторить вчерашний опыт. Только на сей раз это было не спонтанное, а вполне сознательное действие. Закрыв глаза и взявшись рукой за ту же металлическую стойку, он мысленно попросил леса уделить ему хоть малую толику энергии, полученной ими от работавших здесь людей. Он просил, чтобы эта энергия влилась в его тело и оживила сердце, чтобы она очистила его от внутренней грязи и шлака, чтобы она…

Но ничего не получилось. Никаких сверкающих молний или электрических покалываний. Никаких импульсов через ладонь аж до самого сердца. Металл под рукой оставался просто холодным металлом, и он смущенно отпустил стойку, улыбнувшись собственной глупости. Уже собираясь уходить, он услышал, как кто-то непосредственно над ним напевает «Дом на высокой горе». Подняв голову, он увидел пару больших черных ботинок, спускающихся по лесенке. Как вскоре выяснилось, ботинки принадлежали большому черному мужчине в стеганой куртке и желтой строительной каске. Голос был приятный и звучный. Пение прекратилось, когда его ноги коснулись земли.

– Привет, как дела?

Алан улыбнулся и неуверенно кивнул в знак приветствия:

– В порядке. У меня все в порядке.

– Ну и холодина там наверху! Осень берет свое. – Человек зябко потер руки и ухмыльнулся.

Алан указал пальцем вверх:

– Там и вправду холоднее, чем на земле?

Рабочий подумал пару секунд, прежде чем ответить.

– Пожалуй, что так. Особенно когда дует ветер. Хотите подняться и взглянуть?

– Прямо сейчас?

– Ну да. Сейчас там красиво – все городские огни россыпью. Выглядит как сундучок, полный золота и алмазов. Если хотите, могу сводить вас туда и обратно, уложимся в полчаса.

Эта прогулка по лесам оказалась самым чудесным событием из всех, случившихся с Аланом Харрисом за очень долгое время. Монтажника звали Лайл Толбот, и он был отличным парнем. Поначалу Алан недоумевал, зачем Лайл пригласил его на эту экскурсию, но в процессе подъема, сопровождавшегося разговорами, стало ясно, что этому человеку доставляет удовольствие показывать другим вид с высоты. Просто так, без каких-либо задних мыслей. Позвольте показать вам нечто особенное.

Алан не боялся высоты, но по мере движения выяснилось, что отдельные элементы конструкции закреплены недостаточно жестко и опасно пошатываются. Несколько раз его желудок сжимался от страха, когда в лестнице обнаруживался разрыв из-за пропущенной ступеньки или когда под ногой прогибалась доска, а в одном случае ему показалось, что доска треснула и вот-вот сломается. Лайл был спокоен и как будто вовсе не смотрел под ноги. Если он не обращался к Алану, то вполголоса напевал «Дом на высокой горе».

– Остановимся здесь, – сказал он примерно на середине подъема и, запустив руку в один из своих просторных карманов, извлек оттуда небольшой серебристый термос. – Выпьем по глотку горячего кофе, чтобы согреть кости. Не замерзли?

Алан был слишком увлечен и взволнован, чтобы обращать внимание на холод. С этой точки город выглядел завораживающе красивым. Сотни огней мерцали, переливались, вспыхивали и гасли. На высоте уличные шумы воспринимались как один равномерный гул, наэлектризованный и наполненный движением. Ветер налетал холодными, бодрящими порывами. Лайл был совершенно прав, когда говорил, что при взгляде сверху все огни кажутся золотыми. Конечно, там присутствовали и другие цвета – синие, красные, белые, – но преобладал золотистый. Золото на фоне черноты. И ни один из огоньков не был стабилен, они все время мигали, колебались, перемещались. Алан пожалел, что у него нет при себе фотоаппарата, – сколько прекрасных снимков он мог бы сделать.

Из посуды имелась только крышка термоса, и они передавали ее друг другу, по очереди прихлебывая крепкий горячий напиток.

Когда кофе был выпит, Лайл неторопливо навинтил крышку на место и спросил Алана, готов ли он к возвращению. Стало уже по-настоящему холодно, и ветер в последние минуты заметно усилился. Запрокинув голову, Алан посмотрел на уровни строительных лесов над ними. Часть его хотела продолжать подъем, но он знал, что уже пора домой.

– Да, я готов, – сказал он. – Спасибо, что позвал меня, Лайл. Это было чудесно. На самом деле. Отсюда город выглядит совсем не так, как из окна офиса. Разница примерно как между ездой на машине и на мотоцикле. Здесь ты наедине со стихиями, с ветром и холодом, и кажется, что ты птицей паришь надо всем. Раскрыл крылья, и ветер тебя держит, поднимает и опускает… Невероятно!

Лайл кивнул. Он порылся в другом кармане и достал оттуда толстый болт длиной дюйма два.

– Вот, сохрани это на память о сегодняшней ночи.

Алан подставил ладонь и бережно сомкнул пальцы.

– Я его сохраню, – пообещал он.

* * *

На другой день, во время обеденного перерыва, он купил фотоаппарат. Зайдя в магазин фото– и видеотехники неподалеку от своего офиса, он попросил качественную, но простую в эксплуатации фотокамеру небольшого размера, чтобы можно было носить в кармане. Недолго думая, продавец взял с витрины и выложил на прилавок фотоаппарат «ГЛИБ». Он был величиной с колоду карт и имел всего две кнопки на верхней панели. По словам продавца, любой дилетант мог освоить его за пятнадцать минут; в то же время высокоточная цейсовская оптика позволяла делать снимки превосходного качества.

Выйдя из магазина, Алан присел на скамью в скверике и прочел инструкцию. До конца перерыва еще оставалось немного времени, и он воспользовался им, чтобы сфотографировать строительные леса, на которые взбирался накануне.

В тот же день он сделал еще несколько снимков из окна своего офиса и еще несколько с улицы после работы. Впоследствии он фотографировал леса рано утром, в середине дня и поздно вечером, когда они были едва заметны, проступая лишь отблесками металла на темном фоне здания.

Большим преимуществом цифрового аппарата было то, что Харрис видел результаты немедленно. Но ни один из снимков ему не понравился. Он делал их во множестве, просматривал и сразу удалял. Снова, и снова, и снова. Так продолжалось день за днем. Он не имел творческой жилки и сам прекрасно это понимал, но ему и не нужна была эффектность. Он лишь хотел сделать такой снимок строительных лесов, в котором отразилось бы – пусть в минимальной степени – то, что он испытал в ту ночь с Лайлом. Один такой снимок – и он успокоится.

Он и сам не понимал, зачем это делает. Ему не была свойственна одержимость навязчивыми идеями. Дисциплинированный и прагматичный, он само слово «одержимость» употреблял крайне редко, один-два раза в год, и никогда применительно к себе. В разгар мучений со снимками он даже спросил жену, помнит ли она хоть один случай, когда он был чем-нибудь одержим. Без колебаний она ответила: «Нет». Возможно, он просто завел себе хобби. А если так, то ничего страшного. Хобби бывают самыми разными, и в его случае это было фотографирование строительных лесов и монтажников за работой.

Однажды вечером, после ужина в своем любимом ресторане, супружеская чета прогуливалась в той части города, где сосредоточено много художественных галерей. В одной из них проходила выставка работ фотохудожника, который специализировался исключительно на черно-белых снимках незаточенных карандашей, так и этак разложенных на квадратных белых тарелках. Снимков было великое множество, но среди них ни одного по-настоящему интересного. Да и сколько вообще может быть вариантов размещения карандаша на тарелке? И все же Алан завлек жену в галерею и провел много времени за созерцанием. Изумляясь его прихоти, она послушно сопровождала супруга, насколько хватило терпения. Наконец не выдержав, она прошептала:

– Я куплю тебе пару любых карандашей, каких захочешь, если только мы наконец уйдем.

После галереи он почувствовал себя лучше. Эти фотографии служили оправданием тому, что делал он. Одни люди фотографируют карандаши, другие – строительные леса, ну и что с того?

К тому времени монтажники уже завершили возведение лесов и покинули этот объект, а им на смену пришли реставраторы. Что они там делали, разглядеть со стороны было сложно. Он видел, как некоторые из них заполняют щели раствором, а другие скребут поверхность какими-то инструментами. И это все. Но Алан хотел знать больше и наблюдать процесс вблизи. В пятницу вечером он ушел с работы чуть раньше обычного и сразу направился через улицу. А еще несколько минут спустя он впервые с начала этой истории прибегнул ко лжи.

Рабочий в каске и с оранжевой электропилой в руках, проходя мимо, обратил внимание на человека, делающего снимки.

– Вы из страховой компании? – спросил он.

Алан ответил утвердительно.

– Тогда вы, наверно, захотите подняться наверх и поснимать там. Идите за мной.

Это и были те самые фото, которые обнаружила его жена в оставленном на столике фотоаппарате. Снимки получились так себе, но они были первыми, которые ему удалось сделать на лесах, и только поэтому он не стер их тотчас после просмотра.

В то время он еще не понимал, что достичь желаемого эффекта ему мешает суета на стройплощадке. В свой первый дневной визит он увидел то, что хотел, – людей, занятых полезным трудом. И был настолько впечатлен картинами непривычного для него мира, что начал посещать другие стройплощадки в разных концах города. Представляясь сотрудником страховой компании и напуская на себя деловой вид, он получал свободный доступ повсюду. Он забирался на строительные леса, беседовал с рабочими и делал снимки. Эта живая и активная деятельность резко контрастировала с офисной тягомотиной, когда бо́льшая часть времени тратилась на погоню за чем-то недостижимым (или, напротив, скучно-банальным), на поиски лазеек в законодательстве или судебных прецедентов в архивах.

Работа на стройке была шумной, очевидной и осязаемой, и она давала реальные результаты. Алан испытывал душевный подъем всякий раз, когда поутру в будничной одежде покидал дом, зная, что через час он окажется высоко над городом и увидит его с точек обзора, доступных лишь немногим избранным.

Но после шести или семи таких походов он понял, что в действительности ему было нужно повторение сказочной ночи на высоте, как с Лайлом Толботом. Тот опыт был чем-то сродни первой поездке на велосипеде в раннем детстве. Чудесный момент, когда ты поймал равновесие, набрал скорость и оторвался от страхующей отцовской руки навстречу свободе. Вид ночного города с высоты, горячий кофе из термоса Лайла, осознание себя полноценно и полнокровно живущим – для него это стало самым ярким впечатлением за многие годы. И он очень хотел это повторить.

Он не видел Лайла с той памятной ночи, хотя много раз проходил мимо стройплощадки. Подаренный Лайлом тяжелый болт он всегда носил с собой, поигрывая им в кармане. Он был прагматиком и не верил в магию, удачу или Божественный промысел. Но из всех вещей, которыми он когда-либо владел, болт был ближе всего к понятию волшебного талисмана. Потеряв его, он бы ужасно расстроился.

Спустя несколько недель жена вновь нашла фотоаппарат – на сей раз на его рабочем столе – и просмотрела снимки, среди которых обнаружились две фотографии их гостиной (Алан пару раз нечаянно нажал кнопку). Это ее озадачило и встревожило. Безусловно, вещь принадлежала ее мужу, а не какому-то забывчивому клиенту. Почему он ей солгал? Какое значение имели для него эти снимки? Два дня она раздумывала над этими вопросами, не зная, как поступить. Спросить его напрямик? Скажем, так: «Не понимаю, зачем ты соврал мне насчет этой вещи. И что еще ты от меня скрываешь?» Ее воображение рисовало пугающие картины. Какими же неприглядными должны быть тайны, чтобы их не решился поведать свой супруге этот прежде столь честный и откровенный человек?

Он исчез до того, как она собралась с духом для разговора начистоту.

С давних пор Алан Харрис имел проблемы со сном. Обычно, поспав четыре-пять часов, он открывал глаза навстречу новому дню, даже если за окнами была еще ночная темень. Он бродил в пижаме из комнаты в комнату, иногда читал, смотрел телевизор или начинал готовить завтрак. Она к этому привыкла. Почувствовав, что муж ворочается в постели, она накрывала голову подушкой и засыпала вновь.

В тот вечер он пришел с работы мрачный и усталый. Они молча поужинали, после чего он отправился в постель. Было только десять часов, и она заметила, что если он ляжет спать сейчас, то наверняка проснется посреди ночи, но Алан лишь покачал головой и поступил по-своему.

В три часа ночи, как и следовало ожидать, он проснулся, и тотчас в голову ему пришла неожиданная идея. Зная, что теперь уже ни за что не уснет, он решил одеться и посетить «место Лайла» – забраться на строительные леса, где они с Лайлом были в тот вечер. Почему бы нет? Он хочет это сделать, и он это сделает.

Одеваясь, он посмотрел за окно и увидел влажный блеск на асфальте. А вдруг плохая погода помешает ему рассмотреть город с высоты? Хотелось бы надеяться, что нет. В любом случае эта мысль его не остановила. Он надел плащ и выскользнул на улицу, с тихим металлическим щелчком притворив за собой парадную дверь.

Улицы были мокры и пустынны. Изредка проезжали такси. Он миновал парочку влюбленных, которые шли рука об руку, не замечая ничего вокруг. Было довольно тепло для этого времени года, однако он застегнулся на все пуговицы, предвидя, что наверху будет гораздо холоднее.

Подойдя к окруженному лесами зданию, он огляделся – нет ли кого поблизости? Затем, дабы себя подбодрить, потрогал в кармане стальной болт и улыбнулся, мысленно приветствуя отсутствующего Лайла и объясняя ему, зачем он сюда пришел.

В этот раз все на строительных лесах было скользким. Он то и дело поскальзывался, и тогда сердце подпрыгивало в груди, а по всему телу пробегала волна адреналина. Чувство было непривычным, и он никак не мог разобраться, веселит оно его или пугает.

Время от времени он останавливался, чтобы посмотреть вниз. Под дождем город казался полужидким, словно построенный из растворимых материалов, вроде лакрицы или жженого сахара. И еще он казался хрупким, как будто его легко можно было разбить одним ударом кувалды.

Добравшись до уровня, на котором стояли они с Лайлом, Алан Харрис повернулся лицом к городу и присел на корточки, спрятав руки под мышками, чтобы их согреть. Это была его любимая поза в тех случаях, когда он собирался долго оставаться на одном месте.

Прошло несколько минут, и вдруг поблизости раздался голос:

– Эй, там, хватит рассиживать, кто за тебя работать будет? Передай мне молоток.

Застигнутый врасплох, Алан повернул голову вправо, широко раскрыв глаза от изумления. На другом конце помоста стоял мужчина в заляпанном краской комбинезоне и желтой каске, с кожаным поясом для инструментов. Это был не Лайл Толбот.

– Простите, что?

– Шевелись, дел еще невпроворот. Нам платят не за отдых. Передай мне вон тот молоток.

Алан взглянул себе под ноги, и там действительно обнаружился большой молоток с деревянной рукояткой и резиновым бойком. Даже в темноте было видно, что инструменту довелось изрядно потрудиться на своем веку. Поколебавшись, он встал, подобрал молоток и направился к незнакомцу:

– Но я не…

Человек тряхнул головой, как бы отметая возражения, и повернулся лицом к фасаду. Затем, вытянув из ячейки в инструментальном поясе короткое стальное зубило, он указал им на стену:

– Видишь этот слой? Его надо полностью снять перед тем, как заново делать облицовку. Весь этот участок придется срубать до самой кладки. Понял? Вот, смотри…

В течение нескольких минут он демонстрировал Алану, как управляться с молотком и зубилом. Юрист молча смотрел и слушал. А что он мог сказать? И вообще, что делал здесь этот тип посреди ночи? Разве у них бывают ночные смены? Алан имел множество вопросов, но не рискнул их задать, будучи нарушителем, которого, судя по всему, ошибочно приняли за одного из своих. Оставалось только ждать, когда работяга выговорится и уйдет, после чего можно будет тихонько спуститься на улицу и уйти восвояси.

– А теперь попробуй сам.

Человек протянул ему инструменты. Алан нерешительно взял их, приставил зубило к стене и ударил по нему молотком.

– Сильнее! Этой штукатурке невесть сколько лет. Ты не отколешь ее таким нежным тюканьем.

Алан нанес новый удар, гораздо сильнее предыдущего. От фасада отломился маленький кусок.

– Еще сильнее. Это стена, а не женщина, нечего ее ласкать. Врежь ей!

Невольно улыбнувшись этому сравнению, он ударил по зубилу изо всех сил, и на сей раз отколол изрядный пласт.

– Вот это другое дело, продолжай в том же духе. Я попозже приду и проверю.

Работяга вытер руки о свой комбинезон, подошел к краю помоста, схватился за стойку и начал прямо по ней съезжать вниз. Многочисленные инструменты на его поясе побрякивали в процессе спуска.

Алан решил немного выждать, прежде чем уйти. А чтобы занять себя в эти минуты, снова взялся за молоток и зубило.

Четверть часа пролетело незаметно. Он получал удовольствие от работы, хотя и несколько тревожился из-за производимого шума, но потом решил, что с такой высоты шум вряд ли достигает земли. Он не имел привычки к физическому труду, однако быстро втянулся и чувствовал себя прекрасно. Сбивая кусок за куском старую облицовку, он подумал, что неплохо бы найти себе хобби, связанное с ручной работой. Может, изготовление мебели или даже ваяние. Инструменты в его руках были увесисты и добротны. Приятно для разнообразия поработать руками, давая отдых мозгам.

Размышляя в таком духе, он нанес очередной удар и отколол от стены очередной кусок, который, однако, не упал на помост, как другие. Вместо этого белый обломок размером с перочинный нож просто повис в воздухе между ним и фасадом. И похоже, не собирался падать. Руки Алана вместе с зажатыми в них инструментами медленно опустились, пока он, не веря своим глазам, взирал на частицу здания, плавающую в воздухе на уровне его груди.

– Возьми его. Отломи кусочек и съешь, – прозвучал голос за его спиной.

Развернувшись, Алан увидел крупную женщину средних лет, в темных очках и рабочей одежде. Он не слышал, как она приблизилась. Вопросительным жестом он указал на обломок; она кивнула. Он потянулся и взял его из воздуха. Затем, как было сказано, отломил маленький кусочек, нерешительно положил его на язык, закрыл рот. И начал жевать.

* * *

Жена больше его не видела. После перенесенных страхов, тревог, приступов гнева и нервной прострации ее сердце и разум оказались на грани срыва.

В конечном счете ее спас добрый человек – профессор-гебраист из местного университета – с его ненавязчивыми, но целеустремленными ухаживаниями. Их отношения окрепли после того, как однажды вечером она долго изливала ему душу, а он мудро хранил молчание, не прерывая ее рассказа. Евреев не удивишь таинственными вещами; нередко тайна является их «третьим родителем». Они знают, что говорить об этом бесполезно; и когда тайна обрушивается на человека, ближним остается лишь кивать и выражать ему сочувствие. Этому их научила сама история, показав, что жизнь – как и способ ухода из жизни – зачастую не имеет никакого смысла. Хорошо это зная, профессор без лишних слов протянул ей листок бумаги, положивший начало ее исцелению. На листке было написано: «Вы не обязаны изменить мир, но вы также не вправе отказаться от попыток это сделать». Она прочла и даже не успела спросить, чьи это слова, как разразилась рыданиями. Однако впервые со дня исчезновения мужа слезы были очищающими, а не скорбными, и хотя выздоровление растянулось на долгое время, началось оно в тот самый момент.

* * *

Разжевав и проглотив кусочек здания, Алан Харрис преобразился. Далеко не всем так повезло. В последующие месяцы он повидал многих людей, приходящих работать на строительные леса, но вскоре без объяснения причин отсылаемых в их прежнюю жизнь.

Когда он спросил об этом, ему сказали, что всем новичкам дают два испытательных дня. Если за это время они не приобщатся, найдя и проглотив свою частицу здания, их отправляют обратно, а все события прошедших сорока восьми часов стираются из их памяти. Вернувшись к своим родным и близким, они не смогут вспомнить, где были и что делали все это время. Хорошо хоть сумели найти дорогу домой. Их встретят счастливыми объятиями и поцелуями, и они возвратятся на круги своя, радуясь, что выжили и уцелели в период загадочного беспамятства. Эти отвергнутые кандидаты будут и впредь с удовольствием созерцать реставрируемые строения, но их интерес останется поверхностным – как у зевак, остановившихся поглазеть на стройку, чтобы просто убить время.

С той самой ночи Алан никогда не уставал и никогда не испытывал голода. Вместе с другими членами группы он работал круглосуточно, пока реставрация не была завершена, после чего руководство перевело их на новый объект в противоположном конце города, где только что были смонтированы строительные леса.

Их всегда перемешивали с людьми из обычных реставрационных бригад, работавших по официальным договорам. И никто не задавал им вопросов. Когда ты видишь на стройплощадке людей в таких же комбинезонах и касках, с такими же инструментами, как у тебя, выполняющих ту же самую работу, ты не спрашиваешь, почему они здесь находятся. Раз находятся, значит имеют на это право.

В чем же заключалась истинная цель Алана и людей из его группы? В первые дни он часто задавал этот вопрос коллегам, получая самые разные ответы. Все они постоянно об этом спорили. Кто-то предположил, что они ищут нечто ценное, скрытое в одном из ветхих фасадов, которые они помогали реставрировать. Получалось что-то вроде археологических раскопок. Только боссам известно, что это за вещь, а когда она будет найдена, их всех об этом оповестят. До сих пор поиски были безрезультатными, вот почему их продолжают перебрасывать с объекта на объект.

Другой рабочий, долговязый азербайджанец со скошенным подбородком и фанатичным блеском в карих глазах (в прошлом владелец крупной швейной мастерской), клятвенно уверял, что они восстанавливают Град Божий, как было давным-давно предсказано святым Августином. Он спросил Алана голосом, обвиняющим и язвительным одновременно, читал ли тот книгу «О Граде Божьем». Юрист смущенно признался, что не читал.

– Так найди экземпляр и прочти обязательно! Тогда ты сразу поймешь, о чем я говорю. Мы здесь потому, что нас избрали для выполнения Божьей миссии на земле.

Некоторые рабочие смеялись, слушая его речи, другие снисходительно улыбались. Ибо у каждого из них имелась своя теория, объясняющая, почему они здесь и в чем заключается цель их работы. Все они единодушно сходились только в одном: оказаться здесь было огромной удачей. Никто из них в прежней жизни не делал ничего, приносящего такую радость и такое чувство удовлетворения.

Периодически то один, то другой из группы исчезал без следа, но они не очень беспокоились по этому поводу. Рано или поздно кто-нибудь спрашивал: «А где Лола? Что-то я давненько ее не видел». Его коллеги оглядывались по сторонам и пожимали плечами. Где бы сейчас ни была Лола (или Рон, или Крис, или Дороти), их это не касалось. А через пару дней появлялся новичок, заменяя исчезнувшего рабочего.

Как-то зимним вечером, под сыплющей с неба ледяной крупой, Алан занимался очисткой горгульи высоко на фасаде украшенного лепниной здания. Для этого он вооружился растрепанной проволочной щеткой и бутылью хлорки, из-за едких паров которой приходилось часто делать перерывы. В такие минуты он отходил к самому краю помоста и, отвернувшись от стены, смотрел на город.

Он вспоминал о первой ночи на лесах с Лайлом Толботом. И, отскребая с уродливой каменной рожи многолетние наслоения грязи и копоти, он незаметно для самого себя начал мурлыкать «Дом на высокой горе» – песню, которую пел тогда Лайл. К тому моменту, когда он это заметил, ледяная крупа сменилась быстро набиравшим силу дождем. И он, улыбаясь, запел громче: «Домой, домой, в дождь проливной…» Тут он запнулся, вдруг осознав, что все так и есть на самом деле: он находится у себя дома, под проливным дождем зимним вечером, в самом центре величайшей загадки, разгадывать которую нет нужды, ибо уже сам факт ее существования делает его жизнь более яркой и насыщенной.

Где-то в глубине души Алан Харрис понимал, что его внезапный уход наверняка стал величайшей загадкой для его жены. Она заслуживала объяснения – но она никогда его не получит. Да и как это можно объяснить: «Я съел кусочек здания, и оно похитило меня навсегда»?

– А что еще ты мог бы сказать ей при встрече?

Алан находился высоко на лесах. Никого поблизости не было. Все его коллеги работали на дальнем конце гигантского здания. Услышав голос позади себя, он понял, что тот мог исходить лишь из одного источника. Повернувшись, он обнаружил, что горгулья смотрит на него, мигая пустыми глазами.

– Подойди ближе, – сказала она.

С виду горгулья представляла собой смесь обезьяны, демона с картины Фюссли и чего-то еще, видимо не вполне ясно представляемого самим скульптором. Свирепая и в то же время забавная – типа «то ли порешит, то ли рассмешит».

Алан без колебания приблизился к горгулье, чье лицо находилось чуть выше уровня его глаз.

– Не знаю, что бы я ей сказал. Надеюсь, у нее все хорошо. Это единственная причина, по которой я хотел бы спуститься вниз. Просто чтобы проверить, все ли у нее в порядке.

– Ты можешь спуститься. Здесь твои дела закончены.

Эти слова, произнесенные горгульей, были для него как внезапный удар под дых.

– Как это понимать?

– Мы получили от тебя то, что хотели. И в благодарность мы предоставляем тебе выбор: ты можешь вернуться к прежней жизни и попытаться восстановить отношения с женой или ты можешь продвинуться дальше. На следующий уровень.

– Что еще за уровень?

Горгулья покачала головой:

– Ты не поймешь, даже если я тебе скажу. Это неописуемо.

– Ну хоть чуть-чуть намекни, а?

– Нет. Но выбрать ты должен прямо сейчас.

Алан подумал о своей доброй жене и своей скучной жизни в ту пору, когда он смотрел на мир сквозь двойные стекла на десятом этаже офисного здания. Ему нравились таинственность и непредсказуемость его теперешнего бытия. И это явилось решающим доводом. Он сделал выбор.

У горгульи были длиннющие обезьяньи руки, так плотно прижатые к груди, что их не сразу и разглядишь. Теперь эти руки отделились от туловища и чудовищной силы толчком смахнули Алана с помоста.

Он не успел испугаться. В момент толчка он все еще размышлял о загадке, в которую превратилась его жизнь, и о том, как ему это нравится. Когда же он запоздало понял, что падает с высоты, это понимание обернулось одним всеобъемлющим: «КАК ЖЕ ТАК?» Продолжая падение сквозь дождь, он смог добавить к этому вопросу только слова: «Ну и ладно».

А когда несколько секунд спустя он приземлился на карниз, хлопая крыльями и беспрестанно воркуя, он уже был сизым голубем с пустыми золотистыми глазами и мозгом величиной с семечко. С важным видом он прошелся туда-сюда, встряхивая крыльями, а потом заметил какие-то крошки на дальнем конце карниза и устремился туда, чтобы попробовать их на вкус.

По другую сторону окна женщина пила горячий чай, сидя в одиночестве за кухонным столом. На этот вечер у нее было назначено свидание, и она ломала голову над выбором платья. Заметив на карнизе птицу, она мельком подумала: каково это – жить на улице сырой декабрьской ночью? Одну-две секунды, не более, голубь и женщина смотрели друг на друга. Золотистый глаз птицы был пуст и загадочен, как сама смерть. Глаза женщины были полны самых разных чувств и загадочны, как сама жизнь. Затем птица нагнула голову и застучала клювом по карнизу в поисках пищи, как слепец выстукивает палочкой дорогу к своему дому.

Ведран

– Он не филе миньон, он даже не бифштекс. Разве что ростбиф. В лучшем случае – лондонское жаркое.

Вот так это началось для Эдмондса. Это были первые слова, услышанные им в то утро после того, как он опустился на сиденье, посмотрел за окно и подумал: какого черта я здесь делаю? Впрочем, ответ на этот вопрос он уже знал: ему оставалось либо сесть в этот автобус, либо вернуться домой и покончить счеты с жизнью. Выбор был жесток и прост.

Большой желто-белый автобус стоял в парковочном кармане; двигатель работал, выплевывая серые клубы газов. Водитель прислонился к борту рядом с открытой дверцей, покуривая сигарету и безразлично глядя на группу пожилых людей, собравшихся на тротуаре в ожидании посадки.

Чуть раньше, идя по улице в их сторону, Эдмондс впервые с начала дня улыбнулся, заметив, как расфрантилась эта престарелая публика. Высокие зафиксированные прически дам, похожие на вазы из непрозрачного стекла, определенно указывали на недавний визит к парикмахеру. Большинство мужчин были в новеньких блестящих ботинках без морщин в местах сгиба, в темных костюмах либо идеально отутюженных спортивных пиджаках; и все они без исключения носили галстуки, хотя было всего шесть утра, а времена их офисных бдений остались далеко позади.

Кто-то из соседей по дому говорил Эдмондсу, что с этого места раз в месяц отправляются однодневные автобусные экскурсии, организованные то ли городскими властями, то ли местным клубом пожилых людей. Автобусы возят пенсионеров в соседние городки для осмотра музеев или исторических мест. Иногда они ездят в близлежащий национальный парк, где старики совершают пешую прогулку, обедают на свежем воздухе и по возвращении высаживаются на том же месте с легким загаром на щеках, подгибающимися от усталости ногами и приятным сознанием полезности проведенного дня, подтверждаемой множеством фотоснимков.

На подходе к ним Эдмондса захлестнули густые волны конфликтующих парфюмерных запахов. Он представил себе, как каждая из дам щедро опрыскивает себя любимыми духами перед выходом из дому этим утром. Возможно, то были одинокие женщины, задумавшие таким образом привлечь внимание холостяков, участвующих в поездке. Хотя могли перестараться и замужние особы. Во всяком случае, надушились они так основательно, что Эдмондс буквально уткнулся в незримую стену запахов за несколько шагов до них. Интересно, много ли здесь одиночек? И если да, то кого больше – мужчин или женщин? Неужели кто-то в шестьдесят пять, семьдесят, семьдесят пять лет все еще надеется найти спутника жизни? Или им нужен только приятный партнер на один день?

Вид этих франтоватых старых калош, с их широкими галстуками и свинцово-тяжелым ароматом духов, в сочетании с мыслью об увеселительных поездках и однодневных романтических отношениях в возрасте семидесяти пяти лет, вызвал у Эдмондса приступ дикого отчаяния и тоски по любимой жене. Желание вернуться домой и разом положить всему конец овладело им почти с неодолимой силой. Покончить с этими страданиями и просто уснуть навек. Один его друг, полицейский, рассказывал, что, если действовать грамотно, повешение – это лучший и наименее болезненный способ самоубийства. Однажды в чрезмерном подпитии он даже продемонстрировал, как нужно это делать, не заметив, что Уильям Эдмондс наблюдает за его манипуляциями с каким-то уж очень заинтересованным видом.

Эдмондс знал точно, что в свои семьдесят пять он будет одинок – разумеется, если доживет до этого возраста. Всегда есть вероятность подхватить какую-нибудь ужасную болезнь, вроде той, что сожрала изнутри и свела в могилу его бедную супругу.

Проходя с такими мыслями мимо двери автобуса, он вдруг сделал резкий поворот налево и поднялся в салон. Водитель видел этот неожиданный маневр, но ничего не сказал. Почему Эдмондс так поступил? Он и сам не мог сказать. Возможно, сработал инстинкт самосохранения, а может, то была просто причуда, – мол, а почему бы нет? Или у него случилось внезапное помутнение рассудка. Кто знает?

В то утро он оказался первым пассажиром, вошедшим в автобус. Проследовав по узкому проходу, он выбрал одно из кресел, плюхнулся в него и повернул голову к окну. Холодный застоявшийся воздух в салоне пропитался сигаретным дымом и еще чем-то терпким, химическим – может, средством для чистки? Или то пахло синтетическое покрытие сидений?

Вслед за ним в переднюю дверь потянулись и остальные пассажиры. Кто-то искоса поглядывал на него, двигаясь по проходу, другие были слишком заняты процессом медленного и осторожного опускания в кресла. Иные при этом покряхтывали и выпускали газы; их руки мелко дрожали, когда они цеплялись за спинки и подлокотники, поворачиваясь и переводя свои негнущиеся тела в сидячее положение.

Эдмондс и сам уже достиг возраста, когда тебе все труднее садиться и вылезать из кресел, автомобилей, ванн и других мест, требующих сгибания тела под непривычным углом. При этом он порой бессознательно издавал стон – от облегчения или от усталости. В последнее время признаки старения и износа организма проявлялись все чаще и очевиднее.

– Он не филе миньон, он даже не бифштекс. Разве что ростбиф. В лучшем случае – лондонское жаркое.

По проходу шла тучная женщина, сопровождаемая мужчиной, который громко говорил у нее за спиной. Добравшись до двух пустых сидений непосредственно перед Эдмондсом, женщина взглянула на него, боком втиснулась между рядов и села у окна. Ее муж занял сиденье рядом. По тому, как слаженно они двигались, можно было понять, что оба давно привыкли к такому распределению мест.

– Не знаю, почему ты о нем такого высокого мнения.

– Ш-ш-ш, не так громко. Тебя слышит весь автобус.

Муж полуобернулся и бросил недовольный взгляд на Эдмондса, как будто тот был в чем-то виноват.

– Ладно, ладно, – сказал он, чуть понизив голос. – Но объясни мне, что именно тебе в нем нравится?

Женщина ответила не сразу, собираясь с мыслями.

– Мне нравится, с каким достоинством он держится. Как он скрывает свою боль. Это очень… благородно. Многие люди, потерявшие близких, спешат сообщить всем и каждому, как они страдают от одиночества и чем пытаются занять свои пустые дни. Они хотят, чтобы их пожалели. Но с Кеном не так – мы знаем, как сильно он переживает и каким ударом стала для него смерть жены. Оно и понятно, если ты столько лет прожил с человеком душа в душу. Однако он не подает виду и никогда не обременяет других своими жалобами.

Эдмондс нахмурился. О ком они говорят? Как-то уж очень знакомо все это звучит.

Муж начал было возражать, но она резко его прервала:

– Ш-ш-ш, вот он идет.

Эдмондс поднял глаза на очередного пенсионера, медленно шедшего по проходу в их сторону. Дойдя до супружеской пары, он с улыбкой остановился:

– Доброе утро. Готовы к небольшой прогулке?

– Доброе утро, Кен. Да, мы готовы, как всегда.

Он улыбнулся и проследовал дальше.

Несколько минут спустя Эдмондс оглянулся на старика. Тот просматривал газету, в одиночестве расположившись на длинном сиденье в самом конце салона. Эдмондс поднялся, прошел в конец и присел рядом с ним:

– Не возражаете?

– Нисколько. Буду рад компании в этой поездке. Я Кен Элфорд. – Он протянул руку.

– Я Уильям Эдмондс.

Мужчины обменялись крепкими рукопожатиями.

– Называть вас Уильямом или Биллом?

– Как вам угодно, это не имеет значения.

– Хорошо, Билл. Не желаете перекусить?

Кен извлек из карманов пальто ватрушку в полиэтиленовой обертке и красно-белый пакет шоколадного молока. Эдмондс покачал головой: «Нет, спасибо». Кен понимающе кивнул, открыл пакет, сделал глоток, аккуратно навинтил крышечку и убрал пакет в карман. Потом зубами надорвал полиэтилен, развернул его и откусил большой кусок ватрушки. Можно было не сомневаться в том, что он получает удовольствие от еды, – жуя, он прикрывал глаза и издавал тихое утробное урчание.

Эдмондсу это понравилось. Кен походил на персонажей из телерекламы нового завтрака или какого-нибудь шоколадного батончика, смакующих рекламируемый продукт.

– Я впервые вижу вас здесь, Билл.

– Да, это моя первая поездка.

– Что ж, некоторые из них бывают интересными, а иные скучны, но даже в них всегда найдется что-нибудь сто́ящее внимания.

Передняя дверь с пневматическим шипением закрылась, и автобус тронулся.

– Я потерял жену в прошлое Рождество и после того стал участвовать в этих экскурсиях. Она никогда не любила путешествия, даже однодневные поездки, так что мы держались поближе к дому. А потом она заболела…

Голос Кена оставался ровным и бесстрастным. Это удивило Эдмондса, который не мог говорить о своей покойной жене без надрыва или дрожи в голосе.

– Вы женаты, Билл?

Эдмондс взглянул на свои руки:

– Моя жена тоже скончалась. Совсем недавно.

– Да, это тяжело. Сочувствую. – Однако в голосе Кена сочувствия не слышалось; более того, в нем проскальзывали бодрые, чуть ли не веселые нотки. – Погодите, я вам кое-что покажу.

Он запихнул в рот последний кусок ватрушки, отряхнул руки и полез еще в один карман. Оттуда явился на свет блестящий, очень красивый складной нож.

– Взгляните, это мой Ведран Чорлука.

Он протянул нож, предлагая его взять, но Эдмондс смотрел ему в лицо и не заметил этого жеста.

– Почему вы его так называете? Насколько знаю, Ведран Чорлука – это профессиональный футболист.

Кен кивнул и щелкнул пальцами:

– Именно так! Значит, вы тоже любите европейский футбол? Превосходно. Да, он играет за хорватскую сборную. А нож я назвал в его честь не случайно. Это последний рождественский подарок моей жены. Я вообще люблю складные ножи, у меня их целая коллекция. Но этот – взгляните, он особенный. Его сделал по заказу жены один мастер в Монтане. Мне он сразу очень понравился, но по-настоящему я обратил на него внимание уже после ее смерти.

– По-настоящему обратили внимание? Что вы имеете в виду?

– Когда Виктория умерла, я был близок к помешательству. Мы прожили вместе тридцать семь лет и бо́льшую часть этого времени были счастливы. Ваш брак был счастливым, Билл?

Эдмондс кивнул.

– Тогда вы меня поймете. Ведран Чорлука был ее любимым игроком. Жена ни черта не смыслила в футболе, но ей пришлось по душе это имя. Ей нравилось его произносить. Всякий раз, когда я смотрел по телевизору матч, она приходила и спрашивала, не играет ли Ведран Чорлука. Вот почему я назвал нож его именем. И я всегда ношу его с собой. Когда мне становится совсем невмоготу, я сжимаю нож в кармане и, как правило, испытываю облегчение. По крайней мере, часть боли уходит.

– Прекрасная история. Можно взглянуть?

Эдмондс взял нож и начал внимательно его рассматривать. Действительно красивая вещь. Но от дальнейшего осмотра его отвлек голос Кена:

– Мы обращаем недостаточно внимания на детали. Мы сами это чувствуем, но не меняем своего к ним отношения. И только задним числом, когда кто-то умер или что-то безвозвратно потеряно, мы понимаем, что слишком быстро пролистывали книгу своей жизни, упуская многие подробности. И вот после смерти Виктории я решил заново просмотреть и восстановить все, что смогу, – вещи, которыми мы владели, мои воспоминания и воспоминания других людей о ней… словом, все такое. Но теперь я уделял этому все свое внимание до последней крупицы. И вы знаете, я увидел все это совершенно другими глазами. Разница была огромной! Я уже не могу общаться со своей женой, но многое понимаю лучше, чем понимал при ее жизни. Обращая больше внимания на детали, я с каждым разом узнаю о ней все больше и больше. И жена предстает в новом свете – как будто я только что с ней познакомился. Конечно, это не может заменить реальность, но это все, что у меня осталось, Билл. Это лучшее, что я могу сделать.

Кен взял нож из рук Эдмунда.

– Я написал тому мастеру и попросил прислать мне письмо жены с заказом, если оно у него сохранилось. Он его прислал, и теперь это письмо в рамке стоит на моем столе. Взгляните, какая изящная гравировка. При этом нож отлично сбалансирован. Такую качественную работу можно выполнить только вручную, Билл. Все лучшее в нашей жизни создается через непосредственный контакт: лезвие ножа, хлеб, любовь…

* * *

Когда Эдмондс вечером вернулся из поездки, он сел на диван в своей гостиной, даже не сняв пальто, и обвел взглядом комнату. Где же находится его Ведран? Какую вещь он сможет носить в кармане, через нее ощущая присутствие жены?

Надо вспомнить, что она дарила ему в последнее Рождество. А что сам он дарил ей в последний раз? К стыду своему, он не смог вспомнить ни тот ни другой подарок. Но разве это так важно? Если ты живешь с кем-то шесть тысяч дней подряд, имея много всего общего, – разве так важно держать в памяти каждую мелочь?

Рассуждая таким образом, Эдмондс совершал обход своей квартиры. Заметив что-либо незнакомое – книгу, фарфоровую статуэтку или иную безделушку, – он брал в руки этот предмет и старался вспомнить, откуда он взялся, кто его купил и при каких обстоятельствах, какова была реакция жены на его появление в доме и так далее.

Претендентов на роль Ведрана нашлось множество, включая деревянного щелкунчика с блошиного рынка в Нью-Йорке, гематитовый шарик (подарок ее сестры) и вырезанного из куска янтаря слоника, которого он привез для нее из Польши. Понравился он ей или нет? Он не смог вспомнить и очень расстроился. Вещица довольно безвкусная, но что-то такое в ней есть. Он уставился на янтарного слоника, пытаясь вспомнить хоть какие-нибудь подробности того, как он дарил его жене, сказанные при этом слова, – но ничего, ни единого проблеска. Это было прямо-таки унизительно.

В его воспоминаниях о жене обнаружилась масса пробелов и черных дыр. Он клял себя за то, что забыл так много деталей их совместной жизни. Как можно быть таким беспечным? Ведь эти воспоминания – единственное настоящее сокровище, оставленное тебе временем.

А каким оскорблением это было для ее памяти! Он жил в квартире, наполненной вещами, которые так долго украшали и разнообразили их дни. Но сейчас он как будто впервые видел многие из них, не в силах вспомнить, как и зачем они тут появились.

Подавленный и растерянный, Эдмондс в течение следующих нескольких дней бродил по квартире подобно туристу, впервые попавшему в знаменитый музей; вот только вместо подробного путеводителя он располагал лишь обрывками воспоминаний. Наткнувшись взглядом на очередной незнакомый предмет, он изучал его до тех пор, пока что-нибудь не прояснялось. А если не прояснялось ничего, он считал эти воспоминания окончательно утерянными и убирал вещь с глаз долой, в самый темный угол гостиной. Он планировал впоследствии переместить неопознанные предметы в шкаф, чтобы не отвлекаться на них, занимаясь теми, о которых он хоть что-то помнил.

Все это заняло неделю – целую неделю, – по прошествии которой он позвонил Кену Элфорду и задал ему один вопрос. Во время той автобусной экскурсии они держались вместе и много говорили о своих женах, а в конце обменялись номерами телефонов. Услышав в трубке голос Кена, Эдмондс назвался и сразу перешел к сути дела:

– Кен, а что, если я так и не смогу найти своего Ведрана? Вдруг вообще не существует такой целительной вещи, в которой я ощутил бы частичку жены?

– Она существует, Билл. Где-то в твоей жизни или в твоем сознании она наверняка существует. Просто ты ее еще не отыскал. – Голос старика звучал уверенно и ободряюще.

Эдмондс опустил голову, крепко прижимая трубку к уху:

– Однако все происходит наоборот, Кен: чем дольше поиски, тем больше обнаруживается пробелов в памяти. Я очень многое забыл… Это ужасно. Такое впечатление, будто у меня ампутированы некоторые участки мозга. В своем доме не узнаю свои же вещи. Но ведь они были частью нашей совместной жизни!

В конце фразы Эдмондс услышал в собственном голосе испуг. И он действительно был испуган.

Элфорд заговорил после долгой паузы:

– Возможно, первая половина отмеренного нам срока предназначена для жизни как таковой, а вторая отводится для воспоминаний – или попыток вспомнить. С этой точки зрения мы поступаем неправильно, тратя время на стенания по умершим. Вместо этого следует вспоминать, наслаждаясь каждой деталью, которую удастся выудить из забвения. И всякий раз, когда это происходит, мы чувствуем себя лучше, потому что таким образом наши близкие понемногу возвращаются к нам; это все равно что заново создавать их с нуля. – Внезапно Кен рассмеялся. – Немного напоминает создание франкенштейновской версии жены из всего, что тебе удалось о ней вспомнить. – Он вновь усмехнулся и продолжил: – Шучу, да… но вы-то меня понимаете. Это одна из причин, почему я постоянно ношу в кармане ее подарок, – когда я прикасаюсь к ножу, он говорит: «Хватит скорбеть, лучше попробуй вспомнить».

Слушая его речь, Эдмондс вертел в пальцах янтарного слоника. Он хотел, чтобы тот с ним заговорил, как нож Элфорда. Чтобы подробно описал события того дня, когда жена получила его в подарок. Что она говорила? Как была одета? Следуя совету Кена, Эдмондс сомкнул пальцы на сувенире и, беззвучно двигая губами, попросил:

– Расскажи мне.

Вода не может волноваться

За ужином в тот вечер он сообщил ей о своем открытии:

– Сегодня я провел тайную операцию.

Глаза ее загорелись, и она кивком попросила его продолжать, потому что любила эти его истории. Ей нравилось, как он их рассказывает.

– Знаешь квартиру на третьем этаже прямо под нами? Ту, где идет нескончаемый ремонт?

– Еще бы! Мы ведь об этом говорили на прошлой неделе, помнишь?

– Ну так вот, мне наконец-то удалось туда проникнуть. Я заметил, что ежедневно около полудня рабочие уходят обедать и отсутствуют примерно полчаса. Дверь они чаще всего оставляют открытой – наверно, чтобы проветрить помещение. И я пошел на разведку. Захотелось взглянуть, что они там делают уже черт знает как долго.

Она улыбнулась. Ее парень вечно вытворял такие вещи – совал свой нос туда, куда не следует, или шокировал неприличными вопросами совершенно посторонних людей, рискуя нарваться на неприятности. И порой нарывался, однако его умение располагать к себе людей помогало выпутываться из самых опасных ситуаций. Словом, тот еще хлюст, но при желании он мог быть забавным и очаровательным. Ей не терпелось послушать его историю отчасти в надежде на то, что его таки поймали. Интересно, как он выкрутился в этот раз.

– Когда я вошел, внутри никого не было, и я прикинул, что имею минимум четверть часа на то, чтобы осмотреться.

– А потом они вернулись? Что ты им сказал? Что было дальше?

Ему нравился энтузиазм, с которым она принимала его рассказы, но не нравились ее попытки забежать вперед и поскорее узнать развязку. Ну какой смысл в шутке, если свести ее к одной финальной фразе?

– Погоди! Дай рассказать по порядку.

Он поднял руку ладонью вниз и погладил воздух, как будто гладил ее по макушке, успокаивая и призывая к терпению.

Ей в нем нравилось очень многое, но не нравилось то, как он порой с ней обращался, – словно ей было девять лет от роду.

– И знаешь, что я нашел там после стольких недель работ? Пустоту – абсолютную пустоту. За это время можно несколько раз отремонтировать и меблировать квартиру, так нет же! Там вообще не оказалось мебели – ни единого стульчика. Да, отделано все в лучшем виде, это факт. Наверняка вбухали кучу денег в паркетные полы, кухонную стойку из белого камня и все такое. И полно всяких выпендрежных приборов на кухне – космический корабль, и только. Кто-то здорово раскошелился на все это, но сама квартира пуста, как ледовый каток в разгар лета.

Она пропустила мимо ушей его последние слова, самозабвенно рисуя в своем воображении восхитительно гладкий паркет карамельного цвета и белокаменные кухонные стойки. Ей хотелось такую же квартиру! Как часто она мечтала о квартире или особняке, где будут такие паркетные полы и стойка, а также большие эркерные окна с видом на сельский ландшафт – или на море! Из ее нынешней квартиры была видна лишь грязная суетливая улица, где беспрестанно сигналили машины, а по ночам драли глотку пьянчуги. Она пыталась представить себе, что эта квартира находится не здесь, а в каком-нибудь романтичном и экзотическом месте, вроде Рима или Экс-ан-Прованса. Тогда, по крайней мере, это была бы грязная римская улица, и пьянчуги орали бы на благозвучном итальянском языке, а не просто мать-перемать.

– А что там есть еще?

– Я же сказал – ничего. Квартира совершенно пуста.

– Я не об этом! – нетерпеливо вскричала она. – Я про отделку квартиры – что еще ты там видел? Опиши подробнее.

Однако он настроился продолжать рассказ, не отвлекаясь на пустяки вроде оконных рам или цвета дверных ручек.

– Я же сказал, там все отделано по высшему разряду. В кругленькую сумму обошлось, как пить дать… Ну вот, значит, не прошло и четверти часа, как объявляется один из работяг. И представляешь, он ничуть не удивился, когда меня там застал. Во всяком случае, не подал виду. Стоит себе с улыбочкой и вроде как ждет, что я ему скажу. В смысле – объясню, что мне тут нужно.

Она молчала, не поощряя его к продолжению. Приглядевшись, он заметил, что она беззвучно негодует. Почему? Что такого он сделал? Чуть погодя он понял и теперь уже сам был готов возмутиться. Она становилась чертовски упрямой, когда чего-нибудь очень хотела. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул и громко, с нажимом, произнес:

– Что еще я могу сказать о квартире? Полы отполированы до зеркального блеска. Кухня похожа на кабину звездолета. Ах да, в ванной комнате отдельно душевая кабина и большая ванна. Тебе бы это понравилось.

– А спальня? Как выглядит спальня?

– Я ее не видел. Собирался взглянуть, но тут появился этот парень.

– Продолжай.

* * *

Ему не нравилось продолжение этой истории, так что он стянул кукол с обеих рук, аккуратно положил их на кухонный стол и переместился к окну. Отдернув коричневую занавеску, он посмотрел на вечернюю улицу и увидел то же самое, что видел тысячу раз прежде: потоки транспорта, ряды припаркованных машин, толчею на тротуарах. Все, как думала та девчонка, – он жил на шумной неинтересной улице отнюдь не в Риме или каком-нибудь другом замечательном городе.

И в жизни его не было ничего замечательного; разве что эти куклы. Они были прощальным подарком от покинувшей его подружки, что лишний раз свидетельствовало об ее доброте и хорошей памяти. Однажды, еще в самом начале их знакомства, он сказал, что в детстве любил устраивать кукольные представления для своих родных. Разумеется, с наручными куклами, а не с марионетками на нитях. Он никогда не понимал людей, которым нравится театр марионеток, – ведь их движения так ненатуральны и неубедительны. То ли дело наручные куклы, которые двигаются более естественно, и ты запросто можешь внушить себе, что они живые.

– Я знаю, ты не выносишь одиночества, – сказала она. – Если станет грустно, эта парочка составит тебе компанию на то время, пока не найдешь кого-нибудь еще.

Сказано было просто и беззлобно, но слова больно ужалили его еще до того, как он рассмотрел подарок. Она оставила ему коробку и ушла навсегда.

В коробке лежали две куклы, мужская и женская. Самые простецкие – таких обычно покупают, спохватываясь в последний момент перед днем рождения ребенка и прекрасно понимая, что он потеряет к ним интерес уже через несколько дней. У кукол были резиновые головы, которые пахли какими-то странными химикатами. Нетрудно было представить, как эти головы штампуются по тысяче штук в час на какой-нибудь полулегальной фабрике в Бангладеш или Албании.

На женщине была белая блузка и синяя юбка. Мужчина был в пиджаке с белой рубашкой и красным галстуком. Когда он увидел их впервые – пару дешевых кукол, лежащих в коробке лицом к лицу, – он подумал: на что она намекает, даря ему на прощание этих уродцев? Быть может, она хотела сказать: «Ты все еще ребенок, которому нужны игрушки. Когда же ты наконец повзрослеешь?» Или: «Привыкай к этим болванчикам, потому что других сожителей тебе больше не светит, болван». Но поскольку злобность и мстительность были ей несвойственны, он решил, что подарок сделан без всякой задней мысли, хотя такой вывод и напрашивался.

Не зная, чем еще себя занять, он достал кукол из коробки и надел на руки. Как давно он в последний раз устраивал кукольное представление? В ту пору ему хватало пальцев на руках, чтобы по ним подсчитать свой возраст, а мир казался гораздо более приятным местом, чем сейчас.

Пошевелив сначала левой, а потом правой рукой, он произнес утрированно низким голосом:

– Привет, дорогуша. Что у нас на ужин?

Ответ он озвучил визгливым фальцетом:

– Твое любимое жаркое с картофельной запеканкой.

Внезапно у него перехватило дыхание. Он почувствовал, что вот-вот разрыдается, и поспешил убрать кукол в коробку. В последующие дни эта коробка неоднократно сменяла место дислокации на кухне, переставляемая туда-сюда в процессе приготовления одиноких завтраков, обедов и ужинов. Спустя примерно неделю он снова открыл ее и заглянул внутрь. Когда он в первый раз видел кукол, те лежали лицом к лицу. Теперь же они смотрели в противоположные стороны, как будто поссорились и дулись друг на друга. Он подумал, что так им и следовало бы лежать с самого начала, когда она вручала подарок. Очень символично для финала их отношений.

Поднеся женскую куклу к своему лицу, он неожиданно для самого себя пропищал:

– Я по тебе соскучилась.

На секунду ему померещилось, что кукла виновато улыбнулась или смущенно прикрыла небрежно нарисованные глаза, как поступала его подружка (бывшая подружка), когда он говорил ей комплименты. Затем грустно вздохнул, убедившись, что выражение кукольного лица не изменилось.

* * *

Позднее он честно пытался, но так и не смог вспомнить, с чего начались эти сценки. Просто-напросто в один из дней, когда он скучал, или грустил, или отчаивался, ему на глаза попалась коробка, и он надел кукол на руки. Потом он повернул их лицом друг к другу и заставил разговаривать. Сначала он чувствовал себя глупо, занимаясь такой ерундой, но чуть погодя в его голове что-то щелкнуло и переключилось. И уже в следующий момент кукольный мужчина заговорил словами самого кукловода, а кукольная женщина стала отвечать словами его бывшей подружки. Он по памяти воспроизводил их разговор во время одной из последних ссор, незадолго до ее ухода.

– Ты меня вообще слушаешь? Ты меня хоть когда-нибудь по-настоящему слушаешь?

– Да, когда ты говоришь что-то осмысленное.

Он припомнил потрясенное выражение ее лица после того, как он произнес эту фразу: как будто она не могла поверить, что он мог такое сказать.

– Ты в самом деле так думаешь? По-твоему, я всегда несу полную чушь? Пожалуйста, скажи мне правду, я хочу это знать.

Пока он растерянно молчал, на ее лице появилось новое выражение: гремучая смесь из «Так и есть? Вот оно что!», презрения, гнева и под конец полного неприятия.

Он особо запомнил тот момент потому, что ощутил его как внезапный удар в солнечное сплетение. При виде жуткой гримасы, вдруг исказившей ее прелестное лицо, он внутренне надломился, уже догадываясь, что за этим последует.

– И с каких пор ты так думаешь? – Женская кукла несколько раз сомкнула и разомкнула ладони, этим подобием хлопков привлекая его внимание.

Кукольный мужчина на его левой руке отвернулся, как поступил и он сам в тот вечер, услышав ее вопрос.

– Не помню точно. С некоторых пор.

– С некоторых пор?! И ты не счел нужным сказать мне об этом?

В таких ситуациях почти всегда возникает хотя бы один момент абсолютной, беспощадной ясности: момент, когда ты видишь вещи, людей или события столь отчетливо, что впоследствии уже не возникает сомнений на их счет. Но каким бы важным ни было это прозрение, еще важнее то, как вы поступите с ним далее. Логично было бы его принять, но отрицание намного легче.

Он повернул кукольного мужчину лицом к себе и обратился к нему с гневной тирадой:

– Ты осел, безмозглый осел! Почему ты это сказал? Зачем это было нужно? – Он заставил куклу понурить голову. – Все, что от тебя требовалось, – это слушать. Хотя бы притвориться, что слушаешь. Так нет же, тебя угораздило выложить все, что ты чувствуешь, и больно ее обидеть. Спасибо, мистер Честность.

Кукольный человечек вновь склонил голову, на сей раз еще медленнее, мучимый стыдом и раскаянием. Он положил мужчину на стол и обратился к женщине на другой руке:

– Но что я мог сделать? После всего сказанного мог ли я что-то сделать, чтобы исправить положение, чтобы спасти нас?

Будь кукла в состоянии пожать плечами, она бы сейчас так и поступила.

– Может, было еще не поздно, но ты сам уже этого не хотел.

На миг он почти поверил в то, что разговаривает с реальной женщиной, а не с примитивной резиновой головой, насаженной на указательный палец, тогда как большой и средний пальцы шевелят кукольными ручонками.

Это был первый случай, когда он разыграл с куклами сцену из своей жизни. Ощущение было странным, но после того ему неожиданно полегчало. Воспроизведя их разговор с добавлением от себя постскриптума-эпилога, он смог взглянуть на события прошлого как бы со стороны, и это был удивительный опыт.

Всю неделю он держал кукол под рукой, на кухонной стойке, и время от времени брал их, чтобы воссоздать очередную сцену из недавнего прошлого. Иногда он использовал только одну куклу, которая произносила монолог, описывая то или иное событие. Среди прочих был представлен эпизод с неудачным подарком на день рождения и повторена дискуссия на тему «Заводить или не заводить в доме кошку», обернувшаяся еще более жаркой дискуссией о том, жить им вместе или расстаться. Он даже воспроизвел памятный разговор, состоявшийся однажды ночью после занятия сексом, когда оба сорвались на крик, но в финале все же помирились.

Что изменилось по сравнению с первой разыгранной им сценкой, так это голос. Теперь он говорил своим обычным голосом – и за мужскую, и за женскую куклу, – отказавшись от пошлого визгливого фальцета. Тем более что у его бывшей подружки был приятный грудной голос, не имевший с тем фальцетом ничего общего.

Однажды вечером она позвонила, чтобы узнать, как он поживает. Вполне в ее духе – даже после расставания она о нем беспокоилась. Они поболтали несколько минут. Ему очень хотелось поблагодарить ее за прощальный подарок и рассказать, как это помогает ему пережить нелегкие времена без нее. Но в последний момент он сообразил, сколь нелепым и жалким будет выглядеть признание в том, что он до сих пор играет с подаренными ею куклами. Между тем он все больше и больше увлекался разыгрыванием «сценариев» (как он это называл), перебирая один за другим все значимые эпизоды из прошлого. А однажды, мучимый бессонницей, он в три часа ночи надел на руки кукол и «общался» с ними, сидя на диване в гостиной, пока не начал клевать носом.

Как бы она среагировала, расскажи он об этом? И как бы среагировал он сам, если бы они поменялись ролями? Наверняка не лучшим образом. Так что не стоило и заикаться на эту тему. В конце разговора он ни с того ни с сего спросил, как звали пса, который был ее любимцем в детстве. Озадаченная, она ответила и тут же поинтересовалась, для чего ему это нужно. Он объяснил, что вот уже несколько дней пытается вспомнить кличку того пса и это буквально сводит его с ума.

Постепенно сценарии становились все более сложными и подробными. Порой он среди дня отрывался от других дел, чтобы записать отдельное слово или целую фразу, которые собирался использовать в очередной сценке.

Как-то в субботу он рассеянно жевал сэндвич с тунцом, глядя на улицу из окна кухни, и вдруг понял, что память – это ненадежный помощник. Слишком уж часто она перевирает, искажает или просто упускает факты – как важные, так и второстепенные. Память похищает куски твоей жизни, которая должна всецело принадлежать тебе. Довериться собственной памяти – это все равно что поручить составление единственного полного экземпляра твоей личной истории эксцентричному, безалаберному и склонному к истерикам субъекту, который относится к делу спустя рукава и ведет записи абы как. В отличие от тебя, этого субъекта совершенно не интересует название твоего любимого французского ресторана в Амстердаме или имя сестры твоего заклятого школьного недруга.

Пытаясь вспомнить подробности их совместной жизни, он с тревогой и отчаянием обнаружил, что многие события уже невозможно воссоздать в памяти. Как прошло их первое свидание? Какую забавную фразу она произнесла в их первую ночь любви? Как звали ее любимого пса, о котором она рассказывала столько историй?

Один из его коллег использовал выражение «удобная история», говоря о том, как люди запоминают факты из своей жизни или другие значительные события. Достоверность тут необязательна; большинство людей создают себе удобные истории, опираясь на ненадежные воспоминания – частью истинные, частью искаженные, частью абсолютно фальшивые. Они поступают так ради своего душевного спокойствия; иногда это просто необходимо, чтобы остаться в здравом рассудке.

В таком случае чем были его кукольные сценарии: правдивым воспроизведением событий или всего лишь удобными историями, переиначенными так, чтобы смягчить боль от утраты любимой женщины?

История с квартирой на нижнем этаже могла послужить иллюстрацией к этому. Фактически все было верно: много месяцев подряд рабочие занимались ремонтом пустой квартиры в их здании, и однажды он пошел посмотреть, что там творится, а потом рассказал ей об увиденном. Она стала спрашивать о деталях отделки, но он отмел ее вопросы как несущественные. И лишь много позднее он понял, как сильно оскорбил ее своим отказом, своим нежеланием к ней прислушаться, своим равнодушием к тому, что представляло для нее интерес.

Он уже давно замечал признаки охлаждения между ними, но не желал в этом признаваться даже самому себе. Никому не хочется терять что-то хорошее. А это было не просто хорошо – это было великолепно. Очень многое в их отношениях было воистину великолепно, и он это знал. Более того, он знал, что она его по-настоящему любит, несмотря на его многочисленные заскоки. Она говорила: «Ты мой парень» – и упорно цеплялась за это определение. Как она могла? Как она могла беспечно игнорировать/терпеть/принимать… все его недостатки, причуды, раздутое эго и долгие молчаливые размышления, которые чуть не сводили ее с ума? Они неоднократно это обсуждали, и она всегда повторяла одно и то же: «Потому что я люблю тебя, вот и все». Если ты кого-то любишь, ты идешь на компромиссы и уступки; ты можешь проглотить обиду или сдержаться, когда тебе ужасно хочется врезать объекту твоей любви по физиономии. Порой ты можешь промолчать или, заткнув нос, дышать ртом, если от поступков любимого несет вонью, как от испуганного скунса. Ничего не поделаешь – таковы правила игры. При любых обстоятельствах ты делаешь абсолютно все возможное, чтобы слиться со своей половинкой и раствориться в ней, как сливки в кофе. Потому что позитивная сторона любви намного перевешивает негативную. А он – чувствовал ли он то же самое? Он привычно лгал, вслух говоря «да», но сердце отмалчивалось, подразумевая «нет».

Увы, все его любовные истории укладывались в одну и ту же схему. Всякий раз они начинались великолепно. Полный вперед, букеты цветов, страстные поцелуи и дни, наполненные восторженными «да, да, да». Но мало-помалу эти «да» звучали все тише, потом все реже, а потом по соседству с ними поселялись зловредные «нет», исподволь подтачивая позитивный настрой. И, вполне предсказуемо, еще через какое-то время он начинал замечать в любимых женщинах недостатки, которые упустил из виду на чудесном раннем этапе. С появлением первых признаков он понимал, что никакие его усилия и старания спасти любовь уже не помогут, ибо любовь эта обречена.

Дальнейшее было лишь вопросом времени. И это было очень печально, потому что он искренне любил каждую из этих женщин и очень хотел, чтобы их отношения утвердились прочно и надолго. Он мечтал хотя бы один раз за все тысячелетия познать, каково это – любить одного человека на протяжении всей его жизни. Любить так, как это происходило с другими у него на глазах, как это было воспето в десятках тысяч прочитанных им книг. Великое дело – стопроцентная пожизненная любовь, с годами лишь меняющая цвет, как хамелеон, но никогда не угасающая. Но с ним такого не случалось, и в глубине души он знал, что никогда не случится.

Даже когда он понимал, что с очередной любовью покончено, он старался как можно дальше оттянуть момент разрыва, надеясь: а вдруг сейчас – в кои-то веки – в его мертвом сердце вновь искрой вспыхнет изначальное чувство к этой женщине? Вдруг возродится волшебная связь и они с чистого листа начнут новую главу совместной жизни?

Хотя надежда теплилась до самого последнего момента, он не забывал о подготовке к следующему этапу. Выяснив, где хотелось бы жить его возлюбленной, он находил и освобождал от жильцов лучшую квартиру или лучший особняк на соответствующей улице. Иногда процедура сводилась к простой передаче владельцу крупной суммы денег. Но чаще владельцы упрямились, будучи по натуре своей людьми тяжелыми на подъем, и тогда он насылал на этот дом смерть или еще какое-нибудь ужасное несчастье, после чего жильцы стремились убраться оттуда как можно быстрее и как можно дальше.

Очистив жилое пространство, он заказывал ремонтной фирме полную переделку помещений сверху донизу. К тому времени он уже четко знал, каким видит дом своей мечты его подруга, и держал это в уме, давая указания ремонтникам. Одна женщина предпочитала отделку с холодным металлическим блеском, другой был по душе традиционный валлийский дом с соломенной крышей. Высокая дама с прогрессирующей глухотой мечтала об огромных, от пола до потолка, окнах с видом на бескрайние пески Намибийской пустыни. Исполнение этих желаний было наименьшим, что он мог для них сделать после всего, что они подарили ему, – дом мечты в обмен на большую любовь и неоправданный оптимизм. Иногда он сообщал им о новом доме еще до завершения работ. А иногда даже позволял мельком взглянуть на будущее жилище, если им уж очень этого хотелось.

Пусть ему не дано было узнать в полной мере, каково это – быть человеком, но он хотя бы мог проявлять вполне человеческую доброту, даря каждой из этих милых женщин то, чего ей так хотелось. Когда все было подготовлено, он произносил нужное заклинание, и женщина вмиг обнаруживала себя живущей в доме своей мечты. При этом у нее сохранялись лишь туманные воспоминания о нем и об их любви, словно с той поры прошло уже много месяцев.

Он взял куклу и надел ее на пальцы. Заметил стакан с водой на столике, взял его кукольными ручонками, поднес ко рту и сделал глоток. Поверхность воды колыхалась, когда он возвращал стакан на место.

– Вода волнуется, – промолвил он с ухмылкой.

– Вода не может волноваться, – возразила кукла его же голосом.

И он вспомнил! Он вспомнил, что сказала бывшая подружка в их первую ночь любви. После секса она попросила пить. Он отправился в ванную, налил стакан воды из-под крана и принес ей. Вода в протянутом стакане слегка колыхалась, и оба это заметили.

– Вода волнуется, – пошутил он тогда.

– Вода не может волноваться, – сказала она. – Это стучит твое сердце.

На форсаже

Он был единственным из ее знакомых, кто хорошо смотрелся в панаме. До встречи с ним все мужчины в таких шляпах казались ей дешевыми позерами, жалкими тупицами или хроническими неудачниками. Все, исключая Миллза. Он выглядел эффектно – как утонченно-загадочный персонаж одного из «тропических» романов Грэма Грина или как стильный красавчик из рекламы дорогого рома. У него также имелся кремовый льняной костюм, который он летом часто носил вместе с панамой. Это был явный перебор, однако Миллз мог себе позволить такие вольности в одежде.

Он никогда не назначал встречи заранее, и потому его звонок всякий раз был для нее приятной неожиданностью. Обычно он говорил что-то в таком духе:

– Привет, Беатриса, это Миллз. У тебя нет планов на завтра? Может, немного проветримся?

И она охотно соглашалась, если только этому не препятствовало какое-нибудь неотложное дело.

Он был адвокатом и познакомился с Беатрисой Оукем, когда представлял ее интересы в бракоразводном процессе. Он так мастерски провел дело, выказав завидное хладнокровие, изобретательность и быстроту реакции, что бывший муж Беатрисы и его адвокат осознали случившееся лишь после того, как суд вынес решение в ее пользу (с несущественными оговорками).

Затем, во время победного ланча, Миллз внезапно спросил, не могут ли они стать друзьями. То, каким тоном был задан вопрос – смущенно, с искренним волнением, – повергло ее в замешательство. В суде Миллз держался уверенно и властно, а тут вдруг заговорил как семиклассник, впервые приглашающий девчонку на танец. Уже готовая сказать «да», она в последний миг замялась, сообразив, что под дружбой в данном случае может подразумеваться… Как будто прочтя ее мысли, адвокат клятвенно поднял руку и покачал головой:

– Пожалуйста, не ищите в моих словах какой-то подтекст. Я просто думаю, что мы с вами могли бы стать хорошими друзьями. Надеюсь, вы думаете так же. Не более, но и не менее того. Что вы на это скажете?

И он протянул ей руку для пожатия. Неожиданный и не вполне уместный в данной ситуации жест – как будто они заключали сделку, а не вступали в дружеские отношения. Этот жест лучше всяких слов убедил ее в чистоте намерений Миллза.

Они жили в часе езды друг от друга, и первое время общение сводилось к долгим телефонным разговорам и очень редким визитам. Это устраивало обоих, поскольку они были людьми деловыми и занятыми. Перезванивались обычно по вечерам или в выходные. Общение было непринужденным и необычно откровенным, чему, возможно, способствовало расстояние. Когда люди разделены пятьюдесятью милями, им легче обмениваться мыслями, не задумываясь о перспективах личной встречи (разве что таковая назначалась в ходе данного разговора).

Миллз любил женщин. Закоренелый холостяк, он обычно ухаживал одновременно за двумя или тремя. Иногда они знали друг о друге, иногда нет. По словам Миллза, его привлекала драматичность, которая неизбежно сопутствует «пересекающимся романам». Ему даже нравились конфронтации, взаимные упреки, игра в прятки, порой необходимые, если ты делишь сердце между несколькими пассиями.

Со временем она поняла, что Миллз впустил ее в свою жизнь отчасти потому, что не испытывал к ней сексуального влечения. В другой ситуации она бы обиделась – кому понравится быть нежеланным? Но после развода и предшествовавших ему изнурительно-бурных событий она чувствовала себя как человек, чудом выживший после цунами. Чего ей сейчас хотелось меньше всего, так это появления нового мужчины в ее голове или в ее постели. Посему такая дружба ее устраивала – по крайней мере, в тот период. Предполагалось, что их отношения будут приятельскими и платоническими, притом что он поможет ей увидеть этот мир с мужской точки зрения, а она ему – с женской. Никто из них прежде не имел настоящих «неромантических» друзей среди представителей противоположного пола, так что опыт обещал быть интересным и полезным.

Миллз узнал от нее много нового о стиле мышления и мотивах поведения женщин в определенных ситуациях, что помогало ему вникать в хитросплетения женской логики и легче завоевывать женские сердца. Беатриса задавала ему сходные вопросы насчет мужчин, но преследовала иную цель: она хотела яснее представить себе мужское восприятие жизни, чтобы понять, почему ее бывший супруг вел себя именно так, а не иначе. Миллз шутил по этому поводу:

– Ты подвергаешь мужчин вивисекции, а я всего лишь добиваюсь слова «да» от женщин.

Они посещали рестораны и кинотеатры (хотя их вкусы сильно разнились, так что выбор фильма всякий раз сопровождался беззлобными пререканиями) и совершали долгие пешие прогулки. У Миллза был крупный беспородный пес по кличке Батон, который обычно составлял им компанию. Добродушный и жизнерадостный, он хотел лишь одного – быть вашим другом. Когда во время прогулок им встречались незнакомые люди, Беатриса по выражению лиц догадывалась, что их с Миллзом принимают за супружескую пару. Веселый пес, без устали сновавший между ними, служил тому дополнительным подтверждением.

Как-то погожим июньским днем они сидели на открытой веранде своего любимого кафе у реки. Посетителей было немного, Батон мирно дремал под столиком. В такие моменты думаешь: до чего же все славно, и разве можно желать лучшего?

– Раскрой мне секрет, – вдруг попросил он.

– Ты о чем? – Она выпрямилась на стуле.

Потешно выпятив челюсть, он продолжил, как бы ее поддразнивая:

– Я буду рад узнать один из твоих глубочайших секретов. Такой, который ты не раскрывала никому, даже своему мужу.

– Миллз, мы с тобой друзья, но это уже слишком!

– А вот я могу рассказать тебе свой…

– Не надо, я не хочу этого слышать! – Она взмахнула рукой, как будто отгоняла от лица мух.

– Чего уж там, Би, мы теперь достаточно близки. Почему я не могу раскрыть тебе секрет?

– Потому что такие вещи… такие вещи следует держать при себе.

Он улыбнулся:

– Неужели твои тайны настолько страшны и опасны, что их нельзя поведать даже друзьям?

Она прищелкнула языком и покачала головой. Впервые за все время знакомства Миллз заставил ее смутиться. К чему он клонит?

– Расскажи мне о своей шляпе, – попросила она.

Он взглянул на панаму, лежавшую на углу стола:

– Об этой шляпе?

– Да, мне она очень нравится. И то, как ты в ней смотришься. Где ты ее приобрел?

– Ты уклоняешься от темы, ну да ладно. О шляпе. Я получил ее в подарок от одного клиента. Тот еще был тип.

– «Был»?

– Да, он уже умер. Точнее, убит.

– Ого! И кем же?

– Это выяснить не удалось. Он был русским и, вероятно, имел немало врагов.

– Ты занимался его разводом?

– Да.

Миллз знаком попросил проходившую мимо официантку принести еще бокал вина.

– А его бывшая жена?

– Это весьма незаурядная особа, американка. Они познакомились, когда она читала курс лекций в Московском институте стали и сплавов.

– По-твоему, это она его убила?

Миллз загадочно улыбнулся:

– Она входила в круг подозреваемых.

– И кто из них подал на развод?

Он переместил панаму со стола к себе на колено.

– Подал он, но по мировому соглашению все досталось ей, потому что он хотел только одного – быть от нее подальше.

– Но если он при разводе остался ни с чем, за какие заслуги он подарил тебе шляпу?

Она спросила это небрежно, как бы между прочим, однако ждала ответа с большим интересом.

– Потому что по окончании процесса я уговорил бывшую супругу не превращать его в золото.

Беатриса усомнилась в том, что правильно его расслышала.

– Что-что? Повтори еще раз.

Миллз круг за кругом вертел шляпу на своем колене.

– Я убедил жену не превращать его в золото. Ты же знаешь, я хороший переговорщик. В благодарность за это он и подарил мне шляпу.

– В каком смысле «превращать в золото»? О чем ты говоришь, Миллз?

Она с подозрением взглянула на своего друга – что это, шутка? Тогда в чем ее соль? То ли Беатриса недостаточно сообразительна, то ли Миллз не смог выразиться яснее.

Батон пробудился и начал с великим энтузиазмом выкусывать блох у себя в районе хвоста. Они молчали, созерцая это самоистязание. Наконец пес угомонился и, свернувшись калачиком, уснул так же быстро, как ранее вышел из спячки.

– Миллз?

– Как я сказал, они познакомились, когда она работала по приглашению в Москве. Она специалист по металлургии, но, кроме того, алхимик. Знаешь, чем занимаются алхимики?

Беатриса насмешливо фыркнула:

– Я знаю, чем они якобы занимаются: делают золото из низменной материи.

Он рассеянно потер шею и кивнул:

– Мне нравится термин «низменная материя», в нем есть что-то старомодное. Да, ты права, именно этим они и занимаются.

– Но так не бывает, Миллз, и не притворяйся, будто ты в это веришь. Я не разбираюсь в таких вещах, но я знаю, что алхимия – это обычное шарлатанство. Люди во все времена пытались превращать что-нибудь в золото. Само выражение стало метафорой – и весьма расхожей, – но в реальности такое невозможно.

Миллз уже не улыбался:

– Ошибаешься, это реально. Поверь мне, я видел это своими глазами. Она делала это при мне.

– Хватит уже надо мной подшучивать! Знаешь, я ведь очень легковерна. Я верю всему, что мне говорят. Отчасти в этом причина моих проблем с мужем – я всегда ему верила, и вот чем это закончилось.

Миллз снова потер шею, а потом несколько долгих секунд молча смотрел на Беатрису. Чувствовалось, что он тщательно обдумывает свои следующие слова.

– Мы с ней познакомились в седьмом классе. Она была первой девчонкой, с которой я переспал.

– Кто? О ком ты говоришь?

– Ее зовут Хизер Кук. Алхимиками не становятся – ими рождаются. Это врожденная способность. Вопреки распространенному мнению, человек не может выучиться на алхимика, как нельзя выучиться на феноменального скрипача или спортсмена. Усердные занятия и тренировки помогут развить твои способности, но они не разожгут в тебе искру гениальности. Она или дана тебе от природы, или нет. Вот почему многие люди, гениальные в своих областях, – Парацельс, Ньютон, Фома Аквинский – ничего не смогли достичь в сфере алхимии. А Хизер это было дано от природы. Парадокс в том, что ее не привлекала алхимия, ни в малейшей степени. Этот дар был ей навязан, он ее тяготил, как физический недостаток. Однажды она сказала, что предпочла бы родиться слепой вместо того, чтобы получить от рождения эти способности. Но таков был ее удел.

Беатриса слушала, ожидая, что вот-вот он с усмешкой легонько похлопает ее по руке и сознается, что пошутил. Но он продолжал говорить с серьезным видом, и понемногу ее начала захватывать эта неправдоподобная история.

– Она никогда не объясняла, как у нее это выходит. Впрочем, если бы даже объяснила, я все равно бы не понял и тем более не смог бы воспроизвести этот процесс. По ее словам, подобрать и смешать ингредиенты мог всякий, но последним и самым важным элементом был «контакт» – так она это называла. Я спросил, идет ли речь о буквальном, физическом контакте, но она сказала: «Нет, это нечто более сокровенное». Распространяться на эту тему она не пожелала.

– И ты своими глазами видел ее алхимические опыты – превращение низменной материи в золото?

– Да, дважды. Но это еще не все, существуют разные виды алхимии. Не только…

– Ты можешь рассказать об этих случаях?

Миллз сделал глубокий вдох и шумно, с надуванием щек, выпустил воздух.

– Нам с Хизер было по пятнадцать, когда мы в первый раз занимались любовью. Отец ее умер за несколько лет до того, он работал проектировщиком в строительной компании. У Хизер сохранился отцовский механический карандаш – стильная штучка от фирмы «Ярд-О-Лед». Она очень им дорожила и повсюду носила с собой. В ту ночь мы остались одни у них дома – ее мама играла в бридж где-то в гостях. Карандаш лежал на столе в комнате Хизер. Я не раз любовался им ранее. Ближе к утру она встала с постели и покинула комнату, прихватив со стола карандаш и улыбнувшись мне через плечо. А через несколько минут вернулась и со словами «На память об этой ночи» протянула мне механический карандаш из чистого золота – тот самый карандаш.

– Как ты узнал, что карандаш был тот же самый?

– По следам зубов. Ее отец имел привычку во время работы грызть карандаши и ручки. Карандаш Хизер не был исключением. И на конце тяжелого золотого карандаша я увидел точно такие же следы зубов.

Официантка принесла Миллзу бокал вина. Они сделали паузу в разговоре, пока она не удалилась. Беатриса все еще ждала знака – полуулыбки, поднятой брови или еще чего-нибудь в этом роде, – означающего: «Да, сознаюсь, я тебя разыграл». Однако он казался еще более серьезным, чем в начале своего рассказа.

– Хизер и прежде говорила мне об алхимии, но мимоходом, как о чем-то несущественном. Сказала только, что умеет делать вещи золотыми и что мама просит ее об этом изредка, при денежных проблемах. Когда я спросил, что представляет собой алхимия, она выдала заумное определение, упомянув какие-то формулы, металлы и математику. Но меня в ту пору куда больше интересовала ее грудь, чем ее математические таланты, и я прекратил расспросы. Они с матерью жили скромно, вдвоем в небольшом коттедже. А ведь при таком даре они могли бы разбогатеть, как Крёз, и купаться в роскоши. Однако ее мать этого не хотела. Она зарабатывала достаточно, чтобы им не бедствовать. Хизер была очень способной и получала полную стипендию в университете штата, а затем в Колорадской школе горного дела. Начиная со старших классов мы пошли каждый своей дорогой, но всегда оставались друзьями и как могли помогали друг другу.

– То есть в старших классах она уже не была твоей девушкой? Она подарила тебе свою девственность и карандаш из чистого золота, но ты ее бросил? Боже, Миллз, ты уже в те годы был неисправим!

Адвокат покачал головой:

– Дело было иначе – это она меня бросила. Вдребезги разбила мне сердце, когда сказала, что намерена встречаться с другими парнями и вообще пуститься во все тяжкие. Помнишь это старое выражение: «Пуститься во все тяжкие»? Я не слышал его много лет, но именно так она сказала, слово в слово. Хизер могла быть очень прямолинейной и не церемонилась с подбором слов. Сказала, что мы всегда будем друзьями, – но всякому понятен смысл этих слов, особенно обидных для тинейджера, когда гормоны играют вовсю. В школе мы вращались в разных компаниях, и я нечасто с ней виделся после того разговора. Она любила шумные вечеринки и водилась с плохими парнями, которые пили, курили травку и чего только не вытворяли, чаще оказываясь в полицейском участке, чем на занятиях в классе. Один из приятелей Хизер первым в нашей школе сделал себе татуировку – в те давние годы натуральный скандал. В общем, школу она окончила с репутацией «отвязной девчонки». Потом мы разъехались по разным колледжам и не общались, пока она вдруг не позвонила мне несколько лет назад. Сказала, что ей нужен хороший адвокат по бракоразводным делам и она где-то слышала, будто я один из лучших.

– Так оно и есть, могу подтвердить под присягой.

Миллз несколько долгих секунд смотрел на Беатрису, прежде чем улыбнуться и шутливо откозырять в знак благодарности. Казалось, он что-то выискивает в ее лице – что-то несомненно там присутствующее, но трудноуловимое. Такая реакция на дежурный комплимент показалась ей немного странной.

– Дальше начинается самое интересное. Через несколько дней после того звонка Хизер появилась в моем офисе. Она почти не изменилась со школьных времен, только чуть похудела и стала более элегантной. С первого взгляда я отметил в ее облике и манерах что-то европейское. И оказался недалек от истины – как вскоре выяснилось, она пять лет прожила в Москве. Мы немного поболтали о том о сем, хотя чувствовалось, что она всего лишь старается быть любезной. Наконец я говорю: «Ладно, Хизер, выкладывай, в чем твоя проблема, обсудим». Тогда она сказала, что разводится, и попросила меня взяться за это дело, с тем чтобы провернуть все как можно быстрее. Я говорю: «Хорошо, дай мне всю информацию, я свяжусь с твоим мужем и его адвокатом, и мы сразу дадим делу ход». А она: «Нет, я хочу, чтобы ты представлял его интересы. У меня уже есть адвокат, осталось найти другого для мужа, и он доверил выбор мне».

– Однако ж, – сказала Беатриса.

– Я тоже удивился, но факты были таковы: она уже наняла адвоката, а мне предложила быть адвокатом ее мужа.

– Но, Миллз, разве мужу не лучше было бы самому найти себе адвоката? Почему он согласился с тем, что его интересы будет представлять старый друг – и бывший любовник – его жены?

– Я задал ей тот же самый вопрос. Она объяснила, что ее муж недавно приехал из России и не знает здесь хороших адвокатов. В любом случае оба хотели развестись как можно скорее и не имели финансовых претензий друг к другу. Детей у них не было, что упрощало ситуацию.

– Но так не делается! Никогда не слышала о подобном.

– Муж пришел ко мне в офис на следующее утро. Его звали Вадим Морозов. Ничем особо не примечательный, такой легко затеряется в толпе – худой, лысеющий, под шесть футов ростом, с приятным, но вполне ординарным лицом. Говорил он с сильным акцентом, но грамматически его английский был почти безупречен. Проблема заключалась в том, что я уже заранее был настроен против него. Об этом днем ранее позаботилась Хизер, рассказав мне историю их знакомства. Все началось со встречи годом ранее на какой-то вечеринке в Москве. Он назвался бизнесменом – и не так чтобы сильно погрешил против правды. Вскоре она узнала, что «импортно-экспортные операции», о которых он упомянул, по сути, были обыкновенной контрабандой: сигареты, спиртное, краденые машины с Запада, редкие персидские ковры… список можно продолжать долго. Этот Вадим работал с размахом. Но Хизер так им увлеклась, что даже глазом не моргнула, узнав о роде его занятий.

– Ее нисколько не смутило то, что он контрабандист?

– Я же говорил, ей всегда нравились плохие парни. А если у нее и были какие-то сомнения, он их успешно развеял. Ему хватило месяца, чтобы полностью ее очаровать.

Беатриса скорчила кислую мину и покачала головой, поскольку все это было ей знакомо, – примерно то же происходило между ней и ее мужем, хотя тому потребовалось больше времени, чтобы вскружить ей голову.

– Первое время Вадим был очень мил и обходителен. Он говорил, что хочет уехать с ней в Америку, благо многие русские уже так поступили и неплохо устроились за океаном. Хизер не видела в этом проблемы – она не собиралась навсегда оставаться в России и была готова взять его с собой на родину, если их отношения сложатся удачно. Трудно сказать, то ли он ловко притворялся, то ли они и впрямь хорошо ладили, но, когда пришло время отъезда, она уже не мыслила себе возвращения в Америку без него.

– «…и вот тогда, читатель, я согласилась стать его женой», – закончила за него Беатриса, снова качая головой, ибо эта история имела слишком много общего с историей ее собственного неудачного брака.

– Не совсем так: они поженились уже в Штатах, через какое-то время после переезда. Пусть она была им очарована, но все же не оболванена. В первые недели Вадим держался тихо и скромно, осваиваясь в новой для него обстановке. Потом он заявил, что хочет повидать Америку, и летом они совершили двухмесячное путешествие по стране, посетив Лос-Анджелес, Сиэтл, Финикс и Нью-Йорк. При этом Хизер не догадывалась, что в каждом из городов он находил возможность связаться с русскими гангстерами, которые промышляли торговлей наркотиками, оружием и людьми. И сразу после оформления брака он начал действовать.

Беатриса тронула Миллза за руку и сказала:

– Я сейчас вернусь.

Она направилась в туалетную комнату, хотя не испытывала в этом потребности. По какой-то причине эта история пробудила в ней массу негативных эмоций, которые теперь требовали выхода наружу. Большей частью они были связаны с ее бывшим мужем. До того момента она считала, что благополучно со всем этим покончила: трезво проанализировала все разочарования и душевные муки, все горести и невзгоды своей семейной жизни, выбросив их из головы и из сердца. Но, слушая историю Хизер Кук, она почувствовала, как гнев пробуждается вновь – гнев на мужа, на себя, на их злополучный брак, который, подобно черной дыре, поглотил целый пласт ее жизни. В своем последнем письме к мужу она написала: «Будь у меня возможность стереть из памяти каждый миг прожитого с тобой времени, я бы сделала это без колебаний. Даже хорошие, даже счастливые мгновения – я бы удалила их все одним нажатием кнопки».

В туалете она уставилась на свое отражение в зеркале над раковиной. «Неудачница. Ну как можно быть такой наивной?» Вздохнув, она закрыла глаза. Сознание тотчас заполонила феерическая круговерть пугающих воспоминаний и образов, которые теснились и толкались в стремлении выдвинуться на первый план и досадить ей как можно сильнее.

– Ну ладно, хватит! – Она сполоснула руки холодной водой, проверила, не слезятся ли глаза, и вернулась к Миллзу и его истории о Хизер Кук, алхимике.

Когда Беатриса усаживалась за столик, ее посетила мысль, тотчас обернувшаяся вопросом:

– А муж Хизер знал об ее алхимическом даре?

– Нет – то есть долгое время не знал. Как я уже говорил, она не хотела, чтобы об этом стало широко известно, так что, кроме ее матери, в курсе были очень немногие. Ну как некоторые очень одаренные спортсмены или талантливые музыканты не любят заниматься тем, к чему имеют врожденные способности?

– Да, мой бывший муж, например. Он превосходный шахматист, но не любит играть, потому что шахматы, видите ли, нагоняют на него скуку.

– С Хизер было примерно так же. По ряду причин она не практиковала алхимию, хотя была в этом деле экспертом. Но должность профессора позволила ей, не привлекая к себе лишнего внимания, изучать этот предмет под видом работы над докторской диссертацией. «История алхимии в Америке» – не самая животрепещущая тема для диссертации, но она стала удобным прикрытием для многолетних исследований, которые помогли ответить на не дававшие ей покоя вопросы. Когда ее спрашивали о причинах выбора такой темы, она говорила, что заинтересовалась алхимией в практическом и метафорическом планах, поскольку это связано с ее деятельностью в смежных областях знания. Она имела ученую степень по металлургии, так что объяснение выглядело правдоподобным.

– Но все изменилось в тот день, когда муж узнал о ее даре, – вмешалась Беатриса, прервав Миллза в кульминационный момент рассказа.

Получилось неправильно и некрасиво, но ей было трудно себя контролировать после микросрыва, случившегося в туалетной комнате. Хороша, нечего сказать – вздорная, несдержанная на язык идиотка! И что теперь остается: идти домой в одиночестве, злясь на саму себя? Контроль потерян, какая-то часть ее души сбилась с правильного маршрута и на форсаже яростно мчалась невесть куда. Как поступить? Позволить ярости нестись своим путем или попытаться ее укротить? Но возможно ли это? Способны ли мы сдержать ярость перед стартовой линией, благодушно советуя сделать пару глубоких вдохов и чуточку сдать назад?

Однако Миллз, славный Миллз, сделал вид, что не заметил ее бестактности, и ровным голосом продолжил рассказ с того места, где его прервала Беатриса:

– Но то, каким образом Вадим узнал ее секрет, само по себе достойно отдельной истории. – Он сделал паузу и вгляделся в лицо Беатрисы. – Как ты себя чувствуешь? Хочешь вернуться домой?

– Нет, я бы еще немного прогулялась, если ты не против. Что-то нервы расшалились.

– Конечно, я не против.

Они покинули кафе и медленно зашагали вдоль речного берега. Батон зигзагами двигался то впереди, то позади них, принюхиваясь к окружающему миру. Периодически им попадались люди, проезжавшие на велосипедах, пробегавшие трусцой или так же неторопливо шагавшие навстречу, но бо́льшую часть времени на тропе не было никого, кроме них. Беатриса взяла Миллза под руку. Они шли молча, пока она не сказала:

– Ну вот, теперь я в порядке. Расскажи мне, как он узнал про ее дар.

– С некоторых пор Вадим неважно себя чувствовал и наконец решил обратиться к врачам. Они сделали анализы, результаты которых им не понравились. Тогда провели полное обследование и выявили у него рак желудка, третья стадия.

Беатриса остановилась и посмотрела на Миллза:

– Насколько это плохо? Я ничего не смыслю в этих стадиях.

– Это очень плохо. Хуже только четвертая стадия, когда шансов на выживание практически нет, хотя чудеса иногда случаются. Он вернулся из больницы и сказал Хизер, что умирает… Следующая часть этой истории довольно туманна, поскольку ни один из них не рассказал ее мне во всех подробностях. Пришлось объединить и сопоставить их рассказы, чтобы получить подобие общей картины.

– Почему они не рассказали подробнее?

– Скоро поймешь почему. Оба рассказа сходятся в том, что для начала Хизер велела Вадиму снять рубашку и лечь на диван. Он спросил, зачем это нужно, а она сказала: «Просто сделай это». Потом она положила обе руки ему на живот и закрыла глаза. В таком положении ее руки оставались очень долго. Вадим пытался с ней заговорить, но она приказала ему молчать. Наконец она убрала руки и покинула комнату, велев ему оставаться на месте. После долгого отсутствия она вернулась с бутылочкой – вроде тех, какие приносят стюардессы в самолете, когда ты попросишь коктейль. «Выпей это и ложись», – сказала она жестко и властно. По словам Вадима, она никогда прежде не говорила с ним таким тоном: «как учитель со школьником». Питье на вкус напоминало кока-колу, что стало еще одним поводом для удивления. «Она что, поит меня шипучкой?» – подумал он. Однако выпил все до дна и вновь лег на диван. Далее повторилось наложение рук, только теперь одна поверх другой и ближе к низу живота. По словам Вадима, он ничего не почувствовал – абсолютно ничего, подчеркнул он. Через какое-то время она медленно отвела руки. И под ними, подобно рыбе, вытянутой из его тела незримой леской, шевелилось нечто живое. Оно походило на большого черного таракана или другое крупное насекомое. Ужаснувшись, Вадим попытался сесть, но Хизер надавила ему на грудь с криком: «Лежи смирно и дай мне закончить!»

– Миллз, это правда? Ты это не выдумал?

– Ни единого слова. Я только повторяю то, что услышал от Вадима.

– С ума сойти! Продолжай.

– Выбравшись из желудка, эта тварь поползла по его груди в сторону шеи, но Хизер ее перехватила быстрым и даже как бы небрежным движением. И в момент, когда ее пальцы прикоснулись к жуку, произошли две вещи: он замер и сделался золотым.

Прежде чем Беатриса успела издать недоверчивый возглас, Миллз сунул руку в карман и достал оттуда блестящий предмет длиной сантиметров пятнадцать. Разглядев его, она инстинктивно отпрянула – это был большой золотой жук, настолько реалистичный вплоть до мельчайших деталей, что казалось, он вот-вот зашевелит лапками.

– Помнишь, мы на днях обсуждали один телесюжет – про то, как собаки могут определять на нюх разные виды рака?

Она кивнула, не сводя глаз с золотого жука.

– А теперь смотри сюда. Батон! Батон, ко мне!

Пес, перед тем что-то искавший в кустах, примчался на зов хозяина. Миллз опустил руку ниже, чтобы пес мог видеть предмет. Батон с готовностью обнюхал жука и вдруг заскулил, раздраженно встряхивая головой. Он даже попятился от протянутого ему предмета.

– Все хорошо, малыш, успокойся. – Миллз спрятал жука в карман. – Он учуял раковую опухоль.

– А почему этот жук оказался при тебе сейчас?

Не ответив на ее вопрос, адвокат продолжил:

– Тем же вечером Хизер рассказала мужу про алхимию, про свой дар, который с детства скрывала от посторонних, про свои изыскания и опыты – про все. Вадим попросил ее продемонстрировать это еще раз – превратить в золото какой-нибудь другой предмет, – но она наотрез отказалась. Она заявила, что приготовила эликсир только ради того, чтобы спасти его жизнь, но это было в первый и последний раз. И он не должен об этом просить, если хочет остаться с ней.

– Эликсир?

– Сегодня мы назвали бы это панацеей. Универсальное лекарство от всех болезней.

– От всех? Включая СПИД и рак?

– От всех абсолютно. Настоящие алхимики узнали секрет его приготовления еще много веков назад. Но отыскать мастера, способного приготовить порцию этого эликсира, почти невозможно. Хизер и Вадим очень долго спорили. Он говорил, что они могут сказочно разбогатеть, что с такими деньгами и ее талантом он горы свернет! Но она была неумолима, а когда спор перешел на повышенные тона, сказала, что, если он будет так настойчив, это положит конец их браку. Вадим был аферистом, но не дураком. Во всяком случае, у него хватило ума пойти на попятный. Как-никак он только что излечился от рака, и этого пока было достаточно. Он был счастлив и благодарен – до поры до времени.

– Неужели Хизер ни разу не использовала свои способности раньше?

Миллз подобрал палку и бросил псу апорт.

– Крайне редко. И никогда с тех пор, как стала взрослой. Во времена детства и юности, когда ее мать срочно нуждалась в деньгах для оплаты непредвиденных расходов, она прибегала к алхимии в порядке исключения. Они знали ювелиров, готовых платить наличными за золотые вещи, не спрашивая об их происхождении.

– Поразительно!

Беатриса не могла не восхититься этой Хизер Кук – если, конечно, Миллз говорил о ней правду. Это ж надо: обладать таким чудесным даром и не использовать его для своей выгоды!

Адвокат прервал ее размышления:

– Мало кому известно, что существуют разные виды алхимии, один другого загадочнее. Есть классическое, как ты сказала, «превращение низменной материи в золото». А есть и куда более интересная «внутренняя алхимия», связанная с мистическими и умозрительными аспектами этой науки. Этот вид алхимии имеет дело с трансформацией.

Беатриса наморщила лоб:

– Ты действительно считаешь алхимию наукой, Миллз? Я всегда думала, что это скорее…

– Это, безусловно, наука, и очень древняя, – твердо сказал он. – В различных формах она восходит к самым ранним этапам человеческой истории. Помнишь Прометея, похитившего огонь у богов? Его можно назвать первым алхимиком. Вся современная химия основана на постулатах и принципах, столетия назад открытых алхимиками и опробованных ими на практике.

Они продолжили путь в молчании. Беатриса обдумывала только что сказанное, а Миллз ждал от нее сигнала к продолжению истории. Батон отыскал и принес палку, прося повторить бросок. Мимо них медленно проехала пара велосипедистов, смеясь каким-то своим шуткам.

Беатриса остановилась и ткнула пальцем в своего друга:

– Все идет к тому, что Вадим создал ей проблемы. Надо полагать, из-за своих афер.

Миллз улыбнулся:

– Так-так, давай дальше.

Беатриса задумчиво уставилась себе под ноги:

– Допустим, он провернул – или попытался провернуть – крупную сделку с русскими гангстерами, контакт с которыми установил во время поездки по Штатам.

– Продолжай, становится теплее.

– Но все пошло наперекосяк, и в конечном счете он попросил Хизер добыть сколько-то золота, чтобы откупиться от компаньонов.

Адвокат изобразил аплодисменты.

– Очень похоже на правду. К сожалению, Хизер так и не сообщила мне, что там произошло на самом деле. Она сказала, что мне лучше этого не знать.

– Почему, Миллз?

– Потому что, по ее словам, Вадим связался с людьми очень опасными и безжалостными. Полагаю, они его и прикончили, хотя доказать это невозможно. Но тогда все обошлось, – должно быть, Хизер сделала достаточно для того, чтобы от них откупиться. Убили его позднее, когда они уже давно не жили вместе. А в тот раз Хизер пообещала ему помочь, но с условием, что после этого они разведутся. Вадим подумал, что она просто блефует, но это было не так. Хизер сделала то, о чем он просил, но, когда опасность миновала, Вадим на развод не согласился. У него явно имелись какие-то виды на Хизер и ее талант.

Миллз вытащил палку из слюнявой собачьей пасти и зашвырнул ее подальше.

– Однако к тому времени, когда я познакомился с Вадимом, он уже отказался от этой затеи. Вероятно, она сотворила нечто настольно его испугавшее, что он был готов развестись хоть сию секунду. Никто из них не сказал мне, что сделала Хизер, но сработало это безотказно. При первой встрече, еще и пяти минут не проведя в офисе, он начал меня умолять: «Вы ее друг. Она вас любит. Пожалуйста, убедите ее не превращать меня в золото. Прошу вас, не дайте ей этого сделать!» Не знаю, имел он в виду буквальное превращение или что-нибудь не менее страшное, продемонстрированное ему в качестве решающего аргумента. В любом случае все формальности с разводом были улажены без промедления. А после процесса он подарил мне эту шляпу в благодарность за мое «заступничество». На самом деле я не замолвил за него ни словечка, но ему об этом знать было не обязательно.

– А что потом случилось с Хизер?

Миллз покачал головой:

– Не имею понятия. Она исчезла, и с той поры я ничего о ней не слышал.

– Вы не общались после ее развода?

Он вновь отрицательно покачал головой.

Беатриса улыбнулась, протянула руку и дотронулась до его щеки:

– Лжец. Спасибо за то, что ты такой искусный лжец. Я расскажу эту историю всем твоим клиенткам.

У Миллза отвисла челюсть, а затем по его лицу медленно расплылась улыбка.

– Так это ты? Это и вправду ты?

Беастриса кивнула:

– Да.

– Когда ты поняла? В какой момент ты проснулась?

– Это началось, когда ты показал мне золотого жука. Но просыпалась я медленно и воспринимала все как сквозь туман. Я еще не была уверена в себе и потому ждала, слушая твой рассказ, пока не восстановилась полностью. В целом это очень похоже на обычное пробуждение утром.

– Именно так ты и предсказывала.

– Это не я, Миллз, это алхимия.

– Но, Хизер, это действительно ты? После всех этих лет ты все та же?

– Да. И я готова сообщить подробности, о которых не могла сказать раньше, поскольку сейчас никто не догадывается, что я нахожусь в этом теле. Срок прошел достаточный.

Хизер Кук, которую он знал с детства, была высокой и худой, с каштановыми волосами и очень выразительными, запоминающимися чертами лица. В свою очередь, Беатриса Оукем была среднего роста, склонна к полноте и в целом обладала самой заурядной внешностью, исключая разве что волосы – белокурые, густые и длинные.

– Можно спросить, что ты сделала для русских? Или, точнее, как ты от них отделалась?

Беатриса покачала головой:

– Нет. Скажу лишь, что в финале той истории мне срочно понадобилось найти кого-то, в чьем теле я могла бы спрятаться и переждать опасность. Трансформация – это один из простейших приемов «внутренней алхимии», Миллз. Если ты хочешь найти укрытие в душе другого человека, необходимый напиток можно приготовить за пять минут. И вот я огляделась по сторонам, выбрала Беатрису и погрузилась в спячку внутри ее, перед тем настроив – можно сказать, запрограммировав – ее на определенные действия по истечении определенного срока. Во-первых, она должна была связаться с тобой. Во-вторых, она должна была разбудить меня сразу после того, как ты покажешь ей золотого жука. В-третьих… Впрочем, остальное не суть важно. Главное, что я снова здесь, хотя и в ином виде.

Она подняла руки, и двое старых друзей обнялись, а Батон скакал вокруг них, разделяя общую радость. Потом она взяла под руку своего бывшего бойфренда, и они продолжили прогулку.

– Все никак не могу поверить, что это ты, Хизер. Не могу поверить, что все случилось точно так, как ты описывала.

Она усмехнулась:

– Скольким клиенткам ты рассказывал мою историю?

– Четверым за последние три года. Все они были впечатлены, это верно, но ни одна не пробудилась при виде золотого жука. Убедившись в отсутствии нужной реакции, я прятал жука в карман и быстро заканчивал повествование о Хизер Кук. Я всего лишь следовал твоим инструкциям. За время нашего знакомства с тобой в виде Беатрисы я не раз делал намеки на прошлое, как и в случаях с другими женщинами, но ты не реагировала вплоть до этих последних минут.

Она откинула с лица прядь волос:

– Сейчас я уже вне опасности, Миллз, и могу позволить себе откровенность. Мне пришлось исчезнуть так быстро, потому что этот негодяй Вадим рассказал русским о моих способностях и они послали за мной своего человека. Ты помнишь, что такое алкагест?

– Да, универсальный растворитель; жидкость, способная растворить любое вещество.

Беатриса сжала его локоть:

– Не забыл еще! Так вот, когда их человек до меня добрался, я обманом вынудила его выпить алкагест.

Она открыла рот, собираясь описать, что произошло с русским гангстером, выпившим ее универсальный растворитель, но передумала. Впрочем, в описании не было необходимости – одна мысль об этом заставила Миллза содрогнуться.

– Сразу после того я покинула свою квартиру, позвонила тебе и рассказала, что собираюсь сделать и что должен будешь сделать ты, чтобы со временем вывести меня из спячки. Потом я срочно стала искать тело, в котором могла бы укрыться от преследователей.

– Но что будет с Беатрисой сейчас, Хизер? Если ты останешься внутри ее…

Проигнорировав его вопрос, пухлая белокурая женщина наклонилась и потрепала по загривку пса:

– Старина Батон. Помнишь, как твой отец принес его домой из приюта для животных? Сколько нам тогда было, лет двенадцать? Ты к нему очень привязался с первого же дня. А сколько ему сейчас, тридцать пять?

Миллз пожал плечами:

– Думаю, ближе к сорока. Самая старая собака в мире. Это был твой подарок на Рождество: «Выпей это, малыш Батон, и ты будешь жить вечно». Но, Хизер, ты не сказала, что же все-таки произошло с Беатрисой?

Она молча подняла указательный палец, что означало: «Давай не будем это обсуждать».

Без декларации

Все началось со случайности, как нередко начинаются любовные истории.

У него выдалась еще одна трудная ночь. Несколькими днями ранее их новый щенок сломал заднюю лапу во время игры. Теперь вся нижняя треть его тела была туго забинтована, что выводило щенка из себя, и он периодически пытался сорвать бинты зубами.

Хуже всего было ночью, когда он ковылял из комнаты в комнату, пытаясь устроиться поудобнее то здесь, то там, но это было невозможно, и щенок вновь набрасывался на повязку. Они купили у ветеринара специальный пластмассовый ошейник, напоминающий абажур от лампы и надеваемый для того, чтобы животное не могло дотянуться до своей раны. Но когда на щенка надели эту громоздкую неудобную вещь, он испугался и начал метаться по квартире. Они подумали, что в панике он навредит себе еще больше, и сняли ошейник.

Мужчина обнаружил, что успокоить щенка можно было, только сидя с ним рядом на диване и держа ладонь на его голове. Тогда щенок на время засыпал, но вот его хозяину поспать не удавалось. Три бессонные ночи подряд он провел в такой позе – склонив голову набок, с накинутым на плечи одеялом, – и это сказалось на его виде. Лицо осунулось, под глазами набрякли мешки. В шесть утра он поднимался с дивана и, пошатываясь, брел в закусочную, чтобы взбодрить кофеином свой измученный организм.

По утрам он посещал одно и то же заведение, потому что оно открывалось раньше других. Работавшие там женщины всегда были приветливы, а он из всех официанток выделял темноволосую стройную Джоанну. Имя было известно ему только по беджику, сама она ни разу не назвалась. Не сказать чтобы красавица, но милая и улыбчивая – видать, оптимистка по натуре. Она радостно приветствовала каждого посетителя и проявляла недюжинное терпение, даже если клиенты привередничали и сами не знали, чего хотят. На третье утро собачьих бдений Джоанна, обслуживая его, заметила:

– Вид у вас утомленный.

Он кивнул, рассеянно улыбнулся и пробормотал:

– Малое дитя.

Разумеется, он имел в виду щенка, но, плохо соображая из-за недосыпания, употребил неверное слово. Хотя какое это имело значение – ведь щенки тоже детеныши, не так ли?

– А-а, недремлющий папочка! Поздравляю!

Теперь уже было слишком поздно, да и неловко пускаться в разъяснения: мол, речь всего лишь о щенке; мы завели щенка, который не дает мне спать по ночам.

В любом случае это не имело значения – обычный утренний обмен незначащими фразами. Джоанна удалилась, но через несколько минут принесла и поставила перед ним тарелку, на которой лежала пышная булочка с корицей.

– Это за счет заведения, – сказала она. – Вам нужно сладкое, чтобы подзарядиться энергией.

Булочка оказалась очень вкусной. Ну как теперь он мог сознаться в своей случайной оговорке? «Забудь, – сказал он себе, – это же такой пустяк».

Вернувшись домой, он рассказал жене о случившемся. Она сразу же спросила, почему он солгал официантке. Он сказал, что это вовсе не ложь; он просто ошибся, употребив неверное слово. Потому что очень устал. Это нельзя назвать ложью. Однако он и сам заметил, что начинает оправдываться.

– Нет, ты солгал! Ты заставил ее поверить, что у нас появился маленький ребенок. Не очень-то красивый поступок.

Он любил свою жену, но в ту минуту она ему не нравилась. Ей бы посмеяться над его оплошностью или, покачав головой, заметить, что все мы можем по рассеянности поставить себя в неловкое положение. Вместо этого она разозлилась и обрушилась на него с упреками. Он хотел ей возразить, но придержал язык.

А она не успокаивалась:

– Ты собираешься с ней объясниться?

– С кем, с официанткой?

– Да. Ты ей скажешь о собаке?

– Не знаю. Почему это для тебя так важно? Почему не оставить все как есть? Кому какое дело?

Жена несколько секунд молча смотрела на него, и он не понимал, что означает этот взгляд. Внезапно ему захотелось сделать что-нибудь абсурдное – к примеру, щелкнуть ее по носу или высунуть язык, – таким образом напомнив, что никто из них не безгрешен. На протяжении последних лет им обоим частенько случалось врать – как друг другу, так и окружающим.

Он умышленно не посещал ту закусочную в следующие несколько дней. Но однажды под вечер, возвращаясь домой, снова туда завернул. Клиентов обслуживала Джоанна. Он подумал: не сказать ли ей правду? Но опять же, зачем это нужно? Может, она уже забыла тот разговор, и тогда объяснение будет неуместным, а то и приведет ее в замешательство. В голове промелькнула фраза «не будите спящую собаку», вызвав у него улыбку. Ведь все это случилось именно из-за собаки, которая – как назло – не спала.

– Как там ваш беспокойный ребенок? – спросила Джоанна, подавая ему кофе.

– А? Да, он… э-э… уже лучше, спасибо.

– Как его зовут? Это мальчик или девочка?

– Э-э… мальчик. Его зовут Гарри. – Так на самом деле звали щенка.

Официантка скрестила руки на груди:

– Старинное имя – Гарри. И очень хорошее. Удачный выбор. Можно задать вам вопрос? Вы не против?

– Конечно задавайте.

Неосознанно он чуть сдвинулся назад на диванчике, как бы попятившись от нее. Джоанна этого не заметила.

– Скажите, это трудно? Я о ребенке – трудно с малышом? Мы с мужем все время это обсуждаем, но никак не можем решиться. Есть много за и много против.

Он ответил без задержки:

– Если ваш брак благополучен, представьте это таким образом: вы живете в уютном доме, который вам нравится, но однажды вдруг обнаруживаете в этом доме еще одну, совершенно незнакомую вам комнату. Это прекрасная комната, и благодаря ей ваша жизнь становится гораздо лучше, чем вы могли вообразить. Вот что значит иметь ребенка. Но если ваша семейная жизнь и так прекрасна, вы будете счастливы и без этой дополнительной комнаты.

На нее эти слова произвели сильное впечатление.

– Надо же! Как необычно вы все обрисовали. Спасибо.

Он постыдился сказать: «Пожалуйста». В действительности сравнение принадлежало его брату, который годом ранее описывал ему, каково это – завести ребенка. Но что еще он мог сказать? Сам он детей не имел, как не имел и собственного мнения на сей счет. А объяснение брата было лучшим из всех когда-либо им слышанных. И вот теперь он уже дважды солгал этой милой женщине: в первый раз насчет ребенка, а во второй раз – присвоив себе чужие слова.

К счастью, ее позвали к другому столику, и на этом их разговор прервался. А еще через несколько минут он заметил, что официантка смотрит на него из дальнего конца зала. В ее взгляде была смесь восхищения, одобрения и благоговейного «ах какой мужчина!». Он поспешно отвернулся, однако сел прямее и не удержался от самодовольной ухмылки, хотя глаза его были устремлены в пол. По пути домой он размышлял о ее взгляде, пытаясь вспомнить, когда в последний раз жена смотрела на него с выражением, хотя бы отдаленно напоминающим это.

К тому времени, когда со щенка сняли повязку, посетитель и официантка уже были на дружеской ноге. При этом никакого флирта, никаких многозначительных недомолвок и намеков, обычно сопутствующих взаимной симпатии. Но самым удивительным было то, что с каждой новой встречей оба все больше увлекались одной и той же личностью.

Впечатленная его аналогией между ребенком в семье и новой комнатой в доме, Джоанна (по натуре любознательная) захотела выяснить его мнение по самым разным вопросам. Она любила своего мужа, и жили они дружно, но здесь было нечто совсем другое. Не часто вы встречаете человека, имеющего особый, уникальный взгляд на жизнь, и общение с таким человеком позволяет вам увидеть многие вещи в новом свете. Друзья Джоанны не отличались от нее своими взглядами. Ее муж, преданный и работящий, был стопроцентным прагматиком, и в его мире не было места метафорам и поэтическим аналогиям.

Теперь же она познакомилась с человеком иного склада. О чем бы они ни беседовали, у него почти всегда имелось оригинальное суждение. Например, когда она спросила, какие фрукты ему нравятся, он ответил:

– Арбузы. Потому что они такие забавные.

Ну кто еще додумается назвать арбуз «забавным»? Однако сами по себе размышления над этой странностью ее развлекли – и, стало быть, позабавили.

Однажды она сообщила, что утром по пути на работу чудесным образом проехала пять перекрестков подряд на зеленый свет, ни разу не притормозив. Он понимающе кивнул и назвал это событие «мелкопрелестью», пояснив, что выдумал этот термин для мелких, но приятных неожиданностей, то и дело случающихся в нашей жизни, – вроде попадания в «зеленую волну» светофоров.

– Для меня «прелесть» – это слишком большое слово: мысль о чем-то прелестном целиком заполняет сознание. Ну а «мелочь», она… мелкая. Но если объединить два этих очень разных по смыслу слова, получается нечто среднее.

Он не знал, что уже после третьего их разговора Джоанна приобрела в ближайшем магазине канцтоваров простенький блокнот, чтобы записывать те его высказывания, которые казались ей особенно интересными. И всякий раз, когда у нее на работе выдавалась свободная минута, она с наслаждением раскрывала блокнот, чтобы корявым почерком сделать пометки типа: «новая комната – младенец в семье» или «мелкопрелесть». Как-то раз муж заметил блокнот в ее сумочке и спросил, зачем он ей нужен. Она сказала, что иногда записывает разные мысли. Он заинтересовался: какого рода мысли? Джоанне был приятен его интерес, и она объяснила, что иногда ей приходят в голову занятные вещи и, чтобы их не забыть, она делает записи в блокноте. В качестве примера она назвала слово «мелкопрелесть». Он выслушал объяснение с каменным лицом, а потом – чуть насмешливо – повторил странное словечко и улыбнулся, давая понять, что готов и впредь мириться с чудачествами любимой супруги.

Однако «мелкопрелесть» не была изобретением посетителя кафе, который просто позаимствовал это слово из лексикона своей жены и употребил в разговоре с Джоанной как идеально подходящее к случаю с зелеными сигналами светофоров. Но почему он не сказал, что слово придумано не им, а женой? Все из-за взгляда этой официантки. Ему нравилось это безмолвное, но откровенное восхищение, когда она улавливала его мысль и улыбка медленно расплывалась по ее лицу. Он где-то читал, что в общении с женщиной следующее по значимости удовольствие после занятия сексом – это заставить ее смеяться. Если так, то на третьем месте уж точно будет «вызвать ее одобрительную улыбку».

С того дня он уже никогда не был обычным собой при встречах с Джоанной. Разговаривая с ней, он становился более мудрым, остроумным и значительным человеком. Он становился той незаурядной личностью, какой всегда мечтал быть. Он использовал чужие слова и идеи, при этом давая понять, что все это выдумано им самим. Начитанный и обладающий хорошей памятью, он не затруднялся с подбором оригинальных высказываний или метких словечек на любую тему, затронутую в их беседах. И вскоре он уже с нетерпением ждал каждой новой встречи в закусочной – не только из-за благодарной слушательницы, но и потому, что там он на время становился (по крайней мере, в глазах этой женщины) тем, кем сам хотел бы себя видеть.

Так началась эта странная любовная история, в которой оба участника, он и Джоанна, полюбили несуществующую, придуманную им личность. В своем притворстве он не преследовал цели соблазнить Джоанну. Нет, он притворялся ради себя самого. Он хотел показать себе, каким замечательным человеком он мог бы стать при иных обстоятельствах.

Чем хороша любовь на стороне? Ваша возлюбленная встречает вас всегда чистой и благоухающей; она рада вас видеть, спешит обнять и расспросить, как прошел этот день, или выслушать все, что вам вздумается ей сообщить. Ваше дыхание всегда кажется ей свежим, а запах туалетной воды, которой вы пользуетесь много лет подряд, всякий раз восхищает ее своей новизной. Ваши рассказы для нее всегда увлекательны, а ваши мнения – всегда гениальны и неоспоримы. При вашем появлении ее глаза начинают сиять, и весь ее облик как бы говорит: «Ну где ты был так долго? Я вся извелась, ожидая».

И сейчас, когда его приходы в кафе совпадали со сменой Джоанны, между ними тотчас возникала загадочная, сакральная связь, поднимавшая обоих над их обычным уровнем. Без Джоанны он был всего лишь самим собой. А при ней он превращался в мужчину ее и своей собственной мечты, чтобы прожить короткий отрезок времени в этом чудесном образе. Подобно богатому ценителю вин, достающему из своего погреба бутылку за бутылкой самые редкие и дорогие образцы, он угощал ее сюжетами и цитатами из великих произведений, и это неизменно приводило ее в восторг.

Джоанна никогда не встречала такого интересного собеседника. И, судя по всему, он не стремился затащить ее в постель, что делало их отношения еще более необычными. Ему явно нравилось с ней общаться, а его истории позволяли ей по-новому воспринимать окружающий мир. Она сожалела лишь об одном: что их встречи были столь краткими, сводясь к нескольким минутам, в течение которых он выпивал свой кофе и высказывался по тому или иному поводу. Она гадала: был ли он точно таким же в общении с другими людьми? Хотелось верить, что нет, но она ругала себя за эту мысль. Надо же, возомнила невесть что – с чего бы такой выдающийся человек стал проявлять особый интерес к ней одной?

Естественно, ей хотелось узнать что-нибудь о его жене. Он никогда не упоминал о ней, что могло подразумевать наличие прочной счастливой семьи, в дела которой незачем впутывать посторонних. А может, он не хотел говорить о жене по другим причинам. В любом случае официантка по-хорошему завидовала этой женщине. И спросила о ней лишь однажды, просто не сдержавшись. Перед тем он поведал о курьезном конфузе, который действительно случился с одним его знакомым, хотя он, конечно же, сделал героем рассказа себя. И Джоанна, смеясь, ляпнула:

– А что об этом думает ваша жена?

Вместо ответа он как-то странно на нее уставился, а потом передернул плечами и сменил тему разговора. В течение получаса после ухода клиента она так и этак обдумывала его реакцию, пока не разозлилась на себя: что за треволнения по такому ничтожному поводу?

А дело, собственно, было вот в чем: услышав этот вопрос, он решил, что официантка его раскусила. Рассказанная история настолько не соответствовала его характеру и созданному им образу, что усомнилась даже наивная и легковерная Джоанна. А это неминуемо должно было породить сомнения и во всех прочих его словах. Стало быть, конец притворству. Так что вопрос насчет жены был воспринят им как сигнал о разоблачении, как завуалированный эквивалент прямого и грубого: «Ну, ты уже совсем заврался».

Но после долгого оценивающего взгляда ей в лицо он убедился, что это было не так. Джоанна в самом деле хотела узнать мнение его жены об этом случае, и больше ничего. Осознав свою ошибку, он не нашелся с ответом и только нервно повел плечами.

Тем вечером его жена вернулась из деловой поездки. Как всегда в таких случаях, он налил ей бокал вина и за столом в гостиной выслушал ее рассказ обо всем, что произошло интересного. Это был привычный ритуал, доставлявший удовольствие обоим и помогавший им воссоединиться после нескольких дней разлуки. Ему всегда нравилось слушать ее истории. Некоторые он потом пересказывал Джоанне.

– Сдавая багаж в аэропорту, я вдруг задумалась об этих надписях над коридорами в таможне. Ну, ты помнишь, над красным коридором пишут: «Товары, подлежащие декларированию», а над зеленым: «Без декларации». И я подумала: а ведь почти каждый из нас имеет в багаже хоть что-нибудь, подлежащее декларированию. Если бы мы были до конца честными, мы все проходили бы по красному коридору, но большинство со спокойной душой направляется в зеленый.

Он подлил ей вина и сказал:

– Знаешь, что говорят психологи о ворах? Большинство из них берет чужое потому, что считает себя вправе так поступать, не осознавая это как кражу. Быть может, это применимо и к таможне – люди просто не верят в то, что они обязаны декларировать собственные вещи.

Жена шутливо погрозила ему пальцем:

– Глупости. Я отлично знаю, что должна заплатить пошлину за большую бутылку водки или за лишний блок сигарет в моей сумке.

– Не обязательно. В глубине души ты считаешь, что это несправедливо, когда с тебя требуют деньги за вещи, уже один раз тобой оплаченные.

Она кивнула:

– Да, но при этом ты понимаешь, что твои действия незаконны… Однако мне пора в душ – смыть дорожную пыль.

Пока она мылась, он вывел пса на прогулку. То, что жена говорила о коридоре «Без декларации», было вполне применимо и к его отношениям с Джоанной. Очень многое из рассказанного им официантке было украдено у кого-то другого. Человек, так ее привлекавший, не существовал в реальности. Если бы она была таможенным инспектором, он мог бы подойти к ней и сознаться: «Весь мой багаж нелегален. И я не заплатил пошлину».

Такая славная женщина не заслуживала, чтобы ей лгали, сколь бы занятной и познавательной ни была эта ложь. И он твердо решил при следующей встрече быть только самим собой. Как-никак он кое-что представлял собой и без вранья. Он знал много интересных вещей, он был восприимчив и наблюдателен. Пусть он не был тем героем, каким изображал себя перед ней, но у него имелись свои хорошие качества и сильные стороны. Может, они ей понравятся. Может, ей понравится и тот человек, которым он был на самом деле, а не только тот, каким он притворялся.

Но больше он ее не видел.

На следующее утро он пришел в закусочную, готовый высказаться начистоту, однако Джоанны там не оказалось. Это было странно, поскольку по вторникам она всегда работала с раннего утра. Три дня подряд он не заставал ее на работе и тогда начал наводить справки.

Официантка по имени Жизель слегка удивилась тому, что клиент справляется о ее коллеге.

– Джоанна? Она ушла.

– Ушла? Вы хотите сказать, взяла отпуск?

– Нет, уволилась. Я не знаю почему. Мы с ней не были близкими подругами. Что будете заказывать?

Никто из работниц кафе не знал, куда делась Джоанна. Он опросил всех и смог выяснить лишь одно: она сказала менеджеру, что увольняется, доработала свою смену и с тех пор здесь не появлялась. Менеджер тоже не смог прояснить ситуацию, поскольку эта обычно открытая и общительная женщина не пожелала назвать причину своего ухода.

Больше всего на свете Джоанна любила свою маму. И когда та сообщила по телефону, что у нее рак поджелудочной железы и врачи дают ей не более полугода, Джоанна немедленно уволилась с работы, сказала мужу, что переезжает в родительский дом на весь оставшийся матери срок, и поутру отправилась в путь на своей старой машине.

Как и следовало ожидать, следующие шесть месяцев были ужасными. Мама быстро угасала, а последние дни перед ее кончиной стали для дочери настоящим кошмаром, забыть который она не сможет никогда. Каждый вечер она звонила мужу и – часто сквозь слезы – рассказывала о том, как прошел день.

Он сильно, до рубцов, накручивал на ладонь телефонный провод, слушая любимую и терзаясь тем, что не способен хоть как-то помочь. Неоднократно он предлагал приехать и быть рядом с ней, но Джоанна всякий раз говорила: «Нет, оставайся там. Мне приятно думать о тебе в нашей обычной жизни – как ты сидишь перед телевизором в гостиной и все такое. Когда я хоть ненадолго отвлекаюсь и вспоминаю о каких-то нормальных вещах, мне становится легче. Не хочу, чтобы ты был здесь и участвовал в этих… мучениях». И она вновь начинала плакать. Этот звук рыданий в телефонной трубке был единственным связующим звеном между супругами, разделенными расстоянием и скорбью.

Но в самые тяжелые минуты ее последним прибежищем и спасением был простенький блокнот, открывая который она по одной, как драгоценности, перебирала истории, рассказанные посетителем кафе. Во многом благодаря этим историям она смогла перенести все, что ей было уготовано долгими днями материнского угасания. Когда несчастная погружалась в сон, Джоанна, сидя у больничной койки, закрывала глаза и вспоминала ту или иную историю. Временами она заглядывала в блокнот, чтобы по записям освежить память.

Она никогда не слышала выражение «потерять интерес к жизни», но страдания, перенесенные в последнюю неделю, не раз подводили ее к этой черте. Не перейти черту ей удавалось, вспоминая и сосредоточиваясь на забавных, поучительных или просто приятных вещах из тех разговоров в кафе. Они помогали ей восстановить душевное равновесие, напоминая о том, что жизнь может быть яркой и увлекательной, а не только безжалостной и свинцово-угрюмой, какой она была сейчас.

За три дня до смерти мама, уже давно ничего не евшая, наконец-то открыла рот, чтобы принять предложенную Джоанной дольку мандарина. Это доставило дочери огромную радость.

Впрочем, нет – «огромная радость» было не тем выражением, которое ей пришло в голову; ей вспомнилось слово «мелкопрелесть». Согласие умирающей матери принять немного пищи не было просто мелочью, и Джоанна надеялась, что вкус мандарина покажется ей прелестным. Должно быть, именно поэтому забавное словечко всплыло в ее памяти и прочно связалось с последним моментом их сознательного общения.

Со временем она поняла причину этой связи: потому что в другое время слово «мелкопрелесть» наверняка понравилось бы маме. При ее живом воображении мама сразу уловила бы его точный смысл, и впоследствии это слово часто употреблялось бы обеими в телефонных разговорах. Мелкопрелесть.

Наблюдая за мамой, когда та медленно жевала мандариновую дольку, Джоанна почувствовала, как это слово разрастается, набирает силу внутри ее – и едва не произнесла его вслух.

И начнется прошлое

Эймон Рейли был симпатягой и разгильдяем. Казалось, его знали все и повсюду, включая официанток. Они расцветали улыбками, когда он входил в ресторан, и начинали откровенно заигрывать, едва он присаживался за столик. Я наблюдал это неоднократно в самых разных заведениях, включая такие, где никто из нас не бывал раньше. На мои вопросы, знает ли он этих женщин, Эймон всегда отвечал «нет».

Эймон был душой любой компании. Он оставался всеобщим любимцем и баловнем, даже показывая себя с наихудших сторон, что бывало сплошь и рядом. Ездил он на старом раздолбанном «мерседесе», одинаково грязном внутри и снаружи. Если надо было кого-нибудь подвезти, он сгребал с переднего сиденья и перекидывал назад кучу всякого хлама. Чего там только не попадалось – и металлическая рамка лозоходца, и упаковка подгузников (хотя он был холост), и плетеная корзинка для хай-алая, а однажды я заметил измятое фото кинозвезды с ее автографом весьма интимного свойства. Писал он только печатными буквами, настолько четкими и аккуратными, что их можно было спутать с типографским шрифтом. Он вел подробный дневник, но никто никогда не видел, что там написано, хотя толстая тетрадь всегда была при нем. Его личная жизнь состояла из нескончаемой череды катастроф, и все мы удивлялись, почему ни одна женщина не остается с ним надолго.

Когда он закрутил роман с моей возлюбленной по имени Ава, это продлилось лишь пару недель. Но и Ава ничего не прояснила, когда я осторожно спросил о причине их разрыва.

– Мы с ним не подходим друг другу, – сказала она.

– И?..

– И все. Бывает, что два человека несовместимы по тем или иным параметрам. К примеру, они могут быть добрыми друзьями, но, как только дружба перерастает в любовь, все идет наперекосяк. Что-то не согласуется, не гармонирует… я не знаю, как еще объяснить. С Эймоном можно отлично погулять-повеселиться, но как спутник жизни он мне не подходит.

– Почему?

– Что ты заладил «почему» да «почему», как семилетний ребенок? Впадаешь в детство?

Она поморщилась, что было знакомым сигналом: тема закрыта, пора ее сменить. Однако на сей раз вышло иначе.

– Присядь, – сказала она.

– Что?

– Присядь. Я расскажу тебе историю. Она будет довольно длинной.

Я сделал, как было сказано. Когда Ава велит сделать то-то и то-то, ты это делаешь, потому что… просто потому, что это Ава. Она любит сладкое, международную политику, чистую правду, работу в чрезвычайных ситуациях и чудеса – не обязательно в таком порядке значимости. Она журналистка, которой по душе командировки в самые опасные места планеты, вроде афгано-пакистанской границы или Сьерра-Леоне. Вы можете увидеть ее в теленовостях с каской на голове или с развевающимися волосами, когда рядом взлетает вертолет, который только что доставил их съемочную группу на далекий военный аванпост или к дымящимся развалинам деревни, накануне атакованной инсургентами. Она бесстрашна, уверена в себе и нетерпелива. Кроме того, она беременна – и только потому сейчас находится дома. Мы с ней уверены, что ребенок мой, хотя нельзя полностью исключить и отцовство Эймона.

Я знал Аву Малкольм двенадцать лет, из которых одиннадцать лет я ее любил. Она же не проявляла ко мне интереса, если за таковой не считать редкие звонки из невообразимых мест типа Уагадугу или Алеппо. Сигнал оттуда проходил слабо и с помехами. В ту пору, до появления спутниковых телефонов, наши разговоры часто обрывались на полуслове, как будто линиям связи надоедало передавать туда-сюда пустую болтовню.

Позднее она призналась, что долгое время считала меня геем. Но когда по возвращении из очередной командировки она обнаружила, что я живу с Джен Шик, мой гей-период в мозгах Авы Малкольм подошел к концу.

У бедняжки Джен не было ни единого шанса. Я всегда знал, что буду любить только Аву – любить издали, радуясь каждой подаренной ею минуте общения, восхищаясь этой отважной талантливой женщиной и со стороны наблюдая за тем, как она проживает свою замечательно яркую жизнь.

Но затем ее подстрелили. По иронии судьбы случилось это не в какой-то далекой, грязной, раскаленной на солнце дыре с толпами дрянных парней, разъезжающих на мулах и верблюдах вместо танков. Нет, это случилось в ночном магазине всего в четырех кварталах от ее нью-йоркской квартиры, когда она собралась купить бутылку красного вина и пакет сырных палочек, что совпало с попыткой придурка по кличке Трепач совершить свое первое ограбление. Он потом утверждал, что его пистолет выстрелил сам по себе, причем два раза. И одна из пуль задела плечо Авы. Хотя «задела» – это слишком мягко сказано, если учесть, что вылетела эта пуля из «Глока-36», серьезной пушки сорок пятого калибра. Возможно, все обошлось бы без крови, упади Ава на пол, как сделали другие покупатели, когда Трепач угрожающе завопил. Но Ава – это Ава; ей нужно было видеть, что происходит, и она осталась стоять, пока пистолет не выстрелил, оказавшись в тот миг направленным в ее сторону.

За годы репортерской работы она повидала много ужасных вещей и всегда выходила из передряг без единой царапины. Но как это часто случается с людьми, получившими серьезное ранение, последнему сопутствует психологическая травма. Выписавшись из больницы, она «целый год моталась по миру, трахалась с кем попало и пряталась от знакомых». Это ее собственные слова.

– Я вышла из больницы с рукой на перевязи и шилом в заднице. Я была свихнувшейся на сто сорок два процента как минимум. И я хотела жить вдвое активнее, чем жила прежде: повидать как можно больше разных мест, переспать с как можно большим числом мужчин. К этому я пришла, побывав на волосок от смерти, и в погоне за новизной была ненасытна: больше жизни, больше секса, больше новых мест… Я использовала тысячи бонусных миль, накопленные за годы служебных перелетов. А когда бонусы закончились, стала использовать полезные знакомства, чтобы попасть в ту или иную точку мира. Много времени я провела на юго-западе России, потому что те места походили на новый Дикий Запад – с бешеными нефтедолларами и лихорадочной деловой активностью. И как-то раз в Баку я встретила йита…

Это типично для рассказов Авы. В своих телерепортажах она всегда говорит строго по делу, четко и ясно выражая мысль. Но в живом общении ее частенько заносит, и она упускает из виду, что собеседник может не знать, где находится этот Баку, и – наряду с большинством жителей Земли – уж точно не знает, что такое «йит».

– Пожалуйста, поясни последние два слова.

– Азербайджан, – сказала она нетерпеливо. – Баку – это столица Азербайджана.

– Ладно, с Баку разобрались. Как насчет йита?

– Это джеллум.

– А что такое джем-лум?

– Йит – это другое название джеллума: что-то вроде гадателя или, скорее, шамана. Гибрид колдуна и мудреца. Только в Азербайджане йитами являются исключительно женщины. Это довольно странно, потому что в остальном у них господствует мачизм – мужчины всюду на первом плане.

– Теперь все ясно: Баку и йит.

Она наклонилась вперед и чмокнула меня в уголок рта.

– Мне нравится, что ты меня прерываешь и просишь пояснения. Обычно люди слушают мою трескотню, пропуская мимо ушей непонятные им детали.

– Продолжай.

– Итак, уже под конец той поездки я решила посетить Баку, потому что там происходит действие одной из моих любимых книг: «Али и Нино». Когда читаешь эту книгу, Баку представляется самым романтическим местом на земле. Оказалось, ничего подобного, хотя к моей истории это уже не имеет отношения… Я поехала в пригород под названием Сабунчи. Со мной был гид-переводчик по имени Максуд, свободно владевший английским. Я до того работала с ним в командировках и хорошо знала этого человека. А он знал, какие вещи могут меня заинтересовать. На сей раз у меня не было служебного задания, так что пришлось нанять его за свой счет. Когда мы прибыли в Сабунчи, Максуд сказал, что в этих краях живет одна из самых известных джеллум, и предложил с ней встретиться. Прорицатели, астрологи, гадание по картам Таро – эти вещи на нас, дамочек, действуют как наркотик. Ясновидящие, шаманы, медиумы – нам только подавай! И я, конечно, согласилась встретиться с этой женщиной… Ее звали Ламия, что по-азербайджански значит «сведущая». Жила она в маленькой квартире в одной из унылых серо-панельных многоэтажек, построенных коммунистами по типовому проекту и похожих как близнецы, так что в том районе немудрено заблудиться. Кажется, в квартире было две комнаты, но мы видели только гостиную, где стоял полумрак даже в полдень. Ламия сидела на диване. Рядом находилась плетеная детская кроватка, из которой женщина не вынимала руку все время, пока мы там пробыли, как будто успокаивала младенца, чтобы тот не плакал… Когда мы уселись, Ламия спросила у Максуда, что мне известно о «лал-бала» – это переводится как «безмолвное дитя». Когда выяснилось, что я об этом ничего не знаю, ему было велено для начала просветить меня в общих чертах. Разумеется, я не понимала их разговора, поскольку он велся на азербайджанском. Но по гримасе Максуда можно было догадаться, что ему задали непростую задачу. Пока он рассказывал мне о лал-бала, хозяйка держала руку в кроватке. Лишь позднее я поняла почему.

Ава прервалась и несколько секунд молча смотрела на меня. Думаю, она собиралась с духом перед самой сложной частью.

– Теперь я расскажу тебе в точности все как было. Можешь верить, можешь нет. Лично я в это поверила безоговорочно после того, как Ламия рассказала обо мне такие факты и подробности, которые не могли быть известны никому на свете, кроме меня самой. Никому, понимаешь? Ни моим родителям, ни родной сестре – никому. Однако Ламия это знала. Для нее все мои сокровенные тайны были как открытая книга, которую она читала без запинки… Но сначала надо тебе объяснить, что значит «безмолвное дитя». По легенде, их всегда три, в любой момент времени. Со смертью одного немедленно рождается другое. Это похоже на реинкарнацию далай-ламы: безмолвное дитя выбирает себе мать еще до своего рождения.

– Как это – до своего рождения? Выбирает, еще не родившись?

– Да. По словам Ламии, она поняла, что станет матерью безмолвного дитяти в тот же самый момент, когда узнала о своей беременности. Поэтому, когда дитя родилось, она не была удивлена или расстроена, его увидев.

– А с какой стати ей расстраиваться при виде своего ребенка? С ним было что-то неладно?

Ава казалась обеспокоенной, словно сомневаясь, продолжать ей или нет.

– Безмолвное дитя рождается не живым. То есть ребенок только наполовину жив – и наполовину мертв. Он обитает частью в нашем мире, а частью – в другом.

– Что значит «в другом»?

– Это значит: в мире мертвых. Как я сказала, ребенок наполовину жив, наполовину мертв. Он не взрослеет и не старится, сколько бы лет он ни прожил. Срок его жизни предсказать невозможно – бывает по-разному. А в день смерти он выглядит точно так же, как в день своего рождения, притом что некоторые из них живут десятки лет. Безмолвное дитя никогда не двигается, не ест и не дышит. Никогда не открывает глаз и не издает ни звука. Но сердце его бьется, и – что самое важное – это дитя является оракулом… И после того как йит, легко разгадав твои тайны, убедит тебя в истинности оракула, ты можешь задать два вопроса. О прошлом, о будущем, о чем угодно. Дотрагиваясь до безмолвного дитяти, его мать даст тебе ответы. Но позволяется не более двух вопросов.

– О чем спросила ты?

Ава покачала головой:

– Этого я тебе не скажу. Впрочем… – Она умолкла, поднялась и подошла к окну.

Я не двигался, ожидая какого-нибудь сигнала или подсказки, что делать: идти к ней или сидеть на месте, заговорить или молчать…

Она провела пальцем широкую дугу на запотевшем стекле. При этом движении я почти физически ощутил холод и влагу кончиками собственных пальцев. Ее следующая фраза меня совершенно обескуражила.

– Эймон Рейли когда-нибудь рассказывал тебе о своем прошлом? О детстве?

– Эймон? А его это разве касается?

– Еще как!

Ава начала быстро водить по стеклу обеими ладонями, словно стирала какую-то надпись. Затем она повернулась ко мне:

– Просто ответь на мой вопрос – поверь, все это взаимосвязано. Ты что-нибудь знаешь о его детстве?

– Нет.

– Отец Эймона был пилотом. Он годами терроризировал всю семью, избивал их и вытворял другие жуткие вещи – словом, отъявленный садист. Среди его любимых видов пытки был такой: он раз за разом пролетал на небольшом самолете над самой крышей их дома, зная, что вся семья находится внутри. Эймон говорил, что им было очень страшно – мать и дети прятались под кроватями или в погребе, уверенные, что рано или поздно самолет врежется в дом и всех убьет.

– И чем все закончилось?

– Ко всему прочему, он был еще и пьянчугой. И однажды погиб, свалившись на машине с моста.

– Боже! Так вот почему Эймон такой… с заскоками?

– Да. Однажды он настолько меня взбесил, что я отвесила ему изрядную оплеуху. И после этого он рассказал мне кое-что о своем детстве. Тогда-то я начала понимать, что за этим стоит. Его выходки раздражали меня не меньше прежнего, но я уже не удивлялась. При таком детстве – чему тут удивляться…

– Жуткое дело. Бедняга.

– Да уж. Не знаю, из-за этого ли он такой странный, но пережитое, несомненно, повлияло.

– Но как это связано с твоей историей про безмолвное дитя? – спросил я, скрещивая руки на груди.

– В тот день Ламия сказала мне, что я – часть проклятия.

Я медленно разъединил руки, не зная, куда их теперь пристроить.

– То есть ты проклята?!

В этом возгласе соединились недоверие и отчаяние. В такие моменты обнаруживаешь, до чего беспомощными могут быть твои руки и голос. Они скорее являются обузой, не умея реагировать на внезапно свалившуюся напасть в виде одного только слова – «проклятие», или «смерть», или «рак».

Она покачала головой:

– Не совсем так, я – часть проклятия. Но, учитывая мою роль в этой истории, меня можно назвать и про́клятой. Ламия предсказала, что после возвращения в Америку я забеременею, и это случилось. И еще было предсказано, что я передам своему ребенку проклятие: он будет обречен в точности повторить жизненный путь своего отца, желает он того или нет. Возможны лишь мелкие, несущественные отклонения.

Ава замолчала, глядя на меня в упор. Видимо, ждала, когда до меня в полной мере дойдет смысл сказанного.

– А она не сказала, кто будет отцом твоего ребенка?

– Нет, но она сказала, что человек, от которого я забеременею, несет в себе проклятие.

– Этим человеком могу быть и я, Ава.

– Можешь быть и ты. Это станет ясно после анализа ДНК, но я хотела поговорить с тобой до того. Так или иначе, тебе в этом деле отведена не последняя роль.

– Надо полагать, – произнес я зло и цинично, против своей воли.

У меня и в мыслях не было ее уязвить, но почему она сообщила мне все это только сейчас? Разве нельзя было сделать это раньше?

Возникла пауза.

– Я люблю тебя, Ава, но эта история – какой-то бред, абсолютный бред. Напоминает «Тысяча и одну ночь»: безмолвное дитя, джеллум, проклятие… Как ты можешь в это верить?

– Это подтверждается событиями, которые случились с тех пор. Все предсказания Ламии сбылись: моя беременность, роман с Эймоном и – в особенности – ты.

– Что значит «в особенности»?

В этот самый момент стиральная машина, работавшая в глубине комнаты, прекратила урчать и запикала, сообщая о завершении программы. Ава умолкла; и по ее виду было непохоже, что я скоро получу ответ на свой вопрос. Я скорчил гримасу, встал и направился к машине, чтобы извлечь белье. Наклонился и открыл дверцу.

– Ава?

– Что?

– Наша стиральная машина заполнена буквами.

Я разложил на ладони влажную белую букву «К» и показал ее Аве. Дюймов десять в длину, вырезана из ткани. Я снова заглянул в машину: вместо нашего белья там лежала сырая груда прописных букв.

Ава не выказала удивления. Более того, она кивнула, когда я продемонстрировал букву.

– Да, это я их туда положила.

– Ты? А где же белье?

– В ванной.

– Но с какой стати? Зачем ты это сделала? Что означают эти буквы?

– Вытяни еще четыре. Не глядя – просто сунь туда руку и наугад возьми четыре буквы. А потом я объясню, что это значит.

Я хотел еще что-то сказать, но передумал. Засунув руку в барабан машины, я поворошил влажную и мягкую груду матерчатых букв и начал вытаскивать их по одной, как вытягивают номера при игре в бинго. Когда их набралось четыре, Ава велела разложить буквы на полу в линию, чтобы образовалось слово. Буквы были такие: К, В, Ц, Р и О.

– Из них никак не составится слово, тут всего одна гласная, – сказал я.

Она находилась довольно далеко и не могла разглядеть буквы.

– Скажи, что ты вытянул.

– К, В, Ц, Р и О.

Она хлопнула ладонями и по своим коленям:

– Те же самые буквы вытянул Эймон!

– Что? Эймон тоже этим занимался? Ты и его заставляла вытаскивать буквы из стиральной машины? – Я едва не сорвался на крик.

– Да, это был тест для вас обоих. Я заранее знала результат, но все равно должна была проверить.

Судя по ее тону, это была сущая безделица, – мол, чего я так разнервничался?

Тест с использованием букв из стиральной машины? Эймон делал то же самое? Безмолвное дитя. Йит. Проклятие. Впервые за все годы нашего знакомства я посмотрел на Аву так, словно подозревал в ней врага.

* * *

– Как ты считаешь, Ава сумасшедшая?

– Конечно она сумасшедшая. Из-за чего, по-твоему, я ее бросил?

– Ты бросил? А по ее словам, это она от тебя ушла.

Эймон фыркнул и покрутил пальцем у виска:

– Знаешь, как говорят: не влюбляйтесь в психиатров, они безумнее любого психа. То же самое можно сказать про военных корреспондентов. Не стоит в них влюбляться. Они видели слишком много по-настоящему жутких вещей. Вся эта боль и все эти смерти пронизывают их до костей и свербят в их мозгу. Ава съехала с катушек, приятель. Она рассказывала тебе историю про безмолвное дитя? Так вот почему ты здесь? – Не дожидаясь моего ответа, как будто знал его заранее, он поднял свой стакан и сделал глоток водки. – В целом это было не так уж и плохо. Дичь, конечно, но довольно занимательная. Неслабо закручено. Но потом пошли буквы в стиральной машине, а дальше эта мерзлятина…

– Какая мерзлятина?

Он похлопал меня по плечу:

– Так она этого с тобой не проделывала? Значит, тебя ждет еще один сюрприз, приятель! Чем дольше ты общаешься с Авой, тем сильнее ее заносит, поверь мне. Я сделал ноги сразу после мерзлятины. Решил, что с меня хватит. Увольте!

– Но что, если ребенок в самом деле твой?

Эймон уставился в пол, подперев рукой подбородок:

– Тогда я сделаю все возможное, чтобы Ава с ребенком были обеспечены и ни в чем не нуждались. Но жить с этой женщиной я не согласен. Ни за что. По ней давно психушка плачет.

Он произнес это спокойно и твердо. Чувствовалось, что он принял это решение уже давно и примирился с ним после серьезных раздумий.

– Погоди, Эймон. Хоть на минуту представь, что все ею сказанное – правда. Что, если ты – отец ребенка, который обречен в точности повторить твою жизнь?

– С моей жизнью все в порядке. Я живу преотлично.

– А как насчет твоего детства и отцовских издевательств?

– Да, это был кошмар, но я не собираюсь ничего подобного вытворять с собственной семьей, если когда-нибудь ею обзаведусь. – Он улыбнулся. – К тому же у меня нет пилотской лицензии, а значит, вряд ли я буду носиться туда-сюда на бреющем полете или пикировать на дом Авы. Кстати, а что с твоим отцом? Все хорошо? Вдруг этот ребенок твой? Стоит ли Аве чего-то опасаться в этом случае?

– Я никогда не знал своего отца. Он оставил нас с мамой, когда мне было два года.

– Ну вот видишь! Я, разумеется, сочувствую, но это может означать, что ты потенциально еще более опасен, чем я, если верить в проклятие. Потому что ты не знаешь, каким был твой отец. Или каков он есть. Он может оказаться пострашнее моего буйного старика.

Мы переглянулись, и последовавшая за этим пауза подтвердила, что здесь наши мнения совпадают.

Эймон усмехнулся и покачал головой:

– Бедная Ава! В худшем варианте сценария – если проклятие реально – ей придется туго, как ни поверни: у меня папаша-монстр, а у тебя отец-загадка, который может оказаться новым Джеком-потрошителем.

Я попытался возразить:

– А может, мой отец прекрасный человек.

– Прекрасные люди не бросают свои семьи.

– Однако же ты бросил Аву.

– Мы с ней не семья! – прорычал он. – И я никогда не говорил, что хочу иметь детей.

Бывает так, что чья-то вроде бы незначащая фраза внезапно помогает вам разобраться в самом себе. Когда Эймон сказал, что не желает иметь детей, я вдруг отчетливо понял, что я как раз хочу быть отцом ребенка Авы – и хочу этого больше всего на свете. Вот так просто. Я любил ее и был бы счастлив прожить с ней всю оставшуюся жизнь, если только она согласится. И мне по большому счету было все равно, от меня будет ребенок или от Эймона. И мне было наплевать на проклятие. Более того, меня не пугало даже вероятное безумие Авы Малкольм. Я хотел жить с ней и ради этого был готов на все.

Когда я сказал это Эймону, он осенил меня крестным знамением, как пастор, благословляющий прихожанина.

– Я не знаю, кто ты: идиот, мазохист или чудеснейший парень на всем белом свете. С возрастом люди не становятся лучше – просто они постепенно воплощают то, что им написано на роду. Если Ава уже сейчас чокнутая, дальше пойдет только по наклонной.

– Знаю. Но может, она вовсе не чокнутая.

Он вновь отхлебнул из своего стакана.

– Может, и так. Но это будет означать, что проклятие существует, что оно не плод больной фантазии. И тогда ты вляпаешься в другую кучу дерьма. Как ни крути, дела твои плохи.

– Это мы еще посмотрим. Ты в курсе, что сегодня она получит результаты анализов ДНК?

Эймон глубоко вздохнул:

– Уф… Когда узнаешь результаты, звякни мне, ладно?

– Идет.

Я протянул ему руку, и мы обменялись долгими рукопожатиями. Потом он ухмыльнулся:

– Ты молодчина, без дураков. Аву не бросишь при любом раскладе – так уж ты устроен.

– Не пояснишь напоследок, о какой мерзлятине ты тут говорил?

– Нет, сейчас тебе это знать ни к чему. Может, ей хватило одного меня для эксперимента. В общем, забудь.

Он в который раз хлопнул меня по плечу и вышел из бара.

* * *

Авы дома не было, и я открыл дверь своим ключом. На столике в прихожей, на самом видном месте, лежала стопка бумаг, а сверху – записка на желтом листке. Большими черными буквами: «ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИ». Беря со столика бумаги, я обнаружил еще одну записку. Буквы помельче, почерк Авы.

* * *

Здесь результаты анализов ДНК. Отец моего ребенка – не ты, но и не Эймон. Я позорно струсила, не хватило духу сказать тебе это в лицо. Проведу этот день у сестры и вернусь к вечеру. Пожалуйста, дождись меня, и тогда все обговорим. Извини за вранье, что не спала с другими мужчинами. На самом деле у меня были другие связи в то время, когда мы жили вместе.

Что касается Ламии и проклятия: возможно, тебе все равно, но тут я сказала правду. Я не знаю, кто отец ребенка, хотя до сих пор была уверена, что это либо ты, либо Эймон. Но Ламия не была мною выдумана. И проклятие не выдумка. И моя любовь к тебе, как и мое уважение, – не выдумка. Прошу, дождись меня, не уходи. Я того не заслуживаю, но все-таки прошу.

* * *

Я был слишком потрясен, чтобы разбираться с анализами, – там были какие-то цифры, графики и на последней странице заключение, которое я прочел, но ничего не понял, поскольку голова была полностью занята другим.

Не снимая плаща, я с бумагами в руке прошел в гостиную и сел на диван. Тот самый диван, на котором мы столько раз душевно беседовали, занимались любовью или просто сидели рядом с книгами либо без них, молча радуясь близости друг друга. Я еще раз попробовал вникнуть в содержание документов, но вскоре убедился, что это бесполезно, и наклонился вперед, чтобы бросить бумаги на журнальный столик.

В центре столика лежал объемистый фотоальбом, ранее мною не виденный. На обложке было написано: «Застывшая жизнь». А внутри обнаружилась коллекция поразительных снимков: мертвые звери, рыбы, рептилии – весь животный мир в умершем и замороженном виде. Скованные холодом тела лежали в разных местах и позах: на спине, на боку, в ящиках со льдом на рыночных прилавках, на обочинах заснеженных дорог – по всей видимости, сбитые машинами. Впечатляюще, пронзительно и жутко. Переворачивая страницу за страницей, я вспомнил слова Эймона о «мерзлятине», которую показывала ему Ава. Может, он имел в виду этот альбом? Или что-то еще?

Просмотрев с десяток страниц, я наткнулся на закладку. Зеленый листок, прилепленный над фото, истрепался и загнулся внутрь, – похоже, альбом чаще всего открывали на этом месте. Сама же фотография разительно отличалась от остальных. Женщина в черном одеянии с младенцем на руках. Идет снег – весь мир вокруг нее окутан белизной. Только женщина и младенец выделяются на этом фоне. Однако дитя на ее руках – насколько можно видеть, ибо женщина как будто пытается спрятать его от фотографа, – не выглядит живым; причем холодная белизна его кожи наводит на мысль о том, что он заморожен, подобно другим объектам съемки в этой коллекции.

Но самое потрясающее здесь – это лицо женщины. Оно излучает безмятежность. Если младенец на ее руках и вправду мертв, то она возвысилась над своим горем, обрела святость – либо утратила человечность. Достигла высшего умиротворения или познала его уже за гранью безумия.

В этом образе было столько завораживающей красоты – именно красоты, другого слова тут не подобрать, – что я в течение долгой минуты не мог оторвать глаз от снимка. И лишь когда первое впечатление ослабло, я перевел взгляд на подпись внизу страницы. Имени фотографа там не оказалось, но было указано место съемки: Сабунчи, Баку, Азербайджан.

Замужем за облаком

Разве могла она сказать ему такое? Разве могла она, глядя ему в глаза, заявить: «Извини, но секс с тобой меня не заводит. Мне неприятны твои прикосновения, твои поцелуи и особенно твой запах». Она где-то читала, что, если тебе не нравится запах партнера, это значит, что вы генетически не подходите друг другу. Это как система раннего предупреждения – твой организм сигнализирует, что, если ты сойдешься с этим человеком и заведешь детей, они могут оказаться неполноценными; так что не стоит этого делать. И она предпочла бы объясниться именно в таком ключе, сведя все к биологии: мол, ты мне нравишься, но сама природа против нашего союза – и так далее.

А ведь у него была масса хороших качеств: веселый, щедрый, понимающий, терпеливый. Чего еще можно желать от спутника жизни?

– Я всерьез подумываю о вызове аннулятора.

Рамона закрыла глаза и покачала головой:

– Я боялась, что рано или поздно ты это скажешь. Неужели все так плохо? Неужели нет других способов поправить дело?

Разговор происходил в баре на 4-й улице, где им составляли компанию большие кружки фирменного бочкового пива и бармен-голландец, говоривший на пяти языках.

Две сестры, Лийя и Рамона (Рэй) Кэнделин, сидели рядышком за барной стойкой, на которую с другой стороны облокотился бармен Менно. Он, как всегда, был рад видеть их вместе. Обе женщины ему нравились. Одну из них он любил. Минуту назад он принес им пиво в охлажденных кружках. Они выдержали паузу в разговоре, ожидая его возвращения. Менно был мужем Рэй.

Сделав глоток пива, Рэй задала щекотливый вопрос:

– Сколько раз ты его убивала?

– Два раза. В последний раз практически в упор. Он сгинул примерно на час, но потом я зашла на кухню и увидела его за столом – сидит и жует омлет как ни в чем не бывало.

Менно фыркнул и покачал головой:

– Этот парень вообще ест что-нибудь, кроме омлетов?

Лица сестер выразили одно и то же чувство: раздраженное изумление. Или изумленное раздражение. Так оно и было – Патрик не ел практически ничего, кроме омлетов.

– Это моя вина. Я не упомянула никаких других блюд, когда его заказывала, – со вздохом призналась Лийя.

– Да, но ты убила его дважды, Лийя. Ты подошла к последней черте.

Рэй повернулась к Менно, взяла его ладонь и повернула тыльной стороной кверху, чтобы показать вытатуированного там бультерьера. Он сделал татуировку только потому, что ей нравилась эта порода; а недавно он купил ей щенка бультерьера.

– Сколько раз я тебя убивала? – спросила она.

– Два раза, – сказал Менно.

Она бросила его руку:

– Не ври! Я не убивала тебя два раза. До этого вообще не доходило.

– Доходило, моя прелесть. В самом начале наших отношений. С тобой было непросто поладить.

Рэй вздернула плечи и обеими руками прикрыла рот, как застыдившаяся маленькая девочка.

– Это ужасно! Как ты мог со мной мириться после такого?

– Эй, погодите, – вмешалась Лийя. – Мы сейчас говорим о моих, а не о ваших проблемах, голубки. Мне, вообще-то, нужна помощь.

У дальнего конца стойки появился новый клиент, и Менно пошел принимать заказ. Рэй повертела пивную кружку между ладонями – пол-оборота влево, пол-оборота вправо.

– Что-нибудь еще не так между вами? В чем еще ты могла бы его обвинить? Можно сослаться на скупость: мол, тебе невмоготу жить с таким скрягой…

– Нет, я же тебе говорила – он невероятно щедрый. Это было одним из первых качеств в моей заявке: «Должен быть щедрым». Ты ведь помнишь, перед тем я жила с Джейсоном…

Рэй поежилась и брезгливо высунула язык при упоминании этого типа:

– Фу-у, Джейсон… Неудивительно, что после него ты решила переключиться на «облако». Хуже его быть не может. Извини, Лийя, но я совершенно не понимаю, как тебя угораздило с ним связаться.

– Потому что секс был изумительным. Я уже сто раз тебе говорила. И давай закроем эту тему. С другой стороны, я не помню случая, чтобы Джейсон за что-нибудь платил. Ни единого случая. Думаю, он стал бы требовать с меня плату за секс, будь у него хоть малейший шанс ее получить. И это притом, что жил задаром в моей квартире. Вот почему в заявке на облако я написала: «Должен быть щедрым».

– Зато про «хороший секс» ты написать забыла, судя по твоим жалобам.

Лийя помялась, прежде чем смущенно признаться:

– Я написала и про секс.

– Но ты же только что говорила…

Лийя жестом прервала сестру:

– Если от Джейсона и была какая-то польза, то лишь в одном: он показал мне, каким может быть хороший секс. Так что я, само собой, подписалась на классного любовника ему взамен. Проблема в том, что Патрик… он мне не подходит. Понимаешь, о чем я? Энтузиазма и страстности ему не занимать, и он знает все приемы, но все равно что-то не так. И дело даже не в запахе. Просто мне не хочется ложиться с ним в постель, Рэй. Но во всем остальном он меня полностью устраивает, лучше не придумаешь.

Она прервалась, заметив Менно, который шел к ним, почесывая свой безупречный подбородок. Вот вам, пожалуйста, пример: красивый, обаятельный и любящий мужчина. Их отношения с Рэй доказывали, что человек способен прекрасно уживаться с облаком, если все устроить правильным образом.

– Говорю тебе, я честно старалась приспособиться. Но теперь думаю, что с этим пора покончить, вызвав аннулятора.

– Я понимаю, Лийя, но…

Менно взглянул на Рэй и сказал:

– Расскажи ей.

Рэй с ходу уловила намек:

– Думаешь, стоит? Ты уверен, Менно?

– Да. Мне очень нравится Патрик. Будет славно, если они разрешат проблему, как сделали мы. Да, расскажи ей все. – Говоря это, он смотрел прямо в лицо жене, чтобы у той не возникло сомнений в его искренности. – Может, тебе будет проще, если я отойду?

Явно смущенная, Рэй кивнула и отвела взгляд. Менно удалился.

– О чем это он?

Рэй провела рукой по своим волосам. Ей потребовалась пауза, чтобы собраться с духом. Это еще сильнее разожгло любопытство Лийи, ибо сдержанность и нерешительность были совсем не в характере ее сестры.

– Что это значит, Рэй? Скажи мне, в чем дело?

– У Менно тоже был странный запах. Должно быть, это присуще им всем. – Говоря это, Рэй густо покраснела. – Он дурно пах и целовался как слюнявый, сексуально озабоченный тинейджер. Я терпеть его не могла. И дважды его убивала. Отлично помню оба раза. Думала, после второго он поймет намек и улетит обратно на свою планету. Слава богу, он этого не сделал.

Вот в чем заключалось одно из главных достоинств услуг, предоставляемых облачной службой знакомств. Перед первой встречей будущих партнеров компания выдавала обоим по фонарику, размером и формой схожему с авторучкой. При нажатии кнопки этот прибор испускал тонкий лазерный луч голубого цвета. Если партнер вас не устраивал, вы «убивали» его голубым лучом, и он вмиг исчезал из вашей жизни. Однако если «убитый» не считал ваши отношения бесперспективными, ему разрешалось вернуться для новой попытки. И только когда вы «убивали» партнера трижды, связь прерывалась независимо от желания второй стороны. Окончательный разрыв оформлялся путем подписания соответствующих документов в присутствии сотрудника компании, именуемого «аннулятором», но это была уже чистая формальность. Еще одним преимуществом облачного контракта являлось то, что по его прекращении оба партнера начисто забывали друг о друге и обо всех обстоятельствах совместной жизни. Как будто ничего и не было.

Лийю потрясло признание сестры. Рэй никогда не говорила о каких-либо проблемах с Менно. А ведь именно удачный опыт сожительства Рэй с облаком убедил Лийю, вопреки всем опасениям, заключить договор с компанией. К тому времени она чего только не перепробовала. «Ну и что, если он с другой планеты? – убеждала она себя. – Взгляни на Рэй и Менно. Моя сестра никогда не выглядела настолько счастливой, а это говорит о многом, учитывая, какой она была брюзгой и привередой».

Подробности «облачной истории» были тайной, которую компания тщательно скрывала от посторонних. Известно было лишь то, что однажды некое существо из далекой галактики при мониторинге земных информационных пространств наткнулось на службу онлайн-знакомств. После этого инопланетяне просмотрели пару-другую телешоу типа «Фермер находит жену» или «Поиск партнера», и в результате – бинго! – за миллионы световых лет отсюда родилась блестящая идея: межгалактическое бюро знакомств! На Земле было полным-полно привлекательных одиноких женщин. А дальний космос был переполнен одинокими мужскими особями вследствие тысячелетних звездных войн, в которых сражались и истребляли друг друга огромные армии самок. Единственная проблема заключалась в том, что потенциальные женихи – все эти зорги, нельмаки, хименианцы и тому подобные – не были людьми. Следовательно, требовалась трансформация: жаждущим любви инопланетянам приходилось отказываться от своих привычных тел и превращаться в людей. Впрочем, большинство из них шли на это с легкостью, поскольку они принадлежали к очень продвинутым цивилизациям, для которых метаморфозы были обычным делом. Жизнь во многих дальних мирах была малоприятной и в перспективе только ухудшалась, особенно на тех планетах, где вообще не осталось женщин, могущих как-то скрасить безрадостное бытие.

Менно и Патрик происходили с одной планеты. Такое условие выдвинула в своей заявке Лийя. Она рассудила так: если уж искать себе пару за пределами Земли, то лучше начать с того места во Вселенной, откуда ее нелюдимая сестрица заполучила себе идеального супруга.

– Но, Рэй, ты же с самого начала хвасталась, что все у вас превосходно!

– Я тебе врала. На самом деле было очень плохо. Я убила его уже на вторую ночь после знакомства.

На вторую ночь! Лийя была готова задушить сестру. Все оказалось ложью – все эти глянцевые истории про чудесную жизнь с первого дня, как появился Менно. Про блаженство, даруемое каждым его прикосновением. Про его благородство, чувствительность, остроумие. Про все то, чего у Лийи никогда не было с Джейсоном, Гаем, Стивом и другими мужчинами. И кому какое дело, что Менно явился с далекой планеты, где он, возможно, имел три головы или был еще каким непотребным чудищем? На Земле он был привлекательным мужчиной, который холил и лелеял ее сестру, как сокровище, и который стал бы счастливой находкой для любой женщины.

Через полгода после начала их облачного романа Лийя не удержалась и спросила у сестры:

– Я знаю, что ты счастлива и все такое, но разве тебя не беспокоит хоть иногда, хоть самую малость, мысль о том, как выглядел Менно на своей родной планете? Ведь за его смазливой внешностью может скрываться огромный кольчатый червь, а то и что-нибудь похуже.

– Я об этом не думала.

– В самом деле, Рэй? Ни разу?

– Ну хорошо – один раз. Однажды я проходила мимо двери ванной, когда он там мылся, и услышала очень странные звуки.

– На что это походило?

Рэй пожала плечами:

– Я не смогу описать. Но действительно очень странные звуки. Ничего подобного я в жизни не слышала. Но ты же в курсе, что у нас с ним нет секретов друг от друга. И я потом напрямик спросила его про звуки в ванной. И знаешь, что он сказал? Он, видите ли, самообучался. Проговаривал вслух все, что узнал нового о людях и человеческом поведении. Как делают дети в этих медресе на Востоке: повторяют вслух фразы снова и снова, пока их не запомнят. Тем же самым занимался Менно, только на своем родном языке.

– И тебе не бывает от этого жутковато? Представь только, как он запирается в ванной и превращается в этого… ну, вроде марсианина.

– Прекрати, Лийя! Тебе просто завидно.

И это было правдой. К тому времени личная жизнь Лийи Кэнделин была сродни засохшей запеканке или ноющей зубной боли при большом жирном нуле на ее эмоциональном банковском счете. Джейсон менее чем за год эволюционировал от «милого друга» до «мерзкой дряни», и конца ее сердечным страданиям не предвиделось.

А тут еще, как соль на рану, перед глазами встает картина стремительного превращения ее вечно всем недовольной сестры в жизнерадостную влюбленную пташку – и только потому, что она подцепила через службу знакомств какого-то инопланетянина, замаскированного под человека! Первоначальная жалость к Рэй из-за ее ужасного и опрометчивого поступка быстро сменилась зеленой-презеленой завистью при виде очаровательного «голландца» и того, как он обхаживает Рамону. Даже сделал татуировку ради ее удовольствия!

Возможно, как раз татуировка (ведь ее делают навсегда!) стала последней каплей. Возможно, именно это подтолкнуло Лийю к решающему шагу – обратиться в облачную службу знакомств.

Получив по почте большой конверт, она положила его на середину кухонного стола и какое-то время тупо смотрела на плотную бумагу горчичного цвета. Как она могла дойти до такого? Боже правый, неужели она настолько отчаялась, настолько опустошена духовно и эмоционально, что готова допустить чужеродное космическое существо в свое сознание, в свою постель и, может быть, даже в свое сердце?

Да, она была готова.

– Что значит «асексуальный»? – спросила она у Рэй, звоня ей в третий раз за вечер, чтобы прояснить очередной анкетный вопрос.

– Думаю, это значит, что тебе не нужен секс, а нужен только компаньон.

– Если бы мне был нужен только компаньон, я завела бы таксу!

Рэй, обычно не отличавшаяся терпеливостью и пониманием, на сей раз смягчила тон, пытаясь успокоить сестру:

– Просто заполни анкету, Лийя. Заполни, не слишком ломая голову. Я так и сделала, и результат получился отличный.

Говоря это в трубку, она взглянула на славного Менно, который сидел напротив и корчил смешные рожи, так что она с трудом удерживалась от неуместного смеха. Менно находил забавным тот факт, что Лийя уже в который раз звонит им по поводу этой дурацкой анкеты.

– Анкета – пустая формальность, разве она не понимает? Все, что ей действительно нужно сделать, так это составить список пожеланий. Объяснить, какой тип мужчины ей нужен. Мы можем стать какими угодно – только опиши. Нужен красавец-брюнет? Пожалуйста. Хочешь, чтоб он танцевал, как Фред Астер? Никаких проблем. Скажи, чего ты хочешь, и ты это получишь. Очень просто.

Рамона покачала головой, дивясь наивности своего партнера:

– Все далеко не так просто, дорогой. Ты до сих пор не разобрался в человеческой психологии. В любви нам нужна загадка, а не набор достоинств по списку. Идя на первое свидание с незнакомцем, мы надеемся на нечто чудесное, на счастливый случай. А если просто составить список желаний, которые наверняка будут выполнены, то это уже будет не романтическое свидание, а что-то вроде похода в аптеку с рецептом от врача. В аптеку я иду за лекарствами. А на первое свидание я иду с надеждой на чудо.

Менно задумался над сказанным с очень серьезным и сосредоточенным видом.

– Однако ты сама тоже заполняла заявочную форму, Рэй, и не могла ожидать чудес. Судя по тому, что и как ты написала в заявке, тебе нужен был партнер с конкретными, подробно перечисленными качествами.

– Верно, в тот период моей жизни так оно и было. Но я была совершенно уверена, что все эти вопросы и пожелания – обычное очковтирательство. Я думала, это как во всех службах знакомств: ты называешь качества, которые привлекают тебя в партнере, а потом агентство находит кого-то с подходящими анкетными данными. Но дело в том, что написанное тобою в заявке, как правило, не совпадает с твоими настоящими желаниями.

Вновь зазвонил телефон. Они переглянулись, уже зная, кто это.

* * *

Патрик появился в баре, ухмыляясь и активно потирая руки, как будто отогревал их, зайдя в помещение с мороза. Всем своим существом он излучал восторженное: «Как я рад быть здесь!»

Его возлюбленная Лийя сидела в дальней кабинке вместе с Рамоной и еще одной незнакомой ему женщиной. Обе сестры Кэнделин были хороши собой, но, с точки зрения Патрика, Лийя имела неоспоримое преимущество над Рамоной благодаря своей феноменальной вредности. Эта вредность проявлялась во всех ее словах и действиях. Даже будучи в хорошем настроении, Лийя казалась чем-то недовольной. А в плохом настроении она выглядела так, будто ненавидела весь белый свет и тебя в особенности. Патрик любил в ней это удивительное свойство.

Он всемерно старался угодить своей возлюбленной, но, как правило, это ему не удавалось. Трудная задача! Патрик любил трудные задачи. Ему не нравилось, когда все шло гладко, как по маслу. Он получал удовольствие, составляя планы, просчитывая варианты и готовясь к сложной кампании. Сверяться с картой и выискивать новые пути, ведущие к цели, какой бы она ни была, – что за блаженство! Если бы существовала карта с изображением подступов к сердцу Лийи Кэнделин, он давно бы уже изучил ее вдоль и поперек.

– Здравствуйте, дамы.

Он сел рядом с Лийей, погладив ее руку. Потом обратил внимание на мрачные лица всех трех женщин.

– Какие-то проблемы? Что случилось?

– Познакомься, Патрик, это Фионулла.

– Привет, Патрик.

Возникла пауза, которая тянулась так долго, что стало уже неудобно. Патрик решил поддержать беседу:

– Итак, Фионулла, чем вы занимаетесь?

– Я аннулятор.

– Ого! – Он инстинктивно отшатнулся, а потом с большим сочувствием посмотрел на Рамону. – Я и не знал, что у вас двоих дошло до этого.

Окончание фразы он произнес, приглушив голос на тот случай, если Менно был где-то поблизости и мог их услышать.

Сестры переглянулись и затем посмотрели на Фионуллу.

– Я здесь не из-за нее, Патрик. Я здесь по поводу вас и Лийи.

Его лицо вмиг окаменело, утратив всякое выражение. Это было очень непривычно, поскольку лицо Патрика отличалось подвижностью, какую Лийя не встречала у других мужчин. Вне зависимости от настроения, радостного или грустного, на этом лице могли происходить сразу пять не связанных между собой действий. Глаза говорили одно, рот – другое, ноздри выразительно раздувались; Патрик периодически облизывал губы и сглатывал слюну. По всем этим признакам можно было судить о процессах, в данный момент происходящих у него голове. Со временем Лийя научилась читать его мимику и жесты, словно открытую книгу. Но сейчас читать было нечего. Таким она его никогда не видела. Сейчас он походил на бесстрастного воина ниндзя или на профессионального киллера, сосредоточенно выцеливающего жертву.

– Значит, вы здесь… из-за меня, Фионулла?

В его голосе послышалось высокомерное презрение. Перед второй половиной фразы он сделал паузу и произнес последние слова с нажимом, брезгливо и уничижительно.

Он медленно поднял глаза от своих рук, лежавших на коленях, на Фионуллу. Даже она, казалось, была потрясена холодной яростью этого взгляда. Внезапно в воздухе вокруг них возникло столь сильное напряжение, что Лийя, сама того не заметив, начала дышать иначе, быстро и неглубоко. Она вдруг вспомнила – и как раз это сбило ей дыхание, – что ее возлюбленный в действительности является чужаком с далекой планеты, который, судя по его реакции на данное известие, способен в любую минуту совершить нечто ужасное.

Однако Патрик совладал с собой и спросил уже спокойным тоном:

– Все дело в запахе, да?

Фионулла посмотрела на Лийю, проверяя, намерена она отвечать или нет. Патрик истолковал этот взгляд как подтверждение своей догадки и тоже повернулся к Лийе:

– Это правда? Ты вызвала ее из-за моего запаха?

Как он узнал? В разговорах с ним она ни разу даже не заикнулась насчет раздражающего запаха. Не в силах встретить его взгляд, Лийя уставилась на поверхность стола и пробормотала:

– Да, и еще из-за секса.

– И поэтому ты притащила сюда аннулятора? Так вот из-за чего ты меня дважды убивала?

Не поднимая глаз, Лийя кивнула и зажмурилась, отчаянно желая, чтобы этот кошмарный момент поскорее миновал.

– Выходит, ты лгала мне, когда объясняла причины? Выходит, ты убивала меня только из-за запаха и секса? Что ж, по крайней мере, теперь все ясно. Маски сброшены, конец притворству. Понюхай свою руку.

Она взглянула на него с удивлением:

– Что?

– Просто понюхай собственную руку. Прямо сейчас. Давай же!

Никогда прежде он не разговаривал с ней таким приказным тоном, и это был еще один тревожный сигнал. Она поднесла ладонь к носу и осторожно втянула воздух. После второй попытки ее глаза недоуменно расширились. Она повернулась к Патрику.

– Это твой запах, – промолвил он.

– То есть как?

– Этот запах, так тебя раздражающий, – твой собственный запах. Не мой, а твой.

– Что ты несешь, Патрик? – спросила она сердито.

Но, уже произнося эту фразу, вновь понюхала тыльную сторону своей кисти. Да, это был он – хорошо знакомый, отвратительный запах. В нем ощущалась странная металлическая примесь, а также что-то химическое. И еще он был гнилостно-затхлым, как вонь от испорченной пищи.

Сколько раз, стоя с ним рядом, или занимаясь любовью, или среди ночи в полусне переворачиваясь на другой бок, она улавливала этот специфический противный запах. В самом начале их отношений, когда все еще виделось в радужном свете, она думала, что со временем к нему привыкнет. Но этого не произошло. Всякий раз, когда запах достигал ее ноздрей, она вздрагивала, морщилась или иным способом выказывала раздражение по поводу неотвязной напасти.

– Этот запах является комбинацией всего, что ты не любишь в себе самой, Лийя. Все эти вещи объединились, смешались и породили едкую вонь.

Патрик потер свой лоб, прежде чем продолжить. Часть его искренне сожалела, что приходится говорить это Лийе. Но он был раздосадован и обижен ее обращением к аннулятору без попытки сначала обсудить эту тему с ним. Так что другая его часть, в большей мере человеческая и потому более ранимая, хотела отыграться и, в свою очередь, обидеть Лийю.

Три женщины смотрели и ждали, что он предпримет дальше. Фионулла была незаинтересованной стороной; она просто явилась по вызову, чтобы выполнить свои функции. Но она никогда не упускала возможности узнать что-то новое, особенно если эти знания могли пригодиться в ее дальнейшей работе.

Рамона Кэнделин имела некоторое представление о том, что собирался сказать Патрик, хотя сама вряд ли решилась бы заговорить на эту тему с сестрой.

– Там, откуда я прибыл, на моей родной планете, мы все оптимисты. Менно в этом плане похож на меня, верно, Рамона?

– Да, это так.

– Мы никогда не теряем надежду – так уж устроена наша раса. Мы честно верим в то, что любую проблему можно решить, если направить на это все силы и всю энергию. И вот, когда я прибыл сюда и увидел, как ты несчастлива, я первым делом выяснил, что именно ты не любишь в себе самой: все дурные привычки, все поводы для расстройства, первопричины всех навязчивых мыслей. Я выяснил, почему ты все время завидуешь другим, почему ты считаешь, будто жизнь к тебе несправедлива, при этом смутно догадываясь, что ничего лучшего ты и не заслужила. Я могу объяснить, почему жизнь тебя не балует, Лийя: потому что ты вредина и зануда, с которой неприятно иметь дело. Ты относишься к тем мизантропам, которые всегда назовут стакан наполовину пустым, даже если в этом стакане пенится лучшее в мире шампанское. – Он шумно перевел дух и продолжил: – Тебе известно слово «nez»?

– Нет, – пролепетала она.

– Это значит «нос» по-французски. Этим словом также именуют парфюмеров, потому что по роду занятий они должны быть очень восприимчивы ко всевозможным ароматам. В некотором смысле я был твоим «nez». Я взял все вещи, не любимые Лийей Кэнделин в себе и своей жизни, смешал их и создал очень редкий, уникальный аромат «О-де-Лийя». А затем перенес этот запах на себя самого.

Патрик поднял указательный палец, давая понять, что намерен сейчас сказать нечто особенно важное.

– Я хотел, чтобы ты учуяла это зловоние на другом человеке – желательно на таком, который тебе небезразличен и с которым ты хотела бы долго жить вместе. На человеке, настолько для тебя значимом, что ты сможешь проигнорировать или даже простить некоторые из его недостатков, вроде дурного запаха. Я думал, что, позаимствовав эту вонь, я помогу тебе понять, кем ты была и как ты жила до сих пор. Возможно, тогда ты смогла бы примириться с собой и своей жизнью, какая она есть. И возможно, это сделало бы тебя менее несчастной. А если запах окажется для тебя совершенно невыносимым, ты можешь измениться сама и очень скоро заметишь, что запах меняется к лучшему вместе с тобой.

Лийя прижала ладонь к горлу, как будто сдерживая тошноту, и обратилась к сестре:

– Рэй, это правда? У вас с Менно было то же самое?

– Да, почти под копирку. Я изменилась из-за любви к нему. А потом исчез его запах. Или я к нему привыкла – то есть привыкла к себе. Может, я наконец-то приняла себя такой, какая я есть на самом деле, и запах перестал меня раздражать, как и я сама больше не раздражаю себя, хотя сознаю свои недостатки. От кого бы из нас двоих ни исходил этот запах, теперь я его уже не чувствую.

– Но ты еще жаловалась, что Менно паршиво целуется.

Рэй улыбнулась:

– Так оно и было, но как раз этому я могла его научить, и он неплохо усвоил урок.

Лийя снова повернулась к Патрику и переспросила, еще раз уточняя:

– Значит, ты собрал все, что я не люблю в себе и своей жизни, и превратил это в запах?

– Да, и потом притворился, что этот запах – мой.

– Ты можешь вытворять такие трюки?

– Да, могу.

– И Менно тоже?

– Вообще-то, он и подал мне идею с запахом, после того как успешно испытал ее на себе и Рэй. К тому времени я чего только не перепробовал и уже совсем отчаялся. Я был готов на все, Лийя; я сделал бы что угодно ради укрепления нашей связи. Я не такой изобретательный, как Менно, и сам не додумался бы до трюка с запахом, но я могу быть очень упорным и настойчивым, когда сильно чего-нибудь захочу. И я хотел тебя, Лийя. Боже, как я хотел тебя! Даже когда ты меня убивала, я не сдавался, потому что верил в конечный успех. Но вдруг ты сделала это – вызвала аннулятора! Почему ты прежде не обратилась ко мне? Я ведь такой же участник игры, и у меня на кону стоит не меньше, чем у тебя! Я никогда бы так не поступил без предварительного разговора с тобой.

Взглянув на этого милого и доброго человека, так глубоко опечаленного ее поступком, Лийя ответила сразу и без раздумий. Как будто мысль эта существовала сама по себе и не нуждалась в каких-то дополнительных усилиях по ее формулированию.

– Быть может, в глубине души мне нравится то, как я живу, Патрик. Быть может, я из тех, кто по натуре своей вечно всем недоволен и сознательно предпочитает наполовину пустой стакан наполовину полному. Я сейчас не играю словами и не пытаюсь быть циничной. Я действительно часто печалюсь и злюсь, но, возможно, я по-настоящему счастлива только тогда, когда могу чувствовать себя несчастной, когда мне не нравится этот мир, а вокруг есть масса поводов для моего недовольства.

Она сама не была уверена, что сказала правду, но по ее ощущениям так оно и было. Как будто слова шли прямо от сердца.

Рамона и Фионулла не шелохнулись.

На лице Патрика появилась гримаса отвращения.

– Но это противоестественно!

На секунду, на миг, в глазах его яркой вспышкой мелькнула ярость. Чувствовалось, что в этот самый миг он был готов швырнуть ее через всю комнату. Но вспышка быстро угасла, и лицо его вновь сделалось печальным.

Повернувшись к Фионулле, он потребовал бумаги на подпись и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, глядя, как она открывает потертый кожаный портфель и достает оттуда два белых листа с одинаковым печатным текстом. Один экземпляр она передала Патрику, а другой – Лийе.

– Это стандартный документ о расторжении облачного контракта. Вам его показывали на первом собеседовании в нашем офисе. Можете его перечитать или даже проконсультироваться со своим адвокатом, если пожелаете. Хотя вам все было четко разъяснено еще в самом начале. Полагаю, главное вы запомнили. Здесь сказано, что вы оба согласны официально прекратить отношения, возникшие между вами при посредничестве нашей компании. Когда с формальностями будет покончено, ваша история перейдет в полную собственность компании, которая будет вправе использовать ее по своему усмотрению. Вы отказываетесь от всех прав на эту историю, впрочем, вы все равно ничего не будете помнить друг о друге. Соответствующие воспоминания будут удалены и у тех, кто знал о ваших отношениях. – При последних словах Фионулла взглянула на Рамону, которая кивком подтвердила, что понимает и принимает это условие.

Патрик схватил ручку, быстро подписал свой экземпляр и подвинул его через стол к аннулятору.

– А теперь еще раз поясните, что произойдет со мной.

– Ровным счетом ничего. Вас вернут на родную планету без каких-либо воспоминаний о случившемся. Будете вести привычный образ жизни. При желании вы сможете повторно обратиться в облачную службу знакомств, если наши условия вас устраивают.

Подписывая свою бумагу, Лийя произнесла с искренним участием:

– Надеюсь, ты попытаешься еще раз, Патрик. Желаю тебе найти кого-то идеально…

– Заткнись, Лийя! Прошу тебя, ни слова больше! Просто распишись и позволь мне поскорее убраться отсюда.

Она закончила и передала листок Фионулле. Та проверила подписи, кивнула и спрятала бумаги в портфель. После этого Лийя вынула из кармана прибор, похожий на фонарик, направила его в грудь Патрику и, не глядя тому в глаза, нажала кнопку.

* * *

Спустя месяц, дождливым сентябрьским вечером, сестры Кэнделин сидели вдвоем в той же кабинке бара на 4-й улице. У них иссякли темы для разговора, и обе молча смотрели в окно на унылый, серый мир снаружи. Сквозь стекло до них слабо доносился шелест шин проезжающих автомобилей.

– Чем займешься сегодня вечером? – спросила Рамона. Она двигала пустой бокал туда-сюда по столешнице, уже готовая покинуть бар.

– Как обычно: поужинаю в одиночестве и буду смотреть «Несчастную любовь». И знаешь, что странно? В программке написано, что героиню сегодняшней серии зовут Лийя – пишется точно как у меня.

Рамона заинтересовалась:

– Неужели? Никто, кроме тебя, не пишет это имя таким образом. Всегда пишут «Л-и-я».

– Знаю. Потому и жду с нетерпением. Да я и так не пропускаю ни одной серии, уже стала фанаткой этого сериала. И все мои знакомые тоже. Буквально все – и мужчины, и женщины.

– А как зовут партнера?

Лийя пожала плечами с безразличным видом:

– Патрик. Славное ирландское имя, да? Так что на этой неделе будет история про неудачный роман моей тезки с ирландцем по имени Патрик, прилетевшим с другой планеты. Не пропусти. Ну я пошла, Рэй. Передай привет Менно.

Примечания

Климт, Густав (1862–1918) – австрийский художник эпохи модерна, один из основателей венского «Сецессиона».

Появившаяся из-за шторы продавщица выглядела так, будто закончила Рэдклифф, защитив диссертацию по синим чулкам. – Рэдклифф – женский колледж Гарвардского университета, открыт в 1879 г.

И «Булгари», и люди из группы «Мемфис»… – «Булгари» – ведущая итальянская ювелирная фирма, учреждена Сотирио Булгари в 1884 г. «Мемфис» (1981–1989) – влиятельная миланская дизайн-студия, основанная Этторе Соттсассом, Микеле де Лукки, Андреа Бранци и Маттео Туном и практиковавшая анархичную игру материалами, фактурами и формами, острое, на грани кича, сопоставление цветов.

Роджер Пейтон – владелец «Андромеды» – крупного книжного магазина в Бирмингеме, специализировавшегося на фантастике и закрывшегося в 2002 г. после тридцати лет работы.

Антонио Сант-Элиа (1888–1916) – итальянский архитектор-футурист, автор «Манифеста футуристической архитектуры» и проекта города будущего (оба – 1914).

Скотт Джоплин (1868–1917) – американский пианист и композитор, отец регтайма.

Скотчдопоул, верно? Хорошая фамилия. <…> Знаете, гораздо лучше, чем Фиддлхед. – Fiddlehead (англ., разг.) – пустая голова, тупица.

…рассмеялся, как дятел Вуди. – Дятел Вуди – персонаж мультфильмов Уолтера Ланца (1900–1994), выходивших с 1941 г.; отличался характерным пронзительным смехом (озвучивала его Грейси Ланц – жена Уолтера).

«Три придурка» (1930–1958) – знаменитый киносериал, комедия-фарс; в общей сложности было выпущено более 200 короткометражек (отдельные из которых, особенно в послевоенное время, являлись римейками более ранних), вдобавок уже в 1959–1965 гг. вышли десять полнометражных фильмов (как минимум два из которых были составлены из старых короткометражек).

Чудовище Франкенштейна – монстр, собранный швейцарским доктором Виктором Франкенштейном из частей тел мертвецов в готическом романе Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818).

Альберт Пинкхэм Райдер (1847–1917) – влиятельный американский художник-романтик, известен преимущественно морскими пейзажами.

…может быть, она вроде Тетушки Мэйм – богатая и эксцентричная. Мы получим в уборщицы Розалинду Рассел! – «Тетушка Мэйм» (1958) – комедия Мортона Дакосты, в главной роли Розалинда Рассел (1907–1976).

Готорн, Натаниел (1804–1864) – американский писатель-романтик, друг Г. Мелвилла. Основные сочинения: «Дважды рассказанные истории» (1837, 1842), «Алая буква» (1850), «Дом о семи фронтонах» (1851), «Мраморный фавн» (1860).

Это напоминало поиск пасхальных яиц перед праздником. – В США принято на Пасху прятать по всему дому шоколадные яйца, чтобы дети их разыскивали. (Прим. перев.)

Генерал Макартур – Дуглас Макартур (1880–1964) в 1941–1942 гг. командовал вооруженными силами США на Дальнем Востоке, а в 1942–1951 гг. возглавлял объединенные войска союзников в юго-западной части Тихого океана.

Кролик Питер – герой детских книжек английской писательницы Беатрикс Поттер (1866–1943), ею же иллюстрированных; первая книга цикла – «История кролика Питера» – вышла в 1902 г.

«Пьер» и «Редбурн» – романы Германа Мелвилла, вышедшие в 1852 и 1849 гг. соответственно.

Граучо Маркс (Юлиус Генри Маркс, 1890–1977) – один из четырех братьев Маркс, прославленной труппы комиков. Самые известные их фильмы: «Штучки» (1931), «Вечер в опере» (1935), «День на бегах» (1937). Граучо специализировался на неожиданных, слабо привязанных к действию остротах, ходил на полусогнутых и хищно косился на исполнявшую главную женскую роль Маргарет Дюмон.

…коттеджик в стиле Кейп-Код… – коттедж, типичный для этого района (полуостров Кейп-Код на юго-востоке штата Массачусетс) в XVIII – начале XIX в.: одноэтажный деревянный дом под двускатной крышей с массивной каминной трубой в середине и полуподвалом.

Эмили Дикинсон (1830–1886) – выдающаяся американская поэтесса. При жизни фактически не публиковалась, но ее творчество, отличающееся метрической нерегулярностью, вольными рифмами, замысловатым ломаным синтаксисом, яркими нетрадиционными метафорами, оказало значительное влияние на поэзию XX в.

Монтень, Мишель де (1533–1592) – французский философ-гуманист, автор знаменитой книги эссе «Опыты» (1580–1588), направленной против схоластики и догматизма.

Финикс – столица и крупнейший город штата Аризона.

«Лир-джет» (Lear Jet) – маленький реактивный самолет представительского класса.

Джек-рассел-терьер – порода охотничьих собак, выведена в начале XIX в. в Великобритании для охоты на лисиц девонширским священником Джеком Расселом скрещиванием ряда исчезнувших пород терьеров.

Ширли Темпл (1928–2014) – американская актриса, приобрела статус голливудской звезды шести лет от роду. За свою «звездную» карьеру (1934–1939) снималась главным образом в сентиментальных мюзиклах; в конце сороковых годов вернулась в кино, однако неудачно, и с 1950 г. прекратила сниматься. В 1957–1959 гг. вела популярную детскую телепередачу «Книга сказок Ширли Темпл», с 1960-х гг. занялась общественной деятельностью.

…Дарла из «Маленьких мошенников». – Под названием «Маленькие мошенники» в 1955 г. был перепакован для телевидения классический киносериал «Наша компания» (1929–1938). Дарла – примерная девочка, из-за которой соперничали «мошенники», – персонаж Дарлы Худ (1931–1979), снимавшейся в этом сериале с четырех лет.

«Великий Гэтсби» (1925) – роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

Ты знаешь парня по прозвищу Витамин D? – Это не парень, но я знаю парня, который создал эту группу. Виктор Диксон. – Виктор Диксон и вымышленная группа «Витамин D» фигурируют во многих романах Кэрролла, начиная со «Сна в пламени» (1988), а их песня «В небе выходной» – еще в «Голосе нашей тени» (1983).

Нил Даймонд (Ной Камински, р. 1941) – популярный певец и композитор; наиболее знамениты его песни «I’m a Believer» (1966), ставшая хитом номер один в исполнении Monkees, и «Girl, You’ll Be a Woman Soon» (1967). В 1973 г. пластинка с его музыкой к фильму «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» принесла больше прибыли, чем сам фильм. Разведясь в 1995 г. со своей второй женой Марсией Мерфи, выплатил ей рекордную в истории бракоразводных процессов сумму – 150 миллионов долларов.

«Holly Holy» – хит Нила Даймонда 1969 г., входил в альбом «Touching You, Touching Me». Припев начинается словами: «Вызови солнце из мрака ночи», что в описываемой ситуации соответствует настроению героини.

Фишер фон Эрлах (Иоганн Бернгард; 1656–1723) – австрийский архитектор, крупнейший представитель австрийского барокко, выстроил в Вене императорский дворец, дворец принца Евгения Савойского, церковь Карлскирхе и др.; автор книги «Проектирование гражданской и дворцовой архитектуры».

Норман Рокуэлл (1894–1978) – американский художник, сентиментальный традиционалист. В 1916–1963 гг. нарисовал 317 обложек для журнала «Сатердей ивнинг пост», в 1926–1976 гг. неизменно иллюстрировал официальный «Календарь бойскаута». В 1977 г. получил от Джеральда Форда Президентскую медаль Свободы – высшую государственную награду США в мирное время.

«Княжна Дейзи» (1980) – мелодраматический роман Джудит Крэнц о Маргарите Александровне Воленской, дочери русского князя и американской кинозвезды (daisy – маргаритка).

«Погоня» (1966) – драма Артура Пенна, в главных ролях Марлон Брандо, Джейн Фонда, Роберт Редфорд.

«Барбарелла» (1968) – фантастический фильм Роже Вадима, экранизация одноименного комикса, в ролях Джейн Фонда, Джон Филип Лоу, Анита Палленберг, Марсель Марсо.

«Клют» (1971) – триллер Алана Пакулы, в главных ролях Джейн Фонда и Дональд Сазерленд.

«Возвращение домой» (1978) – военная драма Хэла Эшби, в главных ролях Джейн Фонда и Джон Войт.

«С девяти до пяти» (1980) – криминальная комедия Колина Хиггинса, в ролях Джейн Фонда, Лили Томлин, Долли Партон, Стерлинг Хейден и др.

Чили – мексиканское блюдо: мясо в остром соусе с красным перцем и фасолью. (Прим. перев.)

Институт Вакоски – кэрролловское алаверды Диане Вакоски (р. 1937) – американской поэтессе, примыкающей к «исповедальной» школе. Выпустила более тридцати сборников, в т. ч. «Гроши и гробы» (1962), «Видения и несоответствия» (1966), «Танец на могиле сукина сына» (1973), «В ожидании испанского короля» (1976), а также несколько книг прозы: «Форма – это продолжение содержания» (1972), «Творение личной мифологии» (1975), «К новой поэзии» (1979). В начале 1970-х гг. вела поэтический класс в Виргинском университете, когда там учился Джонатан Кэрролл, и они подружились; она явилась первым читателем его первого романа, «Страна смеха», для которого написала крайне теплый blurb (рекламный отзыв на обложку).

«Дакота» – элитный многоквартирный дом в Нью-Йорке (дом номер 1 по Западной 72-й стрит); в «Дакоте» проживал и был в 1980 г. около нее убит Джон Леннон.

…рейсом «Розенкавалира» ехал в Мюнхен. Поезд и правда так назывался. – «Rosenkavalier» – «Кавалер роз» (1911) – опера Рихарда Штрауса по либретто Гуго фон Гофмансталя.

Успенский, Петр Демьянович (1878–1947) – философ-мистик, теософ, популяризатор религиозно-философской системы Георгия Гурджиева, автор книг «Tertium Organum» (1916), «Новая модель Вселенной» (1931) и др.

Шаман (его звали Венаск)… – Этот персонаж фигурировал в трех «рондуанских» романах Дж. Кэрролла подряд: «Сон в пламени» (1988), «Дитя в небе» (1989), «За стенами собачьего музея» (1991). Происхождение его имени долгое время составляло для читателей мучительную загадку, пока в одном из интервью Кэрролл наконец не сжалился: это название «замечательного» (по его выражению) городка на юге Франции, где он провел несколько месяцев в начале восьмидесятых годов и где писал «Голос нашей тени» (1983).

Четвертое июля – День независимости США, общегосударственный праздник (4 июля 1776 г. была подписана Декларация независимости США).

…седилей или умляутов… – надстрочные знаки во французском и в немецком языках соответственно.

Тафтс – университет, основанный в 1852 г. в Бостоне, один из самых престижных в США.

Прогерия – заболевание, характеризующееся преждевременным старением при карликовом росте; обусловлено патологией среднего мозга и эндокринных желез.

Савонарола, Джироламо (1452–1498) – настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции. Выступал против Медичи и гуманистической культуры, проповедовал крайний аскетизм.

В моем бинокле не очень сильные стекла – 7 на 21, такими вы пользуетесь в опере… – Вообще-то, с семикратным увеличением – это уже вполне себе полевой бинокль; театральные дают увеличение вдвое-втрое.

Grateful Dead (1965–1995) – знаменитая психоделическая рок-группа из Калифорнии.

Я увидела на нем переводную картинку со сценой из «Полночи» – отвратительного фильма ужасов… – «Полночь» – вымышленный цикл фильмов ужасов Филиппа Стрейхорна, играющий центральную роль в романе Дж. Кэрролла «Дитя в небе» (1989); также упоминается в романах «Сон в пламени» (1988) и «За стенами собачьего музея» (1991).

Бланш Дюбуа – героиня пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай „Желание“» (1947); в экранизации 1951 г. ее роль играла Вивьен Ли.

Де Кирико, Джорджо (1888–1978) – итальянский художник, глава «метафизической школы» живописи, предшественник сюрреализма; в его городских пейзажах выражены отчужденность мира от человека, тревожная застылость.

Что это за фамилия такая – Крейон? Думаете, это «Улица Сезам»? Вы ошиблись номером, Большая Птица. – «Улица Сезам» – выходящий в США с 1969 г. мегапопулярный детский телесериал, сочетающий живых актеров и анимацию. Большая Птица – один из кукольных персонажей сериала. Crayon (англ.) – восковой мелок.

Кир – бургундский коктейль из белого вина и черносмородинового ликера «Крем кассис»; назван в честь Феликса Кира, мэра Дижона – центра бургундской кулинарии. «Ройял кир» – коктейль из «Крем кассиса» и шампанского.

«Love Is in the Air» – песня Гарри Ванды и Джорджа Янга, в исполнении Джона Пола Янга поднявшаяся в 1978 г. на первое место в хит-параде «Биллборда».

…многие красивые женщины красили тогда волосы под Джин Харлоу и просиживали возле аптеки Шваба, ожидая, что в них откроют звезду… – Джин Харлоу (Харлин Карпентьер, 1911–1937) – секс-символ Голливуда тридцатых годов, эталонная платиновая блондинка (мода на такой окрас охватила Америку с 1930 г., после ее фильма «Ангелы ада»), снималась с Кларком Гейблом и Спенсером Трейси. Что до аптеки Шваба, то существует легенда, будто на Лану Тернер (1921–1995) обратил внимание киножурналист в аптеке Шваба в Голливуде, с чего и началась ее карьера в кино.

Маленькая белая машинка застряла в горле. Примерно то же, что убило Теннесси Уильямса. – Теннесси Уильямс (1911–1983), знаменитый американский драматург, автор пьес «Стеклянный зверинец» (1944), «Трамвай „Желание“» (1947), «Кошка на раскаленной крыше» (1955) и др., в последние годы жизни страдал от лекарственной зависимости; подавился пробкой.

Гензель и Гретель – персонажи сказки братьев Гримм. (Примеч. перев.)

Гарри Радклифф – архитектор, герой романа Дж. Кэрролла «За стенами собачьего музея» (1991), также фигурирует во «Сне в пламени» (1988).

Пенн-Стейт – университет штата Пенсильвания, престижное учебное заведение.

– Откуда мне знать, что ты не врешь сейчас, Гордон? <…> – Взгляни на лошадь. <…> Во рту у нее был огромный и очень красивый букет редких цветов… – В английском языке существует идиома для достоверных сведений – straight from the horse’s mouth (прямиком из лошадиных уст).

Штиглиц, Альфред (1864–1946) – знаменитый американский фотограф, основал в 1902 г. группу «Фотосецессион».

Стренд, Пол (1890–1976) – видный американский фотограф, кинооператор и (после визита в СССР в 1935 г. и знакомства с Эйзенштейном) режиссер-документалист. В начале 1950-х гг., с разгулом маккартизма, перебрался во Францию.

Баухауз (1919–1933) – немецкая школа архитектуры и дизайна, основанная Вальтером Гропиусом (1883–1969), центр функционализма. Название Bauhaus обозначает «дом строительства» и является перевертышем Hausbau (строительство дома). Главная идея Гропиуса заключалась в том, что студентов необходимо обучать не только искусствам, но и ремеслам, дабы ликвидировать разрыв между ними, происшедший в XIX в. В школе преподавали П. Клее и В. Кандинский. С 1928 г. ее возглавлял швейцарец Ханнес Мейер, а с 1930 г. и до закрытия – Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969). Школа – которая также прославилась выпускавшимися под маркой Баухауза посудой, мебелью и т. п. – имела огромное влияние, в т. ч. в Новом Свете: в 1937 г. Гропиуса назначили председателем совета Гарвардской школы архитектуры, а годом позже Мису ван дер Роэ было поручено возглавить учрежденный по его же инициативе факультет архитектуры Иллинойского технологического института (Чикаго).

Гейнсборо, Томас (1727–1788) – один из крупнейших английских живописцев XVIII в., портретист и пейзажист, стоял у истоков романтизма в пейзаже.

Трехзерновой хлеб – хлеб, при изготовлении которого в тесто замешивают немолотые зерна трех видов, например подсолнечные, тыквенные и льняные.

Чилантро (cilantro) – испанское название кориандра.

«Эта чудесная жизнь» (1946) – сентиментальный фильм Фрэнка Капры с Джеймсом Стюартом и Донной Рид в главных ролях, который в США обычно показывают под Рождество.

«Сумеречная зона» (1959–1964) – фантастический телесериал Рода Серлинга; каждый эпизод сериала представлял собой законченный сюжет.

«Элвин и бурундуки» вместе с Дэвидом Севиллом… – Дэвид Севилл (Росс Багдасарян, 1914–1972) – популярный певец и автор песен, мультсериал «Шоу Элвина» выпускал в 1961–1962 гг. Герои-бурундуки Элвин, Саймон и Теодор были названы в честь руководства звукозаписывающей компании «Либерти рекордз» (президент Элвин Беннет, вице-президент Сай Уоронкер, инженер звукозаписи Тед Кип), выпустившей первые песни «бурундуков» в 1958 г.

«Кабаре Вольтер» – Cabaret Voltaire – электронно-индустриальная группа, работающая с 1974 г.; название позаимствовала у дадаистского «литературного кабаре», открытого Гуго Баллем в Цюрихе в 1916 г.

Эдит Пиаф (1915–1963) – французская певица-шансонье, мастер лирической песни-исповеди.

«Кабинет доктора Калигари» (1919) – знаменитый фильм Роберта Вине, шедевр кинематографа экспрессионизма.

…мечтал быть принятым в компанию избранных. Помнишь ту песенку Доби Грея? – Имеется в виду «The „In“ Crowd» (1965) – первый хит ритм-энд-блюз-певца Доби Грея (Леонард Виктор Эйнсуорт, 1940–2011).

«Амадеус» (1984) – экранизация Милошем Форманом одноименной пьесы Питера Шеффера о Моцарте, в главных ролях Том Хальс, Ф. Мюррей Абрахам, Элизабет Берридж.

Уильям Хэзлитт (1778–1830) – английский эссеист, журналист и критик; первое эссе («Проект новой теории уголовного и гражданского законодательства») опубликовал в 14 лет.

…превратился в обезьянью лапку! Третье желание, которое убивает все хорошее… – «Обезьянья лапка» (1902) – рассказ У. У. Джейкобса (1883–1943), в котором семья (отец, мать и сын) получает волшебную обезьянью лапу, которая исполняет три желания. Первым желанием семьи было получить денег, и через некоторое время родителям пришло известие, что их сын погиб при несчастном случае и им положена компенсация – как раз та сумма, которую они пожелали. После этого мать пожелала от лапы, чтобы сын вернулся живым. Но когда раздается стук в дверь, отец, испугавшись, просит у лапы исполнения своего желания, и когда дверь открывается, там никого нет. (Примеч. перев.)

Гальтиери – Леопольдо Фортунато Гальтиери Кастелли (1926–2003) – аргентинский генерал, с 1980 г. главнокомандующий вооруженными силами Аргентины, с 1981 г. президент; смещен со всех постов и отдан под суд после неудачной попытки аннексировать у Британии Фолклендские (Мальвинские) острова в 1982 г.

Чарльз Мэнсон (р. 1934) – глава «семьи» (нечто среднее между общиной хиппи и сатанинской сектой), убившей в 1969 г. беременную актрису Шерон Тейт (жену режиссера Романа Поланского) и ее гостей.

«Китайский синдром» (1979) – триллер-драма Джеймса Бриджеса об аварии на калифорнийской АЭС, в главных ролях Джейн Фонда, Джек Леммон, Майкл Дуглас.

«Миссия невыполнима» (1966–1973) – экшен-телесериал Брюса Геллера, возобновленный в 1988–1990 гг. и послуживший основой для трех полнометражных римейков с Томом Крузом в главной роли; режиссеры: Брайан Де Пальма (1996), Джон Ву (2000) и Дж. Дж. Абрамс (2006).

Щит Гардол – прозрачный защитный купол, типа силового поля, в старых мультипликационных рекламных роликах зубной пасты «Колгейт».

Андоверская академия – престижная частная школа в городке Андовер под Бостоном, основана в 1778 г.

…исчезнет, как Роудраннер. – Мультсериал про Роудраннера («Птичку-бегунка») и койота, выпускался Чаком Джонсом и Майклом Мальтизом в 1949–1966 гг. Ни одна из серий не имела ни завязки, ни развязки и строилась как череда коротких минималистично-фарсовых эпизодов, разворачивающихся в условно-минималистичной обстановке: койот гоняется за птичкой по пустыне и каждый раз сам же попадает в собственнолапно вырытую яму.

Кто сказал, что истина делает свободным? – «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Евангелие от Иоанна 8: 32).

…«Charvet Place Vendôme» или «Hilditch & Key»… – французская (основана в 1838 г.) и английская (основана в 1899 г.) фирмы соответственно, традиционные поставщики рубашек, костюмов и галантерейных товаров для европейской аристократии.

«Paul Stuart» – фешенебельный магазин готового платья на Манхэттене.

«Brooks Brothers» – крупная американская компания, специализирующаяся на торговле одеждой.

…кроссовки, в каких выходили на площадку Боб Коузи или Вилли Ноллз. – Боб Коузи (р. 1928) и Вилли Ноллз (р. 1934) – знаменитые баскетболисты, выступавшие в НБА в 1950–1960-х гг.

«Захер» (Sacher) – отель в центре Вены, рядом с Венской оперой.

«Henry Poole & Co» – лондонское ателье, среди клиентов которого значатся представители многих монарших семейств.

…номера в «Браунз» или «Коннахте»… – «Brown’s», «Connaught» – пятизвездочные отели в центре Лондона.

«My Sharona» – песня американской группы The Knack, ставшая международным хитом в 1979 г.

Фельденкрайз, Моше (1904–1984) – израильский физик и основоположник метода соматического обучения, нацеленного на общее развитие способностей человека и эффективное использование им собственного тела.

Этрих, Винсент – кроме данного рассказа («Великая Китайская Стенни») и рассказа «Язык небесных сфер» (оба опубликованы в 1999 г.), также является героем романов Дж. Кэрролла «Белые яблоки» (2002) и «Стеклянный суп» (2005).

«Лорел и Харди» – популярный комический дуэт киноактеров Стэна Лорела (1890–1965) и Оливера Харди (1892–1957).

Мармит – соленый дрожжевой экстракт, дополненный рядом ингредиентов. Представляет собой липкую темно-коричневую пасту с весьма своеобразным вкусом и резким неприятным запахом.

Скупердяй Мистер Горчица – «Mean Mr. Mustard» – название песни «Битлз» с альбома «Abbey Road» (1969).

…Красным бригадам, Арийским братствам, Сияющим путям и прочим головорезам… – «Красные бригады» (Brigate Rosse) – итальянская леворадикальная организация, в 1970–1980-х гг. совершившая ряд похищений и убийств видных политиков и бизнесменов. «Арийское братство» (Aryan Brotherhood) – организованная преступная группировка белых расистов, действующая внутри и за пределами американских тюрем. «Сияющий путь» (Sendero Luminoso) – перуанская маоистская организация, неоднократно прибегавшая к терактам и захвату заложников.

Это напоминало ожидание Годо… – Намек на пьесу С. Беккета «В ожидании Годо» (1949), по ходу которой Годо так и не появляется.

«Черные пантеры» (Black Panthers) – леворадикальная экстремистская партия в США 1960–1970-х гг., всеми средствами, включая вооруженные, отстаивавшая интересы чернокожего населения.

«Ва фонгу» – искаж. от ит. «Vaffanculo»: «Пошел ты в задницу».

«Марш миллиона черных» – организованный 16 октября 1995 г. лидером чернокожих мусульман Луисом Фарраханом марш на Вашингтон с протестом против ущемления прав афроамериканцев.

Джей Лено (р. 1950) – американский комик, наиболее известный как ведущий телепрограммы «The Tonight Show» на канале NBC.

…Мадонна начинает взахлеб говорить о Мадонне… «Как девственница», ага. – Аллюзия на «Like a Virgin» – альбом Мадонны, выпущенный в ноябре 1984 г. и поднявшийся на первую строчку хит-парада «Биллборда».

Братья Брукс и Сен-Сен… – «Brooks Brothers» – марка мужской одежды; «Sen-Sen» – марка жевательной резинки.

Геодезические купола – сферические архитектурные строения, популяризованные американским инженером и изобретателем Ричардом Бакминстером Фуллером (1895–1983).

…ночного клуба «У Рика» из фильма «Касабланка». – Романтическая драма Майкла Кертица с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях, вышедшая на экраны в 1942 г.; один из самых популярных фильмов в истории Голливуда.

«Сыграй это снова, Сэм» – фраза из фильма «Касабланка», которую героиня говорит таперу Сэму.

Акаба – залив на севере Красного моря.

…из давнего фильма о Шерлоке Холмсе с Клайвом Бруком и Эрнестом Торренсом. – Имеется в виду голливудский фильм «Шерлок Холмс» 1932 г.

…«Coconut Grove», хит Lovin’ Spoonful… – песня из альбома «Hums of the Lovin’ Spoonful» (1966), описывающая идиллическую жизнь в пригороде Майами под названием Коконат-Гроув.

…«Геркулеса, покоряющего Атлантиду»… – «Геркулес покоряет Атлантиду» – франко-итальянский приключенческий фильм 1961 г., постановщик Витторио Коттафави.

Comic Sans – шрифт, имитирующий «расхлябанное» изображение букв в комиксах.

…волны Хокусая… – Имеется в виду известная гравюра «Большая волна в Канагаве» японского художника Кацусики Хокусая (1760–1849).

Румпельштильцхен – злобный и проказливый гном в немецком фольклоре (и в сказке братьев Гримм), от которого можно избавиться, только угадав и произнеся вслух его имя. Антигерой романа Дж. Кэрролла «Сон в пламени» (1988).

«Дом на высокой горе» («Home on the Range») – патриотическая песня, гимн штата Канзас и неофициальный гимн всего американского Запада.

«Вы не обязаны изменить мир, но вы также не вправе отказаться от попыток это сделать». – Цитата из талмудического трактата «Пиркей Авот» (2: 21).

«О Граде Божьем» – философский трактат Аврелия Августина, написанный в 413–427 гг.

Фюссли, Иоганн Генрих (1741–1825) – швейцарский художник, на самой известной картине которого, «Ночной кошмар», изображен уродливый инкуб, усевшийся на грудь спящей женщины.

…Ведран Чорлука – это профессиональный футболист. <…> Да, он играет за хорватскую сборную. – Ведран Чорлука (р. 1986) – хорватский футболист, игрок сборной Хорватии и (с 2012 г.) московского «Локомотива».

Хай-алай (Jai alai) – баскская национальная игра, также популярная в некоторых районах США. В ходе игры мяч с силой бросают о стену и ловят, пользуясь изогнутой плетеной корзинкой.

«Али и Нино» – популярный роман, впервые опубликованный в Берлине в 1937 г. под псевдонимом Курбан Саид. Вопрос об авторстве до сих пор является спорным (по одной из версий, это азербайджанский писатель Юсиф Везир Чеменземинли).

Сабунчи – поселок близ Баку, на Апшеронском полуострове.

А. Гузман, В. Дорогокупля

Примечания

1

Роман взросления (нем.).

2

Уборщица (нем.).

3

Freebee (англ., сленг) – нечто бесплатное; доступная женщина.

4

Silver tunnell (англ.) – серебряный туннель.

5

Контаминация: professor (профессор) + perfect (идеальный) + perfidy (предательство).

6

Шекспир У. Макбет. Акт IV, сц. 3. Перевод М. Лозинского.

7

Сюда, месье (фр.).

8

Вот (фр.); зд.: готово.

9

Перевод Б. Пастернака.

10

Пуховым одеялом (нем.).

11

Сладкая жизнь (ит.).

12

«Благодарные мертвецы» (англ.).

13

«Любовь в воздухе» (англ.).

14

Деревенской (нем.).

15

Паштет из гусиной печени (фр.).

16

Трехзерновой хлеб (нем.).

17

Игра слов: английская идиома «to be left with an egg on one’s face» означает оскандалиться, проявить полную несостоятельность.

18

Быстро, скоро (ит.).

19

Shell (англ.) – раковина.

20

Я увидел вас в этом трамвае… (нем.)

Content

Джонатан Кэрролл
Замужем за облаком

Мистер Фиддлхед

Ого-город

Второй снег

Осенняя коллекция

Лучший человек Друга

1

2

Горечь мелких подробностей

В ожидании взмаха

Кинозал Джейн Фонды

Без четверти ты

Мой зундель

Учась уходить

Паническая рука

Медведю в пасть

После выпуска

Усталый Ангел

Мертвые любят тебя

Флориан

Жизнь моей преступности

Колесо в пустыне, качели при луне

Беспокойство в штанах

Черный коктейль

Лицо не к лицу

Пареная репа

Кража гравитации

Великая Китайская Стенни

Похищенная церковь

На свою голову

Баран в волчьей шкуре

Язык небесных сфер

Гейдельбергский цилиндр

Элизабет Хрень

Домой в дождь

Ведран

Вода не может волноваться

На форсаже

Без декларации

И начнется прошлое

Замужем за облаком

Примечания

Примечания