Виктор Каннинг

Венецианская птица. Королек. Секреты Рейнбердов

© Victor Canning, 1950, 1971, 1972

© Перевод. Л. Мордухович, 2015

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Перевод. И. Моничев, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Венецианская птица

Глава 1

Карло Больдеска нерешительно остановился на краю площади Святого Марка, будто собираясь с силами. А затем двинулся, постепенно удлиняя шаг, стараясь поскорее покинуть огромное открытое пространство.

Выскочившая из-под столика кафе собака в наморднике залаяла на голубей, с важным видом расхаживающих по большим каменным плитам лимонного цвета. Так их раскрасило бледное апрельское солнце. Птицы шумно взлетели и повисли высоко над прямоугольником площади. Казалось, их втянул туда мощный невидимый вихрь.

Больдеска шел ссутулившись, не обращая внимания, засунув руки глубоко в карманы поношенного синего пиджака. Свернул в лабиринт переулков за площадью и остановился у парапета на небольшом мосту через канал в начале улицы Сан-Джорджио, с наслаждением вдыхая приятный густой аромат свежеиспеченного хлеба, доносившийся из расположенной неподалеку пекарни. Однако праздности в его облике не было. Напротив, он производил впечатление человека, который куда-то шел, торопился и вдруг задумался, нужно ли идти дальше.

Щурясь на солнце, высветившем у него на щеке большой глубокий шрам, Больдеска оперся о парапет и вытащил из кармана газету. Вчерашний «Вечерний курьер», раскрытый на странице объявлений. Одно обведено карандашом.

Вознаграждение будет выплачено за информацию о местонахождении Джано Учелло, который до войны жил в Венеции. В последний раз его видели в городе Специя в июне 1944 года. Обращаться к Мерсеру. Венеция, улица Сан-Джорджио, 13.

Еще раз прочитав объявление, Больдеска сунул газету в карман. Чтение, видимо, придало ему решимости. Он спустился по ступеням и двинулся вдоль улицы, поглядывая на номера домов. Задержался на углу, где старуха в черном просила подаяние. Порылся в кармане и, хмуро сунув ей смятую купюру в две лиры, пошел дальше.

Тринадцатый дом находился почти в самом конце. Это был магазинчик сувениров, где продавалась всякая дребедень, какую можно встретить на любом блошином рынке. Сквозь запыленное стекло витрины виднелись дешевые бусы и прочая бижутерия, открытки, гипсовые фигурки Мадонны, святых и небольшие копии собора Святого Марка. На двери позолоченными буквами была выведена фамилия владельца – Альфредо Гостини.

Больдеска постоял, разглядывая витрину. Неподалеку женщина начала громко торговаться с продавцом фруктов. Он поморщился и раскрыл дверь.

Владелец магазина, Гостини, в переднике старательно протирал пол. При виде посетителя он выпрямился, опершись на швабру.

– Проходите, синьор. Магазин открыт. – Голос у него был хриплый, астматический.

Больдеска вытащил из кармана синий конверт и протянул ему.

– Это для синьора Мерсера.

– Хорошо. Я передам.

Гостини кивнул и отправился с конвертом за прилавок, сунул его в ящик и тут же вернулся, опять взявшись за швабру. Больдеска постоял, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– А кто он такой? Итальянец?

Гостини нахмурился:

– Я своих клиентов не обсуждаю. Только передаю письма, и все. За это мне платят.

Больдеска понял намек. За сведения надо заплатить, но денег было мало и вообще… Больдеска повернулся и вышел на улицу. А Гостини снова принялся методично возить шваброй по полу, покашливая, что-то бормоча себе под нос. Затем постоял у двери, разглядывая улицу. Посетитель, разумеется, уже давно исчез. Ну что ж, не важно. Негромко насвистывая, Гостини зашел за прилавок.

Это был пожилой человек, полный, лысый, только с боков и на затылке кое-где остались седые волоски, лицо круглое, невыразительное. В общем, не очень симпатичный. Под серым фартуком скрывалась зеленая войлочная приталенная безрукавка до колен с черными нарукавниками. Гостини вытащил из ящика синий конверт. Внимательно его изучил, вертя в пухлых руках, и направился с ним в заднюю часть магазина, светлую, на удивление опрятную комнату. Одно окно выходило на канал. Солнечный свет проникал сюда не сразу, а отраженный от воды. Комнату наполняли радужные вибрирующие тени, делая ее похожей на таинственную подводную пещеру в нефритовых и жемчужных тонах.

Гостини положил письмо на покрытый зеленой скатертью стол и направился в кухню поставить на плиту чайник. Дождавшись, когда чайник закипит, он поднес к носику конверт и быстро отпарил клапан. Действовал он умело. Было ясно, что подобную процедуру проделывает не один десяток раз. Через несколько секунд Гостини уже читал письмо.

Синьор, я по поводу вашего объявления в «Курьере». У меня есть нужная вам информация о Джано Учелло. Думаю, она вас полностью удовлетворит. Но стоить это будет двадцать тысяч лир. Жду вас сегодня, между восемью и девятью вечера у церкви Святого Захария.

Карло Больдеска.

Гостини грустно покачал головой. Да, тут, кажется, ничего не наваришь. Он достал из ящика стола баночку с клеем и тщательно запечатал конверт. Затем заварил себе чаю и отправился с чашкой и письмом обратно в магазин. Сел за прилавок, потягивая чай, облегчающий астму.

Через час в магазин вошел Эдвард Мерсер, англичанин, живущий в отеле «Адриатико». Подождал, пока хозяин обслужит туриста, продаст ему сувенир в виде стеклянного шара, в котором, если встряхнуть, появляются снежинки, медленно опускающиеся на миниатюрную модель моста Риальто. Вскоре турист ушел. Гостини кивнул Мерсеру, доставая из ящика письмо.

– Только одно? – спросил Мерсер.

– Да, синьор.

Мерсер вскрыл конверт с помощью лежавшего на прилавке ножа для бумаги и стал читать. Гостини принялся протирать медный поднос. Он делал это, наклонив голову, что позволяло рассматривать туфли англичанина и низ брюк. Туфли были хорошо начищены, но старые, а манжеты на брюках обтрепаны. Значит, не такой важный господин.

Мерсер сложил письмо и отправил в карман.

– Как вам показался человек, который принес письмо?

– Понимаете, синьор… – Гостини подышал на поднос и протер тряпкой. – У меня правило не обсуждать клиентов.

Мерсер улыбнулся и, достав бумажник, уронил на прилавок две сотенные купюры.

– Нет правил без исключений, верно?

Гостини быстро убрал деньги.

– Ну, что я могу о нем сказать? Похож на рабочего, темно-синий костюм был когда-то вполне приличный… на левой щеке солидный шрам… судя по выговору, не венецианец.

Мерсер кивнул и положил на прилавок сто лир.

– Ясно. Я наведаюсь к вам завтра. Может, появится что-нибудь еще.

Гостини пожал плечами, глядя вслед англичанину, когда тот выходил на улицу. Была в движениях этого человека уверенность, которая свидетельствовала о том, что он не так прост, хотя и поизносился.

Затем Гостини занялся распаковкой ящика с недавно доставленными сувенирами. Через полчаса фигурки святых, мадонн, Парисов и танцующих девушек были расставлены на прилавке, и он стал приклеивать ценники. В этот момент в магазин вошли двое, явно не туристы.

– Доброе утро, Гостини, – произнес один.

– Доброе утро, Гуфо.

Тот, которого звали Гуфо, двинулся к прилавку, положил на него газету. Рост средний, тело крепкое, мускулистое, правда, он уже начал полнеть. Волосы темные, поредевшие. Костюм хорошего покроя, серый с голубоватым отливом. Темный галстук напоминал какое-то хищное насекомое с широкими крыльями. Очки в массивной роговой оправе.

Его спутник, державшийся сзади, был громоздкий верзила со смуглой кожей и тупым выражением лица. Он смотрел на владельца магазина осклабившись, показывая ряд золотых зубов. Галстук яркий, цветистый. Толстые пальцы левой руки украшали три аляповатых перстня.

– Как дела?

– Торговля идет вяло. Туристский сезон только начинается.

– Я имею в виду вообще дела.

Гуфо с вкрадчивой улыбкой кивнул на газету, раскрытую на странице объявлений. Одно жирно обведено.

– Это у тебя приработок?

Гостини нахмурился, выходя из-за прилавка.

– Что вам от меня нужно, тебе и Моретто?

– Нас интересует этот синьор Мерсер. Сколько писем ты ему передал?

Моретто взял фигурку испанской танцовщицы и начал ногтем счищать с юбки золотистую краску.

– Я не обязан вам докладывать.

Моретто посмотрел на него с усмешкой и уронил фигурку на пол. Она раскололась на мелкие кусочки, которые он принялся давить ногой.

– Мы пришли к тебе по делу, Гостини. Не осложняй ситуацию.

Голос Гуфо звучал мягко, почти нежно. Моретто снял с полки большую фигурку Мадонны с лилиями в руке.

– Полчаса назад я передал ему одно письмо, – поспешно проговорил Гостини.

– Ясно.

– А почему вас интересует Мерсер?

Гуфо поморщился:

– Не твое дело, приятель. От кого письмо, что в нем говорилось?

– Вы думаете, я читаю письма, которые приходят на мой адрес? – В голосе Гостини чувствовалось благородное негодование.

Гуфо рассмеялся. А Моретто перевернул фигурку вниз головой и впустил в отверстие ее основания дым сигареты.

– Мы не думаем, а знаем, что ты читаешь все письма. И время от времени извлекаешь из прочитанного кое-какую выгоду. Давай, не скромничай, рассказывай. Ты ведь не хочешь неприятностей?

Гостини молчал. Гуфо внимательно смотрел на него. Моретто забавляла струйка дыма, поднимающаяся из отверстия в фигурке. Пауза затянулась, и он неожиданно подбросил фигурку в воздух. Подхватив ее почти у самого пола, с усмешкой посмотрел на Гостини.

– Перестань паясничать! – с притворным возмущением воскликнул Гуфо. – Ты пугаешь этого достойного синьора.

Гостини понял, что упорствовать бесполезно.

– Письмо принес какой-то Карло Больдеска. Без обратного адреса. Написал, что знает, где сейчас находится Джано Учелло, и назначил встречу между восемью и девятью вечера сегодня у церкви Святого Захария. За информацию просит двадцать тысяч лир.

Внимательно выслушав, Гуфо кивнул и взял с прилавка газету.

– Хорошо. Больше ему никаких писем не передавай, пока мы с ними не ознакомимся. – И двинулся к двери.

Моретто чуть задержался. Подошел к Гостини, улыбнулся, а затем ударил тыльной стороной кисти по его отвислому животу. Ударил несильно, но у того перехватило дух, и он побледнел.

– И держи язык за зубами.

Вскоре они вошли в небольшой бар у площади Святого Марка. Гуфо направился к телефону, а Моретто заказал выпивку. Гуфо вернулся через двадцать минут. Моретто пододвинул к нему бокал.

– Что?

– Он прекрасно знает этого Больдеска и поручил с ним разобраться. – Гуфо усмехнулся. – Так что сегодня вечером нам предстоит работа.

Глава 2

Эдвард Мерсер устроился в задней части кафе рядом с узким сводчатым проходом во дворик. Около стены на полках были выставлены горшки с растениями, на которых виднелись небольшие красные ягоды. Он потянулся и сорвал одну. Принялся рассматривать. Внутри ягода была набита маленькими черными семенами.

Мерсер вздохнул, выбросил ягоду и, откинувшись на спинку стула, со скучающим видом продолжил наблюдение за церковью Святого Захария на противоположной стороне небольшой площади. От столика у бара донесся взрыв смеха. Посетители веселились. Правильно. Рабочий день закончен, можно и расслабиться. А вот ему расслабиться мешали размышления о своей незавидной судьбе. Мерсер грустно усмехнулся. Третьеразрядные отели и вагоны второго класса – вот его удел. Это все, что он может себе позволить за десять тысяч лир в неделю. Правда, в случае успеха его ждет премия в двадцать тысяч, но надо еще добиться этого успеха. Да, после войны он попал в полосу, из которой не выбраться.

Внешность у Мерсера была самая обыкновенная. Светловолосый, правильные черты лица, но какие-то типовые, не привлекающие внимания. Такой в толпе затеряется, его и не различишь. А вот вне толпы внимательный наблюдатель начинал замечать, что он подтянут и мускулист, взгляд проницательный, он невысок, но вовсе не низкорослый. В общем, облик Мерсера превосходно соответствовал его профессии. А работал он частным детективом.

Часы на церковной колокольне гулко пробили полчаса. Мерсер смял в пепельнице окурок и кивнул официанту. Тот подошел.

– Слушаю, синьор.

– Пожалуйста, рюмку коньяка.

– Хорошо, синьор.

Официант повернулся к двери, и тут из темноты площади донеслись какие-то странные звуки, похожие на короткие вздохи и хрипы. Заметив у церкви движение, Мерсер вскочил и побежал. Теперь это уже был совсем другой человек, непохожий на усталого туриста, отдыхающего в кафе после напряженного дня. Полнейшая собранность и решимость. Официант что-то сказал ему вслед, но Мерсер не оглядывался. Недалеко от церковного входа он увидел троих дерущихся. Вернее, двое били одного. Тот упал, но они продолжали бить его ногами.

– Прекратите немедленно! – крикнул Мерсер.

Двое остановились. Один негромко выругался, а затем они побежали в темноту. Мерсер потянулся, чтобы ухватить одного за рукав, но тот увернулся.

Вскоре подбежал запыхавшийся официант.

– С вами все в порядке, синьор?

Мерсер пожал плечами:

– Со мной все в порядке, чего не скажешь об этом человеке. – Он опустился на колени рядом с избитым. – Посветите чем-нибудь.

Официант чиркнул спичкой.

– Вы их разглядели, синьор?

– Нет.

Человек лежал на боку и постанывал. Мерсер осторожно перевернул его и, прежде чем догорела спичка, увидел большую ссадину под правым глазом и шрам через левую щеку. Спичка погасла. Официант зажег другую, а затем сделал из лежащей рядом газеты факел. Мерсер полез во внутренний карман пиджака незнакомца и вытащил бумажник. Там лежало удостоверение личности на имя Карло Больдеска. Этого он и ожидал. Мерсер водворил бумажник на место и обратился к официанту:

– Давайте его поднимем.

Когда они поставили Больдеска на ноги, тот неожиданно открыл глаза и недовольно замычал, будто ему не нравилось, что его тревожат. Но все же позволил отвести себя в кафе и усадить за стол.

– Принесите ему выпить и не сообщайте ничего посетителям. Не будем поднимать шум.

Официант удалился, а Мерсер попробовал заговорить с Больдеска:

– Я отведу вас домой. Где вы живете?

Тот вскинул грязную ладонь ко лбу, но, поморщившись от боли, опустил ее, держа за запястье другой рукой.

– Вот… пожалуйста, выпейте.

Мерсер взял у вернувшегося официанта рюмку и влил коньяк в рот Больдеска. Тот закашлялся, но коньяк проглотил и остался доволен.

– Так где вы живете?

– В палаццо Бориа, но… я скоро очухаюсь и дойду сам. Спасибо.

Он произнес это с трудом, но внятно, а затем закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

– Это далеко? – спросил Мерсер у официанта, не спуская глаз с Больдеска.

– Не очень. Сразу за площадью.

– Я отведу его.

– Но ему нужен доктор.

– Разберемся.

– Наверное, надо сообщить в полицию.

Больдеска открыл глаза и забормотал:

– Нет, нет… полицию не надо… это они на меня набросились из-за женщины. Сами понимаете, ревность.

– Как вы себя чувствуете?

– Голова трещит, а так терпимо.

Он встал, покачиваясь, держась за край стола. Мерсер тоже поднялся.

– Я пойду с вами.

– Звонить в полицию не надо, но его следует показать доктору, – настаивал официант.

– Я это решу, когда отведу его домой, – произнес Мерсер, расплачиваясь с официантом.

Они вышли на площадь. Мерсер поддерживал Больдеска под руку. Тот попытался освободиться.

– Перестаньте глупить, черт возьми! – возмутился Мерсер. – Вам нужна моя помощь.

Официант долго смотрел им вслед. Он недоумевал. То, что молодого парня избили из-за женщины, его не удивляло. Подобное случалось регулярно. А вот поведение англичанина озадачивало. Получалось, что он вроде ожидал, что такое случится. Официант пожал плечами и вернулся в кафе.

Мерсер повернул Больдеска в сторону канала.

– Куда мы идем? – спросит тот.

– На причал. Возьмем гондолу и быстро доберемся до палаццо Бориа.

– А при чем тут палаццо Бориа?

– Но вы же сами сказали, что живете там.

– Я? – удивился Больдеска и снова попытался освободиться от руки Мерсера, но тот держал его крепко.

– Как вас зовут?

– Я живу у Риальто. Мы дойдем до причала, а дальше я доберусь сам.

– Как вас зовут?

Некоторое время Больдеска шел молча, но затем споткнулся, а когда Мерсер подхватил его, еле слышно пробормотал:

– Меня зовут Сандро Мерканти.

– Вам надо быть осторожнее в общении с женщинами, – произнес Мерсер, усмехаясь. – Они ведь могли пырнуть вас ножом.

– Так ведь пырнули.

Они уже находились на ярко освещенном причале. И только тут Мерсер увидел, что между пальцами правой руки у Больдеска сочится кровь. Да, действительно пырнули.

– Пойдемте.

Мерсер свернул налево, и через несколько минут они по узкому переулку вышли к отелю «Адриатико». Больдеска попытался высвободиться, но Мерсер завел его в холл. Там было пусто, пахло едой и дешевыми сигарами. Они поднялись по лестнице на второй этаж и дальше по коридору в номер Мерсера. Здесь он усадил Больдеска на стул рядом с умывальником и задернул шторы.

– Снимите пиджак.

– Послушайте, не надо…

– Снимайте.

Мерсер стащил с него пиджак и закатал рукав рубашки. Резаная рана под локтем была примерно с дюйм длиной. Он промыл ее под умывальником. Больдеска молчал. Бинта, разумеется, у Мерсера не было, так что для перевязки раны пришлось достать из ящика чистый носовой платок. Больдеска по-прежнему молчал. Закончив, Мерсер помог ему надеть пиджак.

– Вот так.

Он сунул Больдеска сигарету, дал прикурить. Тот смотрел на него, нервно затягиваясь.

– Вы очень добры, синьор, но мне нужно идти. – Больдеска попытался встать, но Мерсер ему помешал.

– Давайте проясним ситуацию. Вы называете себя Сандро Мерканти, живущим у Риальто, но это неправда.

– А что правда?

Мерсер усмехнулся:

– Правда то, что вы Карло Больдеска, живете в палаццо Бориа.

– Ошибаетесь. Но у меня сейчас нет сил с вами спорить. Прощайте, синьор.

Мерсер мягким толчком отправил его обратно на стул.

– Чего вы боитесь?

– Позвольте мне уйти. Я не знаю никакого Больдеска.

– И это тоже не вы писали? – Мерсер положил ему на колени синий конверт. – Дело в том, что я тот самый Мерсер, на встречу с которым вы приходили.

Больдеска бросил на него измученный взгляд.

– Послушайте, я впервые вижу это письмо. И никогда ничего о вас не слышал.

Мерсер пожал плечами:

– Ну что ж, если вам угодно притворяться, продолжайте. Однако позвольте вам кое-что напомнить. Я дал объявление о вознаграждении за информацию о Джано Учелло. Вы на него откликнулись. Назначили встречу и потребовали за информацию двадцать тысяч лир. Теперь вам эти деньги не нужны?

Больдеска не ответил, но было ясно, что говорить ему мешает страх. Наконец он протянул письмо Мерсеру:

– Я вижу конверт впервые.

Мерсер отвернулся, наблюдая за Больдеска в зеркало в дверце гардероба.

– Я частный детектив, действую в рамках закона. Мне заказали найти этого Учелло с совершенно невинными целями. Почему вы отказываетесь помочь? Тем более что я согласен заплатить вам двадцать тысяч. Отвечайте, Больдеска!

– Я не Больдеска.

Мерсер не выдержал. Он быстро приблизился, сунул руку во внутренний карман его пиджака и вытащил бумажник. Раскрыл, чтобы извлечь удостоверение. На пол упала фотография, но он не заметил.

– А это что такое? – Мерсер сунул удостоверение ему под нос. – Вы и после этого будете упорствовать?

Больдеска вскочил, попытался вырвать у него из рук удостоверение, но Мерсер с силой толкнул его, и он со стоном повалился поперек кровати. Вслед ему полетели удостоверение и бумажник.

– Пожалуйста, синьор, – пробормотал он, морщась от боли. – Перестаньте меня мучить.

Мерсер присел на край кровати и положил руку ему на плечо.

– Успокойтесь. Все будет хорошо.

Больдеска с трудом сел.

– Я вам все расскажу… только дайте чего-нибудь выпить.

– Бренди подойдет?

Больдеска кивнул.

– Тогда я вам сейчас принесу.

Мерсер вышел в коридор.

Бармен ресторана отвлекся от своего занятия, кажется, он писал письмо, и посмотрел на Мерсера.

– Добрый вечер, Тио. Один большой бренди.

Бармен потянулся за бутылкой.

– Почему не позвонили, синьор? Вам бы принесли, и не надо было спускаться.

– Хорошо, Тио, в следующий раз я так и сделаю.

Бармен подал ему бокал.

– Будете платить наличными или записать на счет?

– Спасибо, Тио, я заплачу. – Мерсер протянул деньги.

– Взяли бы бутылку, чтобы лишний раз не ходить.

Мерсер улыбнулся:

– Хорошая идея.

Он медленно поднялся по лестнице, осторожно неся бокал, чтобы не пролить. Свернул в коридор. Все стало ясно еще на подходе к комнате. Дверь его номера была полуоткрыта. Больдеска исчез. Мерсер со злостью захлопнул дверь, пнув ее ногой. Шагнул к кровати, сел.

Четыре года назад он при подобных обстоятельствах никогда бы не оставил дверь незапертой, а восемь лет назад обязательно заставил бы его говорить, а уж потом принес выпивку.

Мерсер залпом осушил бокал с бренди и закурил. Лег на спину, уставившись в потолок. Боже, как все противно, как надоело! Клиенты попадаются один другого прижимистее. Номера в отелях становятся все более убогими, да и сами отели тоже. Мерсер горько усмехнулся. Нет, надо в жизни что-то менять. Так больше нельзя.

Он встал, погасил в пепельнице окурок и вдруг увидел на коврике у гардероба фотографию, выпавшую из бумажника Больдеска. Поднял ее и вернулся на кровать. Поднес к свету. На фотографии была женщина. Приятная, темноволосая, улыбающаяся.

Мерсер уронил фотографию на одеяло и остался лежать, разглядывая трещины на потолке.

Глава 3

Башни, купола и дворцы в стиле барокко иногда отсвечивали золотом, а порой казались почти черными на фоне бледного неба. На поверхности огромной лагуны ни морщинки. Штиль. Вдали у острова Лидо плавно скользили пароходы и моторные лодки, у причала вскинули свои черные шеи гондолы, похожие на странных морских чудовищ. На площади Святого Марка, как обычно, неторопливо вышагивали голуби. На пьяцетте восседающий на капители колонны Святого Марка крылатый лев взирал на снующих внизу людей с величественной уверенностью понтифика.

Уличный фотограф – белый берет, серый костюм, ярко-красный галстук, – вскинув свой аппарат, присел перед проходящей парой и тут же протянул квитанцию. Произнес что-то смешное, не исключено, что скабрезное. Женщина покраснела, а мужчина рассмеялся.

Вокруг столиков суетились официанты. Покачивая бедрами, пересекали площадь улыбающиеся симпатичные девушки. Продавец шаров упустил красный, и тот взлетел в небо, легко достигнув устья канала, а затем повис над стоящими на якоре у таможни патрульными кораблями.

Мерсер, сидящий на каменной скамейке под аркой Дворца дожей, с улыбкой слушал продавца шаров, который изливал досаду за свою неловкость, отчего потерял двадцать лир. У самого Мерсера досада по поводу того, что он упустил вчера Больдеска, давно прошла. Конечно, это ошибка, но не критическая. Дело по розыску Джано Учелло с самого начала казалось тухлым. Оно, конечно, кормило и поило его последние три недели, однако энтузиазма не вызывало.

Он собирался посетить палаццо Бориа, где вроде жил Больдеска, и посмотреть, что это за дворец и почему там обитает такой тип. Портье отеля объяснил, как туда добраться.

Но вначале Мерсер зашел в магазин Гостини и проверил, есть ли еще письма. Оказалось, что есть. Целых три. Одно из миланского детективного агентства. Сообщали, что готовы начать поиски этого Учелло. К письму прилагался список расценок. Мерсер счел их высокими. Другие два письма были одно глупее другого.

В одном, написанном лиловыми чернилами, автор утверждал, что лет десять назад во время абиссинской кампании служил с неким Уриго Учелло. Потом тот попал в плен к туземцам, был сильно изувечен, его освободили и поместили в плавучий госпиталь, курсирующий в Красном море, откуда он прыгнул за борт, и его сожрали акулы. У автора есть его фотография, и за восемь тысяч лир он согласен написать его портрет и выслать Мерсеру. В цену входит и стоимость рамки. Если Мерсер пришлет ему свою фотографию, то он напишет и его портрет, но стоить это будет уже десять тысяч.

Другое письмо было настолько невразумительным, что Мерсеру пришлось прочитать его несколько раз, чтобы понять суть. И авторы подобных писем ходят по улицам и производят впечатление нормальных людей.

Он встал. Уличный фотограф поднял аппарат, предлагая сделать снимок, но Мерсер вежливо отказался и прошел мимо. До площади Бориа идти было недалеко. На противоположном конце возвышался дворец. Мерсер ничего не понимал в архитектуре, но дворец показался ему красивым. Его композиция, как и у многих палаццо, была эклектичной, но здесь преобладала венецианская готика. Солидная каменная кладка, высокие окна первого этажа, забранные решетками, над ними узкая, украшенная колоннами ниша в стене, формирующая тянувшуюся вдоль всего фасада лоджию, поддерживающую верхний этаж с тремя окнами. Великолепный лепной орнамент, замечательные скульптуры. Дюжина широких ступеней вела к огромной парадной двери, украшенной наверху гербом. Дверь деревянная, декорированная стеклянным орнаментом. На мраморной доске сбоку золотыми буквами выгравировано: «ГАЛЕРЕЯ БОРИА».

Мерсер вошел. Внутри у подножия широкой мраморной лестницы, вход на которую преграждала красная лента, за столом сидел служащий. Увидев Мерсера, он встал и убрал ленту.

– Добрый день, синьор!

Мерсер ответил на приветствие и задумался. Спрашивать о Больдеска вот так сразу, в лоб, неразумно. Лучше вначале осмотреться.

– Я просто зашел посмотреть, мне очень понравился дворец.

Служащий улыбнулся:

– Здесь находится галерея Бориа.

– Музей?

– Ну, можно назвать это музеем. Но здесь любой экспонат можно купить. – Он посторонился. – Проходите, осмотрите нашу коллекцию. Вход бесплатный.

Мерсер кивнул и поднялся по лестнице.

– Если вас что-нибудь заинтересует, пожалуйста, позвоните! – крикнул ему вслед служащий. – В каждом зале колокольчик. К вам кто-нибудь подойдет.

Наверху через все здание тянулась длинная анфилада залов, сводчатые окна которых выходили на канал. В залах были выставлены картины, антикварная мебель, ковры, стекло, фарфор. Мерсер переходил от одного экспоната к другому, иногда читая пояснительные таблички:

Секретер, инкрустированный лиственным орнаментом. Красное дерево. XVIII век.

Жардиньерка. Нефрит. Китай, эпоха Цин-Лин.

Гобелен, мастерская Луара, XVI век.

Обюссонский гобелен, художник Жан Люрса, XX век…

На последнем гобелене, выполненном в красных и синих тонах, мускулистый богатырь боролся с быком. Красивая, стильная вещь.

Прислушиваясь к тишине, Мерсер подошел к окну и посмотрел на канал. Вдали от пристани у собора Санта-Мария-делла-Салюте отплывал пароход. Постояв немного, он шагнул к большому застекленному стенду с фарфоровыми фигурками, любуясь мастерством изготовления. Наверное, в мире существовали тысячи людей, которым не нужно было говорить, что это русский фарфор, но Мерсер к их числу не принадлежал. И вообще, изобразительное искусство было для него закрытой книгой. Дайте Мерсеру послушать какого-нибудь человека, а затем спросите, говорит ли тот правду, и он даст уверенный квалифицированный ответ, а вот тут частный детектив терялся. Чтобы узнать, что это за вещь, следовало посмотреть на табличку, да и то не все было понятно. И это его сейчас почему-то раздражало.

Мерсер посидел на стуле у окна, разглядывая на стене африканские маски, и двинулся в следующий зал, оформленный как аристократическая гостиная XVIII века. Ее наполняли восковые фигуры мужчин и женщин в натуральную величину, одетые в соответствующие костюмы. В пышных париках, на женщинах парчовые юбки с кринолином, на мужчинах бархатные камзолы, ну и, конечно, кружева. В конце зала на постаменте под зеленым шелковым балдахином сидели, видимо, самые знатные мужчина и женщина. Она с каким-то немыслимым веером, у него на груди большой иностранный орден в виде звезды. Остальные застыли в разных элегантных позах, кто сидя, кто стоя. Мерсеру показалось, будто они удивленно рассматривают его.

Неожиданно он услышал голоса, доносящиеся из приоткрытой двери. Он заглянул и увидел женщину с фотографии, выпавшей из бумажника Больдеска. С пачкой бумаг в руке она направлялась к двери. Увидев его, остановилась. Высокая, темноволосая и более привлекательная, чем на фотографии. Мерсеру в ней понравилось буквально все. Лицо, шея, руки, фигура, осанка.

Она растерянно прижала пачку к груди, словно это была охапка лилий.

– Извините, но в эту комнату посетителям входить нельзя. Я могу вам чем-нибудь помочь? – Она говорила вежливо, но с властными инотонациями.

– Вероятно, – осторожно проговорил Мерсер. Главное – не испортить все с самого начала. – Дело в том, что я ищу человека, который где-то здесь работает.

Произнося эти слова, он быстро оглядел комнату. Это была мастерская. На столах валялись куски ткани, мотки шерсти, ножницы и другие инструменты. В дальнем конце у высокого окна, выходящего на канал, располагался широкий вертикальный ткацкий станок с почти законченным гобеленом, занимающим две трети рамы. За станком сидели две женщины. Одна молодая, другая постарше.

– Кто он?

– Карло Больдеска.

Мерсер не сомневался, что она его знает, иначе откуда бы у него была ее фотография.

– Да, он действительно работает в галерее. И живет тоже здесь. Но, к сожалению, сегодня у него выходной.

– А завтра он будет?

– Наверное.

Две женщины за станком прекратили работу и наблюдали за ними.

– А я могу оставить ему записку? – спросил Мерсер. Он улыбался с виноватым видом, как бы извиняясь, что задерживает ее, отрывает от дела, но ему очень нужно. И еще Мерсеру показалось, будто он вызывает у женщины любопытство.

– Хорошо, оставьте записку. Я прослежу, чтобы ее передали.

– Спасибо.

Она ждала, пока Мерсер черкнет несколько слов. Женщины за станком снова принялись за работу. Мерсер поднял голову.

– Может, вы передадите ему на словах, что я по-прежнему жду от него сведений об одном человеке. Он обещал. – Он рассматривал гобелен. Озеро, цветущий кустарник, диковинная птица с ярким оперением. – Моя фамилия Мерсер.

Он не ожидал от этой женщины никаких откровений, однако в глубине души по старой привычке теплилась надежда. Больдеска отсутствует. Не желает встречаться с ним? А эта женщина, вероятно, знает, что Больдеска собирался ему сообщить?

– Мерсер? – удивленно произнесла она.

– Да, я англичанин, частный детектив. Занимаюсь розыском людей. Кстати, может, вы тоже знаете что-нибудь об этом человеке, которого я разыскиваю? Повод совершенно безобидный. Ничего плохого. Его зовут Джано Учелло.

Повод для розыска действительно безобидный, но почему так испугался Больдеска и наотрез отказывался говорить? А потом и вовсе сбежал.

– Извините, но я такого не знаю.

Женщина вышла за дверь, увлекая его за собой. Мерсер шел рядом, чувствуя, что где-то тут поблизости находится то, что он ищет.

– Вы здесь изготавливаете гобелены? – спросил он.

– Да, – кивнула она. – Знаменитые гобелены Бориа.

– Дорогие?

Женщина усмехнулась:

– Здесь все дорогое. Кстати, если вас что-то заинтересовало, то я покажу.

– Нет, спасибо. Мне сейчас не до антиквариата. Просто нет времени этим заниматься.

– Понимаю. До свидания, синьор.

Мерсер спустился по лестнице, нащупывая в кармане сигареты. Возможно, она смотрела ему вслед, но, чтобы проверить, нужно было оглянуться, а он не решился. Женщина ему понравилась, хотя в его работе подобные эмоции следует подавлять.

– Кто эта женщина? – спросил он у служащего внизу. Тот наблюдал, как они разговаривали.

– Синьорина Адриана Медова. Директор галереи и главный художник по гобеленам.

Дверь позади служащего открылась, и оттуда вышла девочка лет восьми. Под мышкой у нее был маленький щенок, которому явно не нравилось такое обращение. Апельсин, что находился в другой руке, она передала служащему. Тот взял перочинный ножик и стал его чистить.

– А кем у вас тут числится Больдеска? – спросил Мерсер.

– Карл? Он швейцар, ну и выполняет другую работу, какую поручат.

– Я могу его увидеть?

– Вам не повезло, синьор. У него выходной. – Служащий закончил чистить апельсин, вручил девочке, посадив на колени. Она начала есть, не обращая внимания на Мерсера. – Вообще-то он может отсутствовать дня два, а то и три. Прошлой ночью здесь не ночевал. Вернется сегодня вечером или завтра. Когда речь идет о Карло, то предполагать что-либо трудно.

– Он выпивает?

Служащий улыбнулся:

– Иногда. Попробуйте прийти завтра, может, повезет.

– Я так и сделаю. Спасибо.

Мерсер спустился по широким ступеням на площадь Бориа. Постоял, размышляя, не зайти ли в небольшое кафе, поспрашивать о Больдеска. Неожиданно к нему подошел капитан полиции в аккуратной серой форме с алым кантом. Это был молодой мужчина с черными усами. Солнечные блики сверкали на звездочках его эполет, черном кожаном ремне, кобуре с пистолетом. Он вежливо козырнул:

– Добрый день, синьор!

– Добрый день!

– Вы синьор Эдвард Мерсер, живущий в отеле «Адриатико»?

– Да.

– В таком случае, синьор, я прошу вас пройти со мной в полицейский участок.

– Зачем?

Капитан полиции улыбнулся, причем задержал улыбку чуть дольше, чем требовалось, и Мерсер успел восхититься его великолепными зубами.

– Мне этого не сообщили, синьор.

У Мерсера не имелось оснований чего-либо бояться. Его документы были в полном порядке, он не совершил ничего предосудительного, но в полиции к нему никогда не были настроены слишком дружелюбно.

Они зашагали через площадь.

– Где меня найти, вам сказал портье отеля?

– Да, синьор.

– Дело, наверное, важное, если послали капитана.

– Не знаю, синьор, но думаю, может быть, это в знак уважения, как англичанину.

– Тогда у меня есть повод гордиться. Подобное уважение ко мне в полиции проявляют впервые.

Визит Мерсера в галерею встревожил Адриану Медова настолько, что она принялась искать владельца всего этого богатства, графа Бориа. И нашла его на небольшой террасе, где он под тентом пил утренний кофе. Адриана подошла к террасе неслышно и некоторое время наблюдала за ним. Граф сидел в кресле, устремив взгляд вдаль, за канал. Усталый старик. У нее защемило сердце от жалости. Она была так благодарна этому человеку, он столько для нее сделал.

Адриана кашлянула, и граф встрепенулся. Старик, конечно, но уже не усталый, а вполне бодрый и энергичный.

– Это ты?

Граф встал, придвинул для нее кресло. Она села. Он заметил, что она чем-то обеспокоена, но думал совсем о другом. Лет двадцать назад или даже десять он еще мог с ней переспать. А сейчас… Да, верно говорят – старость не радость.

– Тот самый англичанин, Мерсер, о котором вы мне говорили, только что был здесь и спрашивал о Больдеска, – тихо произнесла Адриана.

Граф выпрямился, сжал губы.

– То, что он интересовался Больдеска, меня не удивляет, но что привело его сюда?

– Но я поняла так, что главное для него не Больдеска, а Джано Учелло. Он сказал, что Больдеска обещал рассказать о нем что-то.

Граф помолчал, рассматривая красные лилии на террасе.

– Вчера мне стало известно, что Мерсер дал объявление в газете об Учелло, и Больдеска откликнулся на него, предложив англичанину какую-то информацию.

Удивление на ее лице оставило графа равнодушным. Его тревожило иное. Задуманное должно осуществиться при любых обстоятельствах, и никакой Мерсер тому не помешает. Разумеется, лучше было бы ему не получать письма Больдеска, но тут уж ничего не поделаешь.

– Но что мог знать Больдеска?

Граф пожал плечами:

– Живя здесь, он мог кое-что пронюхать. Но действительно ли важной являлась его информация, я сомневаюсь. В любом случае мне удалось помешать его встрече с Мерсером.

– Но англичанин пришел сюда. И узнать, где живет Больдеска, можно было, только встретившись с ним.

– Вот именно, дорогая. Насколько мне известно, в письме Больдеска своего адреса не указал, значит, люди, которым я поручил уладить данное дело, плохо справились со своей работой, и они каким-то образом встретились. Однако англичанин ничего важного не узнал, иначе бы не стал приходить сюда и спрашивать о Больдеска и Учелло.

– Но Мерсер может снова встретиться с Больдеска.

Граф покачал головой:

– Этого не случится, дорогая. Я попросил Больдеска уехать.

– Куда?

– В Милан. Там мой дорогой друг пристроит его. Тебе совершенно не о чем беспокоиться.

Адриана кивнула:

– Я все жду, когда это наконец закончится.

Бориа встал, положив руку ей на плечо.

– Осталось недолго. Однако… – Он убрал руку и двинулся к ведущей к воде лестнице. – Нам надо соблюдать осторожность. Какое у тебя сложилось мнение об этом англичанине?

– Не знаю, что и сказать.

– Как же так, дорогая? Каким он тебе показался, плохим или хорошим?

Она задумалась, представляя Мерсера, когда он стоял в мастерской.

– По-моему, он хороший.

– Значит, мы должны ему помочь. Избавить от лишних хлопот. К полиции он отношения не имеет, и интерес у него к Учелло вполне безобидный. Я считал, он упрется в стену, но все испортил Больдеска своим письмом. Давай поможем ему благополучно закончить здесь работу и уехать. И ему хорошо, и нам спокойнее.

– А кто ему все расскажет?

– Ты. Он ведь обязательно придет опять.

– Но я ему уже сказала, что не знаю никакого Джано Учелло.

Бориа улыбнулся:

– Ну это легко будет объяснить. Его вопрос застал тебя врасплох, ты не знала, с кем имеешь дело. Он поймет, не сомневаюсь. Ведь Мерсер частный детектив, специализирующийся на розыске людей. Ему безразлично, откуда получать сведения, лишь бы поскорее закончить работу. Если обнаружит, что ты готова помочь ему, то ухватится за это обязательно. Так что в следующий раз постарайся разговорить его, убедись, что Больдеска ему ничего важного не сообщил, а затем удовлетвори его любопытство насчет Учелло. Он имеет право это знать. – Граф взял ее за руку, и они двинулись к двери.

Адриана вздохнула:

– Ладно, когда англичанин снова явится, я с ним поговорю.

– Вот и прекрасно, дорогая. – Он ласково сжал ее руку.

– И у меня нет слов, чтобы сказать, как я вам благодарна. – Ее голос дрогнул. – Вы столько сделали для меня… и продолжаете делать.

Граф вскинул руку.

– Не надо благодарностей. Мне доставляет удовольствие помогать вам. – Он помолчал. – И еще, если кто-нибудь спросит о Больдеска, скажи, что уехал в Милан, нашел там работу.

Расставшись с Адрианой, граф Бориа поднялся к себе в кабинет и подошел к телефону. С виду этот Мерсер кажется совершенно безвредным, однако его необходимо проверить.

Глава 4

Они вошли в строгое серое здание полицейского участка, выходящее на канал Сан-Лоренцо. Миновали постового карабинера. Дальше располагался большой холл, где, как и в большинстве итальянских общественных зданий, пахло табачным дымом и дезинфекцией. Капитан повел Мерсера наверх, на второй этаж, а затем оставил одного, исчезнув за дверью с табличкой «Руководитель отдела по работе с иностранцами».

«Не исключено, что меня вызвали проверить регистрацию», – подумал Мерсер. Многие иностранцы не заботятся о том, чтобы зарегистрироваться в итальянской полиции. Но Мерсер это сделал еще в Милане, зная, что ему потребуется помощь полиции, а там без регистрации и разговаривать не станут.

Он сидел, наблюдая за посетителями. У всех одинаковый смущенно-виноватый вид, какой итальянцы неизменно принимают при общении с полицией и карабинерами. Капитан вернулся и пригласил Мерсера, но не в отдел по работе с иностранцами, как тот ожидал, а в другой кабинет, на двери которого табличка отсутствовала. Здесь обстановка была богаче. Письменный стол, диван, несколько стульев, на стене над электрокамином портрет Гарибальди. Большой книжный шкаф, набитый пухлыми папками и книгами по юридическому праву. У выходящего на канал окна находилась высокая японская ширма, заслоняющая стол от прямых солнечных лучей.

Сидящий за столом человек приложил руку к щеке, будто страдал от зубной боли, и указал Мерсеру на стул. После чего отпустил капитана. На картонке рядом с письменным прибором было написано тушью: «Комиссар Альчиде Спадони».

– Синьор Мерсер?

– Да.

– Позвольте ваш паспорт.

Мерсер протянул паспорт. Комиссар Спадони внимательно изучил все печати и штампы, повертел в руках, разглядывая потрепанную обложку, и вернул обратно.

– А теперь регистрацию на пребывание в Италии.

Внимательно рассмотрев справку, выданную Мерсеру в полиции Милана сроком на пять месяцев, Спадони толкнул ее через стол владельцу и произнес, подавляя зевок:

– Я не курю, но вы можете, если хотите.

Мерсер закурил, глядя на портрет Гарибальди, на голове которого красовалась шерстяная фуражка, похожая на старомодный ночной колпак. Паспорт и справка у него были в полном порядке, и он ждал дальнейшего развития событий. Опыт общения с полицией научил его помалкивать и не давать повода придраться.

– Вы давно в Венеции?

– Пять дней.

Спадони откинулся на спинку кресла.

– У вас есть опыт общения с полицией, синьор?

– Почему вы так решили?

– Потому что вы не спрашиваете, зачем вас сюда пригласили.

– Подумал, вы сами скажете.

Спадони напоминал сонного породистого спаниеля. Шатен, начинающий седеть, крупное удлиненное лицо, складки вокруг рта, придающие вид усталого человека, густые брови, под ними глубоко посаженные влажные карие глаза. Костюм хорошего покроя. Синий галстук, завязанный большим узлом. На пальце правой руке золотой перстень с печаткой.

– Сколько раз вы посещали Италию, синьор? – Спадони наблюдал за Мерсером с мягким сочувствием, и почему-то казалось, что в любой момент он может заснуть.

– Пять. В двадцать четвертом году… двадцать восьмом… тридцать втором… тридцать восьмом… и вот сейчас.

Спадони кивнул и встал. Пересек комнату, отодвинул японскую ширму, впустив в комнату солнечный свет. Мерсер решил, что ему лучше бы оставаться за столом. Сидя он производил впечатление. Стоя тоже, правда, совсем другое, не столь лестное. Все портили короткие ноги и брюшко. Он вернулся к столу, сел, вытер губы носовым платком.

– Расскажите все, что вы знаете о Валентино Грандини.

– Я ничего о нем не знаю.

– Уверены?

– Да.

Спадони грустно вздохнул:

– Это очень странно, синьор. Дело в том, что сегодня в шесть часов утра тело Валентино Грандини извлекли из канала Рио-дель-Гречи, что в пятистах ярдах отсюда и немного дальше от вашего отеля. Его несколько раз ударили ножом и разбили лицо. Но самое любопытное в том, что рана на его левой руке перевязана белым льняным носовым платком, где черными шелковыми нитками вышита ваша фамилия.

Мерсер вспомнил квартиру матери в Париже. Она подарила ему эти носовые платки, вышив на каждом черными шелковыми нитками его имя и фамилию. Ее уже нет, да и носовых платков тоже. Остался один, последний, которым он и перевязал руку Карло Больдеска. Но полицейский произнес какую-то другую фамилию. Странно.

– Носовой платок с моей фамилией?

– Да, синьор.

– А как вы узнали, кто он такой, этот утопленник?

– При нем были документы.

Спадони бросил на стол еще мокрые бумаги.

Мерсер спокойно кивнул:

– Вы спросили про Валентино Грандини. Но я действительно такого не знаю. Потому что этот человек назвался Сандро Мерканти. Я поместил в «Вечернем курьере» объявление по поводу информации о Джано Учелло. Мерканти прочитал это объявление, в котором я обещал за информацию вознаграждение, и прислал мне письмо. Мы должны были с ним встретиться вчера вечером, но прежде чем я успел там появиться, на него напали двое и сильно избили. Он объяснил мне, будто это из-за женщины. У него также была ранена рука. Я привел его в свой отель, перевязал руку этим носовым платком, пошел за выпивкой, и пока ходил, он успел сбежать. В общем, ничего о Джано Учелло я не узнал.

Спадони молча придвинул к себе блокнот и что-то записал в нем. Затем посмотрел на Мерсера.

– Он Грандини, а не Сандро Мерканти. Его уже четыре года разыскивают по подозрению в совершении ряда уголовных преступлений. Так что это был далеко не простой человек.

Мерсер пожал плечами. Когда тебе в полиции что-то говорят, то надо быть круглым дураком, чтобы начать спорить. Ему хотелось поскорее выйти из этого кабинета, посидеть где-нибудь, выпить и подумать. Больдеска тут ни при чем. Ему был нужен Джано Учелло. Совершенно невинное дело, и вот убийство… Почему?

Спадони протянул ему зажигалку.

– У вас сигарета погасла.

Мерсер поблагодарил, выпустил дым и сквозь него посмотрел на Спадони.

– Давайте проясним ситуацию. Если вы считаете, что Грандини убил я, то арестуйте меня.

Спадони усмехнулся:

– Я вовсе так не думаю. Честно говоря, мне безразлично, кто убил этого негодяя, хотя убийцу или убийц все же придется искать. Меня больше интересует Учелло. Расскажите мне о нем. Зачем вы его ищете, кому это нужно?

– Но я был здесь всего пять дней назад, как только приехал. Сообщил все, что знаю об Учелло, и попросил помощи, которую не получил. Я разговаривал с синьором Лиско, не понимаю, почему он вам не рассказал.

– Не успел. – Спадони вздохнул. – Три дня назад Лиско перевели в Рим. Его место занял я. И нам не удалось встретиться. Прошу вас, расскажите все мне. Буду вам очень благодарен.

Мерсер встал, подошел к окну. У стенки канала стоял полицейский катер с холщовым солнцезащитным навесом. Наверное, на него погрузили тело Больдеска. Спадони встал рядом.

– Итак?

– Меня наняла парижская адвокатская фирма Гевлина Фрере, – начал Мерсер. – Я работал на нее и прежде. – Он вздохнул, вспомнив, как противно было разговаривать с гнусным стариком Гевлином. Тот предупреждал, что занимается благотворительностью в последний раз, – это он свои жалкие франки, которые платил Мерсеру за работу, называл благотворительностью, – что у него уже выстроилась очередь из молодых и энергичных, согласных делать то же самое за полцены.

– А зачем им понадобился Учелло?

– У них есть клиент, богатый американец. Он разыскивает Учелло. Сын американца был в войну летчиком. Его сбили над Италией, зимой. Он спрыгнул с парашютом, но неудачно. Сломал ногу. И наверняка замерз бы в горах в снегу, если бы не Учелло. Тот подобрал его и двое суток нес на себе к партизанам. А через несколько дней на лагерь партизан напали немцы, и американец попал в плен. Это было в феврале сорок четвертого года. В конце концов все закончилось благополучно. Летчик выжил и вернулся домой. А теперь вот отец и сын хотят отблагодарить спасителя. Через адвокатскую фирму наняли меня, чтобы найти его.

– Вы верите в эту историю?

Мерсер пожал плечами:

– Не думаю, что Гевлин Фрере станет мне врать. В данной истории нет ничего необычного. Летчиков в войну сбивали, они спасались, американцы народ щедрый. К тому же я нашел тот бывший партизанский лагерь. Теперь там небольшой отель.

– Где это?

– В Монтевасага, в горах, восточнее Специи. Владелец отеля помнит и Учелло, и тот случай с летчиком-американцем. Он вспомнил также, что Учелло говорил, что он из Венеции. Это единственное полезное, что мне удалось вытянуть из него. Вот я и приехал сюда, надеясь что-нибудь разузнать. Но в полиции мне помогать отказались, а в городских службах он нигде не числится. Пришлось дать объявление.

– И что произойдет, если вы найдете его?

– Он получит доллары. Много долларов. Достаточно, чтобы стать богатым, по крайней мере в Италии. Вероятно, его пригласили бы в Америку. В общем, награда ждет героя.

Спадони кивнул:

– Значит, с одной стороны, мы имеем разыскиваемого героя Джано Учелло, а с другой – некоего Грандини, труп которого сегодня утром извлекли из канала. Видимо, они должны быть как-то связаны.

– Не исключено. Но мне необходимо узнать местонахождение Учелло и сообщить об этом своему работодателю Гевлину Фрере.

– Ну что ж, синьор, теперь, когда мы познакомились, думаю, в следующий раз нам будет легче понять друг друга. Кстати, я каждое утро, примерно в одиннадцать пью кофе в кафе «Куарди». Приходите, попьем капучино, поболтаем. А пока мы сказали друг другу достаточно, чтобы иметь пищу для размышлений. Спасибо и до свидания.

Спадони протянул руку, и на солнце блеснул перстень с печаткой. Мерсер ответил на пожатие и быстро вышел за дверь.

Спадони тем временем нажал кнопку звонка на столе. Из соседней комнаты появился помощник, высокий мужчина без пиджака, в жилете и рубашке.

– Луиджи, Кассана здесь?

– Да.

– Пусть зайдет.

– Хорошо.

Луиджи вышел и сразу вернулся. Скрестил на груди руки и выжидающе посмотрел на Спадони. Тот поднял голову.

– Так что? – спросил Луиджи.

– Я ему не доверяю.

– Ну что вы, шеф! – Луиджи рассмеялся. – Наденьте ему ошейник с этикеткой, и он будет такой же полицейской собакой, как мы.

Спадони насупился.

– Это, конечно, забавно, но наш приятель темнит. Мне так и не удалось вызвать его на откровенность. И он меня не узнал.

– Разве вы прежде встречались?

– В Риме, в тридцать восьмом, на шестнадцатый год фашизма. Тогда на лучшего друга и советника дуче, и самого мерзкого негодяя, какой только появлялся на итальянской земле, сенатора Риваджо было совершено покушение, когда он ехал по виа Колонна. Между прочим, от одной любовницы к другой. На месте взяли француза. Его, разумеется, казнили, но по делу проходили еще двое: Роза Мелитус и англичанин Эдвард Мерсер. Оба являлись агентами французского Сопротивления, с которым был связан и я. И однажды мы встретились. Я был тогда мелкой сошкой, и он меня не запомнил, а может, вообще не обратил внимания. Но я его помню хорошо. Умный, знающий, энергичный – вот каким он был тогда. И чем закончил? В обносках, наверное, с трудом сводит концы с концами. Ищет человека, из-за которого уже убили одного, а ему все кажется, будто это пустяки. Но, возможно, прикидывается. Кстати, на виа Гарибальди уже восемь лет живет та самая Роза Мелитус, но он у нее пока не появился. Она кормится тем, что сдает комнаты, в основном девицам легкого поведения. И меня поспешно прислали из Рима не для того, чтобы я проверил лицензии уличных торговцев. У начальства появились сведения, пока туманные, что в Венеции что-то затевается. Не знаю, может быть, к этому причастен и Мерсер, учитывая его прошлое. – Он замолчал, словно ожидая каких-то замечаний Луиджи. В кабинет вошел Кассана. Его вид явно не соответствовал обстановке. Изящный серый фланелевый костюм, голубая шелковая рубашка, красный галстук, элегантные замшевые туфли. В руке белый берет. На шее фотоаппарат в футляре.

– Вы меня звали, синьор?

– Да, Кассана. У меня к вам поручение.

– К вашим услугам, синьор. – Яркие глаза уличного фотографа вспыхнули, он улыбнулся, показав безупречные белые зубы.

– Нужно понаблюдать кое за кем.

– За женщиной? – Кассана поправил галстук.

– Нет, за мужчиной. – Спадони улыбнулся, заметив на его лице разочарование.

Кассана вежливо наклонил голову.

– И кто он, синьор?

– Эдвард Мерсер, англичанин, живет в отеле «Адриатико». Последите за ним со своими помощниками, особенно по вечерам. И учтите, он не дурак. Если заметит слежку, все равно продолжайте. Сделайте несколько снимков. Если что будет нужно, обращайтесь к Луиджи. – Он дождался, когда Кассана выйдет, и обратился к помощнику: – Мне нужны материалы о первом визите сюда Мерсера, когда он справлялся о Джано Учелло. И соедините меня с постом карабинеров в Монтевасага, район Специя.

Глава 5

После полудня Мерсер прилег на кровать. У него из головы не выходила гибель Больдеска. Почему его убили? Конечно, это могло произойти на почве ревности, такое бывает, но скорее всего Больдеска знал об Учелло нечто тайное, не подлежащее разглашению. Попытка помешать их встрече оказалась неудачной, но его подкараулили, когда он сбежал от Мерсера. Сбежал, чтобы найти свою смерть. Преступники знали, что он встречался с Мерсером и, возможно, рассказал ему об Учелло нечто важное. А отсюда следует, что Мерсер как носитель опасной информации тоже подлежит ликвидации.

От этой мысли у него неприятно защемило под ложечкой. Он закурил очередную сигарету. Получалось, что его невинное расследование превращалось в опасное мероприятие. И уехать из Венеции нельзя. Эта работа была его единственным средством к существованию, и отказываться от нее невозможно.

За окном темнело. Мерсер встал. Надо выйти прогуляться. На площади, как обычно, царило оживление. Шум, цветные огни, множество туристов. Он сидел за столиком, размышляя над бокалом марсалы. Значит, необходимо продолжать поиски Учелло, причем демонстративно, чтобы об этом знало как можно больше людей. Те, кому надо, поймут, что он пока не обладает информацией, и мер принимать не будут. Но в какой-то момент он все же выяснит что-то такое серьезное и сразу станет представлять для кого-то угрозу. Ничего не поделаешь. Придется мириться.

Мерсер вспомнил Адриану из палаццо Бориа. Симпатичная девушка, она ему понравилась. Он надеялся, что Адриана никак не связана с гибелью Больдеска. Просто не представлял, что такое возможно. Вот с кем было бы приятно провести вечер.

Мерсер встал и вышел из кафе. Прошагав минут пять, остановился у витрины книжного магазина, разглядывая альбом, раскрытый на репродукции головы Венеры Боттичелли. Юная Венера напоминала одну девушку. Это было давным-давно. Она смотрела на него такими же глазами, невинными и холодными. Та девушка была настолько красива, что не могло быть и мысли о каких-то интимных отношениях. Ее губы казались мраморными, а тело неспособным возбудить страсть. А вот губы Адрианы наверняка теплые и чувственные. А ее тело…

Мерсер двинулся дальше. Он не имеет права при своем положении и работе даже мечтать о чем-либо подобном. Если уж приспичило, то иди и купи себе любовь на несколько часов, она тут везде продается. Но этого ему не хотелось.

Он миновал почту и свернул на улицу Валларецца к пароходной пристани у канала. Хотелось еще выпить, и Мерсер подумал, не заглянуть ли в бар, но направился дальше к пирсу, где купил билет до остановки «Венета-Марина».

Когда пароход тронулся, Мерсер присел на поручень в середине судна, в очередной раз любуясь морским фасадом Венеции. В это время года туристов здесь было мало, и Венеция на короткое время принадлежала самой себе. Замечательно.

Сейчас, с парохода, она казалась ему кукольным городом – стоит только тронуть пальцем, и он сразу разрушится. Штрихи огней на воде представлялись мазками художника, в палитре которого были бледно-желтые тона. А вот и оперный театр «Ла Фениче», где пела его мать. Воздушная конструкция с колоннами, мягко освещенными пурпурным светом. Мерсер со вздохом вспомнил свою юность.

Судно ударилось о пирс станции «Венета-Марина», и он сошел на берег, на улицу Гарибальди, одну из немногих широких улиц Венеции, под тупым углом наклоненной к лагуне. У пристани выстроились в ряд лотки со всякой всячиной, вокруг ходили моряки, девушки, рабочие с женами. На улице Гарибальди при всем ее названии и прочем в основном селился бедный люд. В дверных проходах, переговариваясь друг с другом, стояли неряшливо одетые женщины, по грязному тротуару бегали дети. Дома все старые. Темные узкие проходы вели во дворы, один отвратительнее другого, где застоялые миазмы перенаселенных убогих квартир заставляли морщиться случайно попавшего в эти места прохожего. На этой улице была своя торговля и свои удовольствия. Бакалейные и мясные лавки, кафе со столиками, где едят стоя, и захудалый кинотеатрик.

Мерсер свернул налево в проход, ведущий к каналу, на противоположной стороне которого располагалось здание фабрики. Он поднялся по ступеням и позвонил. Дверь автоматически распахнулась, одновременно в холле загорелась лампочка, осветив выцветшую зеленую покраску на стенах и яркую репродукцию «Купания Психеи» над столом.

– Кто там? – донеслось из полуоткрытой двери.

– Эдвард Мерсер.

Женщина рассмеялась:

– Пожаловал наконец! Через пять дней.

Он улыбнулся. Приятно было снова услышать голос Розы Мелитус.

– Я же тебе звонил, когда приехал.

– Да, мой мальчик. Но только чтобы спросить название дешевого отеля.

Из темноты в холл вышла девушка с кавалером. Мерсер посторонился, давая им пройти. Девушка с любопытством посмотрела на него, переложив сумку из одной руки в другую.

– Рената, это ты? – произнесла Роза.

– Да.

– Скажи своему приятелю из Кьеджа, чтобы в следующий раз, когда приедет, привез еще лекарств.

– Хорошо, Роза.

Недовольно хмыкнув, мужчина вышел на улицу, девушка последовала за ним, успев нахально подмигнуть Мерсеру.

– Давай же, заходи! – крикнула Роза. – Хватит там стоять. Рената снимает у меня комнату, а ее дружок заведует складом американской благотворительной организации и снабжает меня лекарствами.

Мерсер вошел в квартиру. Роза сидела в шезлонге, накрывшись зеленым стеганым пуховым одеялом. Массивная белая шея обмотана шелковым шарфом. Она подалась вперед, чтобы получше рассмотреть его, шевельнув под одеялом своим сочным крупным телом. Лежавшая на коленях книга соскользнула на пол.

– Ты не изменился! – весело сообщила она.

Мерсер улыбнулся. Роза становилась все толще, но характер оставался неизменным.

– И ты такая же, – сказал он, поднимая книгу.

Она рассмеялась, качая головой:

– Нет, дорогой мальчик. Мой банковский счет становится все больше, и стараюсь поспевать за ним. Давай налей себе что-нибудь. Вон бокал.

Он сел в кресло за большой круглый стол и потянулся за бутылкой бурбона. Быстро выпил и снова наполнил бокал. Роза закурила, продолжая разглядывать Мерсера. Он знал, что она замечает каждую мелочь.

– У тебя по-прежнему неприятности с горлом?

– Да, дорогой мальчик. А что у тебя?

– Просто неприятности. – Мерсер улыбнулся.

– Тебе надо бросать это дело.

– И что ты предлагаешь?

– Я могу здесь найти для тебя что-нибудь. У меня полно друзей.

– Но мне нравится моя работа.

– Нет, мой мальчик, она тебе никогда не нравилась. Разве только первые несколько лет. Вот почему мне не удалось ничего из тебя сделать. Тянул пять дней, потому что не можешь забыть, что это я вовлекла тебя в это дерьмо?

– А что ты собиралась из меня сделать?

– Да что-нибудь путное. – Роза бросила книгу в угол и протянула руку к бокалу. – Преданности я от тебя добилась, а вот любви… В те дни разница в возрасте в десять лет почти не ощущалась. Иногда я утешала себя тем, что блондинки просто не в твоем вкусе. – Она снова приложилась к бокалу. – Ну ладно. Так на кого ты сейчас работаешь?

– На Гевлина Фрере. Он понизил ставку.

– Мерзавец. И ты согласился?

– Жить на что-то надо.

– Я же сказала, что могу тебя тут устроить. А хочешь, в другом месте?

Он помолчал.

– Ты знаешь что-нибудь о молодой женщине по имени Адриана Медова? Она работает в палаццо Бориа.

– Ничего. Нужно, чтобы я узнала?

– Да. Это связано с моим расследованием.

– Я выясню.

– Спасибо.

– Что-нибудь еще?

– Мне необходимо выяснить имена головорезов, предположительно двоих, которые обитают в Венеции.

– Ну, мой мальчик, здесь головорезов гораздо больше. Я спрошу у Бернардо.

– Кто он?

– Мой хороший друг. Адвокат. Честный, работает с бедными клиентами. Правда, пьющий. И предан мне бесконечно. Если бы я попросила его встать на голову посреди площади Святого Марка, он бы сделал это не задумываясь. Вот такой человек.

Мерсер улыбнулся:

– Ты просто прелесть, Роза. Снова находиться с тобой – счастье. – Он поднял бокал. – За твое здоровье!

Она достала из-под одеяла колоду карт и начала тасовать.

– Сыграем? Как в старые добрые времена?

Роза начала сдавать карты. Во время игры Мерсер вспоминал прошлое. Сколько раз они вот так сидели, коротая время за игрой. Они встретились, когда ему было шестнадцать лет. Он тогда ездил с матерью. В те дни Роза была красивая энергичная женщина. Любила схватить его в полумраке за кулисами, взъерошить волосы, начать ласкать, а затем неожиданно со смехом оттолкнуть. У Мерсера были способности к языкам. Через четыре года он уже владел несколькими и работал в солидной туристической фирме. Вот тогда-то Роза и совратила его с пути истинного, показала прелесть новой профессии. Но никаких серьезных отношений между ними так и не возникло, хотя они были очень близки. После войны они встречались очень редко. Мерсер только знал, что Роза отошла от дел. И вот теперь перед ним сидела тучная женщина, не утратившая, впрочем, ни одного из своих прежних качеств.

– Твоя мать не побоялась выйти за англичанина, – произнесла она. – Не то что я.

У входной двери зазвонил звонок.

– Это Бернардо. Нажми кнопку, вон ту, справа.

Бернардо вошел, наклонился к Розе, поцеловал руку, обменялся рукопожатием с Мерсером. Невысокий, пожилой, похожий на седеющего ворона, испитое лицо с розовыми прожилками, манеры мягкие, но чувствовалось, что он может быть очень жестким. Бернардо положил на стол пакет с салями и сел в кресло, тут же налив себе виски. Как следует, не скупясь.

– Я рассказывала тебе об Эдварде, Бернардо. Его мать была французская оперная певица, а отец англичанин, розничный торговец зерном. И вот представь: у такой пары вырос сын сыщик.

Бернардо улыбнулся. Мерсер только сейчас заметил, какие у него живые умные глаза.

– Ваш отец был успешным бизнесменом?

– Не знаю. Он умер, когда мне было три года.

– Понятно, – кивнул Барнардо. – А вы здесь по делу… или как?

– По делу.

Бернардо собрал разбросанные карты, сложил в колоду, а затем похлопал Розу сверху по стеганому одеялу.

– Я принес салями. Давай откроем бутылку «Орвието» и отметим встречу.

Роза закурила.

– Мне кажется, ты хочешь сказать еще что-то, Бернардо.

– Да. Полиция интересуется кем-то в этом доме. И это не ты, Роза. Ты аккуратно платишь налоги, твоя совесть чиста. И, разумеется, не я. Во-первых, я законопослушный гражданин, а во-вторых, они в любом случае знают, что со мной надо разбираться иначе. Значит, это вы. – Он посмотрел на Мерсера.

– В Венеции я веду совершенно безобидное расследование, полиции оно никак не касается. А почему вы решили, будто мной интересуются?

Бернардо кивнул в сторону закрытого ставней окна.

– Когда я входил, то заметил, что там, у канала, в тени кто-то стоит, караулит. – Он осушил бокал и, прежде чем снова налить, встряхнул бутылку, чтобы посмотреть, сколько там осталось. – Я очень давно живу в этом городе и знаю всех. Тем более как я мог пропустить уличного фотографа. Он известен под фамилией Кассана. Посмотрите на него, когда будете выходить.

– Хорошо.

Бернардо взглянул на Розу.

– Ну что, я открываю бутылку? А вы, – обратился он к Мерсеру, – пожалуйста, нарежьте салями.

Гид группы французских туристов увлеченно рассказывал что-то. Рядом мальчик выстрелил из пугача и спугнул голубей. Они поднялись с площади, сделали круг над головами туристов и снова начали усаживаться на теплые каменные плиты.

– О, эти голуби на площади Святого Марка, – произнес кто-то неподалеку от Мерсера. – Каждый турист обязательно должен иметь фотографию, где он их кормит.

За столиком в кафе «Куарди» пил свой утренний кофе комиссар полиции Спадони. Он улыбнулся.

– Пожалуйста, садитесь, составьте компанию.

– Извините, но у меня назначена встреча.

– С Джано Учелло?

– Нет.

– Жаль. Герой должен получить то, что ему причитается. Какой срок вы отвели себе на поиски?

– Неделю.

– Перед отъездом загляните ко мне.

– Хорошо.

Двигаясь к магазину сувениров Гостини, Мерсер размышлял, как проведет эту неделю. Найти Учелло вряд ли удастся, значит, и получить от Гевлина Фрере новое задание тоже. Неприятно признавать поражение, но приходится. Мерсер свернул на улицу Сан-Джорджио. В магазине никого не было. Он постоял, затем постучал по прилавку. Из задней комнаты донесся кашель. Мерсер направился туда.

Гостини в зеленом жилете и переднике сидел, наклонясь над столом. Делал ингаляцию паром. Увидев Мерсера, виновато пожал плечами:

– Ничего не поделаешь, астма.

– Есть письма?

– Нет.

Мерсер помолчал.

– У вас ко мне еще какое-то дело, синьор? – спросил Гостини.

Мерсер достал из кармана четыре конверта и положил перед ним на стол.

– Письма были адресованы мне. Обратите внимание, как первоначально были вскрыты конверты.

– Я не понимаю, о чем вы, синьор? – Гостини закашлялся.

– Я говорю о том, что клапан конверта, когда его открывают с помощью пара, всегда немного сморщивается.

– Вы хотите сказать, что ваши письма кто-то вскрывал, синьор? – с сочувствием произнес Гостини.

Мерсер усмехнулся:

– Не паясничайте! Их вскрывали вы.

– Да что вы, синьор, как можно…

Мерсер подошел к нему.

– Хватит, Гостини. – Тон был угрожающий. Гостини испугался, что Мерсер сейчас ударит его, хотя тот не собирался. – Давайте рассказывайте, для кого вы старались. Кто интересовался содержанием моих писем?

– Я ваших писем не вскрывал, синьор, и не знаю, о чем вы говорите.

– Вы старый лгун! Вы их вскрывали. Почему вас интересует Джано Учелло?

Гостини стоял, прислонившись к стене.

– Повторяю, я не знаю, о чем вы говорите, синьор… И поверьте, ваши письма…

– Он действительно лгун, тут вы совершенно правы, – неожиданно раздался голос сзади. – И сейчас он вам врет. Но тут уж ничего не поделаешь, такой это человек.

Мерсер обернулся. В дверях стояли двое. Тот, что повыше, смотрел на него со спокойной уверенностью сквозь стекла очков в роговой оправе, приглаживая пальцами галстук-бабочку, красный в белый горошек. Другой, пониже, бессмысленно улыбался, показывая золотые зубы.

Первый подошел к столу и сел. Начал перебирать письма.

– Кто вы такие? – спросил Мерсер.

– Моя фамилия Гуфо. А эта человекообразная обезьяна у двери – Моретто.

– А откуда вы знаете, что он врет?

Гуфо смотрел насупившись сквозь очки на Гостини, как тот у раковины жадно пьет воду. Сейчас он походил на филина.

– Гуфо, я не… – начал Гостини.

– Заткнись!

Мерсер подошел и собрал письма.

– Я хотел узнать, зачем он их вскрывал.

Гуфо кивнул:

– Значит, вы тот самый англичанин, синьор Мерсер?

– Да.

– Понимаете, когда письма получают вот так, через посредника, то это означает, что человек что-то скрывает. А Гостини очень любопытный и вскрывает все письма подряд. Если повезет, то иногда делает на этом небольшие деньги.

– Шантаж?

Гуфо пожал плечами:

– Сильно сказано по отношению к такому жалкому человеку. Я знаю его много лет. И, как видите, он не разбогател. – Гуфо обвел рукой комнату.

Пояснение Мерсера почти удовлетворило. Но как быть с тем, что Больдеска убили, чтобы помешать им встретиться? Причем об этой встрече тот никому не сообщал. Это мог узнать Гостини из письма. И что дальше? Связан ли с этой историей Гуфо и его звероподобный напарник? Они вошли сюда случайно, что получилось весьма кстати, или за Мерсером следит не только уличный фотограф, которого он видел у дома Розы, но и они?

– Вероятно, вы слышали, – негромко произнес он, – что в разговоре с Гостини я упоминал Джано Учелло?

– Конечно, синьор.

Кто-то вошел в магазин и постучал по прилавку. Гостини бросил взгляд на Гуфо и поспешил туда, радуясь возможности уйти.

– Я должен его найти, – продолжил Мерсер. – Оказалось, это нелегко.

Гуфо посмотрел на него сквозь дым сигареты.

– Мы с Моретто имеем обыкновение в это время суток выпивать по бокальчику вина. Может, присоединитесь к нам? Посидим, поговорим. Наверное, мы могли бы вам как-то помочь.

«А что, – подумал Мерсер, – чем черт не шутит? Вдруг они действительно что-то знают?»

– Хорошо. Я согласен, – кивнул он.

Через пять минут они сидели за столиком в уличном кафе на небольшой площади.

– Зачем вам нужен Джано Учелло? – спросил Гуфо, пригубив вина.

– Во время войны он спас жизнь одному американцу. Сейчас тот хочет отблагодарить его. Меня наняли для поисков.

– И как он его отблагодарит?

– Полагаю, щедро, по-американски.

– И вы не можете его найти?

– Нет. И вряд ли получится.

– И что потом?

– Придется искать другую работу.

Гуфо помолчал.

– Послушайте, синьор, мы можем придумать кое-что, чтобы вам больше не пришлось искать работу. Например, – он подался вперед, – найдем убедительные доказательства его смерти. Все бумаги будут оформлены как положено. Я найду вам женщину, которая сыграет роль вдовы. Она получит вознаграждение за мужа-героя. И ручаюсь, для себя много не запросит. А остальное мы разделим.

Мерсер рассмеялся:

– Спасибо, не надо.

– Почему? – удивился Гуфо. – У вас что, много денег, если вы отказываетесь от такой возможности?

Мерсер пожал плечами:

– У меня вообще нет денег, но я хочу, чтобы все было по-честному.

Гуфо нахмурился:

– Ведь от этого всем будет хорошо. И американцу, и нам.

– Но для меня было бы лучше, если бы вы помогли найти его, – произнес Мерсер. – А я бы вас отблагодарил.

Он допил вино и хотел встать, но ему помешал уличный фотограф Кассана.

– Один момент, синьоры!

Он присел перед ними, щелкнул затвором и положил на стол карточку.

– Приходите в любой день с десяти утра до четырех. Снимок того стоит. Спасибо.

– Убирайся отсюда! – крикнул Гуфо. – Только тебя нам не хватало!

Кассана шутливо раскланялся и направился к другим столикам. Следом за ним вышел Мерсер.

Гуфо сидел, потягивая чинзано.

– Мне этот тип не нравится, – пробормотал Моретто. – Зачем он тебе нужен?

– А затем, что, возможно, он согласится. Вот мы недавно замочили одного. Зачем, почему – нам не объяснили. Давай попытаемся срубить денег и с другой стороны.

Глава 6

За столиком у входа в галерею никого не было. Мерсер ждал, когда появится служащий. У бармена в кафе напротив он узнал, что фамилия служащего Минелли, а девочку зовут Нинетта. Она его племянница, сирота. Мерсер чувствовал, что разгадка тайны гибели Больдеска и личности Учелло находится здесь, и решил попробовать к ней подобраться. Потеряв терпение, он обогнул стол и открыл небольшую дверь. Спустился по ступеням на цокольный этаж, прошел по узкому коридору. Из открытой двери на каменные плиты падали длинные тени. Он остановился в проходе, оглядывая большую чистую комнату. Стол с зеленой скатертью, кожаный диван, стулья. Гостиная, она же кухня. На плите что-то варилось. В плетеном кресле сидела Нинетта, переодевала куклу.

– Добрый вечер, синьор. – Появление Мерсера ее не удивило.

Он подошел и с улыбкой сунул ей в руки пакет засахаренного миндаля.

– Это тебе.

– Спасибо.

Она положила пакет на колени рядом с куклой.

– Ты любишь сладости?

– Конечно, – серьезно ответила девочка. – Особенно шоколад.

Мерсер рассмеялся:

– Учту.

Он стоял, наблюдая, как она играет с куклой.

– Вы так внимательно смотрите, – неожиданно произнесла она как взрослая. – Неужели вам интересно?

– Как ее зовут?

– Его, – поправила Нинетта и слега приподняла куклу, чтобы показать лицо.

– Как его зовут?

– Беппо. Он непослушный. Недавно упал в канал и промок. Его вообще чуть не съели рыбы. Теперь вот боюсь, что он заболеет и умрет.

– Перестань фантазировать, Нинетта!

Мерсер оглянулся. В дверях стоял Минелли.

– Он не умрет и завтра будет бегать с тобой по лестнице. – Минелли посмотрел на Мерсера: – Добрый вечер, синьор.

– Я Мерсер. Вы помните меня, я был здесь вчера?

– Да, синьор.

– Наверху вас не было, и я рискнул зайти сюда. Меня интересует Больдеска. Он вернулся?

– Я находился во дворе, кормил голубей и кроликов. Мы их разводим. – Минелли направился к шкафу, достал бутылку и два бокала. Один протянул Мерсеру. – Окажите мне любезность, синьор.

– Спасибо.

Минелли поставил бутылку на стол.

– Это знаменитый коньяк «Бутон» из Болоньи. Моя сестра с мужем живет там в пригороде. Когда приезжают ко мне, всегда привозят три бутылки. Ни больше ни меньше.

– В детстве я держал голубей, – произнес Мерсер. – В основном вертунов и красноухих.

Минелли кивнул:

– Приходите сюда как-нибудь утром, я покажу вам своих. Но здесь чистоту породы сохранить очень трудно. Как я их ни уговариваю не летать на площадь Святого Марка, голуби не слушают. – Он улыбнулся.

Они выпили. Мерсер поставил бокал на стол.

– Так как насчет Больдеска?

– Его до сих пор нет. Может, на сей раз исчез навсегда, и мне придется искать другого жильца.

– Вы сдаете комнаты?

– Да, синьор. Эта часть цокольного этажа принадлежит мне.

Мерсер вздохнул:

– Мне очень нужно связаться с приятелем Больдеска, а у меня нет адреса.

– Я могу вам чем-то помочь, синьор? Я знаю некоторых его приятелей.

– Меня интересует Джано Учелло.

– Джано Учелло? Нет, о таком я не слышал.

– Ну что ж, придется ждать возвращения Больдеска.

– Извините, что ничем вам не помог, синьор.

Нинетта тем временем занималась куклой, не обращая на них внимания.

Он выпили еще по бокалу. Мерсер узнал, что три женщины, которых он видел в мастерской гобеленов, сестры. Самая младшая, Мария, живет со своей сестрой Луизой и ее мужем инвалидом. У Адрианы своя квартира. Они не венецианки, приехали откуда-то с юга перед войной. Адриана у них главная, автор всех эскизов. Палаццо и весь бизнес принадлежат графу Алессандро Бориа, потомку древнего рода, обосновавшегося в Венеции еще до появления площади Святого Марка.

По коридору прошел высокий статный молодой человек в форме морского офицера. Он кивнул Минелли, холодно взглянул на Мерсера и двинулся дальше.

– Это лейтенант Лонго, – пояснил Минелли. – Один из моих постояльцев.

Мерсер поднялся, собираясь уходить. Минелли предложил проводить его.

– Сейчас почти семь часов, – сказал он. – Пора делать обход перед закрытием.

Когда они вышли в холл, по лестнице спускались Адриана и ее сестра Мария. У Марии под мышкой сверток с тканью, а в руке большая хозяйственная сумка. У Адрианы в руках стопка книг. Они оживленно разговаривали.

– Добрый вечер! – произнес Мерсер.

Увидев его, Мария настолько растерялась, что выпустила одну из ручек сумки. На пол посыпались овощи.

– Позвольте помочь. – Мерсер присел на корточки и вместе с девушкой начал собирать луковицы и помидоры.

– Спасибо, синьор. – Мария протянула руку к сумке.

– Зачем вам нести такую тяжесть? – улыбнулся Мерсер. – Я провожу вас.

– Нет, нет, что вы, – забормотала Мария. – Мне нетрудно…

– Мария, позволь синьору Мерсеру нам помочь, – произнесла Адриана, спускаясь к ним. – Он настоящий английский джентльмен. Это для итальянца нести хозяйственную сумку чуть ли не позор. Тем более идти недалеко.

– Если у вас так не принято, я встану между вами, чтобы не было видно сумку. Может, удастся сохранить репутацию.

Они попрощались с Минелли и вышли. Пересекли площадь, Мерсер молчал, размышляя, как лучше использовать ситуацию.

– Предупреждаю заранее, – произнесла Адриана, когда они свернули на улицу Ларга, – Мария обязательно спросит вас, не знаете ли вы Брауна, англичанина, который живет в городе Бертон-он-Трент. Во время войны он был сержантом, и его часть стояла здесь. Браун отдавал Марии свой паек шоколада, она напоминала ему дочь.

– Я даже не знаю, где находится этот город, – отозвался Мерсер. – И вообще я редко бываю в Англии.

– Мы переписываемся, – подала голос Мария. – На следующий год он привезет в Италию свою семью. А мне хочется побывать в Англии. Говорят, там холодно и постоянный туман. Это правда, синьор?

Она забрасывала его вопросами, он обстоятельно отвечал, время от времени поворачиваясь, чтобы встретиться с улыбающимся взглядом Адрианы.

Они остановились у дома их старшей сестры синьоры Луизы Орлино. Квартира находилась на первом этаже. Мерсер, помолчав, протянул сумку.

– Нет, нет, – возразила Адриана, – вы заработали бокал вина, и не один. Пожалуйста, заходите.

Разумеется, он с радостью согласился. В гостиной его представили синьору Орлино, зятю Адрианы, сидевшему в инвалидном кресле у окна. Симпатичный, лет сорока, густые черные волосы, живой взгляд. С Мерсером он повел себя так, будто они были знакомы много лет. Велел Марии отправляться в кухню и помогать его жене с ужином. Адриане поручил принести вино и бокалы.

Она положила ему на колени книги. Орлино просмотрел их и бросил на диван. Это был человек стремительный, подвижный, вот только ноги не действовали. Он развернул коляску и покатил к столу выпить вина.

– Человеку с парализованными ногами жить в Венеции мучение. Впрочем, ноги не самое большое несчастье. У многих парализованы мозги, а они живут, ходят и об этом не ведают. Так я о чем? Да, куда вы денетесь здесь в инвалидной коляске, когда кругом одни лестницы и каналы? Если бы видели, каких трудов стоит посадить меня в гондолу. Ладно… Адриана, дорогая, чем ты занимаешься? Принеси еще бутылку. Позвольте полюбопытствовать, синьор, относительно ваших политических взглядов.

– Я не знаю, что это такое, – ответил Мерсер.

Адриана налила ему вина.

– Как? – удивился Орлино. – В вашем возрасте не иметь политических взглядов? Это все равно что не замечать, пьете вы хорошее вино или бурду.

– Перестань нападать на синьора Мерсера! – возмутилась Адриана. – Пусть немного освоится.

Орлино выпил вина и повернулся к нему:

– Впрочем, вы, англичане, вспоминаете о политике только во время выборов. А у нас в Италии обстановка иная. Мы тут все должны быть политиками, причем серьезными. Иначе у нас опять придут к власти какие-нибудь мерзавцы. Приходите ко мне утром, когда в доме не будет женщин, и я вам все подробно объясню. Адриана, перестань смеяться и расскажи, как познакомилась с этим достойным синьором.

– Он пришел осмотреть галерею, а потом любезно предложил помочь донести до дома покупки.

– Ах вот оно что, галантность. Но должна быть какая-то причина. Скажите честно, синьор, какая из них вам больше приглянулась, Мария или Адриана?

Мерсер улыбнулся, собираясь ответить, но Орлино налил ему вина и поднял бокал:

– Давайте выпьем, а потом вы расскажете, что собирались купить у этого жулика графа Бориа. Ведь там же сплошь подделки.

– Я ничего покупать не собирался. Зашел из любопытства.

– Из любопытства, говорите? Хорошо.

Он говорил много, перескакивая с одной темы на другую, с какой-то неистовой ожесточенностью.

Наконец появилась синьора Орлино, высокая худощавая женщина. Мерсер ее уже видел за ткацким станком в мастерской. Она принялась накрывать на стол для ужина, и Мерсер встал, чтобы уйти. Но Орлино даже и слушать не хотел, требовал, чтобы он остался. Мерсер посмотрел на Адриану, и та улыбнулась, как-то по-особому, почти заговорщицки, и он снова сел.

За ужином Орлино был в приподнятом настроении, следил, чтобы у всех были наполнены бокалы, и говорил, говорил, говорил. Отводил душу. Его супруга больше молчала, иногда качая головой в ответ на рискованные эскапады мужа. Мария тоже болтала без умолку. Адриана, сидящая рядом с Мерсером, слушала и посмеивалась. Мерсер почти не чувствовал вкуса пищи, его голова была занята другим. Адриана захватила его настолько, что он ничего не замечал, с восторгом ощущая каждое ее невольное касание, любовался завитками волос сзади на шее, чувственными изгибами тела, белизной кожи.

С ним происходило нечто такое, чего он давно не переживал. А может, вообще никогда. Вот по кому он тосковал все это время, по таким людям, среди которых не чувствовал себя чужим. По женщине, разбудившей в нем давно дремлющие чувства, давшей надежду, что не все кончено, что бывает иная жизнь. В каждом ее движении, в улыбке, в том, как она накладывала еду в тарелку, как смотрела, ему чудились тайные знаки и обещания. И он ничего не мог с этим поделать. Человек не властен над своим воображением.

Прощаясь, Орлино взял с Мерсера обещание обязательно прийти еще раз.

– И только днем, когда женщины будут на работе. – Он подкатил коляску к двери и придержал ее в знак уважения.

Адриана тоже встала.

– Подождите, я ухожу вместе с вами.

Они вышли. Двинулись в сторону театра «Феникс».

– Когда он стал таким? – спросил Мерсер.

– В войну его ранило в спину осколком шрапнели. – Она остановилась на краю лестницы, ведущей к каналу. В темноте он не видел ее лица. – Хорошо, что вы остались и дали ему выговориться. Он очень любит новые знакомства, но такое редко случается.

– Да, ему не позавидуешь. Тяжело быть прикованным к инвалидному креслу. – Мерсер взглянул на проглядывающее из темноты здание театра. – В этом театре когда-то пела моя мать.

Адриана смотрела на Мерсера. Он ей нравился, и ей очень не хотелось обманывать его, но это было необходимо. Она вздохнула:

– Мне нужно увидеться с клиентом. Вы не возражаете проехать со мной в гондоле до канала?

– Конечно.

С чего бы он стал возражать? С тех пор как они вышли вместе из палаццо Бориа, Мерсер чувствовал, что профессионал заснул в нем глубоким сном, и не желал, чтобы он просыпался. Приятно чувствовать себя свободным. Непередаваемое ощущение. Но теперь этот профессионал вдруг проснулся, и вернулась прежняя настороженность. Настало время задать вопрос, который он ненавидел. Почему она с ним такая внимательная и дружелюбная?

– Что вы делали сегодня в палаццо? – спросила Адриана.

– Пришел узнать насчет Больдеска. – Они сидели так, что тент скрывал их от гондольера. Мерсер закурил. – Я частный детектив. Приехал сюда, чтобы найти человека по имени Джано Учелло. Такое у меня задание. Дал объявление в газете с обещанием вознаграждения, на него откликнулся Больдеска. Мы должны были встретиться, но его по дороге ко мне сильно избили. Я отвел его к себе в отель, перевязал, пошел принести ему выпить, а он сбежал. Этот человек был сильно напуган, непонятно почему. Ведь я разыскиваю Джано Учелло по совершенно безобидной причине. – Он начал рассказывать, глядя, как нос гондолы погружается в темноту.

– Вот, значит, у вас какая работа.

– Да. Этим я живу.

– Романтично.

Мерсер рассмеялся:

– Уверяю вас, моя работа редко доставляет удовольствие. И дела бывают разные. Но это в отличие от многих совершенно чистое. Приятно найти человека и сообщить ему, что один богатый американец желает отблагодарить его за доброе дело, какое он совершил во время войны. Спас жизнь сыну.

– Разумеется.

– Вот меня и терзает любопытство, почему Больдеска убежал.

– Он вообще странный, никогда мне не нравился. Но о Джано Учелло я могу вам кое-что рассказать.

– Вы?

– Да.

На несколько мгновений Мерсер онемел, настолько это было неожиданно. Он не привык к тому, что что-то бывает просто так, без тайного умысла. Профессиональная осторожность заставляла его скрывать от нее факт, что Больдеска уже нет в живых.

– Если вы мне поможете, буду вам благодарен.

– Да, я помогу.

Адриана замолчала, разглядывая фонарь на носу гондолы. Лодка проплывала под низким мостом, и они слышали над собой стук деревянных подошв.

– Но вы сказали, что не знаете никакого Джано Учелло.

– Об этом человеке мне трудно говорить с посторонним.

Мерсер радовался темноте, тому, что слышит только голос Адрианы, но не видит лица. Он отличный физиономист и обязательно бы наблюдал за малейшими движениями ее лица, выискивая в них намек на обман или страх. А так только голос. Хорошо.

– Понимаете, с этим человеком у меня связаны тяжелые воспоминания.

– Но тот, кого я ищу, в войну был партизаном. В сорок четвертом году его видели в партизанском лагере недалеко от Специи.

– Это он.

– Высокий, темноволосый, примерно моего возраста?

– Да.

– И где он сейчас?

Весло в уключине гондольера мерно поскрипывало. Они проплывали мимо ярко освещенного ресторана, издали похожего на сказочный грот, и на несколько мгновений Мерсер увидел лицо Адрианы. Необыкновенно прекрасное. Ни одна женщина прежде не возбуждала его, как она.

Гондола опять погрузилась в темноту, и Адриана продолжила:

– В конце войны он находился в Венеции. Здесь мы встретились и… были вместе.

– Мне не нужны подробности, – произнес Мерсер, подавляя ревность. Его сильно напрягло слово «вместе». – Скажите только, где он сейчас.

– Умер. Погиб во время воздушного налета в Мираве. Там же и похоронен. Это недалеко от Венеции.

Ее спокойствие подавило ревность. Этот человек, кем бы он для нее ни был, теперь мертв. И она говорит об этом ровным тоном, без эмоций.

– У него остались родственники?

– Нет.

– А друзья?

– Я единственная, кто о нем еще помнит.

Гондола причалила к месту, где канал, по которому они следовали, впадал в Большой канал. При свете Мерсер разглядел ее лицо. Оно было бледным, но спокойным. Адриана улыбнулась, и он воспрянул духом.

– Я завтра же поеду в Мираве. Мне нужно получить официальное подтверждение, для отчета.

– Поезжайте.

– Большое спасибо за помощь. – Мерсер сжал ее руку, и она не сделала движения, чтобы убрать ее. Только чуть отвернулась.

– А после Мираве… вы уедете из Венеции?

Тепло ее руки и эти слова возбуждали в нем сладостную надежду. Мерсер почувствовал, что волнуется, и убрал руку.

– Потом я буду сам себе хозяин, – сказал он, вылезая из гондолы.

Адриана вместе с лодкой скрылась во тьме. Он стоял, наблюдая за действиями гондольера, который покачивался, подчиняясь сложному ритму. Что ж, видимо, то же самое ему мог рассказать и Больдеска. Вряд ли больше. Значит, его смерть к этому отношения не имеет. Просто странное совпадение…

К тому же Больдеска был теперь ему неинтересен. Адриана спросила, уедет ли он из Венеции или останется. Что бы это значило? Неужели намек на продолжение отношений?

Глава 7

Мираве находился в пятидесяти милях к юго-западу от Венеции, и добраться до него можно было на миланском поезде. Дизельный локомотив, похожий на помятый сигарный футляр, мчал Мерсера по болотистой равнине. За окнами мелькал неприглядный пейзаж, но итальянская глубинка его мало занимала. Мерсер был горожанин до мозга костей. И вообще, его сейчас ничто не занимало, кроме Адрианы. Он думал только о ней. И даже не размышлял о том, который из немногих сошедших в Мираве пассажиров человек Спадони. Впрочем, уличного фотографа среди них не было.

Мерсер огляделся. Захолустье. Вышагивающие по мостовой гуси, неряшливо одетые женщины, стирающие во дворах белье, и прочие приметы провинциального быта. Пассажиры быстро исчезли, и он остался один, прислушиваясь к тишине. Затем двинулся по булыжной мостовой, удивляясь, куда подевались жители, не началась ли тут эпидемия чумы, а потом вспомнил, что сейчас время после полудня, то есть час сиесты, хотя жары не наблюдалось. Впрочем, в этом городе кто-то работал. В одном из дворов, где располагалась мастерская каменотеса, стучал молоток. В общественной уборной неподалеку шумно спустили воду.

Вот и небольшая площадь. На ней здание мэрии, самое высокое в городе, как положено. На стене сбоку красовался так до конца и не счищенный лозунг времен Муссолини. Можно было прочитать слова: «Мы итальянцы, народ единый». Рядом с табличкой «Мэрия Мираве» сохранилась и надпись белой краской времен войны: «Пункт связи. Вход только для офицеров».

Мерсер вошел в здание, нашел кабинет мэра. Пришлось постучать трижды, прежде чем сонный голос пригласил войти. Мэр сидел за столом над кучей бумаг, видимо, решая, с какой начать. Обувь он сбросил – Мерсер под столом увидел, какого цвета у него носки, – из пепельницы, стоявшей на столике рядом с кожаным диваном в другом конце комнаты, поднимался дымок.

– Извините, но там внизу никого нет, – произнес Мерсер. – Я рискнул зайти прямо к вам.

– Спят, наверное. – Мэр зевнул, кивая на стул, чтобы Мерсер садился. – Кругом одни бездельники, вот и приходится за всех отдуваться. Видите, сколько бумаг? И с каждой надо разбираться. Так какое у вас ко мне дело?

– Моя фамилия Мерсер. – Он протянул паспорт. – Я частный детектив, приехал получить кое-какую информацию.

Мэр облегченно вздохнул:

– Слава богу. Я подумал, вы из Падуи, явились с очередной проверкой. В последнее время они не дают мне покоя. А что касается информации, – он хлопнул по пачке бумаг, – так у нас ее тут полно. – Он повертел в руках паспорт. – Надо же, а у меня был всего один паспорт, когда женился. Мы провели медовый месяц в Австрии. Пятьдесят миль от границы, однако паспорта потребовались. Ну и порядки. – Мэр протянул паспорт Мерсеру.

– У меня задание найти одного человека, – пояснил тот. – И недавно выяснилось, что он погиб в войну во время воздушного налета на ваш город.

Мэр вздохнул:

– Да, в войну всякое случалось, не только воздушные налеты. А налет с человеческими жертвами тут был один. Я в это время находился в Анконе, но слышал рассказы. Здесь ужас что творилось. Информацию вы получите. У нас документы почти все сохранились, отсутствуют только с сорок первого по сорок третий. Их сожгли британские офицеры, чтобы согреться.

– Меня интересует Джано Учелло. Вы уверены, что жертвы были лишь при одном воздушном налете?

– Послушайте, я живу в этом городе дольше, чем большинство нынешних жителей. Всю войну я тут, может, и не был, но в курсе всех событий. Давайте посмотрим записи.

Он встал и направился к шкафу рядом с диваном. Как был в носках. Начал просматривать папки, что-то бормоча под нос. Вернулся, встал у окна, выходящего на площадь. Перелистал страницы.

– Вот. Это случилось третьего января сорок пятого года в половине двенадцатого вечера. Тогда город занимали немцы, но никто так и не понял, чей это был самолет, их или союзников. Погибли все, кто находился в отеле.

– Бомба попала в отель?

– Да. Он назывался «Рисорджименто». Это на противоположной стороне площади. Не вставайте и не смотрите, от него осталось пустое место.

– Среди погибших был Джано Учелло?

Мэр перелистнул несколько страниц и кивнул:

– Всего погибли восемь человек, пятеро из них местные, остальные трое приезжие. Мужчина и две женщины. Но всех идентифицировали. – Мэр сел за стол.

– И среди них Джано Учелло?

– Да. Эта фамилия есть на мемориальной доске у входа.

– Мемориальной доске?

– Вы ее увидите, когда выйдете. В городе тогда объявили сбор средств на ее изготовление. Немцы не возражали. Они были уверены, что бомбы сбросил самолет союзников.

– А как идентифицировали Джано Учелло?

– Здесь об этом ничего не сказано.

– А кто может знать?

Мэр задумался, откинувшись на спинку кресла.

– Наверное, вам поможет Креспи. В то время он был тут мэром. И приехал первым на место происшествия. Помогал вытаскивать трупы из-под завалов. Потом организовывал похороны.

– Где его найти?

– Он теперь каменотес. Держит мастерскую. Изготавливает надгробия. Это недалеко от вокзала.

Мерсер помолчал.

– Значит, Джано Учелло похоронен на местном кладбище?

– Да, со всеми остальными.

– Вы можете выдать мне справку, подтверждающую это?

Мэр кивнул:

– Но вам придется заплатить пошлину в двести лир.

– Разумеется. – Мерсер улыбнулся, наблюдая, как мэр пишет справку. – А в городе есть фотограф? Мне бы хотелось иметь фотографии могилы и мемориальной доски.

– Это сделает для вас Филиппо из вон того кафе на площади. Фотография – его хобби. Объясните, что вы от меня и чтобы он не брал больше пятисот лир. – Мэр подал Мерсеру готовую справку. – С вас двести лир. Спасибо, синьор.

У входа Мерсер долго изучал мемориальную доску. Она висела на углу здания. Узкая, довольно длинная мраморная панель с надписью, возвещающей, что она поставлена в память о погибших во время воздушного налета. Ниже следовали фамилии, среди них и Джано Учелло. Бо́льшую часть доски занимал великолепно выполненный барельеф с изображением восьми человек, символизирующих разные профессии. Они шли по дороге, обсаженной кипарисами. В конце виднелся городок, над которым витал ангел смерти. Даже Мерсеру, мало что понимающему в изобразительном искусстве, сразу стало ясно, что это не ремесленная поделка. Автору удалось создать произведение трагического накала. Даже животные на обочинах дороги – зайцы, птицы, коза – были наделены человеческими чертами. Они скорбно провожали глазами процессию. Впереди шел солдат с карабином, за ним женщина с корзинкой, дальше крестьянин с бутылью вина и серпом, следом городской житель в костюме с чемоданом… Все они двигались к парящему в воздухе ангелу. Мерсер подумал, что если это работа Креспи, то он гений и не должен прозябать в Мираве.

В кафе на площади он нашел Филиппо и договорился насчет фотографий, чтобы тот прислал их в Венецию. Затем, заказав пиво, стал обдумывать свое положение. Джано Учелло мертв, значит, нужно отчитаться перед Гевлином Фрере, подтвердив информацию справкой от мэра и фотографиями, и работа закончена. Адриана с уверенностью заявила, что Джано Учелло похоронен в этом городе, он тот самый человек, что находился у партизан в Монтевасаге. Ее описание совпадает с тем, какое Мерсеру дали в Париже и которое он проверил, побывав в Монтевасаге. Итак, его работа завершается.

Он водил пальцем по запотевшему стеклу бокала с холодным пивом, думая, какое у него будет следующее задание, если вообще будет. На те деньги, что он заработает на данном деле, с той небольшой суммой, какая у него есть на счете в Париже, можно прожить пару месяцев. Не более. Конечно, можно не ходить к Гевлину, однако в других местах будет то же самое. Предложат дела, связанные с разводами, заставят подглядывать в замочные скважины, ворошить чужое белье. А могут поручить кое-что и похуже. Например, шантаж.

Нет, что бы ни случилось, этим он заниматься не станет. Надо искать что-нибудь еще. Но теперь, когда появилась Адриана, можно попытаться начать новую жизнь. Мерсер усмехнулся. Глупец, не слишком ли ты увлекся, купившись на улыбку этой женщины и несколько слов, которые скорее всего ничего не означают? Почему решил, что она к тебе неравнодушна? А если это просто любезность? Ты уже немолодой человек, а туда же, взялся строить воздушные замки. А у самого пиджак старый, и подошва на одной туфле протерлась. Может, хватит мечтать?

Мерсер допил пиво и посмотрел на часы. До отхода поезда оставался почти час. А еще нужно расспросить каменотеса. Его мастерская находилась неподалеку. Двор, обнесенный невысокой стеной, и широкие ворота. В конце двора виднелся небольшой домик с вывеской – «Синобальди Креспи. Могильные памятники и прочие каменные работы».

Мерсер вошел. Во дворе пожилой человек в сером пыльном комбинезоне и коричневой кепке трудился над лежавшей на верстаке мраморной плитой, вырезая надпись. Он прекратил работу и посмотрел на Мерсера. Затем пригладил растрепавшиеся усы.

– Добрый вечер, синьор!

Мерсер ответил на приветствие, разглядывая поставленные вокруг в беспорядке статуи ангелов, урны, сводчатые панели с вырезанными цветами и голубками. Но этого добра полно на любом кладбище в Италии. А где же шедевры, подобные барельефу на мемориальной доске?

– Скажите, вы создали мемориальную доску в память жертв воздушного налета?

Креспи медленно снял перчатки и приблизился к нему.

– Ведь вы не итальянец, синьор?

– Нет, англичанин.

– Понятно. – Он показал на готовый памятник, изображающий коленопреклоненную группу женщин перед крестом. – Вы видели тот барельеф, а теперь посмотрите на это. Есть разница?

– Да.

– Это изготовлено, чтобы заработать на пропитание, а там работал гений. То, что делаю я, обычные поделки.

– А кто автор того барельефа?

– Мой помощник. Бывший, к сожалению. Паоло Серва. Редкостный талант, синьор. – В его голосе прозвучала гордость. – Если вы интересуетесь, я покажу вам другие его работы. Пойдемте туда. – Он кивнул на дом. – Бедный Паоло.

– Почему «бедный»? – спросил Мерсер, двигаясь вместе с ним по двору.

– Его мобилизовали немцы, когда отступали отсюда. Они забрали с собой почти всех здоровых мужчин. И самое главное, это было за два месяца до конца войны, Паоло только закончил тот барельеф. Это надо было видеть, синьор, он брал простой мрамор и делал его живым. И все с шутками и прибаутками, весело напевая. Когда немцы уводили его на гибель, у меня просто разрывалось сердце.

Мерсер понял, что, если старика не остановить, он готов говорить о своем помощнике часами.

– Мне сказали, что вы вытаскивали из-под завалов трупы жертв налета.

– Да. Я был тогда мэром. Не хочется вспоминать. Такой ужас. Входите, синьор. – Он открыл дверь домика.

– Среди погибших находился Джано Учелло. Вы его помните?

– Прекрасно помню, синьор. Мы с Паоло вынесли его. Взгляните на эту панель, синьор. Вот ослик, настоящий ослик, как живой. Вот так он изображал животных.

– А как он выглядел?

– Кто?

– Учелло.

– Никак. Мы его собирали по частям. И не его одного.

– Но вспомните хоть что-нибудь. Какой он был комплекции, во что одет?

– Попробую. Ведь я его хоронил, как и всех остальных. Он был темноволосый, хорошо сложен и… примерно вашего роста, может, чуть ниже. В синем костюме, судя по лоскутам. Теперь посмотрите на эти работы… – Он снял с полки папку с рисунками и положил на стол.

– Но как вы определили, что это был именно Джано Учелло?

Креспи развязал тесемки папки.

– В отеле жили трое приезжих, из них две женщины. Да, да, я вспомнил, у него сохранился бумажник с документами. А почему вы о нем расспрашиваете?

– Я частный детектив. Провожу расследование для одной адвокатской фирмы.

– При нем было удостоверение и… письмо от женщины из Венеции. Мы написали ей.

– Помните ее фамилию?

– Нет. Но она нам ответила. Оказалось, он был ее близким другом. Сообщила, что родственников у него нет, и вложила в конверт деньги на похороны.

– А где сейчас его удостоверение и письмо от женщины?

– Мы все отослали в Падую сразу, как туда пришли союзники. Но зачем вам это, если он давно умер? Наверное, как и мой бедный Паоло. Что может быть страшнее войны, сколько она унесла хороших людей… Посмотрите на рисунки. Если бы Паоло был жив, он стал бы знаменитым…

Мерсер слушал его вполуха. Он думал о женщине из Венеции. Несомненно, это была Адриана.

– Видите, какие прекрасные эскизы? Иногда он работал сразу с камнем, но чаще вначале рисовал эскиз. В особенности если это было панно.

Креспи выкладывал перед Мерсером один рисунок за другим. Осторожно, как драгоценность, которую легко повредить. В основном эскизы фигур для барельефа на мемориальном панно в мэрии. Но было кое-что еще.

– То, что он не вернулся, настоящая трагедия. Наверное, погиб в последние дни войны. Посмотрите, как он изображает животных и детей. Паоло имел к ним подход. Дети его обожали, а птицы… он держал тут голубей, знал их всех, они прилетали к нему, когда он сидел в кафе на площади. Прямо как Святой Франциск. А вот смотрите, какая прелесть! Он так и не успел сделать по этому эскизу панно, не нашлось подходящего куска мрамора.

Мерсер скользнул взглядом по рисунку и вдруг… Креспи собирался положить перед ним следующий, но он его остановил:

– Подождите, я хочу этот как следует рассмотреть.

– Вам нравится, да? Я сразу понял, что вы необычный человек. Разбираетесь в искусстве. Любимый рисунок Паоло. Да, синьор, мне очень приятно говорить с человеком, который понимает толк в таких вещах. Здесь в Мираве одни невежды. В лице Паоло Италия, да что там Италия, весь мир потерял великого художника. – Глаза Креспи повлажнели.

Мерсер смотрел на рисунок. Птицы, заросли кустов, озеро. Он ведь недавно это видел. Конечно, незаконченный гобелен на ткацком станке.

– Вы можете продать мне рисунок? – Мерсер хотел показать его Адриане. Вероятно, это ее заинтересует, ведь она художница. Или она была знакома с Паоло Серва и он подарил ей эскиз?

Креспи махнул рукой:

– Берите так, синьор. У меня много его рисунков, и мне будет приятно, что работа Паоло находится у человека, способного ее оценить.

Мерсер пробыл в мастерской двадцать минут и чуть не опоздал на поезд. Устроился в конце вагона, там было всего несколько пассажиров, и достал эскиз. Он был выполнен карандашом. Необыкновенно тонкая работа, великолепная точность линий. Лесное озеро, окруженное фантастическими деревьями и кустами с изысканными тропическими цветами. На деревьях птицы, яркие чудесные создания. Другие парят в воздухе, плавают по озеру, а на небольшом утесе позади сидит райская птица с наполовину сложенными крыльями и дивным оперением.

Глава 8

В десять двадцать утра солнце еще было на той стороне площади, где находилось кафе «Флориан», и Мерсеру пришлось занять столик в тени. Он любовался сияющими золотыми орлами на флагштоках, на которые не падала тень колокольни Кампанила. На площади велась оживленная торговля – открытки, газеты, шары, четки, дешевые металлические фигурки. Молодой официант принес ему кофе. Серебряный жетон на его груди с номером 19 походил на медаль «За отвагу».

Через площадь двигался человек, Мерсер узнал лейтенанта Лонго, снимающего комнату у Минелли, служащего галереи Бориа. Мерсер сидел расслабившись. Так легко, как сейчас, ему уже давно не было. Сегодня вечером он увидится с Адрианой. Для этого был повод. Она может заинтересоваться эскизом из Мираве, а после нужды, чтобы увидеться, возможно, не возникнет. В его в жизни случались женщины, но такой – никогда. Он сидел улыбаясь, понимая, что предаваться мечтаниям глупо, но все равно мечтал.

Рядом кто-то грузно опустился на стул. Перстень с печаткой постучал по столу, подзывая официанта.

– Доброе утро, синьор Мерсер!

Крупное лицо Спадони было сегодня чрезвычайно серьезным.

– Доброе утро. – Меньше всего ему хотелось сейчас видеть комиссара, разрушившего его счастливые мечтания.

– Вы сегодня не торопитесь?

– Мне теперь некуда торопиться, – ответил Мерсер. – Я почти безработный.

Официант принес Спадони кофе. Он высыпал в чашку сахар, размешал.

– Нашли Джано Учелло?

– Нашел, но мертвого.

– Герой мертв?

На площади мама с дочерью позировали для Кассана в окружении голубей. Фотограф подсыпал им зерен, пытаясь заставить их сесть на руку девочке. Он сказал ей что-то, и та заливисто рассмеялась. Кассана щелкнул затвором. Должна получиться отличная фотография. Он не зря старался.

– Вы спрашиваете, будто не знаете. Вашего фотографа я в Мираве не заметил, но там обязательно должен был от вас кто-то находиться.

Спадони вздохнул:

– Да, там была женщина. Считайте эту слежку простой формальностью. Мэр рассказал ей то же, что и вам. Если бы мы знали об этом раньше, то обязательно сообщили бы.

– Неужели? Обычно полиция делится со мной информацией неохотно. И я догадываюсь, почему меня там невзлюбили. В тридцать восьмом году в Риме я был на подозрении в деле о покушении на одного из приближенных Муссолини. Едва избежал ареста. И в полиции меня запомнили. Уже давно нет дуче, и плюс поменялся на минус, однако недоброжелательность ко мне осталась. Но в любом случае я уже работу завершил, так что не будем об этом вспоминать.

Спадони усмехнулся:

– Ошибаетесь. Итальянской полиции до вас нет дела. Двенадцать лет – солидный срок.

Он допил кофе и встал.

– Пойдемте ко мне, я вам кое-что покажу.

В кабинете Спадони положил перед Мерсером тонкую папку.

– Это досье мне только что прислали из Рима. Его постоянно обновляли, а теперь, судя по всему, можно подвести черту. Тут, конечно, есть пробелы, но несущественные.

Мерсер внимательно прочитал досье.

Начало жизни Джано Учелло было описано довольно туманно. Родился в окрестностях Неаполя, предположительно в тысяча девятьсот десятом году. Настоящее имя Лучо Джанбаптиста Мартеллоре. На учет в полиции попал в двадцать шесть лет, в тридцать шестом году, когда в Неаполе ограбил и убил человека. К тридцать восьмому году за ним числилось несколько тяжких преступлений – ограбления с применением насилия и мошенничество. Но полиции все не удавалось поймать его. В тридцать девятом Учелло уехал в Южную Америку, но через год вернулся. В сорок третьем объявился в Специи в партизанском лагере. В июне сорок четвертого перешел на службу к немцам, ради денег, и выдал подпольщиков. И опять ему удалось скрыться и избежать возмездия. С июня сорок четвертого по январь сорок пятого, когда он погиб в Мираве, о нем ничего не было известно.

– Симпатичный персонаж, не правда ли? – произнес Спадони, стоя у окна.

– Да, – кивнул Мерсер, кладя папку на стол. Некоторые факты там значили для него больше, чем для Спадони. – Убийства, грабежи… чего только нет. Даже героизм. И он всегда смывался, прежде чем вы могли схватить его.

– Он правильно выбрал себе псевдоним Учелло – птица. Причем птица эта была хитрая и изворотливая. Учелло успел побывать в партизанах и даже спасти жизнь американскому летчику, а также послужить немцам, не исключено, что и союзникам.

– Но почему вы его упустили?

Спадони повернулся к нему:

– Такой это был человек. Не обычный жулик. Очень умный. Вы же заметили, что в досье нет ни одной его фотографии.

– Следует ли рассказывать правду нашим американским клиентам?

– Нет, пусть все останется как есть, синьор Мерсер. Не надо разрушать иллюзии у этих достойных людей. Возвращайтесь в Париж и расскажите им, что он погиб, как и положено герою.

Пожимая Мерсеру руку, он спросил, как бы между прочим:

– Хотелось бы знать, кто навел вас на Мираве?

Мерсер покачал головой:

– Извините, не могу сказать.

– Я не настаиваю. В конце концов, приятно иметь в кармане немного мелочи. Пусть позвякивает. Так веселее.

Мерсер вернулся в отель к ланчу. У него не выходили из головы два эпизода досье. Первый – в молодости, еще не будучи преступником, Учелло работал в Неаполе каменотесом. И второй – в тридцать восьмом году он был членом банды фальшивомонетчиков. Они подделывали купюры в сто лир так искусно, что почти полгода никто ничего не подозревал. Все рисунки делал Учелло.

Тонкая полоска света под дверью чулана исчезла. Шаги замерли вдали, на большой мраморной лестнице. Наступила тишина. Мерсер пошевелился. Попасть в палаццо, минуя Минелли, и устроиться в этом чулане было легко. Выбраться обратно – значительно сложнее. Но все равно он всегда мог спуститься вниз и объяснить, будто заблудился в лабиринте комнат и коридоров, а потом заснул, сидя у окна. А когда проснулся, обнаружил, что заперт. Часы со светящимся циферблатом показывали восемь. Надо выждать пятнадцать минут и выходить.

После утренней встречи со Спадони Мерсер решил пойти в палаццо и сравнить эскиз Паоло Серва с рисунком на гобелене в мастерской. Досье Учелло дало пищу для размышлений. Прежде Мерсер рассматривал эскиз как повод встретиться с Адрианой. Хватит обманывать себя, делать вид, будто то, чего тебе не хочется, не существует. Что гибель Больдеска сразу после их встречи просто совпадение. И это только потому, что темноглазая итальянка, о чьей любви он мечтал, оказалась добра к нему и заставила поверить, что такие совпадения существуют.

Нет, это не было совпадением. Ознакомление с досье Учелло показало, насколько Мерсер был далек от истины. Убийство Больдеска, несомненно, связанно с Учелло. За Мерсером следили Гуфо, Моретто и люди Спадони. Не слишком ли много? Джано Учелло уютно устроился где-то на кладбище в Мираве. А может, там лежит кто-то другой? Может, загадочный Паоло Серва и Джано Учелло одно и то же лицо? Оба каменотесы, талантливые рисовальщики и скульпторы. Известно, что Серва вытащил из-под обломков обезображенное тело неизвестного мужчины, приезжего постояльца отеля, и похоронил. Но если Серва и есть Учелло, то тело неизвестного мужчины было подарком для человека с криминальным прошлым, который хотел исчезнуть навсегда. И он исчез под могильным камнем, какой сам и изготовил. Больдеска работал здесь и наверняка что-то знал, за что и поплатился жизнью. Добавим рисунок Паоло Серва, который скорее всего послужил эскизом для гобелена. Вот как все складывается. И не видеть этого может только круглый дурак.

И что теперь? Надо разбираться с Учелло и, если он жив, найти его. В конце концов, в этом и состоит задание. Скорее всего это опасно, но до поры до времени он не станет выдавать своих подозрений. Пусть все думают, будто Мерсер поверил в смерть Учелло. Просьба разрешить ему зайти в мастерскую и посмотреть гобелен могла вызвать подозрения. Поэтому он сейчас здесь. И Адриане он не намерен что-либо объяснять, пока не выяснит, какую роль она во всем этом играет. Сейчас главное – посмотреть на гобелен и сравнить с рисунком Паоло. Где-то здесь, в палаццо, скрыта разгадка тайны Джано Учелло и причины гибели Больдеска.

Выйдя из чулана под лестницей, Мерсер обнаружил, что темнота в помещении не полная. Слабый свет сочился из окна, выходящего на канал, кроме того, где-то в самом верху горела тусклая лампочка. Мерсер осторожно двинулся по галерее и остановился. Со стороны лестницы, ведущей вниз, в центральный зал, послышались шаги. В конце галереи кто-то двигался, светя себе фонариком. Мерсер быстро скользнул по лестнице наверх и замер. Перед ним вырисовывалась большая дверь, слева – окно, справа – темный коридор.

Свет фонарика возник внизу у подножия лестницы. Мерсер спрятался за штору. Через неплотно закрытое окно приятно обдавало легким ветерком. Мимо с шипением по каналу проплыл речной трамвай, похожий на светящееся насекомое. Шаги стали громче, кто-то приближался. Вот он остановился у окна, откашлялся и двинулся дальше. Скрипнула дверь.

– Вы здесь? Почему? – донеслось до Мерсера.

– Тот же самый вопрос я мог бы задать и тебе, – раздался усталый голос из комнаты. – Входи и закрой дверь.

Снова скрипнула дверь, и стало темно. Мерсеру было любопытно, о чем говорят люди. Любопытство стало его профессиональной привычкой, и он не стыдился ее.

На этом этаже снаружи вдоль здания располагался узкий балкон. Декоративный, но человек на нем поместиться мог. Мерсеру было достаточно перелезть, а там через пять шагов было другое окно. Шторы задернуты, и заглянуть в комнату он не мог. Зато слышно было все прекрасно.

– Кто именно приедет, я не знаю. В сообщении просто сказано, что встреча назначена в «Орфее» в субботу примерно в шесть часов.

Мерсер решил, что это говорит человек с фонариком.

– Хорошо, в шесть так в шесть, – произнес усталый голос. Теперь в нем звучали властные нотки. – Налей себе бренди и перестань хмуриться.

Пришедший, видимо, выпивал, потому что они молчали. До Мерсера доносились какие-то неясные шумы.

– А этому что здесь понадобилось? – раздраженно произнес первый.

– Я как раз собирался его спросить перед твоим приходом. Кстати, зачем ты явился?

– Захотел и явился. – Первый неожиданно рассмеялся. – Мне ведь скоро предстоит уйти отсюда навсегда. Почему бы перед этим не посмотреть готовую работу? Ведь я к ней тоже имею отношение. На это уйдет несколько минут.

Мерсер слушал и удивлялся. Голос был знакомый. Он определенно где-то слышал его. Интонации трудно было перепутать.

– Это Адриана тебе сообщила, что работа закончена?

– А кто же еще, синьор? Она рассказывает мне все.

– Надеюсь, ты ей все не рассказываешь? – Человек едва сдерживал раздражение. – Впрочем, довольно. Конечно, ты имеешь право взглянуть на работу, сделанную по твоему эскизу. Но у тебя пять минут. Я буду ждать у себя.

В комнате раздались шаги. Мерсер отпрянул от окна и двинулся вдоль балкона. Когда он снова занял свое место за шторой, эти двое вышли из комнаты и находились у подножия лестницы. Он чуть раздвинул шторы, но разглядеть ничего не сумел. Только темные силуэты. Блеснул луч фонарика, и наступил мрак.

Мерсер стоял, прислушиваясь к тишине и размышляя. Значит, в мастерскую отправился человек, по эскизу которого соткали гобелен. Его надо непременно увидеть, остальное не важно.

Он неслышно двинулся по анфиладе залов, держась ближе к окнам, вытянув руки, чтобы не натыкаться на мебель. Остановился у входа в большой зал с восковыми фигурами в костюмах XVIII века. Проникающий снаружи бледный свет не освещал их. Мерсер мог лишь догадываться, как выглядят фигуры, удивленно застывшие при его появлении. Не до конца сложенный веер в руке графини, рука, прикоснувшаяся к драгоценному кулону, другая с зажатой перчаткой.

Мерсер улыбнулся и двинулся вперед, осторожно обходя фигуры. Пока это ему удавалось. Он уже достиг постамента с балдахином в конце зала, когда под дверью мастерской возникла полоска света. С шумом повернулась дверная ручка. Мерсер остановился, шагнул к постаменту и пошатнулся, запутавшись в балдахине. Он вытянул руку, пытаясь сохранить равновесие, и в этот момент открылась дверь мастерской. Руки Мерсера скользнули по спине знатной дамы, коснулись ее воскового лица. Она мягко покачнулась в его сторону, зашуршав складками своего парчового одеяния. Он с трудом удержал ее от падения, но шум наверняка скорее всего услышал человек, стоящий в дверном проходе.

Мерсер задержал дыхание и застыл, напрягшись так, что заболели мускулы. С канала донесся возглас гондольера, похожий на крик морской птицы, затем шум винта моторной лодки, вспенивающий воду недалеко от террасы палаццо. Мерсеру казалось, будто громче всех слышно биение его сердца. Вышедший из комнаты человек стоял, его шаги стихли.

Мерсер наконец отпустил знатную даму и осторожно двинулся вперед. Что-то упало на пол. Он развернулся и сумел в полумраке разглядеть лицо девушки, которая, кокетливо улыбаясь, предлагала ему поднять веер, который он выбил из ее руки. Но у Мерсера на это не было времени. Он медленно продвигался вперед, а эти чертовы фигуры начали над ним подло подшучивать. Вначале ему заступил дорогу хмурый щеголь. Вскоре протянул табакерку с нюхательным табаком какой-то вздорный старик. А потом он уперся в карточный стол, смутив сидящее за ним общество.

Неожиданно раздался детский голос:

– Всем добрый вечер. Я пришла сюда всего на пять минут. Чем бы вы желали заняться? Сыграть в карты, потанцевать или спеть?

На мгновение Мерсеру показалось, будто у него начались слуховые галлюцинации. Тем временем девочка продолжила:

– Графиня предпочитает танцы? Если так, то…

В струящемся из окна сером свете он разглядел Нинетту. Она сделала реверанс графине, раскрыла веер и, негромко напевая, начала танцевать. По-детски, но довольно изящно.

Мерсер знал, что малейший шум или движение повергнет ее в ужас. Но где-то в этом зале должен находиться человек, лицо которого непременно надо увидеть. Пока Нинетта танцует, он не уйдет. А это не пять минут, может, и все пятнадцать. Нужно попробовать. И Мерсер решил даже не скрываться. Да, придется объяснять свое присутствие, но зато он увидит лицо автора эскиза к гобелену. Хорошо бы во время танца Нинетты успеть добраться до выключателя и, когда она уйдет, включить свет.

Мерсер стал бесшумно двигаться вдоль стенки. На пути возникали фигуры, мебель, подставки с вазами и бюстами. На фоне пения Нинетты шум, который он создавал, слышен не был.

В самом дальнем углу зала путь ему преградила группа фигур. Он начал их обходить, вытянув руки. Правая коснулась одежды, двинулась наверх и… Мерсер в ужасе замер, обнаружив, что его пальцы прижаты к щеке мужчины. Не из воска, а живого. Отступать было поздно. Мужчина повернулся, и на Мерсера пахнуло чесноком. А через мгновение он получил сильный удар по голове и повалился навзничь. Падая, услышал крик Нинетты.

Мерсер очнулся лежа на изящном диване из красного дерева с инкрустациями из слоновой кости, но подушка под головой была неудобная, жесткая, с золотым шитьем. Он сел, потер затылок и замер, увидев стоящих перед ним троих мужчин. Двое были ему знакомы – Минелли и его постоялец – морской офицер Лонго. Минелли обнимал за плечи свою племянницу Нинетту, которая испуганно смотрела на Мерсера. Он улыбнулся ей, но выражение ее лица не изменилось. Зал был ярко освещен, восковые фигуры не обращали внимания на присутствующих.

Третий подошел и протянул ему стакан воды. Он был старый, худой, но, несомненно, аристократ. Это чувствовалось даже в жесте, когда он протягивал Мерсеру стакан. Он был в вечернем костюме, на манжетах рубашки блеснули бриллиантовые запонки. Забирая стакан, заговорил, и Мерсер сразу узнал голос:

– Я жду от вас объяснений. Но прежде промокните, пожалуйста, порез на лбу. Не хочу, чтобы вы запачкали мои подушки. Они антикварные. У вас есть чем?

– Да, – ответил Мерсер, вытаскивая носовой платок. – А вы граф Бориа?

– Вы не ошиблись.

– А я Мерсер. Ваш служащий, Минелли, меня знает.

– Это мне известно, мистер Мерсер, но не объясняет вашего здесь присутствия.

– Пусть он лучше объяснит это в полиции! – отрывисто бросил Лонго.

– Надо будет, вызовем полицию, – строго произнес граф. – А пока я хочу выслушать его.

Мерсер нащупал в кармане сигареты. Очень хотелось курить. Они молча за ним наблюдали. Минелли и Лонго хмуро, граф Бориа улыбаясь.

Придется выкручиваться, хотя они все равно не поверят.

– Вечером я пришел сюда, чтобы пройтись по галерее. Минелли в это время за столом отсутствовал. А я побродил полчаса, а потом присел на стул у окна и заснул. Видимо, очень устал, много находился за день. Проснулся, кругом темно. Стал искать кого-нибудь, чтобы меня вывели. Увидел свет под дверью мастерской, но прежде чем я туда добрался, он погас. Слышал, как оттуда кто-то вышел. Я собирался окликнуть его, но человек повел себя странно. Осторожно двигаясь вдоль стены, скрылся в темноте. Вскоре появилась Нинетта, начала петь и танцевать. Я притаился, не хотел пугать ее. Искал выключатель, чтобы включить свет, и столкнулся с кем-то, кто меня оглушил.

– Забавная история, – усмехнулся Лонго.

– Помолчите, лейтенант. – Граф посмотрел на Мерсера. – Вы уверены, что тут кто-то находился? Дело в том, что по ночам в палаццо бродят привидения. А вы спали, так что…

– Но в мастерской горел свет, я видел, и потом… – Мерсер коснулся ссадины на лбу.

Граф улыбнулся.

– Ударило вас вот это, мистер Мерсер. – Он поднял с пола бронзовый бюст. – Гольдони, наш выдающийся драматург. Его называют Ноэлом Кауардом[1] своего времени. А было все так: Нинетта закричала, мы с Лонго находились неподалеку и пришли. Вы лежали у постамента, рядом валялся бюст. Вам повезло, удар получился скользящий. А то мог бы убить. – Граф обратился к Минелли: – Отведите девочку домой и следите, чтобы она больше не ходила в эту часть галереи. Особенно вечером. И обойдите территорию, Лонго вам поможет. Мистер Мерсер говорит о каком-то человеке, может, к нам действительно забрался какой-нибудь вор? Проверьте.

– Нечего проверять! – бросил Лонго. – Я не верю в россказни этого человека. – Он кивнул на Мерсера. – Его нужно обыскать.

Тот улыбнулся:

– Обыскивайте. Ищите у меня в карманах ценный фарфор. Впрочем, можете вызвать полицию. Я не возражаю.

Мерсер увидел, что Лонго помрачнел. Граф коснулся его руки.

– Напрасно вы так, лейтенант. Мистер Мерсер не похож на грабителя, и я уверен, ему можно доверять.

Лонго пожал плечами и последовал за Минелли. Мерсер встал.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. – За спиной графа находилась дверь в мастерскую. Если шанс увидеть Паоло Серва упущен, то, может, удастся посмотреть на гобелен. – Уверяю вас, я видел человека в этом дверном проходе. – Он двинулся в сторону мастерской. – Давайте заглянем, вдруг он еще там.

Граф последовал за ним.

– Хорошо. Хотя я уверен, что мастерская пуста. Вы просто столкнулись с бюстом Гольдони.

– В мастерской горел свет. Я не мог ошибиться.

Гобелен был уже закончен. В комнате пахло какой-то химией. Из крана в углу в раковину капала вода.

– Здесь никого нет. – Граф рассеянно скользнул взглядом по гобелену.

– Кажется, да. – Мерсер остановился. Стало ясно, что гобелен выполнен по эскизу Паоло Серва. Были, конечно, расхождения в деталях, но несущественные. Это работа Паоло Серва. Не исключено, что и ссадина на лбу Мерсера тоже его рук дело.

Он невольно залюбовался работой. Там присутствовали те же твердые линии, что и на рисунке, подаренном ему в Мираве бывшим мэром Креспи. Замечательная райская птица и все остальное.

– Это надо смотреть днем, – произнес граф. – Электрический свет искажает цвета. Однако вы убедились, что мастерская пуста.

Они вернулись в зал восковых фигур, откуда граф повел его к выходу.

– Мистер Мерсер, надеюсь, вы не возражаете воспользоваться моим личным выходом? Минелли парадную дверь уже запер, а идти его искать нет смысла.

Они поднялись по лестнице в кабинет графа.

– Вы бледны, мистер Мерсер. Выпьете бокал вина? – Бориа поднял графин.

Пока они пили, граф разглядывал Мерсера, вспоминая, что́ о нем известно. Частный детектив, неудачник, потрепан жизнью, фактически инструмент, который люди покупают, когда требуется. Человек без принципов, иначе бы не занимался подобной работой. Человек, чью преданность можно купить за деньги. Такого не составит труда убрать, если он станет помехой.

– Кто сделал эскиз для гобелена? – спросил Мерсер.

– Надо спросить у синьорины Медова. Она у нас заведует производством. Интересная вещь, правда? Напоминает картину Руланта Сарвея «Пейзаж с птицами», которая, по-моему, находится в Музее истории искусств в Вене.

Зазвонил внутренний телефон на столе. Граф снял трубку, поговорил, затем повернулся к Мерсеру:

– Это Минелли. Они обошли весь палаццо, посторонних нет.

Мерсер кивнул:

– Наверное, мне почудилось.

Граф улыбнулся и, сняв с вешалки плащ, двинулся к дальней стене кабинета, обшитой, как и остальные, темными ореховыми панелями.

– Как долго вы пробудете в Венеции?

– Неделю, может, чуть дольше.

Граф нажал на стене одну из резных розеток, и открылась дверь. Поймав взгляд Мерсера, он пояснил:

– Раньше это был тайный вход, а теперь я им пользуюсь вечером, чтобы не беспокоить Минелли.

Когда они вышли, граф включил свет на лестнице и запер дверь на засов. Затем они спустились по винтовой каменной лестнице и через сводчатую дверь внизу попали в небольшой обнесенный стеной сад, а оттуда к причалу. Перед ними открылся Большой канал и соединенный с ним другой, поменьше. К причалу сразу подошла гондола.

– Я отправляюсь на ту сторону, – произнес граф. – Вас подвезти?

Мерсер покачал головой:

– Спасибо, не нужно.

Он распрощался с графом, проводив взглядом гондолу.

«Разумеется, по голове меня ударили с ведома графа. Не исключено, что это сделал Серва, вернее, Учелло, потому что это один и тот же человек. Что их связывает? Учелло на него работает? Фальшивые деньги или подделка картин? Нет, маловероятно. Тогда что?» Мерсер сплюнул в канал, разозлившись. Впервые за день.

Через площадь Святого Марка он направился к Розе. На ярко освещенной площади было многолюдно. Вокруг резвились дети. В какое время они ложатся спать здесь, в Венеции? Куда смотрят родители? Площадь казалась вырезанной из золотистой и зеленой фольги, а колокольня Кампанила напоминала гигантский палец, острым ногтем впивающийся в темное небо.

Роза, как обычно, полулежала в шезлонге и слушала радио. Подняла руку, чтобы Мерсер молчал, кивнула на бутылку на столике. По радио читали стихи. Мерсер налил себе вина, закурил, наблюдая за Розой. Она всегда была неравнодушна к поэзии. Вот и сейчас глаза закрыты, губы шевелятся. Все это выглядело глупо. Десять лет назад редкий мужчина отказывал себе в удовольствии побывать в ее постели, если приглашали. Теперь же… достаточно было посмотреть на выглядывающие из-под пуховика ее толстые ноги, как желание пропадало.

Передача закончилась, Роза выключила приемник.

– Это был Уго Фосколо, один из моих любимых.

– Мне понравился его голос.

– Мой мальчик, ты невежда. Фосколо давно умер. А стихи читал другой поэт, Мадео Нерви. Кстати, скоро он приезжает в Венецию на фестиваль искусств. Я пойду его послушать. Ты можешь составить мне компанию.

– Обязательно, если останусь здесь.

Роза внимательно посмотрела на него.

– Примерно час назад тебя кто-то основательно стукнул по лбу. Кровь недавно засохла.

– Я ударился о стенку.

– При твоей работе подобное иногда случается.

Мерсер встал с бокалом в руке, обошел комнату. Остановился у окна, провел пальцем по ставне.

– Ты узнала что-нибудь об Адриане Медова?

– Кое-что.

Розе было неприятно, что он ни о чем не рассказывает, а только спрашивает. Впрочем, она и сама ничего знать не хотела. Просто Мерсеру было бы легче, если бы он открылся. Но самое главное, и это ее удивляло, – она немного ревновала. Странно, но ревность доставляла ей удовольствие. Значит, жизнь не кончена, и где-то внутри тлеет огонек.

– Так давай же, я слушаю.

– Ей двадцать девять. Родилась в Потенца, на юге Лукании. Приехала в Венецию в тридцать девятом, вместе с двумя сестрами. Помог граф Бориа, у него там поместье. Ты о ее сестрах знаешь?

– Да. А зачем граф их сюда привез?

– Наверное, чтобы ткали гобелены. Граф давно занимается данным промыслом.

– Она замужем?

– Когда речь идет о девушке, это первое, что тебя обычно интересует. Нет, не замужем. И вообще, насколько я поняла, сейчас у нее нет мужчины.

– У нее был мужчина, но давно, во время войны. Тот самый Джано Учелло.

– Видимо, они тихо встречались, чтобы никто не знал. Твой Учелло, похоже, ночная птица. Услышать можно, но увидеть – очень редко. Кстати, что-нибудь новое ты о нем выяснил?

– А что может быть нового, если он погиб?

– Твой клиент мертв, а ты все не угомонишься. В чем дело?

– А что удалось выяснить Бернардо?

Роза достала откуда-то листок, протянула Мерсеру.

В середине списка значились две фамилии, точнее, прозвища, которые были ему известны. Гуфо и Моретто.

Роза со значением посмотрела на Мерсера.

– Эти два типа самые опасные. Не связывайся с ними. И вообще, посиди спокойно несколько дней, пока я тебе что-нибудь не подыщу.

– Я могу подыскать себе сам.

– Не хотелось бы только, чтобы это место было на дне канала.

Он вскинул голову.

– Ты еще что-то узнала?

– Лишь то, что тебя допрашивали в полиции относительно Валентино Грандини, которого выловили из канала.

– Ну, в этом смысле за меня беспокоиться не надо. Я же твой ученик.

– К сожалению, не самый успешный.

Мерсер рассмеялся. Подошел, протянул Розе руку.

– Я пришел пригласить тебя на ужин. Так что, вставай, одевайся.

Глава 9

Перед палаццо Бориа у питьевых фонтанчиков – такие разбросаны по всей Венеции – играли дети. В кафе, где сидел Мерсер, громко работал приемник. Диктор нудно рассказывал что-то про план Маршалла для Италии, какие он несет ей блага. Справа три бизнесмена за столом с заговорщицким видом обсуждали цены на шелковые ткани. Среди детей находилась и Нинетта.

Когда дети стали расходиться по домам, Мерсер проводил взглядом девочку, поднимающуюся по ступеням палаццо, продолжая думать об Адриане. Разговор, подслушанный в галерее, породил сомнения. Учелло наверняка жив, и Адриана знает об этом. Тогда в гондоле она ему солгала. Конечно, всему можно найти объяснения. Может, она как-то от него зависит и не знает, чем он на самом деле занимается. Адриана призналась, что они когда-то были близки, но это не означает, что их отношения сохранились. Мерсеру подобная версия нравилась больше остальных. Но нужно проверить, убедиться. Его интересовала только она, а на Учелло ему было плевать. Работу можно считать законченной. Чтобы отчитаться перед Гевлином Фрере, материала достаточно. Надежда, какая вспыхнула в нем тогда в гондоле, ослабла, однако пока не исчезла. Теперь все решит разговор с Адрианой.

Она спустилась по ступеням палаццо и двинулась через площадь. Мерсер расплатился с официантом и последовал за ней.

Около арочной колоннады, с которой начиналась площадь, Адриана свернула налево, миновав почту. Мерсер зашел за угол и увидел ее, входящую в дверь. Он шагнул к каменной балюстраде, закурил. В одном из номеров отеля неподалеку был включен патефон. Из открытого окна доносился томный голос певца, жалующегося на одиночество. Сейчас песня была созвучна настроению Мерсера. Он швырнул окурок в канал и направился к двери.

На узкой лестнице пахло чесноком, кошками и табачным дымом. Мерсер медленно поднимался, читая таблички на дверях. Со стены лестничной площадки кто-то неаккуратно содрал предвыборные плакаты, оставив обрывки фраз: «Христианские демократы», «Коммунистическая партия», «Итальянские рабочие». Ее фамилия значилась на дверной табличке верхнего этажа. Синьорина Адриана Медова. На площадке располагалась только одна квартира. Мерсер нажал кнопку звонка. Адриана открыла, хмурая, недовольная, что ее отвлекли от домашних дел. На плече купальное полотенце, ноги в мягких кожаных тапочках.

– Добрый вечер, – произнес Мерсер.

Ее лицо прояснилось.

– Здравствуйте.

Он смотрел на нее, и на мгновение в его воображении возникла новая жизнь, в которой он легко взбегал по лестнице, нетерпеливо жал кнопку звонка, дверь распахивалась, и к его губам приникали ее нежные губы.

– Как вы узнали, где я живу?

– Я следовал за вами от палаццо. Мне надо поговорить.

– Конечно. – Адриана закрыла за ним дверь, они прошли в гостиную. – Посидите здесь, пожалуйста. – Она кивнула на кресло. – Я сейчас.

Адриана быстро взяла с дивана шелковые чулки и вышла. Мерсер понял, что она собиралась принять ванну, и представил: Адриана вошла в квартиру, опустилась на диван, сбросила туфли…

Комната была длинная, узкая, несколько кресел, диван. Высокие окна. Дверь на лоджию открыта, видны вьющиеся растения, металлические поручни, а дальше пятно темнеющего неба и отблески города. Здесь были три двери. Одна в ванную, а две другие, наверное, в спальню и кухню. На столике рядом с диваном стопка книг. Мерсер наклонился, чтобы прочитать названия, но тут вошла Адриана. Села в кресло, закурила. Он тоже.

– Я ездил в Мираве. В Италии есть города красивее.

Она улыбнулась.

– Но вы довольны поездкой?

– В общем, да. Но кое-что оказалось для меня неожиданным.

Он наблюдал за ней, но не заметил в лице изменений.

– О чем вы?

Адриану не удивил его приход. Граф Бориа рассказал об инциденте в палаццо и посоветовал быть осторожной с ним, если придет.

– Может, нам следует быть искренними друг с другом?

– Я рассказала вам что знала.

Он уловил в ее голосе нервные нотки и с трудом подавил в себе желание погладить руку Адрианы и успокоить.

– Скажите, почему вам нужно, чтобы я поверил, будто Джано Учелло мертв?

– Он действительно умер.

Мерсер покачал головой.

– Тогда в гондоле я вам поверил, но теперь… – Он замялся. – Мне известно, что он жив и находится в Венеции. Разумеется, вы об этом прекрасно осведомлены.

– Джано Учелло умер. Погиб под обломками отеля.

Мерсер встал.

– Меня интересует не Джано Учелло, а вы. Вот почему я с вами откровенен. А вот вы со мной нет. Что вам мешает? Мне важно знать, чем держит вас этот человек, а может, и кто-то еще. Я подозреваю, что вы многого не знаете, насчет Учелло и его занятий. А Больдеска? Кем он был для вас?

– Никем.

Мерсер вытащил бумажник и положил ей на колени фотографию.

– Это было при нем в тот день, когда мы встретились.

Адриана мельком взглянула на фотографию и вернула обратно.

– Единственное, что его всегда интересовало, – это вино и женщины. Я понятия не имею, откуда у него моя фотография. Вероятно, украл.

Мерсер помолчал.

– Я знаю, что за Учелло числится несколько серьезных преступлений. Наверное, вам это неизвестно. Так что подумайте, следует ли его покрывать. Учелло жив, а Больдеска мертв.

– Ошибаетесь. Граф Бориа только что получил от него письмо. Из Милана.

Адриана говорила это искренне, Мерсер не сомневался. Она верила, что Больдеска жив.

– Он мертв, – повторил он.

– Нет. – Она встала с кресла, подошла к окну.

– Его тело выловили из канала Рио-дель-Гречи на следующее утро после нашей встречи. Меня по этому поводу допрашивали в полиции и заявили, что его зовут Валентино Грандини.

– Это ошибка. Я уверена.

– Нет.

– Тогда почему они не сообщили в галерею?

– Потому что я не сказал им, что он там работает под фамилией Больдеска.

Адриана пожала плечами:

– Извините, но я не верю в то, что вы рассказали о Больдеска.

Мерсер махнул рукой.

– Ладно, можете не верить, если так спокойнее. Но я пришел к вам с другой целью. Меня не интересуют ничьи тайны. Единственная цель – помочь вам.

Неожиданно она рассердилась:

– Мне не нужна ваша помощь. Учелло погиб. Больше мне о нем ничего не известно.

Мерсеру стало ясно, что она хочет, чтобы ее оставили в покое. Но как это сделать, если она ему нужна? Он чувствовал, что между ними возникла какая-то липкая паутина непонимания и недоверия, сквозь которую необходимо продраться.

– Поймите, меня не интересует Джано Учелло и все, что с ним связано, – произнес Мерсер. – Я много лет занимаюсь расследованиями, это моя профессия, так что ничего для себя нового я бы все равно не открыл. Проблема в ином. Подобная работа… ну, то, чем я занимаюсь, делает человека циником. Но и ему, этому цинику, поверьте, хочется душевного тепла. Он тоскует. Встреча с вами пробудила во мне надежду. Я подумал, что может быть… – Мерсеру хотелось, чтобы Адриана бросилась ему на шею, а она вместо этого, расширив глаза, шагнула назад. – Боже, – воскликнул он, – не смотрите на меня так! Разве вы не понимаете, о чем я говорю?

Страх в ее глазах исчез. Адриана смотрела на него теперь по-новому, поскольку даже если мужчина женщине совершенно безразличен, все равно ей приятно сознавать, что ее любят. Теперь ей захотелось разглядеть внимательнее, какой он. Раньше она этого не замечала. Густые рыжеватые волосы, правильные черты лица, опрятен, хотя одежда поношена, пальцы длинные, как у пианиста или скрипача, ногти ухоженные…

– Вы зря тратите на меня время. Пожалуйста, не приходите сюда больше.

Мерсер грустно усмехнулся.

– Время – это единственное, что я могу тратить.

Он приблизился к ней, заглянул в лицо.

– Когда вы спросили меня в гондоле, уеду ли я из Венеции, это было потому, что вам не терпелось, чтобы я исчез?

– Да. Тут вам нечего делать.

После его ухода Адриана постояла немного в задумчивости, затем направилась в спальню. Задержалась на пороге, протянув руку к выключателю.

– Не надо, – раздался мужской голос. – Я зажгу настольную лампу.

– Джано… ты здесь? – негромко вскрикнула она.

Лампа осветила толстый ковер, дорожные часы в серебряном корпусе на столике, узоры на покрывале.

– Да, дорогая, жду тебя. – Он тихо рассмеялся.

Когда она подошла к постели, он поймал ее руку.

– Иди ко мне.

– Тебе не следует приходить так рано.

– Как известно, любящие мужчины за часами не следят. К тому же наш друг Мерсер явился сюда без приглашения.

– Ты слышал, что он говорил?

– Да.

– И насчет Больдеска тоже?

Он шумно вздохнул:

– Перестань об этом думать, дорогая. Мерсер хотел, чтобы ты растерялась и сболтнула лишнее.

– Но ведь Больдеска жив?

– Адриана, что с тобой? Неужели ты поверила в эту ложь? Кому нужно убивать Больдеска? Не беспокойся о нем. Он в Милане.

– Я не о нем беспокоюсь, Джано, а о нас с тобой. Сколько это будет еще продолжаться?

– Потерпи, дорогая. Осталась неделя, потом я уеду, а вскоре ты последуешь за мной. И мы начнем новую жизнь. – Он погладил ее руку. – А пока будем встречаться вот так.

Адриана перебирала его пальцы, вглядываясь в них. Длинные, тонкие, беспокойные пальцы художника. Ногти грязные, обломаны. У Мерсера руки другие… Осознав, что она думает об этом, Адриана исступленно прижала его руку к груди.

– Ты удивлена, что Мерсер влюбился? – спросил он.

– Я его не понимаю, – ответила она. – Этот человек для меня загадка.

– Да забудь ты о нем! Бориа сделает все как нужно. Этот тип что-то бормотал о том, что я жив. Наивный глупец. Я давно умер, похоронен в Мираве, и нечего тревожить мой покой. Ладно, хватит.

Он увлек ее на постель и жадно впился губами в губы. Адриана негромко вскрикнула, прижавшись щекой к его щеке, щетина была колючая, а затем, забыв все свои страхи, обвила руками шею, погрузив пальцы в густые темные волосы.

Глава 10

Теперь его в Венеции ничего не держало. Утром он позвонил Розе и сообщил, что уезжает. Кроме нее, он решил попрощаться с Минелли и Нинеттой. Из всех новых знакомых они были самые симпатичные. К тому же Мерсер хотел как-то загладить инцидент в палаццо.

В кармане у него лежала шоколадка и «волшебный шарик». Сидя на каменной скамье на набережной Савони, он вытащил его и встряхнул, наблюдая, как над площадью закрутились белые снежинки. Забавно, что все это происходило на фоне ослепительно-голубого неба. Мерсер закурил, вглядываясь в лагуну.

Мимо отеля «Даниелли» проплывал великолепный белый красавец лайнер. По сравнению с его громадой палаццо и церкви на берегу казались детскими игрушками. Мимо собора Сан-Джорджио на пути к острову Лидо проскользила красно-желтая баржа с рекламой кока-колы, вдали виднелись стоящие на якоре четыре итальянских корвета. В этом городе времена и эпохи были перемешаны. Официант приносит вам чинзано из подвала кафе, где когда-то хранились греческие вина и масла, которыми наполняли амфоры дожей. Пыль пятисотлетней давности соседствует с пылью на новых бутылочных пробках, под которыми находятся вкладыши с билетами. Кому-то достается выигрыш – «Фиат» или мотоцикл «Веспа». Но это везучим. А Мерсеру никогда не везло. Он продолжал надеяться, фантазировать, что удача где-то здесь, близко, стоит только протянуть руку. Но она всегда ускользала от него. Как сейчас Адриана. Он погрустнел, зная, что горечь поражения исчезнет не скоро. В ушах звучал ее голос: «Тут вам нечего делать». Она права. Действительно нечего, черт побери. И главное, если разобраться, какие у него имелись причины для надежды? Да никаких. Он просто сам себя обманывал. Конечно, можно было утешать себя мыслью, что ему наплевать. Уедет и обо всем забудет. Что касается Учелло, так для клиента Гевлина Фрере в любом случае лучше знать, что тот мертвый.

Мерсер вздохнул и выбросил окурок. В этот момент сзади подошли двое и устроились рядом на скамейке. Сели по обе стороны от него, достаточно близко, чтобы не возникло иллюзии, будто это случайно. Гуфо справа, Моретто слева. Громила смотрел вдаль, не обращая внимания на Мерсера. Гуфо наклонился и произнес:

– Мои поздравления, синьор.

– С чем?

– У меня для вас подарок.

– Но мой день рождения не сегодня.

Гуфо рассмеялся:

– Люди получают подарки по разным причинам. – Он поправил очки в роговой оправе. – Вот. – На колени к Мерсеру упал плотный конверт.

– Это от вас?

– Нет, синьор. К сожалению, я не знаю, от кого. Мне поручено передать. Надеюсь, вы сами догадаетесь.

Мерсер открыл конверт. Там лежала толстая пачка купюр по тысяче лир. Он поймал себя на мысли, что радости при виде денег не испытывает. Странно при его положении. Гуфо прищелкнул языком.

– Вот видите, синьор, ваши знакомые не поскупились.

– К этому что-то прилагается? – спросил Мерсер.

– Да. – Гуфо протянул ему небольшую папку. – Здесь билет в вагон первого класса до Парижа, который отходит сегодня в шесть часов вечера. Что касается меня, синьор, то я разочарован. Вы совсем не заслуживаете таких денег. Мы с Моретто взялись бы уговорить вас покинуть Венецию и за четверть этой цены. Поразмялись бы немного, и вы бы уехали как миленький.

– Я уеду.

– Кто бы сомневался, синьор. Любой на вашем месте непременно поступил бы так же.

Гуфо поправил очки, широко улыбнулся и двинулся прочь, Моретто засеменил следом. Мерсер дождался, когда они скроются из виду, и поднялся, чтобы направиться к палаццо Бориа.

Деньги оттуда, он был уверен. Его любознательность им надоела, и они решили, что дешевле откупиться. Тем более что для графа это небольшие деньги. Ведь неизвестно, что он накопает про Больдеска и Учелло, может вмешаться полиция, а шум им совершенно не нужен. В общем, они решили заплатить, чтобы Мерсер уехал из Венеции. Были уверены, что он не откажется. Не исключено, что к этому имеет отношение Адриана. Вероятно, она и предложила, чтобы от него откупились. Как бы в качестве компенсации за его разочарование относительно их отношений. Мерсер усмехнулся. Однако деньги в кармане. Как с неба свалились, тем более что он все равно собирался уехать. Им бы подождать дня два, и не нужно было бы тратиться. Хорошо, что они не стали ждать. На эти деньги он продержится, пока не найдет работу.

В палаццо за столом сидел незнакомый служащий. Оказывается, у Минелли сегодня выходной. Но Мерсер их быстро нашел, его и Нинетту, во внутреннем дворике, где он уже побывал, когда пользовался личным выходом графа. Минелли кормил голубей. Нинетта возилась в строительном песке, прокладывала там ходы, которые украшала морскими раковинами и веточками мимозы.

Минелли держался скованно. Видно, ему досталось за то, что он допустил присутствие Мерсера в галерее в неурочное время. Он бросал зерна голубям, не глядя на детектива. На известие об отъезде отреагировал кивком. Нинетта приняла подарки Мерсера, но как-то вяло, без восторга. Поблагодарила и сразу занялась своими делами.

– Не принимайте ее поведение близко к сердцу, синьор, – произнес Минелли. – Она живет в своем придуманном мире. Но не сомневаюсь, сегодня девочка заснет с вашим шариком в руках. – Он подбросил голубя в воздух.

– В детстве, когда я занимался голубями, – сказал Мерсер, – много неприятностей доставляли коршуны. Они охотились на моих птиц. Здесь такое случается?

– Редко, синьор.

Было ясно, что ему не терпится, чтобы Мерсер поскорее ушел, что тот и сделал, подавив разочарование.

Перед ланчем провел час в баре отеля «Адриатико», где выпил больше, чем обычно. Потом лег на кровать, пытаясь заснуть, но не получалось. На душе было неспокойно, словно что-то случилось, а он не мог сообразить, что именно. Вскоре понял. Оплачивая счет в отеле, Мерсер вначале сунул руку в карман, где лежал конверт, но передумал и полез за бумажником, где находились его деньги.

Мерсер заснул, думая об этом.

На вокзал он явился за двадцать минут до отхода поезда. В зале ожидания остановился у киоска, чтобы купить журнал и сигареты. Повернулся и чуть не столкнулся с Гуфо. Тот уставился на него, щурясь за стеклами очков. Глядя на него, трудно было вообразить, что этот человек хладнокровный убийца.

– Пришел сказать вам до свидания, синьор, – произнес он, шагая вместе с Мерсером к выходу на перрон.

– А заодно убедиться, что я уехал?

Гуфо пожал плечами:

– Синьор… поверьте, я пришел, потому что вы мне нравитесь. И если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, обращайтесь без всякого стеснения. Мало ли как сложатся обстоятельства. Я говорю по-французски и по-немецки, и меня здесь в Венеции ничего не держит.

– Значит, у вас тоже трудно с работой?

– Такие люди, как мы с вами, синьор, не могут давать объявления или ходить на биржу труда. В общем, когда понадобится, вспомните обо мне. – Они стояли у выхода к поездам. Мерсер достал билет. – Письмо присылайте на адрес Гостини, – продолжил Гуфо. – До свидания, синьор, счастливого пути. – Он протянул руку для пожатия, но Мерсер, будто не замечая ее, вышел на перрон. Двинулся к своему вагону, затем обернулся и вскинул руку. У него и так было муторно на душе, а от общения с этим человеком стало еще хуже.

В купе с ним ехала молодая английская пара. Оба говорили громко, раскованно, как всегда англичане среди аборигенов, которые не понимают их языка.

– Ты не считаешь, дорогая, что мы поскупились и не купили Марте перчатки в том маленьком магазинчике рядом с отелем?

– Чепуха, мой ангел. Шарф ей понравится не меньше, а мы на этом сэкономили по крайней мере тысячу. У нас и так денег в обрез. Едва хватает на еду и поезд. Неужели ради подарков родственникам мы должны голодать? И потом, в счете за отель они что-то напутали. У меня получилось на пятьсот лир меньше.

Мерсер откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, пытаясь их не слушать. Получалось плохо. Они говорили высокими голосами, что сильно раздражало. В его голове звучали и другие голоса. Холодный тон Адрианы: «Я понимаю. Но вы зря тратите на меня время. Пожалуйста, не приходите сюда больше». Голос Гуфо: «Такие люди, как мы с вами, синьор, не могут давать объявления или ходить на биржу труда». Значит, ставит Мерсера на одну доску с собой. Вот до чего он докатился. Мерсер пошевелился, и в кармане хрустнули купюры. Да так громко, что он вздрогнул. Мерсер вышел в коридор. Почему этот чертов поезд до сих пор не отходит? Ему хотелось поскорее убраться отсюда. Работа закончена. Теперь здесь нечего делать. Но как избавиться от осознания того, что превратился в полное ничтожество? И это все понимают. Гуфо, Адриана, граф и другие видят его таким, какой он есть. Лишенным гордости жалким неудачником, которого легко можно купить. Его ведь пытались купить и прежде, но он всегда отказывался. Не изменял принципам. А вот сейчас изменил и сразу присоединился к компании таких, как Гуфо и Моретто. Но в конце концов так и должно было случиться. Рано или поздно. Мерсер должен был стать одним из них, потому что каждый день хочется есть. О том, какое его ждет будущее, страшно подумать. Убогое, ничтожное существование. Подбирать из мусорных баков на рынке полусгнившие овощи себе на суп. И настанет день, когда он закончит свой путь с ножом в спине в каком-нибудь парижском квартале.

Так что, вернуть деньги? Нелепо. Нельзя позволять воображению заходить так далеко. У него теперь есть деньги, с ними можно начать новую жизнь. Ну вернется он, и что? До Учелло все равно не добраться. И клиенту Гевлина Фрере от этого тоже не будет ничего хорошего. Они это так не оставят и примут меры.

Мерсер вошел в купе и, зажмурившись, откинулся на спинку сиденья. Англичанка рядом каркала как ворона:

– Надо было взять с собой больше денег. И не наличными, а дорожным чеком. Помнишь того человека, который предлагал тебе выгодную сделку?

– Какую сделку, дорогая? Это был наверняка жулик. Рисковать нельзя, дорогая. Ни в коем случае.

Где-то далеко в начале платформы свистнул локомотив, поезд дернулся. Мерсер поспешно встал, снял с полки свой потрепанный чемодан и направился к двери купе. Затем неожиданно обернулся и произнес с улыбкой:

– Вы не правы, мои дорогие. Рисковать можно и нужно.

С этими словами Мерсер побежал по коридору и спрыгнул на платформу в тот момент, когда поезд стал набирать ход.

Из зала ожидания он позвонил в отель, чтобы за ним оставили его номер. Затем вручил свой чемодан носильщику и велел доставить в отель. Сам он явится туда позднее. Сейчас необходимо поразмышлять. Мерсер двинулся по набережной канала в сторону площади Святого Марка. Конечно, возвращаться в свой отель глупо, но, куда бы он ни спрятался, они все равно найдут. Это вопрос времени. Об Адриане Мерсер не думал, она для него умерла.

«В конце концов, я имею право находиться в Венеции. Кто мне запретит? Может, пойти к Спадони и все рассказать ему? Но он вряд ли поверит. К тому же, что я могу ему предложить? Содержание подслушанного разговора? То, что Грандини работал в палаццо Бориа под фамилией Больдеска, о чем я прежде умолчал? Маловато для серьезного расследования. Ну допросит Спадони графа, и что? Кто такой я по сравнению с графом? Чьим словам поверит Спадони? К тому же он меня недолюбливает. Еще заподозрит, будто я веду двойную игру. У меня никогда не складывались отношения с полицией».

Размышления о Спадони заняли значительную часть пути. В итоге Мерсер решил, что в полицию не пойдет, а будет действовать на свой страх и риск. Плохо это, хорошо ли, но теперь он сам себе хозяин и способен сражаться.

Наступил вечер. В Венеции это пора особая, когда пышное великолепие неба, будто затянутого ярко-голубой шелковой тканью, вдруг на глазах тускнело. Вдоль Большого канала дул слабый теплый ветерок, и казалось, чтобы ощутить прелесть вечера, вся Венеция вышла на улицы. В воздухе витали разнообразные запахи. Сандалового дерева с мебельной фабрики, мыла, шампуня и одеколона из парикмахерских, жареного душистого стручкового перца, свежеиспеченного хлеба, готовящейся пасты, фаршированной телятины и красной кефали. Все это было изрядно приправлено табачным дымом. Колорит города изменился. Сейчас в нем преобладали серый, бледно-желтый и золотистый тона.

Мерсер вышел на площадь Сан-Анджело, где встретил синьора Орлино, зятя Адрианы. Его инвалидная коляска стояла у стены рядом с кафе. Сам он внимательно изучал афишу, извещавшую, что в воскресенье в Венеции ожидается выступление поэта Мадео Нерви, о котором упоминала Роза. Ему готовили пышный прием. Церемониальная поездка в гондоле по каналу до площади Святого Марка, где он откроет выставку пролетарского искусства. А в следующие два дня выступит с чтением стихов – своих и других поэтов.

Увидев Мерсера, Орлино развернул коляску.

– Добрый вечер, синьор! Представляете, какое невезение? Я давно мечтаю увидеть Нерви, и теперь, когда он приезжает в Венецию, мне предстоит уехать.

– Куда?

– В Турин, в субботу. К врачам. Они считают, что есть надежда что-то с этим сделать. – Он хлопнул себя по покрытым одеялом ногам и двинул коляску к столику кафе. – Но я-то знаю, что больше никогда не встану на ноги. И к тому же никто не спросил меня, хочу ли я ходить.

– А вы не хотите?

– А что в этом хорошего? Без ног можно жить и не работать, тиранить близких, требовать сочувствия. Вот так, синьор. А теперь позвольте угостить вас выпивкой, и вы мне объясните, почему не пришли в гости, хотя обещали. Видите, я уже начинаю вас изводить. – Он шумно хлопнул ладонью по столику, призывая официанта.

– А почему вы расстроились, что пропустите выступление Нерви? – спросил Мерсер, когда принесли выпивку.

– Мадео Нерви – особенный человек. Италия бы поднялась, если бы страной правили такие, как он.

– Он не только поэт, но и политик?

– Конечно, синьор. Но я считаю, что Нерви выше политики. Для рабочих и крестьян он значит больше, чем любая партия. Могучая личность. Родился в крестьянской семье, получил образование, страдал при Муссолини, сражался против него в партизанском отряде, знает чаяния простых людей. Вот вы, синьор, сейчас встаньте в этом кафе и скажите что-нибудь против Нерви, и увидите, как все на вас ополчатся. Его ценят не только либералы вроде меня, но и коммунисты, и христианские демократы. К этому человеку относятся с уважением даже те, кто его ненавидит.

– Если Нерви так хорош, то почему же он не лидер какой-нибудь партии?

– Потому что знает, что принесет больше пользы, не будучи ни в какой партии. Когда на Тольятти совершили покушение и он чуть не погиб, гражданскую войну предотвратил не премьер-министр Шельба со своей полицией, а именно Нерви. Да, он предотвратил катастрофу, и к нему прислушались. Но если бы стреляли тогда в него, а не в Тольятти, то страна погрузилась бы в хаос. Вы зря улыбаетесь, синьор. Сходите, послушайте его – если бы я был здесь, то обязательно бы вас пригласил, – и сами все поймете. Сегодняшняя Италия – пороховая бочка, в любой момент она может взорваться. Крестьянам нужна земля, рабочим в городах – достойная справедливая плата за их труд. Мы устали от политиков, которые кормят нас обещаниями.

Мерсер слушал и удивлялся пафосу этого человека. Сам он был далек от политики, но решил обязательно пойти и послушать Мадео Нерви, чтобы понять, почему им восхищаются такие разные люди, часто соперничающие друг с другом на политическом поприще.

Мерсер проводил Орлино обратно к дому рядом с театром «Феникс», постоял рядом в затененном холле. Орлино предлагал зайти, еще выпить, но он отказался, обещая навестить его до отъезда в Турин.

– Извините за любопытство, синьор, я вижу, вы постоянно о чем-то думаете. О чем?

– Если бы я знал, то обязательно вам рассказал.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? Я потерял ноги, но не глаза. Сегодня утром Мария сказала, что вы уехали из Венеции на шестичасовом поезде.

– Я передумал.

Орлино грустно кивнул:

– Адриана скоро придет, принесет мне книги. Но вы зря надеетесь. Тут вам ничего не светит.

– Вы неправильно меня поняли, – отрывисто произнес Мерсер. – Я остался не из-за Адрианы. Она меня совершенно не интересует.

Орлино мягко рассмеялся и потер щетину на подбородке.

– Если это так, синьор, и вы вернулись не из-за Адрианы, то я советую вам передумать еще раз, поскольку в десять часов вечера отходит поезд на Милан, где вы сможете пересесть на парижский. Она не для вас, синьор…

Он покатился в коляске, а Мерсер покинул кафе, опустив голову, погруженный в мысли. В подъезд вошла женщина, он посторонился, чтобы пропустить ее, и неожиданно услышал голос Адрианы:

– Добрый вечер. Минелли сказал, что вы уехали на шестичасовом поезде.

Мерсер резко поднял голову. Она стояла, освещенная мягким вечерним светом, еще красивее, чем обычно. Под мышкой три книги. Он холодно скользнул по ней взглядом, удивляясь полному отсутствию эмоций. Посмотрел на часы.

– Да, действительно, уже прошло почти два часа, а я все еще здесь.

– Вы не уехали сегодня?

– И завтра тоже.

– Я не поняла…

Мерсер полез во внутренний карман.

– Наверное, не надо пытаться что-либо понять. Разумеется, вы цените меня невысоко, однако запомните: я не из тех, кого можно купить.

– О чем вы говорите?

– К чему притворяться? Это совершенно излишне. – Он протянул конверт с деньгами. – Верните это сами знаете кому и скажите, что со мной подобные номера не проходят.

Мерсер повернулся и вышел на вымощенную булыжником мостовую.

Адриана услышала, как большие часы на площади Святого Марка пробили один раз, а затем их примеру последовали остальные куранты города. Она лежала в постели в темноте. Злость не давала ей заснуть. Никогда еще Джано не выводил ее из себя. Да, она его любила, но ее раздражала самоуверенность этого человека, граничащая с глупостью.

Дверь спальни тихо отворилась. Тишина в комнате была настолько полной, что слышалось его дыхание.

– Не спишь?

– Нет.

– Прости, что сегодня так поздно. Попасть сюда не всегда легко.

Он прошел по комнате, налил воды из графина. Его силуэт обозначился на фоне окна, но вскоре слился с мраком комнаты, когда он сел в кресло.

– Посиди пока там.

– Почему? – удивился Джано.

– Потому что мне так легче будет сказать то, что я хочу.

Он тихо рассмеялся, но остался сидеть.

– Что я такого сделал, дорогая?

– Откуда у тебя деньги?

– Какие деньги?

– Которые по твоему поручению дали англичанину, а он мне их сегодня вернул.

– Неужели?

– Да. Где ты их взял?

– Одолжил у Бориа. Этот Мерсер достал меня, и я решил, что в такой ответственный момент от него лучше избавиться.

– Но он по-прежнему здесь.

– Знаю.

– И что ты собираешься теперь делать?

– Пусть Бориа решает. Это его проблемы.

Адриана села в постели, положив руки на прохладный шелковый пододеяльник.

– Надо было спросить меня. Я бы сказала, что этого человека купить нельзя.

– Иными словами, он святой. Новоявленный Эдуард-мученик. – Джано усмехнулся, понимая, что стоит ему только обнять ее, и злость сразу исчезнет.

– Он не святой. Но у него есть принципы, каких никогда не было у тебя. И не важно, как он относится к тому, чем занимается. Ты полная ему противоположность.

– Ну и что тебе больше нравится, моя голубка?

Адриана помолчала.

– Быть таким, как он, труднее.

Джано встал.

– Не много ли ты о нем думаешь? – В его голосе прозвучала ревность.

– Я слишком много думаю о тебе. Потому что люблю, несмотря на все твои недостатки. Граф спросил, зачем тебе понадобились деньги?

Джано стоял у постели, а она лежала на спине, спрятав руки под одеяло, почему-то не желая, чтобы он к ней прикасался, пока не ответит.

– Зачем ему было спрашивать? Он сам предложил.

– Решил откупиться?

– Да. С этим человеком надо было что-то делать. Сначала он влез в галерею, пытался там что-то разнюхать, потом явился к тебе, вел разговоры о гибели Больдеска и о том, что я жив. Согласись, деньги – самый гуманный способ отделаться от человека.

Адриана молчала.

– Что тебя беспокоит, дорогая?

– Мне кажется, вы с графом скрываете от меня что-то.

– Нет. Он помогает мне выехать из страны. Разве это плохо?

Она собиралась ответить, но его руки охватили ее голые плечи, и вот уже их губы слились в поцелуе. Злости и тревоги как не бывало.

Глава 11

Официант, обычно приносивший Мерсеру завтрак, заболел, и сегодня явился бармен Тио. Мерсер сел в постели, потянулся за сигаретой. Бармен раздвинул на окне шторы.

– Черт возьми, священники взывают к терпению, но на свете есть много такого, что раздражает и портит жизнь.

– Например? – спросил Мерсер, наливая себе кофе.

– Пробка, застрявшая в бутылке. Или женщина, которая говорит: «Не надо, ты помнешь мне платье», или жена хозяина, вымещающая злость на работниках из-за болей в своем огромном животе, или кошка, которая гадит в темных закутках чулана. Да много чего противного, синьор. Вот официант занемог, наверное, нежится сейчас с женой в постели, а мне за него отдуваться. – Он поймал сигарету, которую ему бросил Мерсер.

– Но в жизни есть и светлые стороны.

– Да, синьор. Вот этот голубой конверт с надписью женским почерком. Он может поднять вам настроение или испортить. – Тио бросил конверт на постель. – Принесла девушка полчаса назад. Сказала, что это от ее сестры.

Бармен вышел, весело насвистывая.

Письмо было от Адрианы. Открывая его, Мерсер удивился, как неожиданно в нем пробудилась надежда. Ну разве не глупость?

Я прошу вас о встрече. Мне нужно вам сказать многое, в том числе и то, что вы ошибаетесь. Я считала и считаю вас достойным человеком. Мне нужна ваша помощь. Прошу вас, забудьте обиду и приходите в два часа на Фондаменте-Нуове. Буду вас ждать. Адриана.

Фондаменте-Нуове. Он знал это место в северной части Венеции с длинной пустынной набережной, откуда открывался вид на острова Сан-Микеле, Мурано, Бурано, Торчелло и далекие Альпы. Туристы сюда не забредали. Они обычно останавливались на площади Сан-Заниполо, самой большой площади в Венеции, чтобы посмотреть на конную статую кондотьера Бартоломео Коллеоне, спасшего в свое время Венецианскую республику, и возвращались обратно. Не очень удобное место выбрала Адриана для встречи. Но Мерсер знал, что пойдет, хотя это вряд ли что-то изменит между ними.

Мерсер оделся и отправился к Розе Мелитус. Надо посоветоваться насчет одной фразы, подслушанной в палаццо. Похоже, это единственная зацепка, какая у него есть.

Розу его появление не удивило. Она сидела за столом у окна, что-то писала. Рядом стоял поднос с кофе. Налила ему чашку, сдобрив небольшим количеством коньяка.

– Представляешь, перед твоим приходом я думала о Патрике Смите. У меня расстройство желудка, наверное, оно обостряет память. Помнишь Патрика? В тридцать шестом году он ездил со мной в Испанию.

– Как не помнить! Он задолжал мне тысячу франков, к тому же я не уверен, что его настоящая фамилия Смит.

– Денег ты своих не получишь, не надейся. Патрик погиб. Хотя, чтя его память, я могла бы заплатить за него.

– Спасибо, не нужно. Обойдусь.

– Так вот, для Патрика ничего не стоило принять решение, а потом через полчаса передумать. Он собирался ехать в одно место, а в итоге отправился в небольшой городок Пина на реке Эбро. А там получил дырку в голову, будто кто-то специально продолбил ее, чтобы посмотреть, что там за мозги такие, которые заставляют человека часто менять решения.

Мерсер пожал плечами:

– Мне недавно вручили довольно крупную сумму, чтобы я уехал из этого города и забыл Джано Учелло. А вот тоже вначале взял деньги, а потом передумал и вернул.

Роза вздохнула.

– Тогда хотя бы подстрахуйся. – Она открыла ящик стола. – Эта штучка нигде не засвечена, дворняжка, но кусается сильно. Бери, дорогой мальчик. – Роза вложила в ладонь Мерсера небольшой автоматический пистолет.

Он покачал головой:

– Я никогда не использую оружие. Ты знаешь.

Она опустила пистолет обратно в ящик.

– Ради выживания можно изменить своим привычкам.

– Пока не буду. – Мерсер допил кофе и закурил сигарету, тринадцатую за утро. – Мне назначили встречу в «Орфее», где он находится?

Роза задумалась. Но вовсе не об этом. Она думала о нем. Надо же, такой способный, умный и не добился успеха ни в чем. Видимо, из-за своей мягкости. Он мог быть жестоким, но никогда не бесчеловечным, безжалостным. И потому всегда был безоружен. Перед войной и во время войны у него было чем заняться. Мужчин для подобных дел катастрофически не хватало. Говорил на пяти языках, был образован и при всем том какой-то трогательно беспомощный. Роза едва сдерживала слезы. Когда его вытащат из грязного канала – а такое может случиться – и положат бездыханного на пыльные камни причала, она будет безутешно рыдать целый день, а затем пить с Бернардо.

– Я знаю здесь два «Орфея», булочную с таким названием в Дорсодуро и фабрику стекла на острове Мурано. – Она посмотрела на него. – Прими мой совет, дорогой мальчик, попроси у них назад деньги и поскорее уезжай.

Адриана сидела на корме небольшой рыбацкой лодки. Увидев Мерсера на мосту через канал Рио-деи-Медиканти, она обратилась к мальчику, удерживающему лодку у ступеней:

– Спасибо, Карло. Мы потом оставим лодку здесь.

Дождавшись, когда влезет Мерсер, мальчик отпустил веревку.

– Кто будет грести, вы или я? – спросила она вместо приветствия.

– Я. Мне необходимо размяться. – Он оттолкнул лодку, и она устремилась в обширное пространство лагуны.

Они плыли молча. Мерсер налегал на весла, Адриана смотрела на воду. Он любовался ею и злился на себя за это. За то, что до сих пор неравнодушен к ней, хотя надежды никакой нет. Адриана выпрямилась, на солнце блеснуло маленькое золотое распятие на шее.

– Извините, но прежде я вам лгала.

– Я понял.

– Но теперь буду говорить правду, хотите верьте, хотите нет.

– Почему?

– Чтобы вы ее знали.

– Я могу использовать эту правду вам во вред.

Она помолчала.

– Вы так не поступите. Иначе я бы сюда не пришла. Когда вы вернули деньги, это многое прояснило.

– Но поначалу я не собирался возвращать их. К тому же сумма могла показаться мне недостаточной. Чьи это деньги?

– Джано Учелло.

Мерсер перестал грести и оперся на весла, наблюдая за проплывающим мимо теплоходом. Сидящая на бакене морская птица с криком взлетела.

– Значит, он жив?

– Да.

Он видел, что эти слова она произносит с усилием.

– Как его на самом деле зовут?

– Лучо Джанбаптиста Мартеллоре.

Наконец-то. Мерсер с облегчением вздохнул. Любви, конечно, между нами никогда не будет, но пусть останется хотя бы взаимное уважение. Он снова принялся грести.

– От меня это можно было не скрывать. Все, что я хотел, это связать Учелло с богатым американцем, который собирался щедро вознаградить его. И полиции ничего бы об этом не было известно.

Адриана кивнула:

– Да, Джано Учелло разыскивает полиция. Очень давно, защищаясь, он убил человека. После этого в отчаянии наделал глупостей. По молодости. Во время войны сражался в партизанском отряде, а потом… воспользовался возможностью и похоронил Джано Учелло. Но я не считаю это злом. Тому неизвестному человеку, которого он похоронил под своим именем, было безразлично. Тогда он называл себя Паоло Серва. Потому что его мобилизовали немцы. Очень долго от Джано не было известий, а полгода назад он вдруг появился в Венеции. Граф Бориа, знающий Джано с детства и ценящий его талант, решил помочь ему выехать в Южную Америку, где он мог бы начать новую жизнь. В конце концов, человек с такими творческими способностями заслуживает прощения. Сейчас все улажено, и через несколько дней он уедет. Спасибо графу, без него мы бы не справились. – Она говорила усталым тоном, будто общалась сама с собой. – Если бы вы его нашли, то скрыть это было бы невозможно. Его арестовала бы полиция. Он решил откупиться от вас, чтобы вы покинули Венецию и забыли о нем. Одолжил деньги у графа. И я прошу вас о том же, только без денег. Пожалуйста, уезжайте из Венеции и забудьте о нем. Когда-то он сделал доброе дело для человека, которого вы представляете. Так пусть вознаграждением ему станет ваш отчет, что Учелло похоронен в Мираве.

Мерсер отозвался не сразу. Сейчас она была с ним откровенна. Это нужно ценить.

– Учелло знает, что вы пришли поговорить со мной?

– Нет.

– А где он сейчас находится в Венеции и под каким живет именем?

– Извините, этого я вам без его разрешения сказать не могу.

Ну что ж, иного он и не ожидал. Осталось только прояснить еще один вопрос, сейчас для него уже не такой важный, однако задать его Мерсер не решался.

Он смотрел на воду, как она меняет цвет, как вспыхивают на ней солнечные блики. В небе вскрикивали чайки. Лагуна дышала, словно недалеко под ее поверхностью скрывалось огромное живое существо. Они поравнялись с маленьким островком, с заброшенным военным наблюдательным постом. Виднелась высокая башня острова Бурано, а еще дальше солнце высветило кипарисы на острове Сан-Франческо, сделав их похожими на короткие мечи с темными острыми лезвиями. В лагуне качалось несколько лодок, но далеко, и Мерсер с Адрианой были почти изолированы от внешнего мира.

– Скажите, – произнес он, погружая весла в воду с особой тщательностью, будто сейчас это имело какое-то значение, – кто он вам, этот человек? Как вы с ним связаны?

– Он мой муж, – ответил она. – Я вышла за него замуж в семнадцать лет. И по-прежнему люблю его, несмотря ни на что.

Каждое произнесенное Адрианой слово словно звенело в его голове. И этот звон неприятно отдавался во всем теле. Мерсер наконец понял, что его особенно притягивало к ней, помимо внешности. Сила духа и преданность. Именно то, что он всегда тщетно искал в женщинах.

– Незадолго до войны и потом в войну мы редко встречались. Иногда мне хотелось, чтобы он вообще не возвращался. Но, когда Джано пришел, я радовалась. Ведь сердцу не прикажешь. И вот сейчас я живу лишь надеждой, что настанет день, и нам не нужно будет скрываться, и он перестанет навещать меня тайком, как вор. Мы будем жить в другой стране, гулять по улицам свободно, без страха, что нас кто-нибудь увидит вместе и узнает.

Мерсер осторожно развернул лодку и направил ее к островку с заброшенным наблюдательным постом. Они причалили, но остались сидеть в лодке, слушая тишину, которую нарушали лишь гудки проносящихся по дамбе далеких поездов. На противоположной стороне островка протарахтел катер и затих. Покрикивали птицы. Он закурил.

– А как быть с Больдеска? Ведь его убили. И скорее всего потому, что он собирался раскрыть мне тайну Учелло.

Ее лицо вспыхнуло.

– Больдеска жив. Я же вам говорила. От него пришло письмо из Милана. Вы думаете, его убил Джано? Нет. Да, когда-то давно он убивал, чтобы защитить себя. Но теперь… Нет.

– Я пытаюсь докопаться до истины. Не только для себя, но и для вас тоже. Граф мог соврать насчет письма от Больдеска.

Адриана рассмеялась:

– Зачем ему это делать? Он добрейший человек. Единственный в Венеции, кроме меня, кто знает о Джано.

– Больдеска тоже знал. И собирался рассказать мне.

– Граф и отослал его в Милан. Чтобы не болтал.

– А почему граф принимает в этом такое участие?

– Он хочет помочь нам. Он знает нас – меня и Джано – с детства. Считает его гением. Поверьте мне, граф чудесный человек.

– Вы собираетесь ехать со своим… мужем?

– Да, но позднее.

Мерсер выбросил окурок. Очень хотелось, чтобы все это было правдой, но он не мог избавиться от ощущения, будто между Учелло и графом Бориа есть нечто такое, о чем Адриана не знает. А если узнает, то не поверит. Такие, как она, до конца жизни верят в невиновность своих возлюбленных, приговоренных к смертной казни за убийство.

– Что вы теперь намерены делать? – устало спросила она.

– Наверное, нужно уезжать.

Мерсер не успел закончить фразу, как сзади послышался шум осыпающихся камней. Он оглянулся. К ним направлялся Гуфо, только что перелезший через низкую стену. Сзади шел Моретто. Толстый дерн упруго пружинил под их ногами. Увидев головорезов, Адриана побледнела. Мерсер выскочил из лодки, чтобы оттолкнуть ее, но поздно. Грубая рука опустилась ему на плечо.

– Не надо спешить, синьор. У нас к вам разговор. – Гуфо говорил мягко, почти нежно, но его губы были напряжены.

Моретто оттолкнул ногой лодку и крикнул вслед:

– Когда мы закончим, можете вернуться сюда, синьорина!

Гуфо убрал руку и кивнул в сторону руин военного наблюдательного пункта:

– Пойдемте туда, синьор.

– Никуда я не пойду. Если хотите что-то сказать, говорите здесь.

Гуфо пожал плечами и, не оборачиваясь, буркнул:

– Моретто.

Тот сразу, без подготовки ударил Мерсера в область под правым глазом. Короткий сильный удар опрокинул его на грязные камни. Лежа с закрытыми глазами, он услышал злое бормотание Гуфо:

– Я же тебя предупреждал, скотина, не бить по лицу.

Мерсер поднялся, и он продолжил:

– Давайте все же пройдемся по берегу до того здания, синьор.

Мерсер повиновался. Гуфо и Моретто последовали за ним, очень близко, дыша в затылок.

– Поймите нас, синьор. Мы на работе. Поскольку вы доказали, что деньги для вас ничего не значат, нас попросили уговорить вас по-другому. А на что вы надеялись, сойдя с поезда? – Все это было произнесено дружелюбным тоном.

– Я и сам не понимаю.

Он вошел в каркас, который прежде был дверью. Крыша с этого строения давно исчезла, стены и даже часть пола поросли вьюнами. По углам валялась бумага и высохшие экскременты. На стене перед ним крупными красными буквами было написано: «Христос был первым коммунистом. Почему же священники всегда на стороне хозяев?» Ниже нарисован большой серп и молот и надпись: «Да здавствует Тольятти!» Стена справа отсутствовала, и можно было видеть ровную серую поверхность лагуны с маленьким островком Сан-Франческо на горизонте. Мерсер поежился, чувствуя себя животным, загнанным в угол. Он резко развернулся. Моретто оказался ближе и получил удар в челюсть, который опрокинул его навзничь. Он захрипел от злости и боли. Мерсер прыгнул на него, но Гуфо был начеку и ловко ударил ногой в промежность. Мерсер согнулся, старясь унять боль, но тут Моретто всадил ему ногу в бок. Он чудом удержался от падения и нанес серию ударов Моретто, которые тот принял с завидным равнодушием. Следующий сокрушительный удар ногой послал Мерсера в нокаут. Падая, он слышал, как рушится со стены отколовшаяся штукатурка.

А дальше они на нем отыгрались по полной. Моретто бил с тупой свирепостью, Гуфо – улыбаясь. Мерсер молчал, стиснув зубы, прикрывая руками голову. Но они ее не трогали, били по корпусу сильно и избирательно, стараясь причинить больше страданий.

Гуфо снова предупредил напарника: «Только не по лицу», и они продолжили свое занятие. Странно, но Мерсер видел слюну в углах рта Моретто, яркий треугольник галстука Гуфо, желтую траву, проросшую в щелях разрушенных стен, слово «Христос», написанное кроваво-красной краской… Вскоре способность воспринимать реальность притупилась. Он услышал, как Гуфо сказал, наклонившись:

– Хватит. Он отключился.

Гуфо развернулся и двинулся к выходу из разрушенного дома. Моретто похромал за ним.

Адриана смачивала его лицо водой из банки, которую взяла в лодке. Мерсер чувствовал ее пальцы на затылке и запах духов от носового платка. Наконец он пришел в себя и сел, тяжело дыша. Потом с трудом поднялся, по привычке отряхнув одежду. Она пыталась помочь, Мерсер остановил ее, подняв руку. Они молча двинулись к лодке. Мерсер даже не замечал ее руки, которая поддерживала его за локоть и помогала сохранять равновесие.

Весь путь в город Мерсер сидел с закрытыми глазами, время от времени теряя сознание. Он совершенно не помнил, как вылез из лодки. Очнулся, только обнаружив, что лежит на диване в квартире Адрианы, без пиджака, в руке бокал с бренди. Адриана заклеивала пластырем ссадину под глазом.

– Вы знали, что это случится, и все равно позвали меня, – неожиданно произнес Мерсер.

Она вздрогнула:

– Нет. Клянусь вам. Джано не знал, что я решила поговорить с вами.

– Я вам не верю.

– Это правда.

– Не делайте из меня дурака.

Он направился к лоджии глотнуть свежего воздуха. Наклонился через перила. Ожесточенный, злой, униженный. Адриана последовала за ним.

– Вы должны мне поверить.

– Оставьте меня в покое.

Она встала рядом, но Мерсер не смотрел на нее, наклонившись вперед, пытаясь унять головокружение. Впереди были крыши, крыши, крыши, а где-то за ними площадь Святого Марка. Лучи закатного солнца освещали поросшие мхом плитки и вьюны.

– Вам нужен покой… и, наверное, следует показаться доктору. Пожалуйста, выпейте воды.

Он взял стакан, жадно выпил и шагнул в комнату. Надел пиджак и направился к двери. Адриана стояла посреди комнаты, наблюдая за ним.

Мерсер ушел не оборачиваясь.

В эту ночь Адриана так и не дождалась Учелло. В этом не было ничего необычного. Иногда они не виделись по несколько дней. Но тут было иное. Когда стало ясно, что он не придет, она почти обрадовалась. Такое случилось у нее в первый раз. И она знала почему. Из-за Мерсера. Она думала о нем много больше, чем о Джано. Его избили, унизили, и Адриана вместе с ним переживала его боль, не зная, как доказать, что она никак к этому не причастна. И во время бодрствования ей впервые пришло в голову, что, может быть, Мерсер прав, и она знает не все. Что Джано от нее что-то скрывает.

На следующий день, в пятницу, в полдень, она позвонила в отель «Адриатико», спросила Мерсера. Портье ответил, что синьор Мерсер расплатился и уехал утренним миланским поездом. Она почувствовала облегчение и одновременно странное разочарование.

Глава 12

Мерсер уехал рано утром. До вокзала добирался на водном трамвае. Заметил Гуфо и Моретто, которые держались поодаль, чтобы он их не увидел. Удивление вызвало появление уличного фотографа Кассана. Наверное, Спадони стало что-то известно об избиении, и он решил на всякий случай понаблюдать.

Мерсер сошел с поезда на первой остановке, в Местре, где сел на автобус, который довез его до площади Рома в Венеции. Здесь он нанял моторный катер и весь путь к дому Розы просидел на заднем сиденье в кабине.

– Мне нужно жилье, любое, лишь бы безопасное, – произнес Мерсер. – Конечно, с едой. Я уехал из Венеции сегодня утром на миланском поезде.

– На какой срок тебе нужна комната?

– Завтра в шесть часов у меня встреча. А потом как сложится.

Роза отвела его в мансарду наверху.

– Я никому не должна ничего говорить? Даже Бернардо?

– Даже ему.

– Хорошо, мой мальчик. Белье чистое, но тут будет немного шумно. Иногда девочки внизу веселятся. – Она протянула ему ключ. – Когда понадоблюсь тебе, звони. Вот кнопка.

– Спасибо, Роза.

После ее ухода Мерсер запер дверь, повалился на кровать и уснул. Когда он проснулся, часы показывали восемь. Он позвонил Розе, и вскоре она появилась с подносом. Там был холодный язык, салат, две бутылки пива и пачка сигарет. Мерсер улыбнулся.

– Что бы я без тебя делал?

Она грустно кивнула:

– Но, к сожалению, прошло время, когда мы были неразлучны. Уезжай из Италии, иначе закончишь плохо.

– Я обязательно уеду, как только кое-что выясню.

– Ничего ты не выяснишь. Перестань упрямиться, уезжай, пока не поздно. Я подарю тебе бутылку «Вдовы Клико», чтобы ты выпил в поезде.

«Она права, – подумал Мерсер. – Глупость и упрямство».

Роза ушла, а он стал обдумывать ситуацию. Адриана для него не существует. Хватит изображать из себя идиота. Знает она о том, что замышляет граф с помощью Учелло или нет, не важно. Но замышляют они, видимо, что-то очень серьезное, если настойчиво пытаются избавиться от него. Откупиться не удалось, наняли бандитов, чтобы избили. Следующим шагом, несомненно, будет физическое уничтожение. Видимо, он им сильно мешает.

Сегодня утром в отеле Мерсер выяснил у бармена Тио, что «Орфей» – фабрика художественного стекла на острове Мурано. Принадлежит графу Бориа. Завтра надо прибыть на эту фабрику и узнать, что же это за дела у них такие, что потребовалось убивать Больдеска. И действовать очень осторожно, если он не хочет утром плавать в канале мертвым.

Мерсер лежал на спине и курил. Мансарда казалась ему уютной, здесь легко думалось. Этажом ниже звучал патефон, доносились женский смех и низкий мужской голос. Однажды на лестнице недалеко от его комнаты послышались быстрые шаги. В общем, жизнь продолжалась.

Мерсер раздавил в пепельнице окурок и заметил на ней надпись по ободу: «Женатый мужчина, как птица в клетке». Он усмехнулся. Хорошо бы узнать, что за птица такая венецианская, Учелло. Он ненавидел этого человека и одновременно восхищался им. Скорее всего это был негодяй, но ведь спас человека, почти двое суток тащил его на себе. А его художественный талант разве можно сбрасывать со счетов? И то, что его беззаветно любит Адриана, тоже кое-что значит.

На следующий вечер в пять часов Мерсер был в пути к острову Мурано. Роза договорилась, чтобы гондола забрала его с берега канала рядом с домом. Она же снабдила Мерсера фетровой шляпой, которую он глубоко надвинул на лоб, и плащом. Предлагала пистолет, но Мерсер отказался.

Выбравшись из лабиринта каналов, гондола оказалась в лагуне к северу от города. День был пасмурный, дул порывистый ветер, накрапывал мелкий дождик, испещряя серую поверхность воды темными точками. Мерсер сидел, накинув на голову капюшон, и курил. Гондола медленно проплывала мимо острова, на котором располагалось городское кладбище. С ними поравнялась похоронная гондола с черным тентом и двумя гребцами на веслах.

Вскоре его гондола свернула в главный канал Мурано. Скромные серые дома, узкие булыжные тротуары по обе стороны канала. Унылое зрелище. Они причалили к пароходной пристани. Мерсер расплатился и сошел на берег. Миновал кафе, мебельный магазин, две фабрики стекла, а затем пересек мост через канал и в переулке увидел доску на стене, где было крупно написано: Фабрика стеклянных изделий «Орфей». Поблизости находилось еще одно кафе. Он вошел и сел у двери, чтобы наблюдать за входом на фабрику.

Мерсер был в заведении единственным посетителем. Официантка принесла ему бутылку пива. Включила радио и исчезла в задней части кафе. По каналу проплыли две груженные ящиками баржи, затем моторный баркас. На противоположной стороне канала играли трое мальчиков, но вскоре их разогнал сильный ливень. Вид напомнил Мерсеру маленькие городки Северной Франции, там тоже есть похожие каналы. Облезлый кот подошел и потерся о его ногу.

Когда Мерсер садился в гондолу у дома Розы, с противоположного берега за ним в бинокль наблюдал Кассана, пристроившись под навесом у стены мебельной фабрики. А пришел он сюда потому, что знал: Мерсер вернулся в Венецию и отправился к Розе.

Дождавшись, когда отчалит гондола, он спустился к воде и влез в пришвартованный к берегу ялик. Медленно следуя за гондолой, Кассана налегал на весла и улыбался. Его забавлял этот Мерсер. Любопытный персонаж. С одной стороны, никак нельзя угадать его намерения, а с другой – он демонстрировал образцы глупости. Покинул Венецию, вернулся и думает, будто никто не догадается, что подобный трюк можно повторить. А вот Кассана легко вычислил, что проще всего сойти с поезда в Местре и вернуться автобусом. Прождав четыре часа на остановке, он был вознагражден. И вот сейчас греб, весело насвистывая, иногда оглядываясь, чтобы полюбоваться Венецией на фоне темнеющего неба.

У входа в канал Мурано задержался, желая убедиться, что Мерсер направился в кафе. Тогда он привязал ялик у пароходной пристани и, сойдя на берег, медленно двинулся по узкому булыжному тротуару, пока не остановился у открытой двери обувной мастерской.

Сидящий на табурете старик отрезал кусок синего фетра на тапочки. Тонкое лезвие старого ножа скользило по материалу, как серебристая рыба. Кассана постоял молча, наблюдая за работой. Старик поднял голову:

– Ждете пароход?

Кассана кивнул.

В этот момент к причалу шумно боком подошел белый пароход.

Мерсер слышал гудок парохода, шум голосов. Он приблизился к двери. По тротуару шла группа туристов французов во главе с гидом. Они свернули в переулок ко входу на фабрику «Орфей». Мерсер последовал за ними, пристроившись в хвосте группы. Они двигались медленно, осторожно обходя лужи.

В конце переулка группа вошла через арочный вход в небольшой двор, захламленный ящиками, кучами золы и ржавым железом. В дальней стене виднелся ряд грязных окон, забранных железной сеткой, освещенных теплым сиянием печей. Гид завел группу в длинную затененную комнату, где полки на стенах и деревянные столы были уставлены изделиями фабрики. Экскурсанты переходили от одного стола к другому, громко восторгаясь увиденным. Служащий фабрики прервал разговор с гидом и объявил, что они могут купить любое изделие, но только после экскурсии, а сейчас просьба ничего не трогать. Эти слова туристы восприняли с типичным французским добродушием. Мерсер притворился, будто разглядывает большого стеклянного дельфина с нимфой на спине, одновременно изучая полуоткрытую дверь, за которой находилась лестница.

Гид хлопнул в ладоши:

– Прошу внимания! Мы вернемся сюда позднее, а сейчас направимся в цех стеклянного литья, где изготавливают эти милые вещицы. Позвольте рассказать вам кратко об истории производства стеклянных изделий в Венеции. Место, где мы с вами находимся, не фабрика в привычном смысле слова. Тут работают всего пять или шесть человек, но каких… Искусство стеклянного литья дошло до них от предков через несколько столетий…

Мерсер быстро соображал. У графа где-то здесь на шесть часов назначена важная встреча. Скорее всего в кабинете, который находится этажом или двумя выше. Надо как-то отколоться от группы и подняться по лестнице.

– Теперь пойдемте. Пожалуйста, дамы, следите, чтобы не запачкать платья. В литейной повсюду сажа.

Мерсер двинулся вместе с ними. В похожей на пещеру литейной пахло чем-то едким. Под ногами скрипела зола. Экскурсанты сгрудились у жерла небольшой печи, где плавилось стекло. От сияния резало глаза. Стеклодув, угрюмый гигант в кожаном переднике, с лицом, измазанным сажей и копотью, окунул длинную трубку в стекло и выдул большой золотистый пузырь. Подняв трубку, он встал перед туристами как древний жрец, чтобы продемонстрировать свою мистерию. Начал вертеть в руках длинную трубку, поддерживая ее коленом. Стеклодув создавал из возникающих пузырей то греческую амфору, то птицу с расправленными крыльям, то кубок, то какое-то животное. И все это быстро отрезал большими ножницами и бросал обратно в печь. В его движениях присутствовало флегматичное изящество при полном безразличии к окружившим его туристам. Закончив, повернулся к ним спиной и двинулся прочь, не обращая внимания на купюры, которые они кидали в чашу, поставленную на ящик.

Группу повели по литейной показывать процесс изготовления изделий из стекла. Часть экскурсантов быстро потеряла к этому интерес и потянулась обратно в выставочный зал. Мерсер пошел с ними. Подождал, пока служащий начнет помогать французской паре выбрать несколько фигурок из цветного стекла, и скользнул в полуоткрытую дверь. Неслышно поднявшись по лестнице, он оказался в большой светлой комнате с высокими окнами, выходящими на лагуну. Здесь тоже полки и столы были уставлены изделиями из стекла, но на полу повсюду стояли упаковочные ящики. Некоторые заколоченные, другие заполненные товаром наполовину. Между ящиками валялась солома, бумага и деревянные дощечки. В дальнем углу было отгорожено пространство, нечто вроде кабинета, в офисах такие помещения называют «кубиками». Наполовину застекленные стенки были выкрашены белой краской, чтобы в кабинете работалось спокойнее. На двери сбоку висела табличка: «Управляющий».

Двигаясь вдоль окон, Мерсер подобрался к кабинету как можно ближе, спрятался за ящики и прислушался. Осмотрев стеклянную панель, Мерсер увидел, что в нижнем углу краска отслоилась, открыв сегмент чистого стекла размером с ноготь большого пальца. Он вгляделся.

В кабинете находились граф Бориа и морской офицер Лонго в гражданской одежде. Граф за столом просматривал бумаги с серебристым карандашом в руке. Лонго сидел у окна и, еле слышно насвистывая, чистил и смазывал лежавшую на коленях винтовку. Закончив работу, он наклонился и что-то сказал графу. Тот кивнул.

Мерсер выпрямился, чтобы размять ноги. В этот момент на лестнице послышались шаги. Он быстро спрятался за ящики. В комнату вошел служащий из выставочного зала, положил папку на письменный стол в углу. Затем постучал в дверь кабинета.

– Группа ушла, синьор. Мне подождать?

– Да, – ответил граф, – подождите. Он скоро придет.

– Хорошо, синьор.

Служащий закрыл дверь кабинета, закурил и направился к лестнице.

Мерсер поудобнее устроился за ящиками, понимая, что ждать осталось недолго. Если не удастся услышать, что скажет этот человек, пришедший на встречу с графом, то можно будет хотя бы увидеть его. Надо набраться терпения. В окне он заметил собравшиеся над лагуной темные тучи. Ветер усилился. Мерсер вспомнил, как одна француженка в литейной, наблюдая за работой стеклодува, сказала, что он отмечен Богом. Да, таким людям можно позавидовать. Их мастерству, таланту. И даже Учелло, несомненный злодей, тоже был отмечен Богом. Вот какая история.

«А чем отмечен я? Да уж точно не Богом, а скорее дьяволом. Разве можно уважать дело, каким я занимаюсь? Выслеживать, вынюхивать, наблюдать, докапываться до истины – и все ради каких-то ничтожных целей?»

С лестницы снова донеслись шаги. В комнату вошел служащий, с ним невысокий франтоватый мужчина с тонкими усами. В свободном плаще без пояса, в темно-синем костюме, с папкой в руках. Они направились к кабинету. Мерсер услышал шум отодвигающихся стульев.

– Спасибо, теперь вы можете идти, – произнес граф, обращаясь к служащему.

Дверь кабинета закрылась, служащий поспешно покинул комнату, выключив свет. За перегородкой что-то бормотали. Мерсер не мог различить ни слова. Он заглянул в дырочку. Лонго стоял у окна. Граф сидел, откинувшись на спинку кресла, наморщив лоб. Незнакомец стоял у стола с раскрытой папкой, что-то объяснял. Граф слушал, кивая.

Мерсер понял, что, наблюдая эту пантомиму, никакой информации он не получит. Незнакомец достал из папки бумаги и показал графу. Затем развернул карту. Лонго приблизился. Граф молчал, глядя перед собой. Затем, полуприкрыв глаза, заговорил, подчеркивая слова движениями руки.

Церковные куранты пробили семь. Мерсер стоял, прильнув к стеклу, думая, что он напрасно волновался и ничего особенного здесь не происходит. Может, покупатель оптовик из Милана и приехал обсудить контракт. Неожиданно Лонго схватил со стола винтовку и что-то быстро произнес. Визитер улыбнулся и начал убирать бумаги в папку. Граф поднялся и двинулся к двери. Они вышли.

Мерсер напряженно слушал, притаившись за ящиками.

– …если вы не очень торопитесь, полковник, то можете познакомиться с Учелло лично, – отрывисто сказал граф. – Скоро он придет сюда за винтовкой.

– Да-да, это было бы интересно, но я вынужден торопиться, иначе не успею на поезд. Вы так хорошо организовали, что…

– Да, завтра он выполнит задание и сразу исчезнет. Для всех заинтересованных он едет в Турин навестить больную мать, где пробудет две недели. А на самом деле заляжет здесь на дно на пару дней. Это необходимо, потому что следующие несколько дней город будет наводнен полицейскими.

– Да, хорошая идея. Предосторожность не помешает.

В голосе полковника звучала нервозность. Он был чем-то сильно обеспокоен.

– Ладно, я должен спешить на поезд.

– Вы вообще могли не приезжать, – заявил граф, двигаясь к двери. – У нас все прекрасно подготовлено.

– Согласен, – отозвался полковник. – Вероятно, мой визит не так уж и был необходим. Но наши старшие чины нервничают. Надеюсь, вы понимаете, насколько они рискуют.

– Если завтра все пройдет как задумано, то никакого риска вообще не возникнет, – успокоил граф. – А потом свое слово скажут наши друзья в Риме. Все должно получиться, не сомневаюсь.

В кабинете зазвонил телефон.

– Лонго, сходите и послушайте! – Граф взял с полки фигурку, повертел в руке.

Лейтенант скоро вернулся, явно встревоженный.

– У нас проблема. Этот англичанин Мерсер не уехал. И вот только что сообщили, что он находится где-то здесь.

Граф поставил фигурку на место и повернулся к полковнику:

– Тут есть один тип, частный детектив. Его очень интересует Учелло. Считалось, что он уехал. Вот упрямец. – Он кивнул Лонго. – Включите свет. Мы начнем с этой комнаты, а потом придется обойти всю фабрику.

Лонго двинулся к выключателю. Мерсер понимал, что у него в запасе лишь минута, но этим временем ему распорядиться не удалось. Лейтенант включил свет. Мерсер инстинктивно вскочил. Теперь видно было все до малейших деталей. Изящный подсвечник на столе, надпись «Нью-Йорк», нанесенная на ящик по трафарету, комплект бокалов молочного цвета с причудливой резьбой и эти трое – граф, удивленно вскинувший брови, полковник, с трудом удерживающий папку, выскальзывающую из рук, и Лонго, стоящий к нему спиной, только что убравший руку с выключателя.

В ту же секунду Мерсер побежал, огибая ящики.

– Лонго! – крикнул граф.

Лейтенант обернулся. Он стоял между Мерсером и дверью. Худощавое злое лицо, полный ненависти взгляд. Мерсер не стал медлить и выбросил вперед правый кулак. Лонго качнулся назад, едва сохранив равновесие. Мерсер метнулся к двери и выскочил на лестницу. Бежал, перепрыгивая через три ступеньки. Оказавшись в выставочном зале, услышал позади топот и, обогнув длинный стол, двинулся к двери, ведущей во двор. В отчаянии подергал ручку, но дверь была заперта. В зал вбежал Лонго, схватил со стола большой стеклянный кувшин и швырнул в Мерсера. Тот увернулся, и кувшин ударился о дверь, с шумом расколовшись. Несколько мелких осколков впились в руки Мерсера, и тут Лонго настиг его.

Завязалась драка. Первым ударил Лонго. Мерсер отлетел назад и стукнулся о выставочный стол. На его горле сомкнулись руки лейтенанта. Мерсер ударил его коленом в пах, и тот отпустил. Затем они рухнули на пол, смахнув по дороге несколько изделий. Лонго вскочил, Мерсер лежа ударил его в коленную чашечку, тот снова повалился навзничь, а он поднялся, тяжело дыша, опершись на одно колено.

В зале появились граф и полковник. Мерсер на мгновение отвлекся, увидев в руке графа пистолет, и пропустил момент, когда Лонго схватил со стола большой рог из цветного стекла и с силой швырнул. Рог с грохотом раскололся, не достигнув цели.

Граф тем временем продолжал целиться. Его рука подрагивала.

Мерсер провел неплохой удар в подбородок Лонго, отправив его в нокдаун. Схватил со стола пресс-папье и, швырнув в лампочку, побежал к двери, ведущей в литейную. Лампочка взорвалась с громким сухим хлопком, и в тот же момент раздался выстрел. Пуля просвистела рядом с ухом Мерсера и впилась в штукатурку на стене. Через секунду он уже был в литейной. Следом за ним туда вбежали преследователи.

– Свет! Лонго, включите свет! – раздался голос графа. – Выключатель где-то здесь.

Пытаясь найти выход, Мерсер в мягком сиянии еще не погасшей печи увидел в дальнем конце низкую дверь. Подбежал, рванул на себя. В этот момент сзади в литейной зажегся свет. Он захлопнул за собой дверь и задвинул засов. В нескольких футах от него виднелось небольшое окно. Через грязные стекла струился свет из двора. Там горела лампочка.

Дверь сзади начали дергать, но засов пока держался. Мерсер шагнул к окну, попытался распахнуть его, но оно было закрыто намертво. Хорошо, что в помещении оказался стул. Он-то его и спас.

Он услышал, как граф крикнул Лонго:

– Окно выходит во двор! Бегите туда!

Мерсер разбил стулом окно, выбив сгнивший переплет. В комнату ворвалась струя холодного воздуха. Он пролез через раму и прыгнул на булыжник, которым был вымощен двор. В лицо хлестал дождь, но он бежал, не переводя дыхания. Самое главное – выбраться за ворота в переулок. А при людях они его тронуть не посмеют.

Кассана услышал выстрел, стоя в начале переулка. Звук был слабый, но ошибиться невозможно. На фабрике стреляли. Рука машинально скользнула в карман, чтобы погладить рукоятку пистолета. Он задумался, наморщив лоб и мягко покусывая нижнюю губу. Затем неспешно двинулся к арочному входу. Последняя группа туристов давно ушла с фабрики, и Кассана знал: Мерсера с ними не было. Во дворе послышался звон разбитого стекла. Кассана быстро шагнул в тень, наблюдая, как из окна выпрыгнул мужчина и помчался по двору. Мерсер… Он еще не достиг ворот, как дверь выставочного зала распахнулась, и оттуда выбежал еще один человек, отворачиваясь от дождя. Мерсер благополучно миновал арку, и, когда поравнялся с Кассана, тот подставил ногу. Мерсер растянулся на мостовой, тяжело ударившись о булыжники, и некоторое время лежал, не понимая, что произошло. Затем начал подниматься, опираясь руками о мокрые камни.

Кассана быстро подошел и ударил его по голове рукояткой пистолета. Мерсер обмяк и затих, повернув голову набок, в грязь. Подбежал Лонго.

– Слава богу! – Он облегченно вздохнул. – Как вы вовремя здесь оказались, Учелло.

Кассана рассмеялся, наклонившись над Мерсером.

– После звонка к вам я решил подождать его тут. Ведь большинство простаков выходят тем же путем, что и входили. – Он подхватил Мерсера за плечи. – Давайте его поднимем.

Глава 13

Комиссар Спадони стоял у окна в своем кабинете, вглядываясь в отблески света в канале Рио-дель-Гречи. Настроение было хуже некуда. Его помощник, Луиджи, сидел на краю стола, насвистывая приятную мелодию. В руках у него была распечатка полученного час назад расшифрованного телетайпного сообщения.

– Если это правда, то нас ждут тяжкие испытания.

Спадони медленно развернулся и состроил гримасу.

– Мягко сказано. – Он взял распечатку и снова прочитал: – Вот послушайте, что пишут: «Информация получена из заслуживающих доверия серьезных источников. Доказательств у нас пока нет, но все равно примите соответствующие меры». Как вам эта фраза? Так и вижу – какой-то олух сочиняет ее, причмокивая губами, а затем отправляется домой, считая, что день прошел не зря и он славно потрудился. Какие можно принять меры? Какой-то осведомитель что-то с перепугу ляпнул, и это заслуживающий доверия серьезный источник? Подумать только, заговор! На популярного деятеля культуры и политика готовится покушение. Если оно удастся, в стране вспыхнут беспорядки, возникнет хаос. И тогда власть захватят военные. Вы знаете, что это означает? В стране может начаться гражданская война, в результате которой к власти снова придут фашисты.

– Неужели?

– А вы как думали? Убит выдающийся борец за правое дело, мученик демократии. А они подождут, пока котел закипит, а потом и придавят всех к чертовой матери. И коммунистов, и демократов. Нет, такой человек, как Нерви, в нашей стране очень много значит. – Спадони вернулся к окну. – Что может сделать полиция, когда нет ни единой зацепки? Вот если бы взять его под охрану и запереть где-нибудь в надежном месте. Но с таким человеком не договоришься. Он и его окружение решат, будто это уловка властей, способ помешать ему выступить в Венеции. Надо обезвредить убийцу прямо сейчас. Это единственное, что предотвратит покушение. Простая задача, верно?

– Мы можем временно поместить под арест любого в городе, кто вызовет малейшее подозрение. На это потребуется лишь пара часов.

– Так мы и станем действовать. Но проблему это не решит. Убийца может приехать откуда-нибудь за день до акции. – Спадони вытащил из кармана фотографию и протянул Луиджи. – Посмотрите. Раньше я не придавал этому значения, но теперь…

На фотографии, снятой Кассана, были изображены Мерсер, Гуфо и Моретто, сидящие в кафе за бутылкой вина. Луиджи улыбнулся:

– Приятную он выбрал себе компанию. Гуфо и Моретто можно привести сюда через десять минут, а вот его уже, наверное, нет в стране.

Спадони убрал фотографию.

– Нам известно, что он уехал на миланском поезде. Но мог и вернуться. Нужно учитывать, что, во-первых, Мерсер прежде уже проходил по делу о покушении, а во-вторых, ему нужны деньги. Если он вернулся, то скорее всего залег у своей приятельницы Розы. Ее мы обязательно навестим, а вы проведите зачистку. Ни один подозрительный тип не должен быть пропущен. В том числе и Гуфо с Моретто.

Спадони сел за стол и достал авторучку.

– Думаю, за час я управлюсь, – сказал Луиджи, вставая.

– Хорошо. – Комиссар вздохнул. – А я напишу ответ в Рим. В любом случае мы обязаны отреагировать.

Часы в стиле Людовика ХIV – мрамор и золоченая бронза, – стоящие на пристенном столике в дальнем конце комнаты, пробили десять. Сочные серебряные звуки приятно вибрировали в обширном пространстве комнаты. Становилось прохладно, и граф, поежившись, медленно поднялся из-за стола, направляясь к электрическому камину. Нажал кнопку включения. Посмотрел на извивающиеся языки искусственного пламени и повернулся к собеседнику:

– Вас что-то беспокоит?

– Да, – ответил Лонго. – Понимаете, я морской офицер, и у нас существует кодекс чести. – Он посмотрел на графа. – А с этим человеком нельзя разобраться по-другому?

Граф усмехнулся:

– Разумеется, можно. Но мой вариант самый эффективный.

Надо же, заговорил о каком-то кодексе чести! Вот уж чего граф не ожидал. Ему казалось, что им легко манипулировать, он податлив. Конечно, можно и прикрикнуть, но не следует. Лонго сам дозреет. В сущности, он человек жестокий, грубый, каким и может быть выбившийся в люди сын крестьянина. У папаши дела шли неплохо, вот и пристроил сына во флот. Но в любом случае на Лонго можно положиться. Он достаточно умен, чтобы сообразить, какие выгоды ему сулит это предприятие, если все благополучно закончится.

– А вы советовались с кем-нибудь в Риме?

– У нас нет времени советоваться. Но, если бы я позвонил, они бы с моим планом согласились. Мой дорогой Лонго, – голос графа стал по-отечески теплым и доверительным, – подумайте об очевидных преимуществах нового плана. Первоначально Учелло должен был выполнить работу и исчезнуть. То есть перед властями возникла бы первостепенная задача поймать убийцу. Сколько суеты, ненужной, потому что задача невыполнима. А так первая часть плана остается прежней. Учелло стреляет и спокойно отбывает куда надо, а убийцу застают на месте преступления. Учтите, стрелять он будет отсюда, из этой комнаты, и я уже примирился с грядущими неприятностями. Вы превратитесь в героя, покаравшего убийцу. Выглядеть это будет так: вы услышали выстрел и вбежали в комнату. Увидели Мерсера с винтовкой. Он направил ее на вас, и вы его застрелили. Мерсер ничего не скажет в свою защиту. Мертвые, как известно, не говорят. К тому же у него найдут в кармане конверт с деньгами. Плата за убийство. И не подкопаешься. Я с ним незнаком, вы тоже. Никто ничего не заподозрит. И с Мерсером все равно не надо было разбираться. А в этом случае необходимость отпадает. Не возражайте против роли героя.

Лонго рассмеялся:

– Если бы у меня даже и были какие-либо возражения, вы бы нашли доводы опровергнуть их.

– Надеюсь, вы не сочувствуете Мерсеру?

– Нет.

– Когда власть в стране окажется в сильных руках и мы избавимся от этой убогой демократии и угрозы пролетарского рая, вас не забудут. Можете быть уверены.

Лонго закурил, выпустил дым.

– Понимаю. Однако неприятно убивать беспомощного человека.

Граф махнул рукой.

– Мерсер не беспомощный. Настырный и противный проныра. Я уверен, при случае он бы пристрелил вас и не поморщился.

Адриана оперлась на поручень лоджии, глядя на залитые лунным светом крыши домов. Сзади угрюмо курил Учелло.

– Ты постоянно упрекаешь меня. Но на сей раз я поступил правильно. Заставил его уехать из города. Он больше не будет нам докучать. Что в этом плохого?

– То, что его зверски избили. Я бы смогла убедить его уехать.

Вспоминать Мерсера, лежащего на пыльном полу разрушенного дома, было для нее мучительно.

– Вероятно. Но ты не посвятила меня в свои планы.

– Ты бы мне не позволил.

– Правильно. Потому что не хочу, чтобы ты ради меня перед кем-то унижалась. – Он подошел сзади и погладил ее плечо. – Дорогая, перестань обижаться. Что случилось, то случилось. Поверь, мне не по душе была эта затея. Мерсер мне даже нравился. Наверное, не такой он глупый, каким кажется.

– Глупый? – удивилась Адриана.

– Отказался от денег.

– Ну, у него свои принципы.

– Какие принципы? Как можно было отказываться от денег и потом возвращаться, зная, что тебя обязательно изобьют? Где здравый смысл?

– Иногда человек совершает поступки, которые не может сам себе объяснить.

Учелло прижал ее к себе.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Он все время утверждает, что Больдеска погиб. Зачем ему это надо?

Он молчал. Ну как ей расскажешь о цене, какую Бориа потребовал заплатить за организацию отъезда?

– Спадони к нему относится с подозрением. Мерсер на плохом счету у полиции.

– Неужели? Даже не верится.

– Да. Так что человек он с двойным дном. – Учелло замолчал, перебирая пальцами цепочку на ее шее. – Давай забудем о нем. – Он медленно обнял Адриану, захватив в ладони груди. – Дорогая, потерпи еще немного. А потом ты приедешь ко мне, и мы наконец будем вместе. Навсегда. И что захотим, то и станем делать. – Он развернул ее к себе, и они слились в поцелуе.

Куранты начали отбивать полночь, а они все стояли, не в силах оторваться друг от друга.

Глава 14

Небольшой светильник на потолке был защищен сеткой из тонкой проволоки. Похожие сетки есть на кладбищах, куда ставят горшки с цветами. Мерсер вспомнил золотистые хризантемы на могиле матери на парижском кладбище Пер-Лашез. В тот день он сильно замерз, устал и вообще был какой-то неприкаянный. Наверное, таким с тех пор и остался.

Мерсер прислушался. Где-то рядом надоедливо капала вода. С трудом повернувшись, он увидел, что вода ручейком стекает по полу в канавку, проложенную вдоль стены. Выяснилось, что он лежит на каменном возвышении вроде помоста, украшенном лепниной. Под голову подложена набитая соломой подушка. Долго держать глаза открытыми было трудно. Прямо над головой на стене росли грибы, бледные, плоские, противные. Мерсер вспомнил, как приехал из Англии на каникулы к матери и насмешил ее. Он считал, что единственные съедобные грибы – шампиньоны. В лесу вокруг виллы, где они тогда жили, мама собирала маленькие розовые грибки, которые называла «прунелли». По вкусу они напоминали устриц. Мерсер закрыл глаза и погрузился в сон.

Он проснулся, не силах сообразить, сколько прошло времени, пять минут или пять часов. И то и другое было одинаково вероятно. Посмотреть на часы не позволяли связанные сзади руки. Мерсер с трудом сел, пытаясь размять затекшие мышцы. От сточной канавы разило вонью. Наконец ему удалось встать и медленно пройти по подвалу. В голове пульсировало. В глаз попала соринка, но как ее вытащить, если связаны руки? В подвале окон не было, но влажный воздух указывал, что помещение находится ниже уровня воды. Дверь подвала – армированная железом тяжелая конструкция – ручки не имела. Он надавил ее плечом, но мог бы с таким же успехом проделать это со стеной.

Мерсер вернулся на помост и сел, только сейчас заметив, что под него было подложено серое армейское одеяло. Он напряг память, вспоминая, как выбежал во двор фабрики «Орфей», споткнулся и получил сильный удар по голове. И вот он здесь. Что-то мелькало в мозгу, обрывки впечатлений о пути сюда, в этот подвал. Видимо, он пару раз приходил в сознание. Голоса, доносившиеся сквозь сон, урчание лодочного мотора, плеск воды. Один раз Мерсер даже открыл глаза, и перед ним возник залитый лунным светом фасад собора Санта-Мария-делла-Салюте. А затем снова отключился.

– Так ведь я сам на это напросился, – вслух произнес он и удивился, когда эхо многократно повторило его слова.

«Ничего хорошего меня не ждет. Я слишком много знаю, и на снисходительность рассчитывать не приходится. Значит, мне конец. Ну что ж, рано или поздно все кончается. По крайней мере не надо будет тревожиться о будущем».

В замке заскрежетал ключ. Вошел Лонго в морской форме, сзади него мелькнули крутой пролет ведущей наверх каменной лестницы и узкая полоска солнечного света. Мерсер встал. Лонго подошел, сухо улыбаясь.

– Ночевать вам пришлось в не слишком комфортных условиях, но граф Бориа все же позаботился, чтобы у вас имелись одеяло и подушка. Думаю, он хотел, чтобы ваше последнее впечатление о нем было хорошим.

Лонго замолчал, холодно рассматривая пленника.

– Я хочу его видеть, пусть он меня выслушает. – Мерсер все еще надеялся, что с графом можно будет как-то договориться.

– Ты уже больше никого не увидишь.

Хрипло вздохнув, Лонго с силой ударил Мерсера в челюсть. Тот грузно повалился на помост и затих. Лонго, морщась, потер костяшки, перевернул Мерсера и развязал шнур на запястьях. Вытащил из кармана тонкие перчатки из моющейся замши и длинный конверт. Повозившись, надел перчатки на руки Мерсера, а конверт сунул во внутренний карман твидового пиджака. Проделав это, он привел Мерсера в сидячее положение, согнулся и, взвалив на плечо, нетвердым шагом двинулся к лестнице. Наверху у потайной двери графа он прислонил Мерсера к стене и сдвинул засов.

Дверь мягко закрылась за ним. Лонго опустил Мерсера на пол у окна, обращаясь с ним как с тряпичной куклой. Наполовину задернутые длинные шторы колыхал теплый ветерок.

– Сочувствую тебе, – произнес подошедший Учелло. – Тяжело, наверное, было его тащить.

Лонго нахмурился.

– Ничего, как видишь, справился.

– Закурим?

– Здесь нельзя. Граф запретил.

Учелло усмехнулся.

– Надо же, какой строгий. – Затем посмотрел на Лонго. – Нервничаешь?

Тот молча глядел, как по серой поверхности канала внизу медленно двигаются гондолы и баркасы.

– Никогда прежде не убивал человека? – продолжил Учелло. – Да, я тебя понимаю. В первый раз трудно. Помогает, когда ты злой, напуган или пьяный. А если защищаешься, так это вообще прекрасно. Священники подобное деяние даже за грех не считают. А вот когда он лежит просто как мешок с ветошью…

– Заткнись! – Лонго резко развернулся, сунул руку в карман, нащупывая рукоятку пистолета. Затем зачем-то тронул ногой Мерсера. Внутри его словно кто-то истово молился. Он отчетливо слышал слова «Санта Мадре». Чтобы отвлечься, Лонго подошел и подергал ручку двери. Она была заперта, но скоро ее придется открыть, до того, как он застрелит Мерсера. Все должны считать, будто он только что ворвался в комнату. Задача Учелло была намного легче.

– Стрелять с пятидесяти ярдов – чепуха, – рассуждал Учелло. – В партизанах мы снимали немецких связных-мотоциклистов с восьмидесяти и в темноте. Иногда мотоциклы еще долго ехали сами собой. Вот так мы воевали. А что делали в это время моряки? Прикидывали, как поскорее сдаться англичанам?

– Ты что-то слишком разговорился, – заметил Лонго, опускаясь в кресло. Он все никак не мог успокоиться.

– А чего не поговорить? Волноваться мне нечего, ведь я профессионал. По ошибке родился в семье крестьянина, но хочу есть пироги, а не черный хлеб. Имею на это право.

Граф Бориа старался следить за ходом разговора, чтобы вовремя отвечать, если о чем-то спрашивали. Это уже у него вошло в привычку. Но мысленно он находился в другом месте. В комнате, где сейчас решалась судьба страны. Нельзя сказать, что ему нравилось, когда убивают человека, но так было необходимо. Того требовал долг.

– В наши дни все решает экономика, моя дорогая Лея, – произнес он, улыбаясь своей старой приятельнице.

Протиснувшись через толпу, собравшуюся перед палаццо, к ним подошел Минелли с серебряным подносом с напитками.

– Через пятьдесят лет здесь никаких гондол не останется, – продолжил граф. – Их убьют моторные паромы. – Он взял с подноса бокал и протянул ей. – Подумайте сами. Проезд до вокзала на пароме стоит триста лир, а если возьмете гондолу, это вам обойдется в тысячу. А люди сейчас считают денежки. Даже в сезон гондольер радуется, если делает в день шесть тысяч. Если муниципалитет не будет субсидировать данный вид транспорта, он захиреет, а потом закроются мастерские на острове Джудекка. Вот так катера и паромы разрушат наш город. – Он мягко рассмеялся и поднял бокал.

– Граф всегда пессимистически смотрит в будущее, – произнес элегантный мужчина, облокотясь на балюстраду.

– Наоборот, – отозвался граф, улыбаясь.

Многие пассажиры проплывающих мимо палаццо гондол с любопытством смотрели на террасу, наблюдая за шикарно одетыми гостями графа с бокалами в руках. Граф вгляделся. Скоро должна появиться парадная гондола с Мадео Нерви и городскими чиновниками. Можно представить, что тогда будет с толпой. А потом некто поставит на всем этом точку, произведя один-единственный гулкий выстрел из винтовки.

Подошел Минелли, чтобы забрать пустые бокалы.

– Синьорина Медова здесь? – спросил граф.

– Нет, синьор.

– А лейтенант Лонго?

– Я недавно его видел, синьор.

– Наверное, он поднялся на второй этаж. Оттуда открывается прекрасный вид. Принесите еще вина, Минелли.

У парадной двери на постаменте справа стояла Нинетта, опираясь на колонну и прижимая к себе куклу. Минелли остановился.

– Тебе хорошо видно, деточка?

Она покачала головой.

– Мне хорошо, а вот ему плохо. – Она показала подбородком на куклу. – Можно я пойду наверх?

– Графу это не понравится. Когда они появятся, подними своего друга, и он тоже все увидит.

– Но впереди много людей.

Минелли улыбнулся.

– Я приду и подниму вас обоих. Оставайся здесь и будь умницей. – И он вошел с подносом в палаццо.

Вскоре по толпе пронеслось:

– Едет, едет…

Да, подумал граф, этот человек едет навстречу своей судьбе. Никакой ненависти он к нему не испытывал. Правда, и жалости тоже. Зная, что сейчас должно произойти, он представил жизненный путь Нерви. Вот босой мальчик среди серых олив, сгоняющий птиц с початков молодой кукурузы, вот он же участник церковного хора, вот молодой человек корпит над книгами в бедной комнатенке, а вот уже знаменитый поэт-гуманист, не до конца осознающий свою власть над людьми. При этом Бориа не испытывал ничего, никаких эмоций. Цель оправдывает средства. Он перевел взгляд на открытое окно на втором этаже, под которым бородатые Тритоны держали в своих мускулистых руках массивный каменный щит с гербом его рода.

Бориа вздохнул. «Да простит меня Господь. Я ведь это делаю на благо страны».

– Пора, – произнес Учелло, – он уже здесь.

Лонго занял исходную позицию у Мерсера.

– Когда все сделаешь, брось винтовку рядом с ним и уходи.

Учелло усмехнулся:

– Не беспокойся, принимать поздравления не останусь.

Лонго следил, как поднимается дуло, как поудобнее устраивается Учелло. Наконец появились две церемониальные гондолы, с четырьмя гребцами на каждой, в темно-бордовых с золотом бархатных костюмах. Раздались аплодисменты.

– Мне бы сейчас в руки не винтовку, а карандаш, – вздохнул Учелло. – Отличный получился бы рисунок.

Лонго недовольно поморщился. Казалось, время в этой комнате остановилось. Гондола медленно проплывала мимо. Он видел, как гребцы опустили весла. На корме находились трое. Двое сидели, их лиц ему разглядеть не удалось, а третий стоял чуть поодаль. Высокий, статный, вскинул руку в приветствии, откинув назад голову с волосами, похожими на львиную гриву. Публика громко заскандировала:

– Нерви! Нерви! Вива Нерви! Вива…

Учелло выстрелил. Высокий человек в гондоле неожиданно повернулся, будто его из толпы вдруг окликнул знакомый голос. Прижал руку к груди. Эхо выстрела разнеслось над каналом. Мадео Нерви упал, и сотни собравшихся в ужасе ахнули. Шум прекратился.

Лонго повернулся, перепрыгнул через Мерсера и побежал к двери. Сзади было слышно, как Учелло бросил винтовку на пол.

– Прощай…

Он скрылся через потайную дверь, а Лонго повернул ключ в замке и оглянулся. Винтовка лежала на ковре рядом с Мерсером. Одна его рука будто тянулась к ней. Лонго выхватил пистолет, направив его в голову Мерсера. Оружие он держал в правой руке, а левой быстро перекрестился, зная, что через три секунды это безжизненное лицо превратится в кровавое месиво. Он уже начал нажимать на курок, как вдруг услышал сзади голос девочки:

– Синьор.

Лонго развернулся.

Дверь была открыта, в проходе стояла Нинетта, прижимая к груди куклу.

– Нинетта… уходи отсюда, – прохрипел он.

– Но я пришла посмотреть, синьор. Отсюда так хорошо видно. – Она двинулась вперед, улыбаясь.

Лонго быстро загородил ей путь. Положил руку на плечо.

– Немедленно уходи отсюда, Нинетта.

Он растерялся. Пока девочка в комнате, ни о какой стрельбе не может быть и речи. Весь план рушился.

– Но я хочу посмотреть. – Нинетта попыталась пройти дальше и вздрогнула, увидев лежащего на полу Мерсера. Она посмотрела на Лонго.

– Это синьор Мерсер. Он заболел?

Лонго затрясло. Он с трудом держал себя в руках.

– Да-да, это синьор Мерсер. Он заболел, но с ним все будет в порядке. Теперь иди. – Он грубо толкнул ее к двери. Сейчас была дорога́ каждая секунда. Бориа отвел ему на все пять минут.

– Но почему…

– Уходи!

Лонго повел Нинетту к двери. Ему хотелось ударить ее, даже задушить.

– Он упал в обморок? – допытывалась она.

– Да. – Лонго с силой вытолкнул ее за дверь.

– Что тут происходит, синьор?

Перед ним стоял запыхавшийся Минелли.

– Я услышал выстрел и побежал искать ее… – Он хотел сказать что-то еще, но, увидев в руке Лонго пистолет, осекся.

Лейтенант понял, что все пропало.

– Это англичанин, – устало произнес он. – Я тоже услышал выстрел и прибежал сюда.

Минелли ринулся к Мерсеру.

– Это сделал он?

– Да. Но я не дал ему скрыться. Пришлось ударить, иначе бы он пристрелил меня.

– Боже милостивый! – Минелли перевел взгляд с Мерсера на окно и покачал головой. – Если толпа до него доберется, то растерзает на куски.

На лестнице раздались голоса. В комнату вошел граф и несколько его гостей. Он постоял немного, затем поднял руку, предупреждая гостей, чтобы не входили, и спросил у Лонго:

– Он мертвый?

– Нет. Пытался сбежать, но я вырубил его.

Мускулы на лице графа напряглись.

– Кто он?

– Синьор Мерсер, англичанин.

Граф обратился к Минелли:

– Отведите всех вниз, и пусть они находятся там до приезда полиции. А вы, Лонго, оставайтесь здесь. – Он повернулся к оставшимся за дверью гостям: – Прошу вас, следуйте за Минелли. Он постарается, чтобы вы чувствовали себя комфортно.

Когда они остались одни, он подошел к лежащему Мерсеру – тот уже начал шевелиться – и постоял, рассматривая его.

– Закройте окно.

Лонго захлопнул фрамугу.

– Почему вы его не застрелили?

– Да эта чертова девчонка помешала. Я отпер дверь заранее, боялся, что меня застанут рядом с ним в запертой комнате.

– Не надо было бояться, – резко произнес граф.

– Но еще не поздно все исправить. – Лонго поднял пистолет.

Граф махнул рукой и двинулся к столу.

– Вы собираетесь убивать Мерсера после того, как люди видели его лежащим здесь на полу без сознания? Безумие. Нет, Лонго, придется полиции исправлять то, что вы так бездарно испортили. Они проведут расследование, это продлится чуть дольше, но результат будет тот же. Он пойман с поличным. А мы будем отрицать, что бы он ни говорил. И нам поверят больше, чем ему. – Он снял трубку, назвал номер, затем, прикрыв микрофон, сказал: – У нас есть немного времени до их прихода. Я хочу, чтобы вы внимательно выслушали меня.

Лонго опустился на стул и закурил. Граф своего гнева не показывал, но знал, этот промах ему будут помнить очень долго. И все же лейтенант чувствовал облегчение, глядя на поверженного Мерсера. Скоро его заберет полиция, и лгать им будет гораздо легче. Неожиданно мелькнула мысль: если бы он не потратил время на то, чтобы перекреститься, Мерсер был бы сейчас мертв.

Глава 15

Мерсер попросил пить, и кто-то принес ему бренди с водой. Он лежал на спине с закрытыми глазами, голова покоилась на мягком подлокотнике дивана. Сделав глоток, медленно открыл глаза. Изображение не сразу сделалось четким.

Зазвонил телефон на столе. Спадони снял трубку. Он был сегодня особенно нарядным. Белый костюм, широкий синий галстук. Волосы напомажены бриолином. Мерсер с трудом повернул голову. У камина стоял граф Бориа, рассматривая перстень на пальце. Позади него у изящного комода переминался с ноги на ногу лейтенант Лонго. Его ботинки скрипели. Граф недовольно покашлял, и скрип прекратился. Мерсер допил содержимое бокала. Бренди подействовал, ему стало лучше. Минелли забрал у него бокал.

Спадони положил трубку и откинулся на спинку кресла. Все присутствующие вопросительно смотрели на него. Комиссар положил пальцы на стол с таким видом, будто это клавиатура рояля и он собирался играть, а затем неожиданно встал и обошел стол.

– У него поражены обе половины легкого. Врачи полагают, что ему осталось несколько часов. – Спадони шагнул к окну и посмотрел на толпу людей вдоль канала. – Когда он умрет, могут начаться беспорядки.

– Кто умрет? – хрипло спросил Мерсер.

Спадони молча вернулся в кресло у стола.

– Этого человека надо отсюда убрать, – подал голос граф. – Толпа может ворваться в палаццо.

Спадони пожал плечами.

– Пока его никуда вести нельзя. Мы не имеем права отдавать преступника на растерзание горожанам. Сейчас полицейские освобождают канал от судов. Мы заберем его, как только они закончат.

Мерсер встал.

– Если речь идет обо мне, я имею право знать, в чем провинился.

– Садитесь.

Мерсер продолжал стоять.

– Отвечайте, кто может умереть?

– Будто ты не знаешь кто! – выкрикнул Лонго. – Грязная свинья.

– Лонго! – возмутился граф и посмотрел на Мерсера.

– Пожалуйста, перестаньте прикидываться, словно вам неизвестно, что случилось. Разве это не вы стреляли в Мадео Нерви?

Нерви… Вот оно что.

Присутствующие наблюдали за Мерсером, как за опасным хищником, и он понял, что попал в ловушку, из которой не выбраться. И уже нельзя снова опуститься в кресло и впасть в беспамятство. Не поможет.

Спадони поднял голову.

– Пока мы ждем, можно прояснить ситуацию. Луиджи, начинайте.

Сидящий у двери Луиджи положил на колени блокнот.

– Синьор Лонго, вы появились здесь первым?

– Да.

– Ваши полные имя и фамилия?

– Марчелло Лонго. Лейтенант, служу на корвете «Медея». Он стоит на якоре в Догане.

– Как вы оказались в палаццо?

– Когда мой корабль приходит в Венецию, я снимаю комнату в цокольном этаже.

– Что здесь произошло?

– Граф Бориа пригласил меня посмотреть торжественный выезд Мадео Нерви. Я не знаком ни с кем из гостей и чувствовал себя среди них неловко. Поэтому решил подняться на второй этаж, отсюда все хорошо видно. Я сидел у окна на лестничной площадке. Когда гондола с Нерви оказалась напротив палаццо, услышал выстрел и увидел, как он упал. Нетрудно было догадаться, что стреляли из этой комнаты. Я вбежал сюда в тот момент, когда этот человек, – он кивнул на Мерсера, – отходил от окна с винтовкой в руках. Он увидел меня и поднял винтовку. Времени достать пистолет у меня не было, и я его ударил. Он упал и потерял сознание, ударившись головой о стул. Но я все же достал пистолет на всякий случай.

– Он лжет! – выкрикнул Мерсер. Его душила ярость.

Спадони усмехнулся, провел пальцами по волосам и угрюмо посмотрел на Мерсера.

– Пока помолчите.

По его презрительному тону Мерсер понял, что никакой помощи от полицейского не дождется.

– В этот момент, – продолжил Лонго, – в комнату вошла Нинетта со своей куклой. Я попытался вывести ее за дверь, и тут появился Минелли. А через несколько секунд – граф Бориа с гостями. Узнав у меня, в чем дело, он сразу позвонил в полицию.

Спадони кивнул.

– Спасибо. Теперь Минелли.

– Я Пьетро Минелли, – произнес тот напряженным тоном. – Исполняю в палаццо обязанности дворецкого. Живу здесь же, в цокольном этаже. Все, что сказал синьор Лонго, правда.

– Расскажите сами, причем с самого начала, – мягко попросил Спадони.

– Я работаю тут двенадцать лет. Нинетта – моя племянница. Он хорошая девочка, но с фантазиями. Графу Бориа не нравится, когда она поднимается на второй этаж, и у меня из-за этого возникают проблемы. Сегодня я подавал гостям напитки и упустил Нинетту. Она хотела подняться на второй этаж, но я не разрешил. Посадил ее у входа, хотя она жаловалась, что оттуда плохо видно. Выстрел прозвучал, когда я проходил по главной лестнице. Я побежал наверх, сюда, увидел ее и лейтенанта Лонго. Они стояли в дверях. Синьор Мерсер лежал на полу. Лейтенант Лонго объяснил мне, что случилось. Мне трудно было в это поверить.

Мерсер слушал и размышлял. В искренности Минелли он не сомневался. «Так оно и было. Этот человек застал меня лежащим на полу, а потом негодяй Лонго рассказал ему свою сказку. А явившийся сюда граф несомненно знал, что убийца уже благополучно сбежал. Убийца – Учелло. Но что бы ни случилось, голову терять нельзя. Кричать, горячиться бесполезно. Что касается Спадони, так он же поймал меня с поличным. Как я докажу свою невиновность? Только фактами. Они должны быть, надо хорошенько подумать».

Спадони оглядел присутствующих.

– Кто-то из вас прежде видел этого человека?

«Теперь я для них всего лишь «этот человек», совершивший тяжелейшее преступление, за которое нет пощады».

– Он посещал галерею, – произнес граф, – один или два раза. Осматривал экспонаты. А не так давно мы – я, Лонго и Минелли – обнаружили его здесь поздно вечером, после закрытия. Объяснил он это невразумительно, но я не настаивал.

– Любопытно.

Спадони полез в карман за сигаретами. Достал неспешно одну, другую бросил Мерсеру. Она упала у его ног. Ему очень не хотелось поднимать ее, но желание курить пересилило.

– Я не стрелял в Нерви. У меня не было ни малейшего повода. Я лишь недавно узнал, кто он такой.

Спадони пожал плечами и поднял со стола конверт.

– А это что такое? – Он встряхнул конверт, и оттуда посыпались купюры по тысяче лир. – Тут сто тысяч, синьор. Аванс? Я лично достал конверт из вашего кармана. Думаю, разговоры насчет повода лишены смысла.

Мерсер встал и заходил по комнате. Спадони поспешил успокоить присутствующих:

– Синьор хочет двигаться, давайте мы это ему позволим. Вряд ли он собирается совершить какую-то глупость. – Он усмехнулся. – Выкладывайте свою историю, синьор. Начните откуда хотите и не обижайтесь, если буду время от времени вас прерывать.

Мерсер сел на подлокотник кресла, собираясь с мыслями.

– В Нерви стрелял либо Лонго, либо Джано Учелло. А я лежал без сознания на полу.

Лонго сухо рассмеялся:

– У меня с детства плохо видит правый глаз. Есть подтверждающие документы. С такого расстояния я не попал бы даже в моторный баркас. Мне с трудом удалось пройти медицинскую комиссию.

Спадони кивнул.

– Хорошо, я принял к сведению. – Он повернулся к Мерсеру: – Теперь насчет Учелло. Как он мог оказаться сегодня в этой комнате, если, по вашему собственному свидетельству, Учелло похоронен в Мираве?

– Учелло жив. Я приехал в Венецию, чтобы найти его. Дал объявление в газете, на него откликнулся один служащий галереи. Он намеревался сообщить мне нечто очень важное, но его убили.

– Вы говорите о Грандини?

– Его настоящая фамилия Больдеска. Он работал здесь сторожем.

Спадони нахмурился:

– Вы мне об этом не сказали.

– Да, тогда у меня не было желания делиться с вами информацией. Так же, как у вас сейчас нет желания помогать мне.

Сидящий у камина граф пошевелился.

– Больдеска жив. Два дня назад я получил от него письмо из Милана.

Спадони кивнул:

– Продолжайте, синьор Мерсер. Вы приехали, чтобы найти Джано Учелло, и выяснили, что он похоронен в Мираве.

– Со слов его жены, синьорины Медова. Она тоже работает в галерее. Но это была ложь. Тем, кто за ней стоит, хотелось, чтобы я поскорее закончил расследование и уехал. Но Учелло жив. Он работал помощником каменотеса в Мираве и после налета похоронил под своей фамилией неизвестного мужчину, жившего тогда в отеле. В то время он называл себя Паоло Серва. При отступлении его мобилизовали немцы, и больше он в Мираве не появлялся. Но в тот вечер, когда меня обнаружили в галерее, я слышал, как он разговаривал с графом в этой комнате. А пришел я сюда, чтобы еще раз взглянуть на гобелен, сделанный по эскизу Учелло. – Мерсер говорил торопливо, не сознавая, что это не делает его речь убедительной. – Графу очень не нравился мой интерес к Учелло. Вначале он попытался откупиться от меня, затем нанял бандитов, которые меня избили, а когда я подобрался слишком близко, подставил вот таким образом. Мне удалось проникнуть на принадлежащую графу фабрику стекла «Орфей» и подслушать его разговор с армейским полковником. Они обсуждали детали покушения на Мадео Нерви. Цель – спровоцировать в Италии беспорядки, чтобы у армейских чинов имелись основания взять власть в свои руки. Меня обнаружили, я попытался уйти, но не сумел. Меня настигли и ударили по голове чем-то тяжелым, а потом без сознания доставили в палаццо. Ночь я провел в подвале, а час назад туда явился Лонго и снова ударил меня так, что я опять лишился чувств. Пришел в себя недавно, в вашем присутствии. – Мерсер замолчал, тяжело дыша.

Спадони смотрел на рассыпанные по столу купюры.

– Значит, вы утверждаете, синьор, что граф Бориа и его сообщники поручили Учелло убить Нерви и все устроили так, чтобы это выглядело, будто преступник вы?

– Да.

Спадони встал.

– Не знаю, так это или нет, но оригинально придумано. Замысловато. Должен вас поздравить, вы быстро соображаете.

Мерсер вскочил.

– Но, черт возьми, это же правда! Почему вы мне не верите?

– Садитесь, синьор Мерсер, и успокойтесь. Уверяю вас, это произведет на меня большее впечатление. – Спадони шагнул к окну. – Граф Бориа, прокомментируйте, пожалуйста, слова этого человека.

– Джано Учелло я знаю с рождения. Его семья жила рядом с моей усадьбой в Потенца. Он женился на синьорине Медова, чей талант я глубоко уважаю. Затем он, к сожалению, встал на путь преступлений, и они расстались. Перед войной я помог ей с сестрами перебраться в Венецию. С тех пор они работают у меня в галерее. О смерти Учелло в Мираве она узнала из письма помощника каменотеса. Его действительно звали Паоло Серва. Он приезжал сюда и привез несколько своих эскизов. Я купил один. Молодой человек был очень талантлив и, наверное, мог бы прославиться, но его мобилизовали немцы, и он в Мираве больше не вернулся. Остальное – полный абсурд. Я не собирался откупаться от него, тем более избивать. Фабрика стекла «Орфей» действительно принадлежит мне, но я там не был уже две недели. Можете опросить служащих. С Лонго мы познакомились случайно. Он снимает комнату у Минелли, мы перекинулись с ним парой фраз и обнаружили общие интересы. Он моряк, а я тоже очень люблю море. И позвольте мне заметить еще кое-что по поводу Нерви. Хотя я считал его больше поэтом, чем политиком, меня оскорбляет предположение о моей причастности к покушению. К тому же, что может быть глупее стрелять в него из моего дома?

Мерсер вскочил и крикнул:

– Никакой это не дом! Ваш палаццо – давно уже публичное место, куда может зайти любой. Так что вам ничего не угрожало.

– Вы правильно сказали. Сюда может войти любой. Вот вы и вошли.

Мерсер повернулся к Спадони.

– Вы не понимаете, что они меня подставили? В Нерви стрелял Учелло.

Спадони махнул рукой.

– Учелло мертв, синьор.

– Нет, он жив. Вызовите синьорину Медова и спросите. Она сама мне призналась, что он жив и находится в Венеции. А граф Бориа помогает ему выехать из страны.

Спадони помолчал, затем посмотрел на графа. Тот развел руками.

– Этот человек фантазирует. Конечно, все это чушь, но я предлагаю послать за синьориной Медова и спросить ее.

Спадони покачал головой.

– Сейчас не время за кем-то посылать.

Мерсер был в отчаянии. «Адриана мне не поможет. Она любит Учелло и предана графу. Поэтому скажет все, как надо. Граф совершенно спокоен, знает, что ему ничто не угрожает. И на суде у меня никаких перспектив оправдаться не будет. Да и не доживу я до суда. Люди часто умирают в тюрьме, а некоторые весьма кстати кончают жизнь самоубийством. В общем, они победили меня».

Спадони вернулся к столу.

– Извините, но я хочу поговорить с синьором Мерсером с глазу на глаз. Впрочем, вы, Луиджи, останьтесь.

Когда все выходили из комнаты, Мерсер увидел стоящих за дверью двух вооруженных карабинеров. Спадони медленно прошелся перед камином.

– Вы все хитро придумали, но неубедительно. На суде вам ничего доказать не удастся.

– Вы мне не верите?

Спадони сердито поджал губы.

– Ради бога, перестаньте изображать идиота. Конечно, я вам не верю. Да вы мне вообще безразличны. Я думаю о том, что произойдет там. – Он указал головой в сторону окна. – Как успокоить людей – вот что меня тревожит.

– Но я тут ни при чем.

Спадони устало опустился в кресло.

– Синьор Мерсер, я не ребенок и в сказки не верю. Вас застали здесь, в этой комнате, в перчатках и с винтовкой, из которой только что стреляли. Вы профессиональный детектив. Всю жизнь занимаетесь темными делишками. К тому же сейчас у вас туго с деньгами. Приехали в Венецию по пустяковому делу, очень скоро выяснили, что тот, кого вы ищете, давно умер. Ну и почему вы не вернулись в Париж? Нашли в Венеции выгодную работу? Вы водили компанию с такими типами, как Гуфо и Моретто. Два дня назад открыто покинули город. Вскоре вернулись и где-то прятались. Зачем?

– Да, все это выглядит ужасно, но я не убийца. Это сделал Учелло. Он жив, уверяю вас.

Спадони покачал головой.

– Мне плевать, жив он или мертв. Мне даже безразлично, живы вы или мертвы. Меня заботит иное. – Он ткнул пальцем в сторону окна. – И я вам вот что скажу: хотите избежать пожизненного заключения, помогите мне. А я постараюсь помочь вам. Сделаю все, что в моих силах. Расскажите о людях, которые стоят за всем этим, о ваших заказчиках. О тех, кто заинтересован, чтобы в стране началась смута. Дайте мне какую-то наводку, чтобы я знал, в какую сторону смотреть, где напрячь руку, а где ослабить, и мы договоримся. Нерви скоро умрет, и у правительства будет примерно два дня на улаживание обстановки. Помогите нам, и вы не пожалеете.

Мерсер встал, подошел к нему.

– Спросите об этом у графа Бориа и Лонго. Они знают. Ищите Учелло, он еще где-то здесь.

Спадони поморщился.

– Значит, вы решили стоять до конца? Рассчитываете на крупный куш, когда ваши заказчики придут к власти? Но этого не будет, понимаете? В любом случае от вас ничего не останется. Что бы ни случилось, вы проиграли.

Мерсер молча вглядывался в панели, которыми были обшиты стены комнаты.

– Заставьте говорить графа Бориа и обязательно найдите Учелло…

– Да что вы заладили – Учелло, Учелло! – раздраженно бросил Спадони. – Этот человек мертв, и вы это знаете. Послушайте, Мерсер, я даю вам шанс. Мобилизуйте свой разум, черт побери, ведь это в ваших интересах.

В комнате воцарилась тишина. Спадони ждал ответа. Мерсер прислонился спиной к обшитой панелями стене, трогая руками деревянную резьбу.

– Вы все правильно говорите, Спадони, – произнес он ровным тоном, стараясь не выдать напряжения. – Самым разумным было бы договориться с вами. И поверьте, я бы обязательно так поступил, если бы что-нибудь знал. Разве это не доказывает, что я говорю правду?

– Нет. Это означает, что вы договорились с другими на более выгодных условиях. Я больше не хочу тратить на вас время. И к полуночи заставлю говорить. Вы расскажете мне все.

Мерсер нащупал на стене сзади резную розетку, открывающую потайную дверь графа.

– Лучше займитесь Учелло. Будет больше пользы.

– Он мертв.

– А если жив?

Спадони шагнул к нему:

– Назовите имена людей в Риме, которые это затеяли, и я вам помогу.

– Это могут сделать только Бориа и Учелло.

– Опять Учелло! Луиджи, вызовите конвой! Мы зря тратим время с этим убийцей.

В этот момент Мерсер нажал розетку, открывающую дверь. Втиснулся в потайной вход и быстро задвинул засов. За стеной был слышен крик Спадони. Затем в дверь ударили три пистолетных выстрела. Мерсер побежал по узкой извилистой лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. На последнем повороте, когда оставалось всего двенадцать ступенек, он увидел стоящего в вестибюле карабинера. Тот тоже заметил его и, состроив удивленную гримасу, опустил руку к висящей на бедре кобуре.

Преодолев последние ступеньки, Мерсер ринулся на него. Врезал ногой в грудь. Голова карабинера ударилась о плиточный пол, и он застыл без движения. Мерсер выбежал в небольшой садик, вспугнув устроившихся на стене голубей. У ведущей к причалу калитки остановился, чтобы привести в порядок одежду. Затем вышел.

На причале люди с угрюмыми лицами наблюдали за палаццо. Дежурили двое карабинеров.

– Что там происходит, синьор? – спросил один.

Мерсер пожал плечами.

– И не спрашивайте. Я журналист, пытался что-нибудь узнать. Но они пока молчат.

– Почему не выводят этого мерзавца? – выкрикнула из толпы женщина.

– Видимо, пока не пришло время, – ответил Мерсер и начал протискиваться сквозь толпу.

Он старался идти неторопливо, сдерживаясь, чтобы не побежать, в любой момент ожидая погони. Свернул с причала на улицу, поплутал по переулкам и наконец вышел на площадь. Интереса к нему никто не проявлял. Но через час все изменится. Ему не дадут пройти и пяти шагов, сразу схватят.

Мерсер двинулся дальше к своему единственному убежищу.

Глава 16

Мерсер свернул на улицу Гарибальди. Затем прошел по затененным переулкам к заветному дому.

Гостиная была пуста. Он направился в спальню, толкнул дверь ванной. Роза мыла голову. Лифчик соскользнул до талии, но грудь закрывала мыльная пена. Она повернулась, вгляделась, откинув мокрые пряди.

– Стучаться надо, мой мальчик!

– Для того чтобы постучать, надо иметь время, – проворчал Мерсер. – А у меня на счету каждая минута.

Роза взяла полотенце, вытерлась, затем обернула им голову, соорудив тюрбан. Подтянула лифчик, поправила комбинацию. Мерсер подал ей желтый пеньюар с павлином. Они вышли в гостиную.

– Через пять минут сюда явятся полицейские.

– Надо же, как они зачастили! Только вчера вечером приходили, спрашивали о тебе. – Роза помолчала. – Я любила Мадео Нерви, считала его гениальным поэтом и политиком, и, если ты его застрелил, я дам тебе пять минут, а потом позвоню Спадони.

– Ради бога, Роза, неужели ты этому веришь?

– Я ничему не верю. Просто задаю вопрос. Да или нет?

– Нет. Я в него не стрелял. Меня подставили. Но если даже ты поверила в эту чушь, значит, мне придется выкручиваться самому.

Мерсер направился к двери. Повернул ручку.

– Успокойся, мой мальчик. Не изображай героя.

Она подошла, и он увидел, что перед ним прежняя Роза. Улыбающаяся, добрая. Она похлопала его по щеке ладонью, пахнущей ароматным шампунем.

– Ты в него не стрелял, но ухитрился угодить в задницу, глубже не придумаешь. Пошли.

Роза открыла дверь, Мерсер последовал за ней.

Они поднялись по лестнице в мансарду, где прежде он жил. Закрыв за собой дверь, Роза направилась к гардеробу у дальней стены. Открыла дверцу, повозилась с чем-то, и задняя часть гардероба скользнула в сторону.

В ответ на вопросительный взгляд Мерсера она улыбнулась:

– Осталось с войны. Тогда без таких вещей было нельзя.

Это был ход на чердак. Он пролез в узкое пространство под крышей, затем помог ей. Черепицы были старые, и между ними сюда проникали солнечные лучи. Они прошли немного вперед и уперлись в нишу в углу у каминной трубы. Там лежал матрас.

– Поживешь здесь, пока мы не найдем тебе что-нибудь получше. Не кури и старайся поменьше двигаться. У тебя есть часы?

– Да.

– Если услышишь, что сюда кто-то поднимается и это будет до полуночи, сразу уходи через слуховое окно. На крыше решишь, что делать. Если время подожмет, придется прыгнуть в канал, высота примерно сто футов, а так доберись до следующего слухового окна, а оттуда вниз. Там помещения принадлежат похоронной фирме. Их не будет до завтрашнего утра.

Мерсер взял ее за руку.

– Мне давно следовало воспользоваться твоим советом и отвалить отсюда.

– Не надо красивых слов, мой мальчик. – Роза толкнула его к матрасу. – Я сделаю для тебя все, что смогу. Поднимусь сюда в полночь с едой и вином.

– Спасибо.

Вернувшись к себе, Роза вылила мыльную воду в раковину и начала укладывать волосы. По лестнице кто-то поднимался. В дверь постучали, и в квартиру вошел Спадони. Роза увидела и троих карабинеров.

– Вы по делу или просто так? – улыбнулась она.

– Роза, ваш милый мальчик взялся играть с огнем. Надумал меня дурачить. – Спадони повернулся к карабинерам. – Обыщите дом, а я посмотрю здесь.

– Некоторые девушки уже в постелях, так что ваши ребята могут забыть о работе.

Спадони закрыл дверь и начал осмотр. Заглянул под кровать и в гардероб, единственные места, где можно спрятаться.

– Не знаю, что Мерсер сделал, – произнесла Роза, – но сюда он не придет.

Спадони сел на край кровати.

– Он стрелял в Нерви. Понимаете?

Она кивнула:

– Вряд ли это он. Мерсер не из таких.

– Неужели?

– Не тот психотип. Почитайте Фрейда.

– Мне некогда читать Фрейда. А у вас в прихожей следующие несколько дней будет сидеть мой человек, на случай, если он придет.

– Выберите такого, кто любит раскладывать пасьянсы.

Спадони помолчал, наблюдая, как она причесывается. Вспомнил, какой была Роза в тридцать восьмом году, и вздохнул. Подошел, встал сзади, глядя на нее в зеркало.

– Где бы он ни прятался, вы знаете это место. Возможно, он ранен. Я в него стрелял.

– Ну, раны бывают всякие.

– Скажите, где Мерсер, и получите деньги, которые обнаружили при нем. Сто тысяч лир.

Роза улыбнулась ему в зеркале и медленно подкрасила губы.

– Жаль, что я не знаю. Так хочется заработать.

В крыше где-то была дырка, наверное, отсутствовала плитка. Лежа на матрасе, Мерсер чувствовал сквозняк. Время от времени мимо со свистящим шорохом пролетала летучая мышь. Вдалеке слышался шум города.

«Надо же, Роза поверила, будто я стрелял в Нерви. Ну если так подумала она, знающая меня как облупленного, то мне никто не поверит. Адриана и подавно. Ей неизвестно, что Учелло хладнокровный убийца. Не исключено, что и Больдеска прикончил он. А граф ей сказал, что этот человек в Милане. Он убедит ее в чем угодно. Теперь она считает меня убийцей Нерви».

Роза пришла во втором часу ночи. Сунула ему в руки бутылку вина, поставила тарелку на пол.

– Ешь и пей, а я буду говорить. – Она устроилась на матрасе, шумно вздохнувшим под ее грузным телом.

Мерсер попробовал вино.

– «Лакрима Кристи». Оно напомнило мне Рим, тридцать восьмой год.

– Вот, я положила на тарелку ветчину и помидоры. Идеальное меню для пикника на чердаке. Пришлось прятать все на груди, так что не удивляйся, если помидоры теплые. У меня в коридоре дежурят карабинеры.

– Что в городе?

– Пока ничего особенного. По радио объявили о покушении, дали твое описание. На площади Святого Марка митинговали. Возмущались, что полиция упустила тебя. Основные события начнутся, когда он умрет.

– Он еще жив?

– Да. Ему сделали переливание крови. Но надежды мало. Так что мужайся, мой мальчик.

– Мне необходимо добраться до Учелло. Это его работа.

– Тебе надо исчезнуть из страны и на несколько лет залечь на дно.

– Вероятно.

– Забудь об Учелло. И фамилию Мерсер забудь тоже, она тебе больше не понадобится. Мы будем думать, как тебе помочь. Я говорила с Бернардо, он приходил сюда как мой адвокат, иначе бы гориллы не разрешили. Это сильно напрягло его, но он намерен помочь. Завтра утром тебя переправят отсюда. – Роза встала. – Ешь и допивай. А мне пора уходить, ребята, наверное, соскучились. – Она протянула ему спички и пачку сигарет. – Кури, но осторожно. – Затем нежно потянула Мерсера за ухо. – Мой мальчик, сегодня мне за тебя предложили сто тысяч лир.

– Надо было взять. На любом рынке за меня больше десяти нигде не дадут.

Он ее обнял.

– Я тебя никогда не забуду.

– Наконец-то дождалась от тебя благодарности. – Роза сунула ему что-то в карман и двинулась прочь, показав на закрытое ставнями слуховое окно. – Если услышишь, что кто-то стукнул три раза, не беспокойся. Это гробовщик.

– За мной?

– Да, за тобой. Открой ему и сделай, что он скажет. Его зовут Таллиус. Помимо покойников, он еще занимается контрабандой. Опытный. До свидания, мой мальчик, будь умницей. – Она нежно погладила Мерсера по щеке и исчезла.

Он сунул руку в карман и вытащил пистолет. Тяжелый и холодный.

В слуховое окно постучали, когда куранты пробили пять. Мерсер открыл ставни и увидел лицо человека на фоне квадрата серого неба. Худое, туго обтянутое кожей, губы сложены в трубочку, словно он собирался свистнуть. Волосы с проседью коротко подстрижены. Он велел Мерсеру вылезать.

Далеко впереди в лагуне, за островом Лидо, поднимающееся над горизонтом солнце сделало море жемчужным. Вокруг чернели силуэты домов. Из каминных труб вился бледно-желтый дымок.

Таллиус тронул Мерсера за руку и двинулся по крыше. У небольшой мансарды он толкнул ногой дверь. Дальше была темная узкая лестница. Приятно пахло древесными стружками. Чем ниже они спускались, тем сильнее становился запах. Наконец они попали в мастерскую на цокольном этаже. Пыльные окна, верстаки на ко́злах, дверь, выходящая на канал, была закрыта на засов. Посреди мастерской стояли три готовых гроба. У дальней стены на картонной панели красовался набор потускневших медных и хромированных ручек и подвесок. У одного из гробов на стружках лежал, свернувшись, кот. У двери крупный мраморный ангел в вытянутой правой руке держал табличку «Не курить».

Таллиус остановился, повернулся и смерил Мерсера взглядом.

– Пять футов, десять с половиной и примерно сто сорок фунтов веса?

Мерсер улыбнулся:

– Пять футов, десять и примерно сто сорок пять фунтов.

Таллиус кивнул и сдвинул крышку с центрального гроба. Отступил назад и махнул Мерсеру. Тот подошел, потрогал. Гроб был свежий, чистый, внутри пахло деревом.

– Мне залезать?

Таллиус кивнул. Мерсер залез и лег. Таллиус подложил ему под голову сложенный вчетверо мешок, затем частично задвинул крышку. Отошел на минутку и вернулся с отверткой и винтами.

– Винтов будет всего два, наверху и внизу. Воздуха вам хватит.

Над Мерсером скользнула крышка, и он оказался в темноте. Таллиус закрепил винты до отказа, открыл двери в заваленный древесными заготовками двор, слегка наклоненный к каналу. Сел на постамент у подножия мраморного ангела и закурил. Сидел, почесывал подбородок и наблюдал, как серая вода по мере восхода солнца становилась золотистой. Пришел кот, потерся о его ноги. Таллиус почесал кота за ухом.

Через полчаca на причале у двора остановилась длинная черная похоронная гондола с двумя гребцами. В центре размещался затянутый черным бархатом паланкин со свисающими черными кисточками. Четыре опорные стойки украшали черные перья. Гребцы вылезли из лодки, подошли к Таллиусу.

– Доброе утро, хозяин!

– Доброе утро!

Они направились в мастерскую, где под его руководством подняли центральный гроб и понесли к гондоле. Кряхтя поставили на постамент в паланкине и задвинули черные занавески. Потом постояли немного во дворе.

– Что там внутри, хозяин? – спросил один.

– Внутри? – удивился Таллиус. – Сами знаете. – Он кивнул им и ушел.

Через минуту они уже плыли по каналу. Утренний ветерок колыхал черные занавески. Гондола приблизилась к устью Рио-делла-Тана и свернула направо в лагуну в направлении Большого канала. Солнце поднялось высоко, причалы и город оживились. Люди торопились на работу, вапоретто и паромы с пыхтением двигались в разных направлениях. Напротив отеля «Даниелли» по-прежнему стоял на якоре большой белый лайнер, на его корме чернели контейнеры.

Когда гондола поравнялась с собором Санта-Мария-делла-Салюте в устье канала, к ним пристроился полицейский катер. Вскоре расстояние между ними сократилось до одного фута. Капитан полиции перегнулся через борт. Гондольер на корме улыбнулся ему.

– Доброе утро, капитан!

Капитан кивнул:

– Кто у вас?

– Там пусто, капитан. Заполнится завтра. Вчера умер Аберто Амати, продавец открыток. Как раз накануне туристского сезона. – Гондольер перекрестился.

Внутри гроба голоса были едва слышны. Тело Мерсера затекло от напряжения, вызванного борьбой с клаустрофобией. Иногда она накатывала на него в номере отеля, когда стены начинали давить так, что он задыхался. Но здесь было в сто раз хуже. Ему пришлось закрыть глаза и напрячься, отгоняя страх. Это вызывало потливость. Его лицо и шея были мокрыми. Мерсер выставил локти, упираясь в твердые стенки гроба. Ему казалось, что, если расслабиться, они сомкнутся и раздавят его.

Капитан раздвинул занавески, посмотрел на гроб, затем отпустил их и махнул рукой. Гондола поплыла в одну сторону, а катер в другую.

Вскоре гондола свернула в канал Рио-ди-Сан-Моизе и по лабиринту узких каналов между домами прибыла в Басино-Орсенто, где располагались отели и разные мастерские. Пришвартовалась с задней стороны здания, на фасаде которого висела вывеска: «Таллиус. Достойные похороны».

Гроб отнесли в здание и поставили на верстак в небольшой мастерской, освещенной свисающей с потолка лампочкой. Пожилой мастер в зеленом переднике привинчивал к одному из четырех стоящих в мастерской гробов табличку. В дальнем углу молодой подмастерье украшал другой гроб. Пожилой кивнул гондольерам и продолжил работу. Когда они ушли, он повернулся к подмастерью:

– Там синьор ждет в холле. Скажи ему, что он может войти. А сам отправляйся на почту и отправь письма, которые оставил хозяин.

Подмастерье прошел в помещение, служившее холлом и выставочным залом. Адвокат Бернардо в кресле читал газету. Подмастерье взял со стойки пачку писем.

– Вы можете теперь зайти, синьор.

Он придержал дверь для адвоката, положил письма в карман и вышел на улицу.

Пожилой мастер снял с гроба винты и сдвинул крышку. Мерсер сел, щурясь от света. Бернардо улыбнулся:

– Теперь вы имеете представление, каково тому, кто там находится.

Мерсер вылез, отряхиваясь. Он чувствовал себя совершенно измотанным. Бернардо все понял и перестал улыбаться.

– Во время войны далеко не все были способны на подобный подвиг. И не только итальянцы.

– Поторопитесь, синьор. Парень скоро вернется.

Пожилой мастер задвинул крышку и поставил винты на место.

Бернардо кивнул Мерсеру. Они вышли в выставочный зал и через дверь за прилавком и оказались на лестнице. Поднялись на верхний этаж с единственной дверью, за которой находилась комната с узким балконом. Бернардо остановился, положив руки на железные поручни, и обратился к Мерсеру:

– До вас были еще англичане, кто проходил данным путем. При мне однажды это делал генерал.

Балкон выходил на крышу, справа виднелось ограждение в виде невысокой стены. В дальнем конце можно было разглядеть окно в мансарду. Мерсер с удивлением обнаружил, что здесь все так же, как в квартире Адрианы. Балкон, под ним крыша и даже узор выветрившихся, кое-где поросших мхом черепиц.

После путешествия в гондоле в гробу проход по крыше казался ему пустяком. Этот маршрут использовали итальянские подпольщики, проводившие английских и американских солдат. Сколько людей стояли до него тут, вот так, положив руки на железный поручень, готовые сделать первый шаг к свободе?

Бернардо перелез через поручень. Мерсер последовал за ним. Этот путь был неоценимый, потому что сюда выходили только два окна. Из мансарды, которую они только что покинули, и из той, куда пробирались. Бернардо легко шел по плиткам, Мерсер осторожно ступал сзади. Вскоре они влезли в окно мансарды, где стояли раскладушка, небольшой книжный шкаф, стол и раковина, над ней висел застекленный шкафчик. Бернардо осторожно закрыл окно.

– Вы сможете умыться и побриться. Все, что нужно, найдете в шкафчике. Курите, если хотите, но старайтесь не шуметь. Под вами живут. Заприте за мной дверь и открывайте только вот на такой стук. – Он постучал по столу три раза и один.

– Хорошо. – Мерсер закурил и приблизился к окну, чтобы посмотреть, какой они проделали путь. – Как долго я здесь пробуду?

– Может, до сегодняшнего вечера или до завтрашнего. Еда у вас будет.

– Что пишут в утреннем бюллетене… я имею в виду о Нерви?

– Скорее всего не выживет. При нем священник.

– Но я тут ни при чем.

– Кого сейчас это интересует? Вас назначили преступником, и разбираться никто не станет. Тем более толпа разъяренных горожан.

– Я могу сдаться полиции и предстать перед судом. Они не осудят меня, если я невиновен.

Бернардо подошел, прикурил от его сигареты.

– Как вы это докажете? Чем идти под суд, лучше вернитесь в мастерскую, и пусть там над вами завинтят крышку гроба. Навсегда.

Мерсер снова посмотрел в окно. Вид его притягивал. Бернардо направился к двери.

– Заприте за мной. За книгами в шкафу есть вино. Я вернусь через час с едой.

После его ухода Мерсер умылся и побрился. Достал из книжного шкафа бутылку вина и остановился у стены, читая старые надписи.

Здесь был старина Уолхэм Грин, июнь, 43.

Клопы неистребимы! Пол Клейн.

Скаггер, если ты оказался здесь – увидимся через год в нашем лондонском пабе «Чандос-армс», если он еще на прежнем месте. Тим.

Он сел у окна, греясь на солнце. Крыша сейчас напоминала ему горную долину. Летали голуби, их тени скользили по черепичным плиткам.

Мерсер знал, что его ждет незавидное будущее. Если повезет, он где-нибудь осядет под чужой фамилией, но это уже будет не жизнь, а существование. До сих пор Мерсер смотрел в будущее без оптимизма. Но была какая-то надежда. А тут… Он вздохнул. «В Италии появляться больше нельзя, да и во Франции тоже. Меня будут искать. Такие преступления не имеют сроков давности. Как прожить остаток жизни с клеймом наемного убийцы? Как заставить Спадони поверить?»

Есть один способ – надо представить ему Учелло, чтобы он заставил его говорить.

На крышу сел голубь и важно зашагал по плиткам, время от времени что-то поклевывая. Наблюдая за ним, Мерсер вдруг понял, что его подспудно волновало. Из квартиры Адрианы виднелась мансарда. На поросших мхом плитках там были следы. Да-да, следы. Кто-то проходил по крыше к ее лоджии. Следы свежие. Адриана рассказывала, что они с Учелло встречались тайно. Граф говорил, что после выполнения задания Учелло, перед тем как покинуть страну, спрячется на несколько дней где-то здесь. Естественно, все это время он будет жить рядом с Адрианой. Если бы можно было добраться до него и доказать Спадони, что Учелло жив…

В дверь постучал Бернардо. Мерсер впустил его. Адвокат положил на стол пакет с едой.

– Я приду сегодня вечером, принесу одежду. Положение осложнилось.

– Что? – спросил Мерсер.

– Он умер. Два часа назад. В городе полно полиции. Все политики перессорились. В палате депутатов партии обвиняют друг друга в причастности к данному преступлению с целью захвата власти. Чудо, если правительство продержится неделю. Завтра начнутся забастовки. Несчастная Италия.

– А что будет потом?

– Люди, которые все это затеяли, в том числе и ваш приятель Бориа, отдадут власть военным. И мы снова получим фашизм, только под другим названием.

Мерсер вскинул руки:

– Почему, черт возьми, Спадони, мне не верит? Надо немедленно арестовать Бориа.

– Он полицейский, ему нужны факты. А ваши слова ничем не подкреплены. Бориа нельзя трогать без убедительных доказательств. Он слишком влиятельный человек.

– Если бы удалось задержать Учелло…

– Если бы, если бы… – Бернардо налил себе вина и выпил. – Вы лучше подумайте о себе. Здесь вам оставаться ни в коем случае нельзя. Даже и не мечтайте. – Он повернулся к двери. – Я приду с одеждой, как только смогу.

– Вы знаете, где живет синьорина Адриана Медова? – вдруг произнес Мерсер.

– Да. А почему вы спросили? – удивился Бернардо.

– Кто владеет или арендует дом справа?

Бернардо недоуменно пожал плечами и вышел.

Он вернулся, когда уже темнело. Достал из сумки и бросил на кровать непрезентабельный синий костюм, светлый плащ и итальянскую фетровую шляпу с широкими полями.

– Переоденьтесь. В кармане пиджака деньги. Выход завтра рано утром. Вы знаете причал пароходов на Кьоджа?

– Да, за отелем «Даниелли».

– Верно.

– Далеко отсюда?

– Я все вам расскажу утром. Этот этап самый сложный. Дальше пойдет легче.

– Вы узнали, о чем я вас просил? – проговорил Мерсер.

– Да. В доме рядом с домом синьорины Медова находится мебельный склад, им владеет Бориа. Но мой вам совет: ничего не предпринимайте. Вы и так уже наделали глупостей.

Лежа на постели после ухода Бернардо, Мерсер продолжал обдумывать план, как добраться до Учелло. Но для этого надо выйти на улицу с риском быть задержанным в любую минуту. Толпа растерзает его на части, прежде чем подоспеют карабинеры. Выходить отсюда одному – безумие. Лучше утром уйти с Бернардо и сделать все, как он скажет.

Глава 17

Над крышами засияла луна. Мерсер стоял у окна, прислушиваясь к бою курантов. Они пробили девять раз. Он был в синем костюме, позади на столе лежали плащ и шляпа.

– Выходить опасно, но надо, – вслух произнес Мерсер. – Тебе известно, что случится, если ты этого не сделаешь. Будешь вспоминать и жалеть. Всю оставшуюся жизнь. Решайся, это твой единственный шанс. Другого не будет.

Он шагнул к столу, вылил в бокал остатки вина. Медленно выпил. Вино не имело вкуса, но он не обращал внимания. Натянул на себя плащ. Со шляпой в руке приблизился к двери, нащупал ключ. Затем быстро открыл дверь и вышел, надвинув шляпу на лоб. Спустился по лестнице. В углу первой площадки мужчина и женщина целовались у стены. Мерсер задержал взгляд на ее руках, крепко обхвативших шею мужчины. На следующей площадке боролись двое подростков. Они покачнулись, задев Мерсера. На первом этаже дверь квартиры открылась. Человек с силой захлопнул ее, протиснулся мимо Мерсера и выбежал на улицу.

Он встал на пороге напротив каменной балюстрады вдоль канала. Прохожие двигались, не обращая на него внимания. Мерсер сунул руки в карманы. Он не прошел и десяти ярдов, как почувствовал происшедшие в городе изменения. По-прежнему сияли огни магазинов, кафе, ресторанов и кинотеатров, улицы были полны людей, но теперь лица прохожих стали угрюмыми. Они двигались медленнее, чем обычно, будто несли на себе невидимый груз. Разговаривали резко, напряженно. Редко слышался смех.

Досадливо поежившись, Мерсер нащупал в кармане рукоятку пистолета. Он шел, опустив голову, глядя под ноги. Свернул в сводчатый проход и остановился прочитать название улицы. С плаката, приклеенного рядом с витриной магазина, на него смотрело знакомое лицо. Он оцепенел. Это было его лицо. А под ним слова:

«Разыскивается опасный преступник.

Если вы увидите этого человека,

Немедленно сообщите в полицию».

Мерсер знал, откуда у них эта фотография. Ее сделал уличный фотограф Кассана, когда они сидели в кафе. Сзади послышался голос женщины, она обращалась к своему спутнику:

– Смотри, какой он, улыбается как ни в чем не бывало. Так бы и придушила гада. – Она подошла и плюнула на фотографию.

Мерсер замер. Но возвращаться было нельзя, и он двинулся дальше. В конце улицы поднялся по ступенькам на мост через канал, и тут его кто-то тронул за руку. Мерсер резко развернулся, встретившись взглядом с высокой монахиней. Она спокойно смотрела на него. На шее распятие, в протянутой руке кружка для пожертвований. Мерсер облегченно вздохнул и улыбнулся. Нашел в кармане купюру, сунул в кружку и быстро пересек мост.

На площади народу было меньше. В центре несколько лотков под газовыми фонарями. Продавец одного о чем-то говорил с покупателем. Мерсер прибавил шаг. Теперь он сориентировался и точно знал, куда идти. В конце площади свернул за угол и чуть не столкнулся с карабинером. Тот стоял с карабином на плече, засунув большие пальцы за пояс. Наблюдал за прохожими. Мерсер задумался. Если сейчас вдруг повернуть назад, это привлечет внимание. И он заставил себя идти неторопливой прогулочной походкой, опустив голову. Приблизившись к карабинеру, замедлил ход и почесал подбородок, словно размышляя о чем-то. Затем двинулся дальше, решив, что благополучно миновал препятствие. Но через десять ярдов ему начало казаться, будто карабинер идет следом. Оглянуться мужества не хватило. Дальше под аркой между домами располагались небольшой садик и кафе, откуда доносилась музыка. На вывеске надпись «Танцплощадка». Почти одновременно с ним к арке приблизился другой карабинер, простой парень с круглым деревенским лицом.

Мерсер вошел в кафе и сел за столик в нише, откуда хорошо просматривался вход. Луч проектора с поворачивающимся диском скользил по танцующим, создавая калейдоскоп цветов. К нему подошел официант и произнес:

– Синьор?

– Коньяк, – сказал Мерсер.

Две молодые девушки, закончив танец – они танцевали друг с другом, – сели за столик напротив. Пригубили вина из бокалов, рассеянно взглянули в сторону Мерсера и принялись возбужденно перешептываться, посматривая на площадку. Их явно интересовал кто-то из посетителей. В отдалении, у сводчатого входа, стоял карабинер. Он смотрел на танцующих, улыбаясь, как бы одобряя происходящее. В нем не было и следа сожаления, что он на службе, а другие развлекаются. Одна из девушек громко засмеялась, чем привлекла его внимание. Мерсер опустил голову, старясь унять дрожь в руках.

На стол упала тень официанта, поставившего перед ним рюмку. Мерсер достал купюру, показывая жестом, что сдачи не надо. Медленно выпил обжигающую жидкость. Когда он поднял голову, карабинера не было. «Надо уходить, пока не поздно. Могут опознать в любую секунду». При мысли, что тогда произойдет, по его телу пробежали мурашки. Мерсер встал, обошел площадку, двигаясь к выходу.

На улице карабинера тоже не оказалось. Мерсер миновал вход в кинотеатр, где толпились люди. Рядом с афишей кино висел плакат с его фотографией. Он поспешил дальше, под звонок к началу сеанса, и не заметил, как молодой человек в плаще, рассматривающий в фойе кинотеатра снимки артистов в рамках, резко развернулся, выбросил окурок и последовал за ним.

Мерсер свернул за угол к дому Адрианы. Изображая праздную походку, остановился у соседнего дома. Попробовал открыть дверь. Обнаружив, что она заперта, постоял в нерешительности, отворачиваясь от прохожих, не зная, как поступить. Дернул дверь еще раз и отошел. Единственное окно располагалось высоко, было забрано решеткой. Мерсер растерялся. Легко попасть в дом, где, по его убеждению, должен прятаться Учелло, не получалось. И находиться на улице опасно. Единственный выход – идти к Адриане. Проникнуть на мебельный склад можно оттуда. Но, наверное, она сразу позвонит в полицию. И что тогда делать? Применить к ней силу? Мерсер стоял в нерешительности. Неподалеку к причалу отеля подходили гондолы, вдоль балюстрады прогуливались парочки. У ресторана сияла неоновая реклама пива. А из приоткрытой двери радиомагазина доносился голос диктора:

«Из министерства внутренних дел сообщили, что Эдвард Мерсер пока находится в Венеции. В полиции уверены, что в течение суток его арестуют. Премьер-министр обратился к народу с обращением сохранять спокойствие…»

Мерсер быстро шагнул в подъезд. Придется добраться до Учелло через ее квартиру. Он поднимался по лестнице, вспоминая свой первый приход сюда. Не так уж много дней миновало с того времени, но ему казалось, будто целая эпоха. Он стал другим человеком.

С сильно бьющимся сердцем Мерсер встал перед дверью с фамилией Адрианы, отдышался, вытер платком лоб и нажал кнопку звонка. Она открыла. Сквозняк колыхнул подол ее черной юбки, чуть потревожил пряди волос. Он снял шляпу. Адриана отшатнулась:

– Вы?

Это было произнесено очень тихо, почти шепотом. Ведь к ней явился призрак человека, которому она не так давно симпатизировала, жалела его. Но он, совершив чудовищное преступление, перестал для нее существовать.

– Да, я.

– Что вам нужно?

– От вас – ничего.

Мерсер протиснулся мимо Адрианы и прошел в гостиную. Много раз в мечтах он бывал здесь, счастливый, нашедший любовь. Опускался в кресло. Она подходила к нему с бокалом вина и сигаретой, садилась рядом на подлокотник. Он ей что-то рассказывал, а она нежно ворошила его волосы.

Адриана достала из пачки сигарету и закурила.

– Единственный, кто может мне сейчас помочь, это Учелло, – произнес Мерсер. – Он убил Мадео Нерви.

Она молчала, поглядывая на стоящий на столике у двери телефон. Мерсер выдернул шнур из розетки.

– Сюда меня привело отчаяние. И не пытайтесь его предупредить, не получится.

Он осмотрел комнаты. В квартире никого не было.

– Я не прошу вас о помощи. Мне известно, где он прячется.

– Вам никто не поможет. И вы это знаете.

Адриана вышла на лоджию. Мерсер последовал за ней, повторив:

– Он убил Мадео Нерви.

Он попытался развернуть ее к себе, чтобы видеть глаза, но Адриана высвободилась, шагнула к перилам и, не оборачиваясь, бросила:

– Ложь!

– Это правда. – Мерсер встал рядом с ней. – Учелло застрелил Нерви. Если бы я не был в этом уверен, то никогда бы сюда не пришел.

Адриана повернулась. Несмотря ни на что, она испытывала к этому человеку какую-то трогательную жалость, граничащую с нежностью.

– Я хорошо знаю его и очень люблю. Он никогда бы не застрелил Нерви.

Мерсер стоял, облокотившись на перила, смотрел на крыши под лоджией, куда с площади Святого Марка проникали зеленые и бледно-розовые огоньки. Огромная башня колокольни красовалась на фоне тонких перистых облаков.

– Но вы и меня немного знаете, – тихо промолвил он. – Неужели я мог совершить подобное?

– Это сделали вы! И это у вас уже не в первый раз.

«Вот оно что… Адриана действительно не знает правды об Учелло. Я ошибался, думая, что она как-то причастна к преступлению. Моя злость к ней была незаслуженной. Адриана жертва».

– Вас одурачили! – воскликнул Мерсер. – Не верьте лживым словам графа.

Адриана вздрогнула, вскинула руку к горлу, перебирая пальцами цепочку. Неожиданно он вспомнил поблескивание распятия на шее в тот день в лагуне, свежую кружевную блузку, прелесть ее лица и с силой сжал поручень лоджии. Заблуждение Адрианы мог рассеять, как ни странно, тот же самый Учелло, который, будучи припертым к стенке, признается во всем. Только надо добраться до него. Мерсер бросил окурок и вгляделся в окно мансарды вдалеке, напротив лоджии.

– Вы убили хорошего человека, – произнесла Адриана. – Неслыханное злодейство. Я ненавижу вас и, как только вы отсюда уйдете, позвоню в полицию.

Дверь квартиры с треском распахнулась, ударившись о стену. Они оглянулись. Через комнату к лоджии быстро прошел с пистолетом в руке Спадони. Позади него застыли с автоматами двое полицейских. Комиссар остановился, широко расставив ноги, взъерошенные волосы упали на лоб.

– Отойдите в сторону, синьорина! – Он сделал резкое движение дулом пистолета.

Адриана повиновалась. Мерсер и Спадони оказались лицом к лицу.

– Вам повезло, синьор, что на улице вас узнал карабинер. Если бы это сделал кто-либо из прохожих, вас бы уже не было в живых. Но вам не повезло, потому что тот карабинер был в гражданской одежде. Поднимите руки над головой.

– У меня в кармане пистолет, – пробормотал Мерсер, вскидывая руки.

Спадони кивнул полицейскому. Тот обыскал Мерсера и вытащил пистолет. Комиссар усмехнулся:

– Вы мудро поступили, что не пытались стрелять.

Мерсер опустил руки.

– В вас бы уж точно не стал.

– Хорошо. – Спадони подошел ближе. – Теперь уходим отсюда. Напротив дома нас ждет гондола, идти недалеко. Попытайтесь не привлекать внимания, и все обойдется благополучно.

– Подождите! Помните, вы говорили, что поверите мне, если я представлю доказательства, что Учелло жив?

– Помню, синьор.

– Так вот, живой и невредимый Учелло находится сейчас от нас в двадцати ярдах. Я могу проводить вас к нему. – Мерсер заметил, как застыло лицо Адрианы, и понял, что не ошибся.

Спадони молчал, и он продолжил:

– Если вы не сделаете это сейчас, то никогда больше до него не доберетесь. Идите за мной, приставив к спине пистолет.

Комиссар кивнул:

– Хорошо. Но при первом же подозрении на какую-то глупость… – Он угрожающе поднял пистолет.

– Сюда! – Мерсер начал перелезать через перила лоджии. Спадони полез за ним, двое полицейских сзади.

Они медленно двинулись по крыше. Мерсер впереди, согнувшись, иногда опираясь на руку. Крыша была покатой. Дуло пистолета действительно упиралось ему в спину.

К счастью, окно мансарды было открыто. Они спрыгнули в темноту, пригляделись. Из-под дальней двери пробивалась тонкая полоска света. Спадони отодвинул Мерсера и пошел первым. Они тихо подобрались к двери, осторожно обходя мебель. Подняв пистолет, Спадони резко открыл дверь.

Комната была просторная. С тремя окнами вдоль одной стены, выходящими на площадь, откуда проникали отблески цветных огней. Пахло пылью и табачным дымом. Стены плотно увешаны зеркалами и картинами. Некоторые закрыты белыми покрывалами. В одном углу громоздилась пирамида из стульев, остальное пространство комнаты было заставлено столами, шкафами и другой мебелью. С потолка, похожие на огромных летучих мышей, свисали завернутые в ткань люстры. Недалеко от двери стояла гипсовая статуя Персея с головой Медузы.

В дальнем конце комнаты на кровати под балдахином лежал мужчина и читал книгу. На тумбочке рядом была включена небольшая настольная лампа с красным абажуром, бросая на парчовое покрывало темно-малиновые тени. Увидев их, мужчина сел, загасил сигарету. Книга скользнула на пол. Он был в свободной белой рубашке и темных брюках.

– Кассана? – вскрикнул Спадони.

Мерсер замер. Только сейчас все стало на свои места. Значит, вот он какой – Мертеллоре, Паоло Серва, Кассана, Учелло – вор, талантливый художник, партизан, предатель, герой и… убийца. А кроме того, веселый красавец, умный, изобретательный злодей, покоривший Адриану и почти уничтоживший Мерсера. Да, теперь понятно, почему Адриана любит его. Женщины падки на мерзавцев.

Мерсер тронул Спадони за плечо:

– Он не Кассана, а Учелло.

Мужчина, сидя на краю кровати, смотрел на них с любопытством.

– В чем дело, шеф?

Спадони неловко переступил с ноги на ногу.

– Как вы здесь оказались, Кассана? Говорили, что едете в Турин.

Тот пожал плечами:

– Вернулся сегодня вечером. Маме стало лучше.

– А здесь-то ты что делаешь? – Мерсер подошел к низкому столику, на котором лежал большой чемодан.

Кассана встал.

– Это кто такой? Тот самый англичанин, который убил Нерви?

Спадони прервал его взмахом руки.

– Он утверждает, что вы Джано Учелло. И все-таки объясните, что вы здесь делаете?

– Человек, присматривающий за домом, мой хороший приятель. Мы проводили вместе вечер. Он вышел за вином. Скоро вернется. А Учелло… Надо же такое придумать! – Он рассмеялся, пожимая плечами.

– Да, Учелло! – крикнул Мерсер и поднял крышку чемодана, наблюдая, как напрягся Кассана. – Не позволяйте ему себя дурачить, Спадони. Нет и не было никакого смотрителя. Учелло прячется перед тем, как покинуть страну. Посмотрите… Вот паспорт с его фотографией, но на другую фамилию, вот фотография Адрианы Медова в рамке, билет на пароход… – Он доставал предметы из чемодана и бросал на кровать.

– Ну-ка, дайте взглянуть, – хрипло проговорил Спадони.

Мерсер опустил крышку чемодана.

– Перед вами Учелло. Тот, кто убил Мадео Нерви.

Лицо Учелло изменилось. Он попался.

– Берегитесь! – крикнул полицейский.

С непонятно как оказавшимся в его руке пистолетом Учелло бросился вперед, стреляя на ходу. Спадони выронил свое оружие, пуля попала ему в руку. Учелло развернулся и швырнул настольную лампу на пол. Полицейский выстрелил, но мимо. Учелло, разбив стекло, выскочил в окно. Мерсер схватил с пола пистолет Спадони и бросился за ним. Вылез в разбитое окно и оказался на достаточно широком, обнесенном перилами проходе, тянущемся вдоль фасада здания. Впереди белела рубашка Учелло.

Он добежал до угла, развернулся и выстрелил. Мерсер успел метнуться вбок, пуля просвистела рядом с ухом, исчезнув в темноте. Где-то далеко внизу виднелись столики кафе на площади Святого Марка. Мелькали цветные огни, играла музыка. Люди веселились.

Мерсер побежал вперед, опять свернул за угол и увидел, что Учелло вылез на крышу. Начал карабкаться по скату и упал, споткнувшись о трубу. Мерсер ринулся за ним, ударяясь о каменные выступы балюстрады, и вылез на крышу. Учелло уже поднялся и бежал дальше, к мансарде. Внизу оркестр в ресторане «Флориан» заиграл ритмичную свинговую мелодию, будто решил помочь Мерсеру собраться с силами и настигнуть Учелло. Их разделяло всего двадцать ярдов. Учелло остановился у окна мансарды, подергал ставни, но они были заперты. Тогда он побежал дальше, исчезнув в тени возвышающейся над площадью колокольни Кампанила.

Мерсер щурился от слепящих огней, освещающих фасад собора Святого Марка и Дворец дожей. Перепрыгивая через низкие брандмауэры между домами, он не сводил взгляда с белой рубашки Учелло. Вдалеке простиралось черное пространство лагуны и возвышающаяся над ним белая громада стоящего на якоре лайнера. Дальше этому злодею хода не было. Но тот нашел путь. Свернул налево и оказался перед стеной, возвышавшейся над крышей на девять футов. За ней внизу виднелись столики кафе на площади Святого Марка.

Учелло начал взбираться на стену, сорвался и упал на спину. Быстро вскочил и, увидев приближающегося Мерсера, два раза выстрелил. Обе пули угодили в крышу, но довольно близко от Мерсера, так что осколки черепицы поцарапали ему щеку. Он этого даже не почувствовал, продолжая преследование. Учелло вновь залез на балюстраду и выстрелил. На сей раз пуля задела ему плечо. Мерсер качнулся и, сделав рывок, падая, схватил Учелло за ноги.

Тот ударил его в шею. Мерсер перекатился на спину и потянул Учелло за собой. Тяжело дыша, они сползли в широкую канаву и стали неистово бороться. Учелло удалось добраться до горла Мерсера. Сильные тонкие пальцы художника сдавили его так, что он начал терять сознание. К тому же очень болело раненое плечо. Теряя силы, Мерсер ударил Учелло коленом в промежность. Тот скорчился и разжал пальцы. Затем вскочил и побежал к балюстраде. Начал снова перелезать на крышу. И когда он поднялся над перилами, отчетливо выделяясь на фоне темного неба, прозвучал выстрел.

Учелло вскинул руки, качнулся, стараясь сохранить равновесие, и исчез из виду. Мимо Мерсера пробежал полицейский с автоматом на изготовку. Ему показалось, будто он лежит тут целую вечность, на широком каменном парапете, глядя вниз. Там карабинеры встали в круг, не подпуская людей. Столики кафе опустели. Мерсеру удалось разглядеть, что один из них перевернут и сломан. Рядом виднелась распластавшаяся фигура в белой рубашке и темных брюках. Все, что осталось от человека, называвшегося Джано Учелло… Карабинеры расступились и пропустили официанта, который накрыл тело темной тканью.

Мерсер заметил Спадони. Он стоял рядом, рука на перевязи.

– У вас ранено плечо, синьор. Внизу ждет доктор.

– Да, да, спасибо, – рассеянно произнес Мерсер, словно речь шла о какой-то мелочи.

Спадони улыбнулся.

– Должен извиниться, синьор. Вы были правы, зря я вам не верил. Но, слава богу, есть время все исправить.

Мерсер кивнул. Позади Спадони спиной к парапету стояла Адриана. Бледная, осунувшаяся, она смотрела пустыми глазами прямо перед собой. Мерсер медленно двинулся к ней, зная, что сейчас ничто не может возвратить ее к жизни. Тронул ее за плечо. Адриана молча двинулась вдоль балюстрады, и он последовал за ней, не обращая внимания на боль в плече. Справа устремлялись в небо золотые кони собора Святого Марка. Откуда-то издалека доносилась музыка. И в Мерсере неожиданно вновь начала пробуждаться надежда.

Королек

Глава 1

Машину вела Лили. Днем прошел дождь, и сейчас от ночных заморозков на дороге появились скользкие участки, так что почти все внимание Лили уделяла автомобилю. Ей пришлось сесть за руль, потому что несколько месяцев назад у Гарри на год отобрали права. Лили ухмыльнулась: профессор Генри Диллинг, вождение в нетрезвом виде!.. Он любил иногда приложиться, хотя обычно под мухой за руль не садился. Не повезло… Лили повела плечами.

Гарри тихонько насвистывал. Последние полчаса – одну и ту же мелодию: «Что будет, то будет». У Лили уже гудело в голове, и она сказала:

– Ради бога, смени пластинку.

– Зачем? – засмеялся Гарри. – Сегодня я специально. Эзотерическая связь.

Лили не поняла, о чем он, как частенько не понимала, если он использовал сложные слова. Да и не важно. Он дал ей новую жизнь. Пусть занимается своими эзотериками и пусть хранит свои маленькие секреты, если хочет. Гарри обучал ее последние три года, но совершенно ясно: как она ни старайся его догнать, он будет жить в высотах, недоступных ей. Впрочем, Лили и не беспокоилась – пока он добр к ней. А он добр. Он столько сделал для нее! Чертовски много. Гарри дал ей новую жизнь, а теперь, по его словам, ее ждет еще больше. Горы денег. Лили вела машину, умело и осторожно, а мысли были заняты роскошью: норковая шуба, дорогие отели, вилла на солнце и сама она у бассейна в бикини… Кстати, надо заняться фигурой. Как бы ни любил ее Гарри, а несколько футов стоит сбросить… тут и тут.

На окраине Ньюбери Гарри сказал:

– Останови на следующем перекрестке.

Затем достал лопатку с заднего сиденья и произнес, словно отвечая на вопрос:

– Дай эксперту комок земли – и он скажет, в чьем саду ты копался. Наука очень усложнила жизнь.

Когда она остановилась у перекрестка, Гарри вышел с лопаткой. Лили опустила стекло, закурила и смотрела, как высокий худой Гарри – иссиня-серый силуэт под светом морозных звезд – исчезает среди деревьев. Лили затянулась, потом раскинула руки и расслабилась после долгой езды. При всем уме он все-таки мальчишка… вечно делает из мухи слона. Все окружает тайнами просто для развлечения. Взять хотя бы Билли Э. Что за детский сад!.. И все же он ее, Гарри. Они близки, очень близки. «Комплиментарны». Новое слово. А эзотерическая связь? Это что? Что-то про любовь? Нет, там эротическая. Эротическая связь. Лили улыбнулась сама себе. Этого у них в избытке, и будет еще – до окончания ночи. Она чувствовала его возбуждение. А если он в таком состоянии, или немного выпьет, то можно не сомневаться… Но все же из-за чего весь сыр-бор, ночная поездка, таинственность и чемоданчик, который Гарри закопал бог знает где? Если бы он хотел, то рассказал бы. Не хочет – она не станет спрашивать. Зачем? Сегодня она вела машину, выполняла распоряжения, не задавая вопросов… как выполняла его распоряжения последние годы. Никаких вопросов. Все, что он делает, правильно. Она была довольна и благодарна за спокойствие, которое принес ей Гарри, забрав из-за прилавка аптеки «Бутс» – больше не нужно продавать косметику и аспирин. И если Гарри желает хранить секреты, пусть его. Пока он добр к Лили, может вертеть ею, как заблагорассудится. Она не против. Ей хватает доброты. Скажем прямо, женщине приходится терпеть.

Гарри вернулся без лопатки.

– Зашвырнул в пруд. Вода разбилась, как зеркало, и я вспугнул двух уток. – Нагнувшись, Гарри взял у Лили сигарету и затянулся. Отдав сигарету, он провел ладонью по щеке Лили до изгиба теплой шеи.

Она повела машину дальше. Началась знакомая дорога: деревья, поля и силуэты появлялись, как старые друзья. Бледные лица знакомых коттеджей и гостиниц отмеряли мили, пока они не добрались до своего городка.

Гарри вышел и поднял гаражную дверь, потом они пошли в дом – он обнимал Лили за плечи, и дыхание клубилось перед ними в холодном ночном воздухе.

Гарри налил виски. Он улегся в кресло, положив ноги на другое, и, несомненно, был возбужден.

– Ты большая, прекрасная девочка, и я завалю тебя любовью и роскошью.

Лили отпила виски и улыбнулась – она видела себя бездельничающей в воде бассейна, выложенного голубой плиткой, чувствовала, как ветер играет ее волосами, когда она ведет дорогой кабриолет… в тепле нескончаемого летнего дня видела рядом с собой Гарри; их сильную и верную любовь ничто не в состоянии тронуть или замарать.

В два часа ночи невысокий, толстый, немного раздраженный мужчина, укутанный в пальто, топая задубевшими ногами по замерзшей траве, чтобы согреться, наконец увидел, что свет в спальне погас. Облегченно хмыкнув, мужчина двинулся по переулку к своей машине, припаркованной в полумиле от дома. По крайней мере, думал он, увидел, как приехали, хотя жалко, что проморгал их отъезд. Хитрые, сволочи, проделывали такое и прежде. Наверное, уехали ранним утром. Придется как-то заполнять пробел в рапорте. Черт с ними, напишет, что потерял их в пробке. Какая разница? Не впервой. В любом случае, если бы это было действительно важно, Департамент выделил бы ему пару помощников, чтобы обеспечить круглосуточное наблюдение. Эти двое уютно свернулись в постельке, а он тут на морозе, и ноги уже как две мраморных могильных плиты. Мужчина яростно выдохнул и подумал, удастся ли раздобыть выпивку у ночного портье. Ром, большой стакан рома… Даже мышцы заныли.

На следующий день – в субботу – Лили и Гарри поездом отправились в Лондон. Лили везла с собой большой чемодан. Утром она вылетела из Хитроу. Гарри купил ей в дорогу несколько женских журналов, суетился вокруг нее, обнял и поцеловал на прощание, улыбнувшись своему отражению в темных очках, – Лили считала, что в них похожа на кинозвезду. Гарри знал, что зарубежные поездки все еще ей нравятся, она ощущает себя важной персоной. Дитя и женщина. Гарри любил ее всей силой, на какую был способен, однако главным удовольствием, признавал он, было обладать ею. Она – его.

Проводив Лили, Гарри зашел в телефонную будку в главном зале, набрал лондонский номер и назвал добавочный Департамента. Когда отозвался знакомый голос, Гарри сказал:

– Это Диллинг. Подъеду через час. Без товара – в целях безопасности я его спрятал. Знаю, я обещал привезти, но вчера я передумал. Сперва надо обсудить финансовые вопросы.

Голос в трубке печально проговорил:

– Совершенно излишняя предосторожность. Обычная деловая сделка, хотя должен заметить, что многие считают ваши условия чересчур завышенными. Нам нужно некоторое время, чтобы принять решение.

– Пожалуйста. Только не забывайте, что есть и другие рынки, где, я уверен, финансовые вопросы не станут препятствием.

Голос, слегка обидевшись, ответил:

– Во имя наших добрых отношений – я не слышал этих слов, и пожалуйста, никому их не повторяйте. Это будет слишком опрометчиво.

– Не повторю, – заверил Диллинг, – если меня не вынудят.

Он повесил трубку и отправился к выходу из терминала, чтобы взять такси. Пусть говорят что угодно, у него довольно причин не доверять Департаменту, пока юристы не скрепят все контрактом. Диллинг поднял руку, подзывая такси; он думал о Лили, едущей в аэропорт, о Лили, которую впервые увидел за прилавком аптеки «Бутс» в Акфилде, вспомнил прикосновение ее руки, когда она отдавала ему сдачу. И с мыслями о Лили он рухнул замертво от сердечного приступа в тот миг, когда рядом притормозило такси.

Сорок один год, не женат… Полиции понадобилась неделя, чтобы опознать покойного. В «Таймс» сообщение о смерти заняло треть колонки. Но если полиции понадобилось время на опознание, кое-кто знал о смерти Диллинга через три или четыре часа. В квартирке в Челси имущества было немного – мебель, одежда, книги… пять тысяч фунтов на депозите в банке. В банке хранилось и завещание. Все, что имел, Генри оставил мисс Лили Бренде Стивенс, проживающей в доме «Олд-Крофт», Спартон, графство Беркшир. В «Олд-Крофт» сдавались меблированные квартиры, и рента истекла как раз через неделю после смерти Диллинга, на чье имя был составлен договор.

Лили остановилась во Флоренции, в номере, снятом в отеле «Эксцельсиор». Не испытывая недостатка в деньгах, она просто ждала вестей от Диллинга. О его смерти она узнала через месяц от новой флорентийской подруги, но не подозревала, что он завещал ей все имущество. Известие вызвало слезы и искреннюю, хотя и не совсем обычную печаль. Лили расстроилась, что пропустила похороны – как бы она смотрелась в черном, одинокая скорбящая фигура… Вскоре Лили успокоилась. Благодаря подвижному и довольно рассудительному характеру, не испытывая недостатка в здравом уме, она решила, что время и удача, при некоторых ее собственных усилиях, предоставят ей новый поворот в жизни. В конце концов, Гарри и сам бы хотел, чтобы она не горевала вечно. Конечно, любовь на время ушла из ее жизни, но пока она ощущает доброту и уют, жаловаться не на что. Все само собой образуется.

Ее разыскивали, однако выследили только спустя долгое время. Прошло полгода; Лили, сменив по пути несколько стран, приехала во Францию.

Первым ее нашел Департамент – подразделение министерства обороны. Само его существование никогда не признавалось официально. Функции Департамента – количество их росло в интересах национальной безопасности – существовали, сколько существовало общество. Его действия были скрытны и неделикатны. В интересах безопасности и экономики следовало руководить некоторыми персонами и некоторыми ситуациями, управлять, организовывать, подхлестывать или подавлять, не утомляя и не беспокоя общественное мнение знанием всех неправедных военных хитростей, которые – в интересах национального благополучия – негласно имел право применять Департамент. Убийство, шантаж, подделка, похищение и предательство были в Департаменте обычным делом. Само существование Департамента всеми отрицалось. Агенты и оперативники Департамента жили в обществе, но действовали вне его. Большинство пришли в Департамент, уже имея представление о его исключительных особенностях, и были готовы их принять. Однако никто изначально не представлял полных масштабов, и понимание приходило слишком поздно – человек смирялся, даже испытывал своеобразную гордость и удовлетворение от участия в работе, которая сначала меняла его, потом изолировала, а в итоге наделяла бесчеловечностью, которая, по сути, делала его изгоем. Главой Департамента был сэр Джон Мэзерфилд.

Расшифрованное сообщение о подробностях ситуации с Лили и ее местонахождении ожидало сэра Джона на рабочем столе, когда он вернулся с обеда – из ресторана «Скотт» на Маунт-стрит. Поднеся листок к окну, сэр Джон читал его под лучами солнца. Далеко внизу бурые, грязные воды Темзы катились к морю; черные баржи, как связанные водяные жуки, прокладывали путь против течения, борясь с отливом.

Сэр Джон носил изящный коричневый костюм, его движения были резки и даже немного суховаты. Почти шестидесятилетний, он тщательно следил за собой; на лице читались лишь полное владение эмоциями, сдержанность, точность и непогрешимость. Седые усы были строго подстрижены и причесаны, ногти на желтушных руках – безукоризненны.

Сэр Джон вернулся к столу и нажал кнопку, вызывая Коппельстоуна. В ожидании закурив, он выпускал дым изящными завитушками, между затяжками отставляя сигарету в сторону от себя, словно страшась даже мысли, что хоть крошка пепла упадет на одежду. По его виду невозможно было предположить, что он в ярости. А сэр Джон гневался – на тупость и неумение, сопровождавшие эти розыски последние полгода. Свои чувства он никогда не проявлял в офисе, и мысли его лишь частично открывались в речах. Немногословный, он был закрыт для тех, с кем работал.

Вошел Коппельстоун – крупный мужчина далеко за сорок, с редеющими светлыми волосами и с большим румяным лицом младенца. Над верхней губой виднелся свежий порез от бритья. Редкое утро обходилось без того, чтобы Коппельстоун не порезался. Причина была известна сэру Джону: Коппельстоун ложился спать, изрядно нагрузившись виски. Сэр Джон знал о Коппельстоуне практически все.

– Она в Сен-Жан-де-Люз. – Сэр Джон поднял записку.

– Да, сэр Джон. Совсем недалеко. Мы нашли бы ее через неделю, но наши французские агенты…

– Не важно, – угрюмо прервал сэр Джон. – Вы знаете, что нужно делать. Кто будет с ней работать?

Вопрос был риторический. Коппельстоун понимал, что сэр Джон уже решил, кто будет с ней работать.

– Выбор невелик. Работа долгая и утомительная.

– А возможно, и безрезультатная. Все может оказаться бессмысленной фантазией – но пока это не выяснится, мы должны работать всерьез. Если все правда, то у нас проблемы. Девица унаследовала все состояние Диллинга. По нашим данным, она глупая и ветреная. Однако если профессор не шутил, то она будет претендовать на сотни тысяч фунтов.

Сэр Джон аккуратно положил сигарету в пепельницу и посмотрел, как легкий завиток сизого дыма уносит сквозняком в открытое окно.

– Ветреная – не обязательно легкомысленная к деньгам. Нам нужно необремененное имущество. Значит, от девицы надо избавиться.

Безучастно, словно о второстепенном вопросе, Коппельстоун спросил:

– Это совершенно необходимо?

– Вы не в финансовом комитете, Коппельстоун. Если мы можем что-то получить дешевле, мы получаем. Если можем получить даром – плевать на дешевизну. Когда получим от девушки то, что нам нужно, ее придется убрать. И учтите, об этом не должен знать тот, кто с ней будет работать. Пусть машет морковкой громадного состояния.

Восемью этажами ниже, подумал Коппельстоун, по набережной идут мужчины и женщины, которым ничего не известно про мир, где человеческая жизнь не стоит ничего. На мгновение ему захотелось оказаться дома, запереться в квартире и налить первый вечерний стакан виски – на пути к забвению. Слишком многое было на его совести, чтобы в одиночку сталкиваться по ночам с яркими воспоминаниями.

– Значит, это приказ, сэр Джон?

– Разумеется. Если Диллинг предложил стоящую вещь, мы сэкономим налогоплательщикам приличные деньги. С министром согласовано, хотя сначала он завел обычную христианскую шарманку… Полагаю, этим делом займется Гримстер.

Сэр Джон взял сигарету, аккуратно стряхнул пепел и, подняв тремя пальцами сигарету вертикально, словно маленький факел, продолжил, обращаясь скорее к сигарете, а не к Коппельстоуну:

– С Гримстером получилась накладка. Мы совершили ошибку. Теперь он ненадежен.

– Он с самого начала знал о наших методах.

– Разумеется, он не дурак. Он – первоклассный специалист, но мы превратили лучшего в потенциальную угрозу безопасности. Теперь уже ничего не исправишь.

– Вряд ли он созреет…

– Вы не правы, Коппельстоун, дайте ему время, и Гримстер придет к выводам. Неразумно ждать, пока он повернет против нас. Полагаю, его хватит только на одно задание.

Коппельстоун, которому Гримстер нравился, попытался вступиться:

– Я не был бы так уверен…

– Ему нужны четкие доказательства, которых у него никогда не будет. В конце концов он примет за доказательства то, что говорят ему здравый смысл и знание Департамента. Гримстер нравится мне, как и вам, а может, даже больше. Пусть выполнит задание; когда закончит и девушка уйдет, Гримстер тоже должен уйти. Немедленно отправьте его в Сен-Жан-де-Люз и предупредите, чтобы обоих ждали в Хай-Грейндж.

– Слушаюсь, сэр Джон. Что я должен рассказать Гримстеру о девушке?

– Расскажите сколько нужно, чтобы он мог работать. Если он догадается, что ее ждет потом… значит, догадается. А, вот еще: я забыл трость в «Скотте». – Сэр Джон протянул Коппельстоуну номерок гардероба. – Пошлите кого-нибудь забрать, хорошо?

Коппельстоун вышел, держа номерок в руке. Жаль Гримстера, подумал он без особых эмоций. Предел жалости в Департаменте все преодолевают довольно быстро. Собственно говоря, исчезновение Гримстера на руку Коппельстоуну. Он всегда считал, что сэр Джон рассматривает Гримстера как своего преемника. Если Гримстера не будет, то Коппельстоун – следующий в очереди. Он посмотрел на номерок… в «Скотте» обед что надо – устриц в августе нет, но, наверное, морской язык «соль маньер», потом – стейк, полбутылки недорогого бургундского «бон» – на вине сэр Джон экономил, – потом в офис на такси; и обречь двух человек на смерть так же просто, как послать за тростью. Никакого милосердия, только холодная, несгибаемая верность многоликому богу по имени Безопасность, чудовищу, взращенному для защиты мужчин и женщин, бредущих по улицам далеко внизу, во имя которых вырастали сотни тупых и жестоких нелюдей.

Возвращаясь в собственный кабинет, Коппельстоун заглянул в маленькую комнату, которой пользовался Гримстер, если появлялся в здании. В комнате никого не было, но на столе лежала записка: «Пошел в кино. Вернусь полшестого. Билетерша знает мое место. Звонить 01-293-4537. Дж. Г.».

К углу стола были прикреплены тиски для изготовления наживки, а на столе стояла коробка с кучей материалов, шелковых ниток, перьев, лаков и множество крючков разного размера. В тисках была наполовину готовая муха. Коппельстоун поднял веер перьев и погладил пальцем. Гримстер, подумалось ему, ныряет с головой в какую-то киношную фантазию, которая и близко не лежала с теми фантазиями, которые он сам осуществлял… Теперь его ждет очередная, последняя фантазия, которую он разделит с ветреной блондинкой двадцати двух лет, бывшей продавщицей из «Бутс»; с девушкой Диллинга – Диллинга, который разговаривал с Коппельстоуном за несколько минут до смерти. Сейчас эта девушка путешествовала с миссис Джудит Хэрроуэй, богатой и неугомонной вдовой… Гримстеру предстоит убалтывать и холить эту девушку, сблизиться с ней и выжать досуха. А потом ее с изящным мастерством ликвидируют, поскольку нет сомнений, что Диллинг предложил на продажу нечто, стоящее заявленной цены. Диллинг не стал бы предлагать липу. А когда исчезнет девчонка, придет пора исчезнуть и Гримстеру.

Глава 2

Служанка провела Гримстера в гостиную, и он ожидал миссис Хэрроуэй у большого окна, глядя на сад с китайскими розами и олеандрами, что спускался к шоссе, ведущему от Сен-Жан-де-Люз к испанской границе. За шоссе начиналось подножие невысоких бледных скал, а дальше был виден Атлантический океан – серый, с барашками от сильного ветра, который то и дело потрясал окно. Услышав шаги миссис Хэрроуэй, Гримстер повернулся.

Сильное и приятное лицо встретило хозяйку теплой улыбкой. Впрочем, миссис Хэрроуэй понимала, что улыбка ничего не значит, ведь прежде они не встречались. Видимо, это профессиональное – когда таким людям что-то нужно, все, что они говорят и делают, носит пробу достоверности. Чуть больше сорока, серо-стальные волосы коротко пострижены, костюм с иголочки, тщательно начищенные ботинки, голубая рубашка, синий галстук. Миссис Хэрроуэй уловила каждую деталь.

– Миссис Хэрроуэй? – сказал он неожиданно глубоким голосом, хотя и с легким провинциальным акцентом. – Я Джон Гримстер. Думаю, наши люди вам звонили?

– Звонили. Вы приехали забрать Лили.

Гримстер улыбнулся:

– Забрать? Ну, не совсем. Нам нужна ее помощь. Ей самой это выгодно.

Миссис Хэрроуэй твердо ответила:

– Честно говоря, когда вы говорите, будто кому-то выгодно вам помогать, значит, вам это гораздо выгоднее. Мой покойный муж занимался политикой. Я знаю, как работают мозги правительства. Чистые мозги – без тела, которое могло бы считаться с чувствами простых людей.

Гримстер кивнул, частично соглашаясь; и все же она не права: даже мозги действуют не на уровне простого человека.

Миссис Хэрроуэй – высокая и хорошо сохранившаяся – была бодра не по годам; она не боролась отчаянно с возрастом, а вела с ним планомерное сражение, опираясь на здравый смысл и деньги.

– Мы ждем от нее добровольного сотрудничества, – сказал он. – Утрачена очень важная работа профессора Диллинга. Мисс Стивенс единственная, кто может помочь нам найти пропажу. Кроме того, нужно прояснить вопрос имущества, которое она наследует. Полагаю, ей об этом уже известно?

– Известно, и она очень довольна. Ей еще никто не оставлял деньги. И не беспокойтесь по поводу сотрудничества. Жаль с ней расставаться, но все равно к этому шло. Я начинаю ее утомлять. Полгода – максимум, сколько может выдержать молодая женщина в компании старой.

– Старой?

В голосе Гримстера не было и тени фальшивой галантности.

– Мне почти семьдесят.

– А как вы с ней познакомились? – Он знал, что миссис Хэрроуэй в данную минуту решает – нравится он ей или нет. Когда-то, возможно через мужа, она сталкивалась с Департаментом вроде гримстерского, и встреча оставила не лучшие впечатления. Впрочем, лично его решение миссис Хэрроуэй не волновало. Как только он получил задание, большинство его личных чувств отправилось на хранение на привычный склад, где собиралась пыль, мебель и утварь.

– Столкнулись в гостинице во Флоренции. Подружились, и именно я сообщила ей о смерти Диллинга. У бедняжки кончались деньги. Два или три итальянца уже начали обращать на нее внимание. Так что я взяла девочку под свое крыло в качестве компаньонки. – Миссис Хэрроуэй помолчала и продолжила тем же тоном: – Диллинг был ее единственным мужчиной и, как я понимаю, действительно о ней заботился. Мне не хотелось, чтобы второй опыт Лили был связан с каким-нибудь миланским производителем, который будет любить пасту и кьянти больше, чем ее. Мы много путешествовали – не люблю долго оставаться на месте. Вы женаты, мистер Гримстер?

Резкий порыв ветра потряс окно, и Гримстер невольно вздрогнул, словно в комнату ворвался ветер.

– Нет, не женат, миссис Хэрроуэй. – Этот ответ предназначался собеседнице, а про себя он сказал «да» – окончательно и бесповоротно женат на прошлом, и эта холодная любовь не позволит другому человеческому существу его расшевелить.

Миссис Хэрроуэй подошла к двери и нажала кнопку на стене.

– Я просто хочу знать, что за ней присмотрят. В каких-то вопросах она глупенькая, в других – на удивление рассудительна. Диллинг пытался ее учить. И многому научил. Как вести себя и как разговаривать в компании, для которой он ее предназначал. Она немного овладела итальянским и французским, но ум у нее не блестящий. Читать что-нибудь, кроме журналов, ей скучно. Пока Лили уютно и за ней присматривают, она готова просто сидеть и грезить наяву. Что меня вполне устраивает. Интеллектуальных компаний мне с головой хватило с моим покойным мужем.

– Ей будет уютно, – сказал Гримстер, – и за ней присмотрят.

Она пришла в ответ на звонок и представилась Гримстеру. Высокая, очень симпатичная блондинка обладала довольно крупной фигурой, пока что не приносящей хлопот; лет через десять она забеспокоится, начнет соблюдать диету и отказываться от шоколада и кремовых десертов. Держалась Лили хорошо и явно гордилась фигурой. Для знакомства она не пожалела макияжа.

«Интересно, – подумал Гримстер, уже знающий немного о Диллинге, – одобрил бы профессор такой переизбыток?»

Под косметикой кожа на овальном лице была гладкой и загорелой. Красотка, женщина от и до – трудно было поверить, что она принадлежала одному Диллингу. Возможно, правда вскроется, когда начнется разговор. Но, взглянув однажды на такую женщину, ни один мужчина не успокоится. Каре-зеленые глаза, большие упругие губы – и целая череда выражений, сменившихся за несколько секунд на лице Лили, пока она приспосабливалась к Гримстеру и новым обстоятельствам. Во время разговора он с радостью отметил, что на лице постепенно проявилось приятное безразличие – Лили успокоилась. Расслабившись, она стала собой – безмятежной одалиской, ждущей, когда ей скажут, что делать дальше. Ее грудной голос, с не слишком нарочитым налетом аристократичности, был полон невинной чувственности. Она протянула для рукопожатия ладонь – мягкую, широкую и влажную.

Когда миссис Хэрроуэй оставила их, они сели, и Гримстер сказал:

– Мисс Стивенс, мы хотим, чтобы вы согласились помогать нам по своей доброй воле.

– Да, конечно. Что я должна делать?

– Ничего особенного. Сейчас нужно просто побеседовать с вами… о профессоре Диллинге.

– А в чем дело? – Вот она, проницательность, о которой говорила миссис Хэрроуэй.

– Объясню позже. Это не займет много времени, самое большее – месяц; вы будете жить в сельском домике, ни в чем не нуждаясь.

Лили закурила, чуть нахмурившись, и сказала:

– А правда, что Гарри все оставил мне? Это не вранье?

– Правда. Впрочем, это не слишком много. Мебель, личные вещи и около пяти тысяч фунтов.

– Для вас пять тысяч фунтов – не слишком много?

– Ну конечно, иметь их приятно.

Она засмеялась всем телом; плечи и грудь пришли в движение – естественное, которое словно выставило ее напоказ, хотя и вполне невинно. Смех замер вместе с резким движением головы.

– В этот сельский домик меня повезете вы?

– Нет, я довезу вас только до Парижа. Потом вас будет сопровождать другой человек, а я подъеду позже.

– Где это место?

– В Париже вам сообщат. Где-то в Англии.

– К чему такая секретность?

Гримстер улыбнулся:

– Правительственные структуры!.. Профессор Диллинг был очень важной персоной.

Лили согласно кивнула:

– Бедный Гарри… представить только: вот так рухнуть замертво, через несколько минут после того, как мы расстались, а я ни о чем не догадывалась. Не знаю, что бы я делала без миссис Хэрроуэй.

На лице Лили появилось серьезное выражение, словно она решала – не следует ли, просто из приличия, выдавить слезу. Потом она внезапно улыбнулась и добавила:

– Наверное, попала бы в затруднительное положение с каким-нибудь итальянским Ромео.

Может, и так, подумал Гримстер. И сейчас он расспрашивал бы ее на снятой на лето вилле в Портофино – или на острове Лидо, причем одышливый итальянский магнат гораздо меньше понимал бы в происходящем, чем миссис Хэрроуэй. Впрочем, так было бы даже лучше, подумал Гримстер. Легче иметь дело с мужчиной – безжалостно припугнуть и пригрозить неприятностями с местной квестурой.

– Как мне вас называть? – спросила Лили. – Все время мистер Гримстер?

– Меня зовут Джон. Если хотите, давайте Джон и Лили.

– Хорошо. Только пусть лучше Джонни. И вы на самом деле… как называют агентов тайной службы?

Он рассмеялся:

– Я работаю в Департаменте министерства обороны. Гражданский служащий. Мы просто хотим, чтобы вы помогли нам в некоем расследовании по поводу профессора Диллинга. Главное, не допустить огласки. Если встретите кого-нибудь знакомого, скажите только, что возвращаетесь в Англию, в сельскую местность – разобраться с вашим наследством.

На самом деле ничего ей не сболтнуть – Гримстер позаботится, чтобы знакомых она не встретила.

Как ни странно, Лили ответила:

– Честно говоря, Джонни, я вам не верю. У вас такой вид, будто вы храните страшные секреты. Когда мы с Гарри жили в деревне, один человек следил за нашим домом целую неделю, и Гарри сказал, что это секретная служба и чертова трата денег.

Гримстер покачал головой:

– Любой, кто хочет что-то узнать, – тайный агент. В мире их полно. Парни, которые катаются в фургонах, вынюхивая, есть ли у вас лицензия на кабельное телевидение. Инспекторы, которые подозревают, что вы бьете свою собаку или жену. – Гримстер улыбнулся и продолжил, выбирая слова, которые будут понятны и близки Лили: – Я служу обществу. Обычно с девяти до пяти, если не дадут особую работу вроде этой, а такую работу любому приятно получить. Несколько недель пожить в шикарном сельском доме с симпатичной девушкой и задавать ей всякие вопросы. И не думайте, что мы чего-то требуем даром. Возможно, мы найдем в наследстве профессора Диллинга нечто такое, о чем не знают юристы и что принесет вам деньги, много денег. Даже если не принесет, вам заплатят за беспокойство в дополнение к месяцу каникул. А потом сможете, если пожелаете, вернуться к миссис Хэрроуэй.

– Она милая и многому меня научила, пока мы путешествовали. Иногда со служащими отеля или официантами приходится обращаться строго. Ведите себя, словно вы – хозяин заведения. Это работает, если у вас есть деньги. И все же… у меня теперь пять тысяч, и не знаю, захочу ли вернуться. То есть не знаю, захочу ли я к ней вернуться. – Лили рассмеялась. – Гарри бы мне дал за это! Когда мы впервые познакомились, я не знала, что такое инверсия. И еще многого не знала… Бедный Гарри. Он был так терпелив и так любил меня, но к нему было так трудно пробиться.

Лили положила ногу на ногу, пригладила край юбки и, достав зажигалку и новую сигарету, продолжила с кокетливой ноткой:

– Мне кажется, и вы такой же. Терпеливый и любящий – если захотите, и тоже не пробиться к вам.

– Да вы уже сделали это, – ответил Гримстер.

Лили кивнула:

– Снова инверсия. Гарри говорил, что это ни черта не запрещено, если хочешь что-то подчеркнуть.

Гримстер улыбнулся, чувствуя, что Лили становится уютно с ним, что с ней не будет хлопот; под карамельным личиком и манящим телом скрывались характер и сила. Глядя на изящные, сладкие изгибы ног Лили, на купола полных грудей, Гримстер понимал, что несколько лет назад им завладела бы непритворная похоть. А сейчас он думал лишь о задании – проникнуть в ее мозг и память. Беспокойства Лили не вызывала, нужно только настроиться на ее волну и регистрировать получаемые сигналы. Терпение, любовь и закрытость. Все это есть – кроме любви, которая погибла навсегда, когда убили Вальду.

Он оставил Лили в Париже, в посольстве, и улетел в Лондон в одиночестве. То, что именно его посылали в Сен-Жан-де-Люз, чтобы довезти Лили до Парижа, немного удивило Гримстера. Он мог бы встретиться с девушкой в Хай-Грейндже. Возможно, сэр Джон по какой-то причине хотел сначала познакомить их, чтобы проверить еще что-то… Впрочем, не важно. Есть задание – выполняй, придерживаясь указаний. Зачем – не твое дело.

Стоило Гримстеру вернуться домой, как в гости явился Гаррисон – точно к первому вечернему виски. С Гаррисоном они познакомились еще мальчишками в Веллингтоне. Гаррисон жил в соседней спальне и не умел приготовить даже кружку какао, зато постоянно таскал с собой силки и рогатки, и даже запрещенное разборное духовое ружье – он вел нескончаемую войну с белками и кроликами, ставил на ночь удочки в озере у колледжа и однажды вытащил трехфунтового карпа, с одного боку покрытого плесенью. Теперь Гаррисон по-прежнему выслеживал и расставлял силки. Он и сам понимал, что однажды попадется, что никак не ослабляло его радостного влечения к обману и уверткам. Этот толстый, одышливый тип беззаботно подсмеивался над отдаленным будущим – были бы только деньги на текущем счету, женщина на ночь и участие в темных делишках, где требуется неслышная поступь и знание повадок всяческой дичи. Гаррисон не состоял ни в какой организации. Он был фрилансер, знал всех участников игры и с легкостью менял хозяев, храня верность только собственным телесным слабостям; смышленый дикарь, обозленный на общество, засадившее его в клетку. Сэр Джон знал о дружбе Гримстера с Гаррисоном и приказал продолжать отношения – ведь если Гаррисон надеялся что-то получить, то и от него можно было получить что-то.

Гаррисон налил себе виски.

– Давненько тебя не видел, Джонни.

– Страдал?

– Нет. Ты часто проверяешь комнату от «жучков»?

– Никогда. Все, что тут говорится, доступно миру.

Гаррисон захихикал, добавил еще виски и бережно опустил в кресло пухлую задницу. Потом кивнул, сделал глоток и произнес:

– Ты мог бы хорошо заработать, если бы согласился сотрудничать…

– Меня не интересуют деньги.

– А месть?

– Хочешь, чтобы я тебя вытолкал, продолжай в том же духе.

– Меня придется долго толкать, чтобы сдвинуть с места. На прошлом взвешивании – сто двенадцать килограммов. И я знаю тебя. Месть торчит в твоем мозгу, как опухоль.

– Изящно сказано. – Однажды Гаррисон погибнет в переулке; он сам это знал, но ему казалось, что это очень далеко, а пока он успеет заработать и потратить кучу денег и завалить кучу женщин.

– Когда-нибудь я выскажусь проще. Выложу все факты о смерти Вальды тебе на колени. И ты выйдешь на рынок. Ты захочешь их сделать. Ты вгрызешься в большую работу, вроде нынешней, а потом дашь деру, так набив карманы, что не хватит сил по трапу взобраться. Поверь, наемник Гаррисон в этом толк понимает… Есть комментарии?

– Нет.

Не для Гаррисона. Хотя ясно, что человек близок к истине, суть истины – доказательства. А получив доказательства – что весьма маловероятно, ведь Департаменту не привыкать прятать концы в воду, – что он станет делать? Свихнется от ярости? Встанет на сторону зла – возьмет меч и начнет буйное веселье? Бог знает. Не все можно предугадать.

Гаррисон, словно прочитав его мысли, сказал:

– В душе ты уверен, что именно они убили Вальду.

– Заткнись! – бросил Гримстер, не повышая голоса.

– Да с чего бы? С самого Веллингтона ты велишь мне заткнуться, а я никогда не слушался. Как хороший мальчик, ты попросил разрешения жениться. Они слишком много вложили в тебя, чтобы рисковать разговорами на подушке, – хотя если бы понимали тебя, как я, то знали бы, что никакого риска нет. И они… зачем отказывать напрямую? Это грубо. Они сказали: «Хорошо, назови дату» – и убрали Вальду за день…

– Ублюдок!

Гримстер вскочил с кресла и вцепился в толстую шею Гаррисона, давя все сильнее и настойчивее. Жирное лицо с прожилками медленно темнело, а Гаррисон сидел, не сопротивляясь, и терпел; на налитом кровью лице пробивалась пародия на улыбку. Гримстер взял себя в руки и медленно отошел.

– Спасибо, – прохрипел Гаррисон. – Я-то полагал, что ты швырнешь стакан, как в прошлый раз… Меня не проведешь, всегда распознаю актерство.

– Мы старые друзья, – кивнул Гримстер. – Можно позволить себе время от времени расслабиться.

– Так для того и нужны друзья! Ну и денег иногда занять. – Гаррисон допил виски и поднялся, чтобы налить себе еще. Интересно, почему единственный в мире человек, которого он когда-либо любил, понимал и которым восхищался, наехал на него, как не наезжал со дня смерти Вальды? Потому что любил его так, что хотел уничтожить? Психологическая чушь. Потому что он – Гримстер – кремень, укор вечному браконьеру, наемнику, подчищале?

Гаррисон одним глотком прикончил стакан и сказал, глядя на часы:

– Мне пора. Через час нужно оседлать маленькую вдовушку. Человеку моей комплекции нельзя пропускать упражнения. Если вдруг захочешь переметнуться и получить мешок рублей, юаней, песо, динаров, долларов или чего еще, звякни. Могу предъявить сколько угодно свидетельств тех, кто делал это и жил потом долго и счастливо. Спокойной ночи, Джонни.

Когда Гаррисон ушел, Гримстер потянулся к подлокотнику кресла и выключил встроенный магнитофон. Утром он, как положено, передаст кассету Коппельстоуну. Уже набралась солидная Гаррисониана. Пусть знают, что происходит. Если они невиновны, тогда доверие должно быть обоюдным; если нет, однажды он увидит или услышит что-то, и тогда…

Гримстер взял сигару, закурил и бесстрастно подумал: «Господи, когда все это началось?»

В тот день он начал задавать вопросы о своем считавшемся мертвым отце. В тот день в Веллингтоне, когда стало ясно, что мать больше не в состоянии платить взносы; она работала домохозяйкой у богатого фермера в Йоркшире, а до того – гувернанткой, кухаркой, горничной и домработницей, компаньонкой во множестве домов по всей стране. В последнее время он получил все нужные доказательства – тайком от нее; стол обыскан – ключи и замки его не останавливали, – праздные вопросы в течение месяцев и поиск противоречий, и наконец точно установленный факт: он незаконнорожденный. Господи Иисусе, чего она беспокоилась? Незаконнорожденный, так что? Но для нее это был величайший грех в жизни. Даже сейчас, когда они изредка встречались, ему порой хотелось обнять ее и сказать: «Забудь». Именно с этого началась карьера Гримстера, зародилась его страсть и любовь к раскрытию тайн и работе с человеком, чтобы ненавязчиво выведать правду. Первой тайной было его собственное происхождение. К шестнадцати годам он знал все, кроме имени отца; воображение и растущее понимание того, как устроен мир, помогли заполнить пробелы. Восемнадцатилетнюю горничную соблазнил сын хозяина дома. О ней и о ее ребенке позаботились: отец поддерживал его негласно через мать, из приступа вины или из гордости решил, что сыну следует учиться в Веллингтоне, научиться рыбачить, охотиться и скакать верхом, стать настоящим джентльменом, хоть и не по родословной. В двадцать один Гримстер обнаружил новые тайны, требующие разгадки, и проявил любовь к секретам и страсть к сложным головоломкам. От службы в армии он почти без суеты ускользнул в Департамент и через несколько месяцев признал его своей первой любовью. К неизвестному отцу он не испытывал никаких чувств, кроме полного понимания. Жалости к себе не ощущал. Этого чувства он не испытывал никогда, даже узнав за несколько недель до свадьбы о гибели Вальды. Он уничтожил все ее фотографии, все письма, все вещи, связанные с ней. Они не были нужны, чтобы жила память, а горе он заменил напряженным ожиданием момента истины, который даст ему возможность действовать. Мужчина приятный, но жесткий и безжалостный, Гримстер полностью владел собой, лишь изредка изображая какие-то чувства перед Гаррисоном – в интересах Департамента и ради своих целей, пришпоривая приятеля: пусть достанет доказательства, если сможет. Гримстер жил в ожидании дня, когда с полным правом даст волю жестокости и, не заботясь о последствиях, покончит с воздержанием ума и тела.

Самый опасный зверь – человек, который точно контролирует и совершенствует свою одержимость.

А сэр Джон Мэзерфилд знал об этом и в некоторой степени восхищался, поскольку причиной всему была одна из редких ошибок Департамента. Разумеется, никто из агентов Департамента не был нормальным. Нормальный человек не смог бы там работать. Сами требования Департамента выходили за рамки. Задачи были бесчеловечны, но оставались необходимыми, хотя это не признавалось открыто. Главная печаль сэра Джона – не ведомая никому – состояла в том, что блестящая военная карьера обособила его и выставила естественным главой Департамента, инспектором манежа, способным проявить жестокость и коварство к любому из подчиненных. Сейчас тигром на арене оказался Гримстер, к которому можно обернуться спиной лишь на краткое мгновение. И все же его работа затмевает остальных и ставит его в особое положение – до того дня, уже близкого, когда сэр Джон, чувствуя тайное растущее напряжение, не захочет покончить со всем и не расправится с тигром.

А пока под лучами августовского солнца, заливающего окна высоко над рекой и трогающего серебряные рамки фотографий жены и двоих сыновей на столе, сэр Джон, то и дело еле заметно улыбаясь, инструктировал Гримстера:

– Диллинг торговался с нами по поводу сделанного им в частном порядке изобретения. Подробности не важны для вашего задания. Физически это примерно двадцать листов с результатами исследований. Сам я полагаю, что все это может оказаться ерундой. Наша задача – обнаружить бумаги и выяснить, ценны они или нет. По собственной инициативе Диллинг спрятал бумаги за день до смерти. Пятница, двадцать седьмое февраля. Девушка, Лили Стивенс, скорее всего была в это время с ним. Точно известно, что она вернулась с ним в их дом в Беркшире в тот же день поздно вечером. Я не буду учить вас, как действовать, решайте сами. Жду от вас обычных ежедневных отчетов. Ничего сложного. Однако есть небольшое затруднение.

Гримстер наблюдал, как сэр Джон держит сигарету точно над центром пепельницы и аккуратно стряхивает пепел.

– То есть кто-то уже пытался добраться до нее?

Тонкий, изящный выпад тигра понравился сэру Джону, хотя он не показал этого.

– Да. Когда ее впервые засекли, наш человек в Париже спросил ее, чем она занималась за день до смерти Диллинга. Она ответила, что они с Диллингом провели весь день дома и никуда не выходили. Мы знаем, что это неправда. Что скажете?

Гримстер улыбнулся. Тайный язык был вполне ясен; никакого подтверждения его догадки, что кто-то уже говорил с ней, никакого извинения за то, что этот факт от него скрыли. Это нормально.

– Кто вел наблюдение? – Гримстер знал, что сэр Джон не назовет имени человека или людей.

– Мы поработали с ним. Он упустил их утром…

– И не доложил.

– Да. Но был на месте, когда они вернулись поздно вечером.

– Интересно.

– Возможно, нам следует присмотреться к мисс Стивенс. Разберитесь в их отношениях с Диллингом. Копните глубже. Она лжет. Я хочу знать – почему, и хочу знать правду об этом дне. А главное, мне нужны эти бумаги, даже если они окажутся бесполезными. Можете отправляться сегодня. Если что-то понадобится, скажите. Девушка в вашем полном распоряжении.

Сэр Джон встал и подошел к окну, взглянул на муравьиную возню людишек на набережной, на совсем крохотных чаек, рыщущих по грязи Южного берега. Стоя спиной к Гримстеру, он произнес:

– Коппельстоун сказал, что утром вы прислали еще кассету с Гаррисоном.

– Да. Он по-прежнему считает меня вероятным кандидатом на отступничество или предательство. Мне нравится Гаррисон, но временами он утомляет. Особенно когда приходится поддакивать его уверениям, что смерть Вальды не была случайна.

Сэр Джон повернулся и кивнул:

– Упорство. Только и нужно, что трещинка в камне, вода и мороз сделают остальное. Неплохой принцип… Если его неуклюжие попытки станут совсем невыносимыми, только скажите.

Гримстер засмеялся:

– Да пусть! Он был моим лучшим другом в Веллингтоне. Гаррисон вызывает у меня ностальгию. И потом, однажды он может нам пригодиться.

Глядя на сэра Джона у окна, Гримстер продолжил про себя: «Ты знаешь правду о Вальде. Ты понимаешь, что все между нами – просто пантомима с переодеваниями. Но однажды голая правда выплывет, и помоги тебе Господь, если Гаррисон прав; в этот день наши разговоры и действия будут быстрыми и жестокими».

Он встал.

– Я пойду. Ехать долго.

Сэр Джон сел за стол и чуть заметно улыбнулся:

– Хорошо, Джонни. Задание не самое захватывающее. Разберитесь, и мы найдем что-нибудь более достойное вас.

Гримстер подошел к двери. Сколько он работал на сэра Джона, все разговоры заканчивались одинаково: улыбка и обращение по имени. Не оборачиваясь, он молча вышел.

Глава 3

Хай-Грейндж располагался в Северном Девоне, примерно в двадцати милях от Барнстейпла и в нескольких милях к юго-востоку от деревушки Читлхэмхолт. Это был крепкий трехэтажный дом серого камня. Каждое окошко на фронтоне обрамлялось собственным балкончиком, а круглые колонны покрывал желто-зеленый лишайник, кормящийся туманом и дождями, которые приносили западные ветра. Снаружи дом выглядел мрачным, как тюрьма, внутри же был уютным, с большими удобными комнатами. Большая часть владений – двести акров полей и лесов – была окружена каменными стенами и высокими заборами; с запада земли ограничивал поросший лесом крутой обрыв, нависавший над рекой Тау в нескольких милях после впадения в нее реки Моул. Недалеко от реки стояла ферма – там жил управляющий поместьем. Земли принадлежали министерству обороны – это единственное, что знали местные жители, хотя в местных пабах, особенно поздними вечерами, можно было услышать массу хитроумных добавок к этой скудной информации. Изначально поместье приобрели для того, чтобы организовать Западное убежище и запасной командный пункт во время Второй мировой войны – благодаря глубоким и разветвленным подвалам (бронированным за большие деньги). Первоначальный замысел был давно позабыт, и Департамент сэра Джона забрал поместье себе для различных целей – таких, где менее всего нужна публичность. Значилось оно как центр реабилитации и подготовки, но в этом качестве использовалось редко, хотя на ферме оставалась небольшая конюшня скаковых лошадей, был теннисный корт и плавательный бассейн, а также право на рыбную ловлю на обоих берегах Тау, которая под лесистым обрывом образовывала излучину. Право на рыбалку предоставляли – недорого – высокопоставленным работникам министерства обороны и Департамента сэра Джона, хотя, приезжая на рыбалку, им приходилось останавливаться в местных гостиницах – на земли Хай-Грейндж доступа не было.

Гримстер любил тут бывать. Ему нравился контраст между мрачным экстерьером и уютным интерьером. Нравились покатые склоны окруженных каменной стеной полей и тихий, траурный мрак ельников и дубрав; и – благодаря положению дома на возвышенности – необъятная ширь неба, особенно когда сильный ветер разрывал и уносил бегущие с моря тучи. Хотя почти всю юность, не считая учебы в Веллингтоне, Гримстер провел в Йоркшире, он чувствовал себя как дома в Хай-Грейндже, напоминавшем сельские места, в которых приходилось служить матери.

Гримстер появился за час до обеда. Его встретили Коппельстоун и управляющий Хай-Грейнджа, майор инженерных войск Крэнстон, сын священника, давно вышедший в отставку и потерявший левый глаз пятнадцать лет назад – впрочем, не на доблестной военной службе, а от ловко направленного камня на базаре в североафриканском селении, где выполнял задание сэра Джона; отсюда и утешительная синекура. Гримстеру нравился Крэнстон, маленький, круглый, крепкий орешек. С короткой прической и черной повязкой на глазу, он напоминал генерала Моше Даяна. Его секретарша, Анджела Пилч, вдова полковника, жила в квартирке в Хай-Грейндже, и с этой спокойной рассудительной женщиной Крэнстон через ночь спал – о чем все знали. Одержимый страстью к стрелковому оружию, майор написал книгу по вооружению пехоты в Гражданской войне в Америке. Он громко и раскатисто хохотал, охотился с собаками, не пил, к физическим упражнениям относился почти как к религии и, хотя питал слабость к животным и учредил за теннисным кортом кладбище для усопших питомцев, бесстрастно перерезал бы Гримстеру горло, прикажи ему сэр Джон. Крэнстон сжал Гримстеру руку, словно вознамерился переломать все пальцы, и сказал:

– Река чертовски низкая, и хорошей рыбалки не получится, но не сомневаюсь, что с мисс Стивенс вы проведете время не менее занимательно.

– Куда вы ее поместили? – спросил Гримстер.

Коппельстоун подмигнул:

– В специальный номер.

Гримстер не оживился.

– По указанию сэра Джона?

– Нет, – ответил Крэнстон.

– Тогда под каким-нибудь предлогом завтра ее переселите.

Специальный номер на первом этаже был набит «жучками», и изображение всех комнат, включая ванную, выводилось в сеть внутреннего телевидения.

Крэнстон пожал плечами:

– Девочка ваша, Джонни. Как скажете.

Поднимаясь с Коппельстоуном к своей комнате, Гримстер спросил:

– Как она держится?

– Как сиротка на детском празднике. Покорми ее, развлеки, будь добр – и она устроится где угодно, хоть в юрте из верблюжьей кожи в татарской степи. Великолепная девушка, в наивной простоте, как в доспехах. Что касается дела, лично я уверен, что она доставит нам хлопот.

– Почему вы так думаете?

– Она вся прямо рвется сотрудничать. Подозрительно.

– Может, просто доверчивая.

Коппельстоун покачал головой:

– В наше время таких наивных не бывает.

Гримстер зашел в спальню своего номера и поставил чемодан. Коппельстоун наблюдал за ним, стоя в дверях. За окном сияло вечернее августовское солнце; две сороки кружили над лугами. «Одна – на печаль, две на радость», – подумал Гримстер.

– Вещи Диллинга привезли?

– Всё в кладовке на верхнем этаже. Есть подробное описание – вплоть до серебряного портсигара с шестью мятыми сигаретами, оно на вашем столе.

– Производитель? – Гримстер повернулся с улыбкой. Это была их старая игра – в детали.

– «Пикадилли, Номер Один». Впрочем, сколько я его видел, Диллинг никогда не курил. Я не пустил девушку рыться в вещах. Она спрашивала – я сказал, что все опечатано до вашего приезда.

– Ей нужно что-то конкретно?

Они перешли в гостиную, и Коппельстоун машинально направился к буфету и подносу с виски. Крэнстон тщательно следил, чтобы в комнатах было все необходимое.

– Нет – и не удивилась, что все вещи здесь. Или она идиотка, или вообще не интересуется ничем, кроме себя.

Приняв протянутый стакан виски, Гримстер сказал:

– Она не идиотка. Что было у Диллинга такого, что хочет заполучить сэр Джон? Что-то военное, политическое, научное? Способ превращать металлы в золото?

Коппельстоун улыбнулся и попробовал виски, ощущая, как внутренности наполняются уютом и силой.

– Он наконец преодолел языковой барьер между человеком и дельфинами и нашел способ тренировать их находить подлодки. А может, тюленей. Диллинг не распространялся.

– Для человека, который пьет от шести до полуночи, вы ненадежное хранилище государственных тайн. Вы можете поделиться ими со старым приятелем.

Коппельстоун снова наполнил стакан.

– У вас Лили Стивенс. Я свои тайны храню. Лучше бы повернулось иначе.

– Что по вскрытию Диллинга? Это точно приступ?

– Никаких сомнений. Эскью терпеть не может признавать смерть от естественных причин, но с Диллингом деваться было некуда. Машинка перестала тикать. Завод кончился.

Гримстер закурил сигару.

– К завтрашнему вечеру мне нужны «Таймс» и «Дейли телеграф» за пятницу, двадцать седьмое февраля.

– Зачем?

– Ведь этот день, похоже, куда-то выпал, так?

– Сделаю. – На мгновение Коппельстоун заговорил официальным, траурным тоном. – Я возвращаюсь сегодня вечером. Газеты пришлю завтра.

Подняв стакан, он весело продолжил:

– Слава богу, у меня есть шофер – и фляжка в кармане.

Оставшись один, Гримстер задумался, насколько пьянство Коппельстоуна напускное. Пусть рука и дрожит с утра, но голова обычно ясная, а некая сила отметает похмелье, если работа требует. Коппельстоун ему нравился, Гримстер даже называл его другом, понимая, что дружба между людьми Департамента очень условна, в отношениях всегда полно пробелов. Интересно, каково это – завести полную и честную дружбу с кем-нибудь, так, чтобы можно было расслабиться, чтобы язык, голова и сердце работали без опасений. Словно стоять голым посреди людной улицы.

За ужином собрались Крэнстон, Анджела Пилч, сам Гримстер и Лили. Анджела оказалась высокой, тощей женщиной за сорок, которая то и дело возвращала разговор к местам и людям, связанным с армейской службой ее покойного мужа. Годы, проведенные за границей, задубили бледную морщинистую кожу на лице, погасили голубые глаза и высушили длинное тело. Гримстеру подумалось, что она говорит о покойном муже и в постели с Крэнстоном.

Лили, не зная порядков, переоделась в вечернее платье голубого бархата и некоторое время чувствовала себя неуверенно, приглядываясь к новому месту и новым людям, но через полчаса успокоилась и почувствовала себя в своей тарелке. Она была в уюте, за ней ухаживали, и никто не делал замечаний; так что она спокойно наслаждалась копченым лососем и печеной уткой. Гарри похвалил бы ее за то, как легко она вписалась… Бедный Гарри… Представить только, какой путь она проделала с того дня, как Гарри впервые пришел в «Бутс» и попросил у нее кусок мыла «Империал лезер»!.. Миссис Пилч может быть стервозиной, однако сейчас вполне любезна. «Любезна» – одно из слов Гарри. И еще Лили без всяких семафорных сигналов почувствовала – что-то есть между миссис Пилч и майором Крэнстоном. Они говорили и вели себя вполне обычно, но что-то есть. Интересно, Крэнстон снимает повязку с глаза, когда ложится в постель? Волосы у миссис Пилч ужасные: сухие и ломкие, похоже, она давно махнула на них рукой. Если они сойдутся поближе, надо порекомендовать ей шампунь – что-нибудь с ланолином, для восстановления блеска и свежести. Хотя болтает она без умолку. Когда Джонни спросил у Лили что-то о Сен-Жан-де-Люз, она не успела начать, как миссис Пилч влезла с историей о себе и дорогом покойном полковнике и о гольфе на поле в Шантако. Лили знала это поле для гольфа, поскольку они с миссис Хэрроуэй иногда приезжали туда – пили чай, хотя гольф остался для Лили загадкой. Гарри однажды сказал, что это игра, где мужчины, уравновешенные и знающие свои пределы в других ситуациях, мучают себя в поисках совершенства. Лили отказалась от крем-брюле, поданного после утки, – не потому что не любила его, просто бархатное платье, не надеванное несколько месяцев, сообщило, что пора на время вспомнить старую диету. И вообще, похоже, платье – это перебор. Хотя все вели себя очень мило, была во всех какая-то небрежность – только не в Джонни. Джонни приятен и вежлив, но в нем словно что-то заморозилось, и взгляд, обращенный к ней, какой-то… странный; другие мужчины смотрели на нее совсем иначе. Лили не могла решить – приятно ей это или нет.

После ужина и кофе Гримстер предложил – было еще светло и тепло – немного пройтись. Они вышли в обнесенный стеной красивый сад. В центре располагался бассейн с рыбками, заросший водяными лилиями и накрытый сеткой – от цапель, которые могли явиться с Тау на дармовой обед.

– Лили, вы хорошо устроились? – спросил Гримстер.

– Да, Джонни, спасибо. Но майор Крэнстон хочет переселить меня в другой номер. Говорит, он удобнее и вид из окна лучше. Вы хотите меня умаслить?

Гримстер рассмеялся:

– А почему бы и нет? Нам от вас кое-что нужно. И вы можете заработать. Будем говорить открыто.

«Простота и наивность, – подумал он, – самый крепкий орешек. Но есть и еще что-то. Еще какое-то свойство, пока непонятное».

Лили ответила:

– По-моему, вы можете выудить у меня все, что захотите, за полчаса. Мне нечего скрывать – даже обо мне и Гарри. В чем же проблема?

– Торопиться некуда, – ответил Гримстер. – Начнем завтра, но сначала я хотел бы кое-что объяснить. Я буду задавать вопросы обо всем… иногда глубокие и личные. Я не хочу, чтобы вы расстраивались. Иногда вопрос будет казаться бессмысленным – не беспокойтесь. Вы здесь гостья и вправе упаковать вещи и покинуть нас, если что-то не понравится.

Покинуть дом она не может, но знать ей об этом ни к чему.

– Если затронете слишком личное, я дам вам знать. – Лили засмеялась и шагнула чуть ближе, глядя через сетку на неясные силуэты золотых карпов в бассейне. Гримстер разглядел на задней поверхности шеи тончайшие серебристые волоски на загорелой коже, а теплый вечерний воздух дразнил ароматом ее духов – сильным, богатым, необычным… Вальда никогда не взяла бы такие.

Лили повернулась к Гримстеру и сказала с неожиданной, почти детской гордостью:

– Я в самом деле важна для вас? То есть для всех вас и для всего, что тут происходит?

– В самом деле.

– Очень приятно. Гарри обычно заставлял меня чувствовать себя важной… для него. Как по-вашему, здорово быть нужным кому-то?

– Конечно.

Она покачала головой:

– Я не имею в виду – нужной в постели или там для любви… Я имею в виду быть как личность важной.

Гримстер улыбнулся, понимая, что «наивность» и «простота» – это не о ней.

– Конечно, я согласен, хоть вы и допускаете инверсию.

Лили рассмеялась:

– Да, мы с Гарри повеселились. Ох, какой он был, совсем не похож на профессора.

Над полем ячменя, за садами, припозднившийся жаворонок, спустившись к земле, вдруг сменил веселую песню на низкий жалобный плач. Лили спросила:

– Что это за птица?

– Жаворонок – прощается с днем. Да и нам уже пора.

– Жаворонок?

– Да.

Свет угасал, но Гримстер заметил блеск в глазах Лили и с удивлением услышал, как она начала читать по памяти, глядя в сторону жаворонка; в ее голосе появились новые нотки:

Крик ворона и жаворонка пенье

Равны, коль им внимают равнодушно.

И соловей – когда б запел он днем,

Когда гогочет каждый гусь – считался б

Не лучшим музыкантом, чем щегленок.

Как многое от времени зависит

В оценке правильной и в совершенстве!

Лили замолчала и улыбнулась Гримстеру, ожидая похвалы.

– Гарри разбирался в поэзии. Я не слишком прилежный ученик, но он знал, как учить меня, хотя, Джонни, если честно сказать, я не понимала и половины. Он обычно… – Она вдруг замолчала. – Вы правы. Пора возвращаться.

Ее руки чуть заметно дрогнули.

Гримстер шел рядом с ней к дому и дивился. Генри Диллинг и Лили Стивенс. Пигмалион и Афродита. Он ушел, не завершив работу. А она скорбела по нему, скучала? Видимо, время от времени, и очень буднично. Бедный Гарри. И еще поэзия, Шекспир. У Гримстера возникло странное чувство, что ему сказали что-то важное. Знакомое чувство. В его карьере бывало так, что он общался с человеком, а позже иногда жалел, что не послушался интуиции – этого темного, почти ощутимого ментального контакта, так необходимого в его работе, – и не дал ей воли.

Сидя в своей комнате с бренди и сигарой – после смерти Вальды появилось бренди, и курить Гримстер стал больше, – он достал досье Диллинга и вновь начал его просматривать, перескакивая с одного на другое, поскольку уже все знал наизусть, но отпустил разум в свободный поиск, как пойнтера, ожидая, что инстинкт подскажет, когда нужно остановиться, сделать стойку и замереть, ожидая озарения.

Генри Мартин Диллинг, родился в 1927 году – ровесник, только Диллинг был Лев, а Гримстер – Телец. Место рождения – Формби, Ланкашир. Родители погибли при бомбардировке Ливерпуля, братьев и сестер нет. Воспитывал дядя. Яркий ученик; стипендии, сначала в Манчестерской классической школе, главная стипендия Клэр-колледжа в Кембридже, почетная степень по физике, а потом исследовательская стипендия Денмана Байнса и через год – Премия Робинса. Блестящая карьера. Какое-то время работал на «Бритиш оксиджен»… Гримстер прочел в свое время сотню похожих биографий по разным делам. Куча публикаций – по спектроскопии, многолучевой интерферометрии, по микроструктуре поверхностей… алмазы, рубины, изумруды… Закрытые миры для большинства людей. Как феодальная система распихала людей по замкнутым нишам и утвердила иерархию, так и современная наука, с новым языком и новым мышлением, превращает древние фантазии в явь, и уже реально маячит на горизонте угроза, что однажды, осуществляя абсолютную фантазию, человек уничтожит сам себя. Воображение Сивиллы и бабкино любопытство медленно загоняют человечество в тупик. Последние несколько лет Диллинга дали мало нового. Он основал маленькую промышленно-исследовательскую компанию, однако нехватка капитала обрекла ее на банкротство, которое и грянуло за полгода до его смерти. Эти полгода – белое пятно, за исключением дня, когда он попал в поле внимания Департамента и впервые разговаривал с Коппельстоуном. Он не обманщик. Выходя на рынок, Диллинг имел нечто на продажу. И это нечто он спрятал, чтобы обезопасить сделку; значит, он – и справедливо – не доверял Департаменту. Ему могли подстроить что угодно (знали бы люди, какие вещи творятся за кулисами – то и дело после утечки вспыхивает скандал в парламенте, но все затушевывается; так нужно). Диллинг не доверил бы ничего ни сейфу, ни банку. Ему хватило бы ума организовать двойную страховку.

Гримстер ощутил прилив азарта. Такая работа ему по душе.

Утром он поднялся в половине пятого и вышел в громадный холл, где сонный дежурный у телефона, сдерживая зевоту, пожелал ему доброго утра. Гримстер проехал по аллее и дальше по проселку до лесистого обрыва над рекой. Он влез в резиновые сапоги и взял удочку – маленькую ручейную удочку, которая согнется до предела, попадись на крючок большой лосось. Из нескольких мух, принесенных в бумажнике, он выбрал «мартовскую коричневую», которую связал сам – из перьев куропатки, с серебряными прожилками. Гримстер спустился по крутому склону до камней на берегу неглубокого места, где перешел вброд на другой берег. Туман тянулся над дальними полями одеялом высотой по пояс. Гримстер часто рыбачил здесь и знал водоем при любой воде. Рассчитывая разве что на форель, он двинулся по Скальному пруду от узкого горлышка по течению. Удилище в руке, нежный завиток лески вызвали воспоминания, как всегда после долгого перерыва; воспоминания об Ирландии и Блэкуотере, куда мать возила его раз в год на летние каникулы, гостиница в городе Фермой и рыбалка – с утра до вечера, с подручным, – за все платил, как вскоре стало понятно, его безымянный отец, желавший воспитать мальчика всесторонне, но опасавшийся или стыдившийся, вследствие своего высокого положения и наличия семьи, делать это открыто…

Гримстер почувствовал быстрый рывок, вода моментально вскипела – и контакт с рыбой пропал. Цапля, шагающая против течения, заметила Гримстера и свернула к дальним высоким пихтам на другом берегу. Два или три раза сюда приезжал и Гаррисон. Он лучше рыбачил, лучше стрелял и лучше ездил верхом, и – как и во всем – был беспощаден, оставляя законопослушание тем, кто достаточно туп, чтобы соблюдать закон. В рыбалке Гаррисон не признавал запретных сезонов: ловил на спиннинг, на креветку, на червя, бил острогой, ловил внахлыст – все, что в голову взбредет.

Посредине пруда муха, а может, тоска, тронула лосося, и тот прыгнул высоко и неуклюже – красные бока блеснули на солнце – и плюхнулся в воду, как бревно. Когда брызги осели, Гримстер уловил движение – высоко в деревьях, справа, легкий намек в уголке глаза, но этого было достаточно. Он еще порыбачил – несколько раз забрасывал удочку, – незаметно изучая то место, и узнал все, что хотел знать.

В конце пруда были две поклевки. Первая рыба сначала метнулась по течению, потом развернулась и понеслась вверх, быстрее, чем Гримстеру удавалось выбирать леску, прыгнула и стряхнула крючок. Через несколько минут вторая попыталась сделать то же самое, но теперь Гримстер побежал вверх по мелководью, быстро сматывая леску, и сохранил контакт, поводил рыбу и в конце концов вытащил на берег. Неплохой лосось – на глаз фунта два с половиной.

Довольный, Гримстер снова перешел реку вброд и поднялся наверх – к дереву, где заметил движение. Не было ни намека, что там кто-то стоял, однако Гримстер не сомневался: кто-то был. Он успел заметить лицо и край рукава синей рубашки.

Крэнстон вышел к завтраку в замшевых сапогах, саржевых брюках и синей рубашке, повязав на шею платок. На правом рукаве рубашки – на дюйм ниже плеча – осталось зеленое пятно от плесени на коре дуба, к которому прислонялся Крэнстон.

Что они себе решили? Что он хочет сбежать и встретиться с Гаррисоном? Нет, еще рано – пока не пришел день, когда его подозрения подтвердятся.

Глава 4

Лили переселили в другой номер в южном крыле первого этажа. Длинное окно гостиной выходило на запад – к лесу над Тау и дальше, к высоким полям на другой стороне долины. Этим утром небо было безоблачно голубым; пара канюков лениво кружила в восходящих потоках воздуха. Комната была милая – обитая ярким ситцем мебель, серо-желтый уилтонский ковер, на стенах – две очень хорошие репродукции лошадей Стаббса.

Лили позавтракала и теперь сидела напротив Гримстера; ее светлые волосы ярко блестели на фоне дальнего пихтового бора за окном. Девушка была в зеленых слаксах и свитере с длинным воротником, закрывавшим шею. Вначале она немного нервничала – ее явно удивил магнитофон, но когда Гримстер записал и воспроизвел ее голос, пришла в восторг, заставила его включить еще дважды и приговаривала:

– Ну правда, это что, действительно я? Как будто чужой голос…

Гримстер чувствовал, как растет в ней чувство собственной важности. Им нужна ее помощь. Она делает работу. Она важна для них.

– Хорошо. Можно начинать, и вот о чем я попрошу вас. Представьте, что это игра. Вроде пазла, и мы не знаем, какая картинка должна получиться.

– На пазлы у меня не хватало терпения…

– На этот хватит – когда мы закончим, у вас окажется куда больше денег, чем оставил Диллинг. Профессор собирался продать правительству некое свое изобретение. Возможно, вы не знаете, какое…

– Именно что не знаю! Он не распространялся по поводу своих дел. Говорил, что я ничего не поняла бы, даже если он начал объяснять.

– Думаю, и я не понял бы. Так или иначе, он куда-то спрятал чертежи, планы или формулы, пока обсуждал сделку. А потом, к несчастью, умер, и никто не знает, где все спрятано.

– Я точно не знаю.

– Не знаете. Но вместе мы можем попробовать найти.

– Джонни, а как?

– Я потом объясню. Для начала расскажите, что за человек был Гарри и как вы жили вместе.

– Покопаемся в белье, – рассмеялась Лили. Впрочем, Гримстер видел, как приятно ей было услышать имя Гарри – оно словно связало их, как имя общего любимого друга.

– Покопаемся в белье – именно так. Но в хорошем смысле. Давайте начнем с нескольких вопросов. Не обращайте внимания, если они покажутся случайными, если вам будет непонятно, с чего я их задаю. В конце они обретут смысл.

Лили пошевелилась в кресле, взяла сигарету и пощелкала зажигалкой. Выдохнув дым, она сказала:

– Даже если ничего не выйдет, Джонни… Вы ведь сказали, что мне заплатят за труды?

– Сказал.

– Сколько?

Он улыбнулся:

– Вы деловая женщина. Думаю, никак не меньше тысячи.

– Ух ты. Хорошо, поехали. – Она перевела взгляд с Гримстера на ползущую пленку в магнитофоне, который стоял на столе.

Поехали, подумал Гримстер. Наугад. Нужно вовлечь ее в игру, чтобы она прониклась так же, как и он сам. Нужно постоянно заходить с разных сторон, иногда задавать внезапные вопросы, раздражать ее, а потом успокаивать; потому что есть только два варианта: или она честная девушка, которая расскажет все, что ей известно, но не сообщит ничего важного, поскольку ничего не знает, или, по неизвестным пока причинам, она знает много всего, но не готова рассказывать. Пока что верным Гримстеру представлялся второй вариант.

Он начал:

– Гарри много курил?

– Нет, не много. Две-три сигареты в день. Хотя норовил порой затянуться и моей. Я говорила: «Хочешь, закури нормально».

– Чем он любил заниматься в свободное время? Хобби или еще что-то.

– Да ничего особенного. Слонялся. Много читал. Иногда мы ходили гулять. Он столько знал про окрестности – птицы, цветы и все прочее.

– А какие книги он читал?

– Да всякие. Не знаю. С девицами на обложке.

– Он вам нравился? – Первый камень в личный огород; Гримстер заметил, как Лили шевельнулась от легкого недовольства.

– Ну конечно! Дурацкий вопрос. Иначе я бы с ним не была.

– Ничего, иногда я буду задавать и дурацкие вопросы. Вы любили его?

Лили задумалась, раздражение улетучилось. Она снова почувствовала свою важность.

– Да. Полагаю, да. Ведь про любовь никогда не знаешь точно, да? То есть я не витала в облаках, но я любила его.

– А он любил вас?

– Конечно! Он по мне с ума сходил – по-другому и не скажешь. Давал все, что мне захочется. Все делал для меня. Господи, это было прекрасно. Как будто я кто-то. По крайней мере кто-то, кого он хочет.

– И вы все сделали бы для него?

– Разумеется! – рассмеялась Лили. – Только с обрыва не стала бы прыгать.

– А как вы относились к тому, что он гораздо старше вас?

– Да никак не относилась. Это был Гарри.

– Он был первым мужчиной, которого вы любили?

– Да. Ой, еще я гуляла с несколькими мальчиками – но это нисколько не похоже на то, что было с Гарри.

– Он был у вас первым в постели?

К удивлению Гримстера, Лили не смутилась.

– Практически.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, знаете, обжималки с парнем на заднем сиденье авто или в парке. Но я никогда не доходила до конца. Вот вы – примерно ровесник Гарри?

– На несколько месяцев старше.

– Вы женаты? Обручены?

– Нет.

– И нет подружки?

Гримстер подвинул пепельницу ближе к Лили и сказал:

– Вопросы здесь задаю я.

Лили улыбнулась.

– Возможно, но вы не вытянете из меня ничего, пока не ответите на мой вопрос. – Прозвучало это кокетливо.

– Нет подружки, – сказал Гримстер. – Расскажите, где и как вы впервые встретились с Гарри?

Вопрос ей понравился – Гримстер сразу это понял; возможно, коснулся важного эпизода в ее жизни и быстрого расцвета ее личности под теплом любви, заботы и внимания Диллинга. Теперь только и оставалось, что короткими вопросами ее направлять. Лили откинулась в кресле, глядя в стену, и озвучивала воспоминания; незамысловатые линии ее жизни отпечатывались на магнитной ленте «Грюндига».

Лили родилась в небольшом городишке Акфилд в Сассексе. Мать – дочка фермера, отец – стюард, работавший в основном на лайнерах «Юнион Касл». У Лили был младший брат, Эрик – он погиб в катастрофе во время ярмарки в парке Баттерси, когда семья приехала в Лондон на праздники. Лили было тогда семнадцать, после недолгого обучения она начала работать за прилавком аптеки «Бутс» в Акфилде. Смерть брата опустошила родителей, их брак превратился в нескончаемые перебранки по поводу долгих отлучек отца в море. Стоило Лили начать припоминать или уйти в сторону, появлялись мелкие подробности. Любимым предметом Лили в школе была математика, так что в магазине было несложно. Когда ей исполнилось восемнадцать, отец с матерью решили перебраться в Британскую Колумбию – там мамин брат держал фруктовую ферму около Пентиктона, и ему требовалась помощь. Лили предложили поехать с ними, но она была вольна остаться в Англии. Фермерское житье ее не привлекало. Вместе с подругой – помощницей парикмахера Адой Лимни – она сняла квартиру и так начала независимую жизнь. Несколько месяцев она была всем довольна. По выходным они с Адой автостопом добирались до побережья, ходили в кино или на каток в Брайтоне; были у них парни, но если пытались распускать руки, Лили умела с ними справляться. «Когда начинали нудеть про серьезные вещи, я их бросала». Потом Ада нашла постоянного парня – она приводила его на квартиру и порой оставляла ночевать; это расстраивало Лили, потому что она чувствовала себя лишней, ее словно выдавливали. В этот момент Гарри Диллинг – он приехал на выходные в гости к другу (Лили не знала и не интересовалась, что за друг) – субботним утром зашел в магазин купить кусок мыла, взглянул на Лили и возжелал ее. Выходные прошли, Диллинг переехал в местную гостиницу. Он встречался с Лили в обед и ждал после работы, чтобы проводить до квартиры. Сначала все это Лили просто смешило. Мужчина гораздо старше влюбился в нее, как юнец, и даже поначалу вел себя так же: таскался за ней до дома, приглашал в кино и пообедать, но вскоре дал понять, что за юношескими предварительными ласками стоит твердое решение получить то, чего он хочет, то есть ее – не ее тело, это все пришло гораздо позже, – ее всю, Лили Стивенс, потому что разглядел в ней скрытый потенциал, который приглянулся ему, и нашел в ее личности что-то для себя важное. В конце концов польщенная Лили начала получать удовольствие, убедилась в искренности Гарри и отдалась в его руки, позволив направлять и формировать ее. Она приняла предложение переехать жить к нему, принимать его заботу, уход и обучение.

– А что вы сказали родителям?

Лили пожала плечами:

– Написала, что пошла к нему в секретарши, а работа требует, чтобы я жила в его же доме. Они, конечно, узнали правду. У них в городке оставались друзья – кто-то им сообщил. Мама прислала мне просто ужасное письмо. Но Гарри помог мне написать ответ, и, знаете, со временем она смирилась. Решила, что он мой жених и мы поженимся.

– А он говорил когда-нибудь, что женится на вас?

– Как раз наоборот. Он ясно дал понять, что не женится. Он не признавал все эти формальности. Мы знали, что оба свободны, что контракт между нами каждый волен расторгнуть, если что-то пойдет не так. Хотя, – Лили улыбнулась, – я об этом не думала и не беспокоилась. У него была куча странных идей, но я знала, что однажды он все захочет узаконить… Я нравилась ему все больше и больше, и однажды он решил бы, что все должно быть по правилам.

Гримстер удивился: Ева управляет Адамом. Он принялся расспрашивать ее об их доме в Беркшире. Диллинг снял обставленный коттедж. Гримстер попросил Лили описать дом, и она в общих чертах описала.

– А в его лондонской квартире вы были когда-нибудь?

– Нет. Я вообще не ездила с ним в Лондон – только в последний раз. Он держал меня в деревне. – Она сказала это без всякой злобы.

– Кто-нибудь из его друзей гостил у вас?

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно, уверена! Во-первых, там только одна спальня. Ну, то есть там есть свободная комната, но в ней нет кровати. Послушайте, Джонни, о чем мы? Это ведь все не имеет отношения к тому… к тому, что вы хотите знать.

– А может, имеет. Скажите, в то утро, перед тем как ехать в Лондон, а потом во Флоренцию, о чем вы договаривались?

– Он сказал, что у него на носу большая сделка, которая принесет кучу денег. За неделю до того он купил мне билет на самолет, заказал гостиницу и вручил примерно четыреста фунтов в дорожных чеках – или двести?.. Я должна была улететь во Флоренцию и ждать его.

– Раньше вы бывали за границей?

– Дважды. Гарри брал меня один раз в Париж на выходные. И один раз – в Берлин.

– Берлин?

– Да. На обратном пути пару дней мы жили в Гамбурге. Германия мне понравилась больше, чем Париж.

– Гарри объяснил, почему вам лучше ждать его за границей?

– В каком-то смысле да. Он не хотел оставаться в Англии после завершения сделки. Мы собирались жить за границей. Он думал о какой-нибудь вилле. И рента за коттедж почти закончилась, и продлевать он не хотел… и мне казалось хорошей идеей – уехать. У меня была своя программа.

– Программа?

– Да, что делать и что посмотреть во Флоренции. Всякие картины, галереи, здания. Гарри составил мне список – часть его образовательного плана для меня. – Лили тихонько хмыкнула. – Тут я немного сжульничала. Я и не собиралась ходить по церквям и глазеть на картины в галереях… все это заплесневелое и мертвое. Но там есть классные магазины. Вот это я купила в «Феррагамо».

Лили оторвала ноги от пола, словно делая зарядку, и продемонстрировала пару коричневых туфель с широкими мысами и медными пряжками, отделанных красными бархатными ромбами.

– Вы как-то упоминали, что за коттеджем, где вы жили, наблюдал какой-то человек?

– Да.

– Это Гарри вам сказал?

– Да. Показал однажды и сказал, что ничего страшного нет. Его прислали люди, с которыми он собирался заключить большую сделку, – для защиты.

– И вы не забеспокоились?

– Нет. Гарри сказал, что это обычное дело, если занимаешься большими делами с правительством.

– Он так и сказал – с правительством?

– Кажется, да. Ну, ведь это правда?

– Да. Тот человек следовал за вами?

– Обычно да. Но если мы хотели уединиться, Гарри умел избавляться от него. Мы всегда смеялись, когда отрывались от него в потоке машин. Или заходили в паб выпить, а потом оба шли в туалет и уходили через заднюю дверь – полями до шоссе и садились в автобус. Тот человек был не слишком сообразителен… или просто лентяй.

И то и другое, подумал Гримстер. Мелочная экономия сэра Джона; в то время – а может, даже и сейчас – сэр Джон не считал дело серьезным. Все выполнялось формально.

Гримстер посмотрел на часы – без четверти двенадцать. Он поднялся, подошел к буфету и налил две рюмки хереса. От утреннего кофе Лили отказалась. Протянув ей рюмку, Гримстер сел, подавшись вперед.

– Как вы считаете, у вас хорошая память?

– Полагаю, да. В некоторых вещах – очень хорошая.

– В каких «некоторых»?

– В мелочах. Например, в парикмахерской – я помню все, о чем болтали помощницы. А они бесконечно щебечут о себе – что приятель сказал и сделал, и представь, кто приходил на прошлой неделе? Кстати, а что мне тут делать с волосами?

– Недалеко, в Чамли, есть салон. Или могу отвезти вас в Барнстейпл.

– С удовольствием. Там и пообедаем, и по магазинам можно пройтись. В этом я тоже разбираюсь – в товарах и ценах. Наверное, потому что сама работала продавщицей.

Гримстер отпил херес. По тому, что он видел – а он почти не отрывал глаз от ее лица и рук, которые позволяли улавливать мысли и чувства, – девушка вела себя совершенно естественно, говорила правду и была настроена сотрудничать.

– И у вас хорошая память на поэзию, – сказал Гримстер.

Лили рассмеялась.

– Не совсем. Это фокус. Я не вспомню ни строчки, пока вы не назовете нужное слово.

– Слово?

– Да, какое-нибудь ключевое слово. Вы говорите, и оно запускает что-то в моем мозгу. Как вчера, когда вы сказали про жаворонка. «Жаворонок» – и я начала. Так меня и учил Гарри… Бедный Гарри. Он был так добр ко мне, так много хотел мне дать, а теперь мы сидим и говорим о нем, как о персонаже пьесы или книги. Это как-то неправильно.

Слушая ее, Гримстер пытался сообразить, какой стих Гарри заставил ее выучить, который можно включить кодовым словом.

– Давайте попробуем несколько слов. Например, ласточка? – Лили покачала головой. – Золотая рыбка?

Гримстер пролистывал память в поисках поэтических штампов; перед глазами всплыла комнатушка в Комбермере, раскрытая на сером одеяле потрепанная «Оксфордская книга английской поэзии».

– Радуга.

Лили улыбнулась и выпалила, словно стрела вылетела из лука:

Займется сердце, чуть замечу

Я радугу на небе, —

Так шло, когда я отрок был невинный,

Так есть, когда я стал мужчиной,

Да будет так, когда я старость встречу! —

Иль прокляну свой жребий![2]

Лили рассмеялась от удовольствия, рассмеялся с ней и Гримстер, вспоминая продолжение: «Кто есть Дитя? Отец Мужчины;/ Желал бы я, чтобы меж днями связь / Природной праведности не рвалась». Нынче природной праведности осталось мало.

– И это получается, только если назвать нужное слово?

– Как правило. Те, которые мне нравятся, я могу вспомнить когда захочу.

Гримстер допил херес.

– Скажите – вы ведь хорошо знали Диллинга. Какое место он выбрал бы, чтобы что-нибудь спрятать? Что-нибудь не очень громоздкое – например, чемоданчик.

– Господи, ну и вопросик! Понятия не имею. Знаю только, что не такое место, которое выбрало бы большинство людей. Гарри обожал загадки и головоломки, он решал кроссворды, как нечего делать. И приспособления всякие любил. Говорил, что, когда поселимся в собственном доме, он устроит все так, чтобы, лежа в постели, нажимать кнопки – и шторы закрываются, ванна наполняется, и яйца разбиваются над сковородкой… Думаю, для ученого это все несложно.

– Он сумел бы как следует спрятать вещь?

– Уж будьте уверены!

Гримстер помолчал, соображая, как задать следующий вопрос без особого нажима.

– Давайте вспомним последний день в коттедже. День накануне вашего отъезда в Лондон. Двадцать седьмое февраля. Чем вы оба занимались?

– Думаете, тогда он и спрятал то, что вы ищете?

– Не обязательно, Лили, просто вспомните для меня. – Конечно, именно в этот день. Диллинг сам об этом сказал, и то, чем они занимались с Лили, он, несомненно, продумал.

– Ну, мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…

Лили откинулась в кресле, чуть наклонив голову и глядя на картину Стаббса – белую лошадь – на стене; говорила она легко, явно не выдумывая и не запинаясь, просто вспоминала. Они оставались дома весь день. На улице подморозило. До обеда она укладывала вещи, но чемодан не закрывала, потому что после обеда собиралась погладить несколько кофточек и кое-что из белья. Обед был простой: выпили бутылку белого вина, на десерт – немного бри и чеддера с салатом из цикория и помидоров, кофе. После обеда… Здесь Лили впервые запнулась, опустила голову чуть ниже и посмотрела на Гримстера честными, улыбающимися глазами, впервые со времени их знакомства в ее манере появился намек на интимность – они уже хорошо знают друг друга, так что же смущаться?

– Вы поднялись в спальню? – спросил Гримстер.

– Да, я хотела взяться за глажку, но Гарри не дал мне. Он сказал, что времени еще полно. После вина он всегда был такой. Когда загорался, его было не остановить. Да я и не особенно пыталась…

Они занимались любовью, потом Гарри поспал час или около того, пока Лили гладила и готовилась к завтрашнему отъезду. Между четырьмя и пятью Лили принесла Диллингу чашку кофе, потом – часов в шесть – он принял ванну и переоделся, как всегда, если позволяла программа. Вечером они читали, смотрели телевизор; Лили приготовила ужин из того, что оставалось в холодильнике (зная, что они уезжают, она добила припасы). Томатный суп – любимый суп Гарри, – жареная камбала с картошкой – из замороженной упаковки – и кофе. В одиннадцать легли спать. Обычный, ничем не примечательный день.

Гримстер спросил:

– А тот человек в тот день наблюдал за домом?

– Гарри сказал, что да. Сама я не видела. Гарри даже пошутил, что бедняга топчет ногами на морозе. Помню, он сказал, что в век научных чудес это слишком примитивный способ.

Гримстер, не желая давить дальше на Лили, хотя и поразился несовпадению ее рассказа с известными фактами, решил обдумать аномалию, а пока решил оставить в покое их последний совместный день.

– Да, вполне просто. Скажите, а что Гарри любил смотреть по телевизору?

– Да что угодно. Просто включал и смотрел. Не важно что. Как будто сидел у камина и грелся. Он даже иногда приглушал звук и дремал перед мерцающим экраном. – Лили подняла рюмку. – А можно еще перед обедом? Я в жизни столько не говорила.

Гримстер пошел к буфету, а Лили спросила вдогонку:

– Вы правда встали в четыре утра на рыбалку?

– Да. А кто вам сказал?

– Человек у телефона в холле. Мой отец иногда рыбачил. В Баркомб-Миллз, рядом с нами, на реке Оуз. Ни разу не видела, чтобы он поймал что-то стоящее, а в сарае обычно воняло – папа хранил там опарышей и постоянно забывал про них. Я любила папу, если только он не перебирал. С женщинами он был сущий дьявол. Но, надо сказать, дома – никогда. Только когда уезжал. Джонни, а каким был ваш отец?

Гримстер шел к ней с двумя рюмками хереса и даже не дрогнул. Он давным-давно разобрался с подобными вопросами и не боялся их.

– Ну, обычный милый человек. Ничего особенного.

Лили приняла рюмку, слегка приподняла ее и сказала:

– По губам да по зубам, лови, животик, вот и там!

Гримстер рассмеялся:

– Это из Гарри?

– И это, и еще много всего. Он был полон веселых присказок. Иногда на грани приличий. Но он был милый. Ох, какой милый. Бедный Гарри. Другого такого не найти.

Гримстер молча выпил. Он знал, что через Лили уже вступил в изящную битву умов с покойным. Все, что Лили сказала про пятницу 27 февраля, не может соответствовать действительности. Но она не лгала – Гримстер готов был поспорить. Это головоломка с несколькими подсказками, намеками, и Гарри завещал ее ему.

Лили тронула его руку.

– Не стойте столбом. Садитесь и расскажите мне кое-что. Вот хотя бы миссис Пилч. Она и майор, они… ну вы понимаете?

После обеда Гримстер спустился в подвал, переоборудованный в тир и спортзал. Он расписался в журнале за два восьмизарядных магазина для автоматической «беретты» – старой, 1953 года – и выпустил шестнадцать пуль в мишень, нарисовав отверстиями глаза, нос и рот, стараясь не представлять реальное лицо. Он отказался от идеи позаниматься в зале и вышел, чтобы поплавать в бассейне. Анджела Пилч и Лили сидели в плетеных креслах под разноцветным пляжным зонтиком. Они помахали Гримстеру и забыли о нем, болтая и над чем-то смеясь. Он проплыл несколько раз туда и обратно и вспомнил, что последний раз плавал с Вальдой – в ледяной воде шотландского озера; осенний туман клубился в складках покрытых вереском холмов, несколько серых ворон бродили по прибрежным камням, перебирая мусор… Воспоминания всколыхнули его, как обычно, и Гримстер с усилием их отогнал.

Вернувшись в Хай-Грейндж, он взял ключ от кладовой на верхнем этаже и со списком вещей Диллинга пошел наверх.

Все было сложено на очерченной мелом половине большой комнаты. В оставшейся части сгрудились кресла, столы и маленькие бюро с инвентарными табличками министерства общественных работ. Их использовали только для различных совещаний – и нечасто, судя по толстому слою пыли.

Вещей Диллинга было немного. Квартира состояла из спальни (она же гостиная), ванной комнаты и крохотной кухни. Вещи из кухни поместились на одном столе в углу – кастрюли и сковородки были чистые и не новые. Диллинг, похоже, аккуратно обходился с любым оборудованием, с которым имел дело. Как ни странно, Гримстер до сих пор не составил ясного портрета Диллинга. Казалось, будто человек по ту сторону могилы избегает его, не подпускает к себе, даже несмотря на посредничество Лили.

В комнате на низком диване лежали одеяла, простыни и прочее белье; тут же стоял письменный стол – содержимое тумб и ящиков было сложено в две картонные коробки, и два кресла – одно с большим пятном на подушке, видимо, кофе или чай; книжный шкаф в три полки длиной футов шесть – по-прежнему с книгами; портативная пишущая машинка – Гримстер открыл футляр и проверил ленту. По использованной ленте ребята в лаборатории могли бы что-нибудь прочитать, но лента оказалась новехонькая, а на белой металлической раме осталось угольное пятнышко – тот, кто снимал ленту, испачкал палец. Рядом соседствовали два небольших и недорогих персидских ковра; буфет – пустой, но сверху стояли коробка с бутылками, графин и стаканы; высокий дубовый шкаф – половина для вешалок, половина для полок – с одеждой Диллинга, которую Гримстер, хоть и знал, что Коппельстоун все сделал, методично прощупал, ничего не найдя – ни оторванной пуговицы, ни завалявшегося в маленьком кармашке шестипенсовика. Был еще кофейный столик – на него выложили вещи, которые находились при Диллинге в момент смерти: наручные часы на белом ремешке, кожаный бумажник с несколькими фунтовыми банкнотами, мелочь серебром, связка ключей, обратный дневной билет от Оксфорда до Паддингтона – собирался тем вечером вернуться в их беркширский коттедж? – золотой перстень, шелковый носовой платок, вязаный шерстяной темно-красный галстук, пара дешевых запонок, чековая книжка с тремя оставшимися чеками – и ни одного заполненного корешка, – шариковая ручка, еще разные мелочи и одежда, включая пиджак и брюки, которые были на нем. На этом прямоугольнике двенадцать на пятнадцать футов располагалось все, что осталось от Генри Диллинга, за исключением того, что было нужно Департаменту.

После первого беглого осмотра Гримстер начал заново и с удвоенным вниманием. Все это уже было проделано, и список был составлен скрупулезно, однако Гримстер хотел удостовериться. Он проглядел книжные полки, отмечая названия книг, открывая каждую и пролистывая. Он ничего не нашел, но в некоторых книгах на полях обнаружились заметки. Гримстер читал с удивлением. «Вот как! Ради Бога! Разберись – см. стр. 91, там совершенно противоположное!» И несколько раз стояло просто «!!!»

Гримстер буквально ощущал нетерпимость Диллинга к небрежности. Комментарии встречались и в беллетристике (ее было немного), и в научных трудах, очень разнообразных. Шекспир – поэзия, включая зачитанную «Оксфордскую книгу английской поэзии», старую книгу по собачьей и соколиной охоте из «Бадминтонской библиотеки», несколько книг по медицине, включая «Домашнего доктора» без обложки… И никаких научных трудов.

Закончив осмотр, Гримстер услышал, как кто-то подошел к двери, которую он оставил открытой. Лили была в полураспахнутом купальном халате поверх бикини и в руке держала широкополую шляпу от солнца.

– Анджела сказала, что я найду вас здесь. Ничего, что я сюда пришла?

– Разумеется, – ответил Гримстер. – Это все ваше, буквально. Хотите, я вас оставлю?

Она чуть помедлила и с легким кивком сказала:

– Если вы не против, Джонни. Это так печально… Ну, то есть вещи Гарри…

Гримстер протянул ключ.

– Заприте, когда уйдете. Ключ отдадите потом. Но вы понимаете, что ничего пока нельзя брать? Хорошо?

– Конечно.

Гримстер оставил Лили в комнате и быстро прошел в кабинет Крэнстона. Майор за столом писал письмо.

– Верхние этажи все еще в сети? – спросил Гримстер.

– Да.

– Дайте кладовую. Там мисс Стивенс.

Они прошли в маленькую комнату наблюдения, и Крэнстон включил камеры, сказав:

– Наверху темновато. Хорошей картинки не получится. Думаете, она даст намек?

– Сомневаюсь, но попытка не пытка.

Крэнстон нажал кнопку кладовой, и на экране возникла мутная черно-белая картинка. Крэнстон поиграл с настройками и добился более или менее качественного изображения.

– Это максимум.

Комнату показывала под большим углом камера где-то над входной дверью. Лили стояла в центре обведенного мелом прямоугольника и оглядывалась. Гримстер знал, что обстановка из квартиры ей ни о чем не говорит. Лили никогда там не бывала.

Крэнстон, сидящий рядом, спросил:

– Простая продавщица, или Мата Хари наносит новый удар?

Гримстер не ответил. Лили двинулась по комнате, иногда притрагиваясь кончиками пальцев к вещам… она плыла, а не искала. Подошла к кофейному столику, где лежали вещи, бывшие у Диллинга в день смерти. Подняла ключи, погладила их пальцами и положила на место. Взяла бумажник – и положила. Погладила шерстяной галстук, не поднимая его, тронула шариковую ручку – Лили только касалась вещей, словно ловя от них какое-то ощущение. Теперь она стояла к камере спиной, и Гримстер вдруг увидел, как ее плечи под купальным халатом опустились и задрожали. Неожиданно она повернулась к ним лицом и присела на край стола. Потом лицо скрылось под ладонями; Лили сидела, и ее плечи содрогались от тихих рыданий.

Гримстер прошел мимо Крэнстона и выключил экран. Горе Лили свернулось в серебристую точку и растаяло во тьме.

Крэнстон молча потрогал повязку на глазу. Потом тихо произнес:

– Наверное, вы правы, приятель. Да, наверное, правы.

Глава 5

Ночью западный ветер почти стих и начался дождь. Утром дождь продолжался, его длинные полосы укутывали поля и леса.

Лили не вышла к завтраку, хотя накануне была на ужине. После завтрака Гримстер подготовил сообщение Коппельстоуну. Среди вещей Диллинга не обнаружилось банковских выписок. Гримстер хотел получить копии всех выписок за последний год, а если операции велись только по номерам чеков, то получить – если они сохранились в банке – аннулированные чеки. Запись платежей и полученных чеков часто дает широкую картину человека, а образ Гарри нужно прояснить.

Прежде чем идти к Лили, Гримстер сел и прочитал «Таймс» за пятницу, 27 февраля, присланный Коппельстоуном.

Лили стояла у окна, курила и смотрела на дождь. Она обернулась, с улыбкой пожелала Гримстеру доброго утра и поразила его, спросив:

– Знаете, Джонни, что мне в вас нравится?

– Нет.

– Вы всегда с виду чистый и свежий. Словно пыль и грязь не смеют вас коснуться. Это ведь даже смешно – как некоторым мужчинам такое удается? В конце дня рубашка выглядит такой же чистой, как в тот момент, когда ее надели. А у остальных – через час уже кошмар.

Гримстер нагнулся, включил магнитофон и спросил:

– Гарри тоже был такой?

– Да. А откуда вы знаете?

– По его вещам наверху. Рубашки, костюмы, обувь.

– Точно. Чуть вещь износится или запачкается, Гарри ее выбрасывал. – Лили рассмеялась. – Он говорил, что большинство идут по жизни, таща за собой мусор. Иногда он принимал ванну по три раза на дню. По три! Я говорила, что он смоет себя.

Лили взглянула на магнитофон.

– Новый сеанс?

– Всего несколько вопросов, а потом поедем в Барнстейпл. Анджела записала вас к парикмахеру, к которому сама ходит.

– Мило. Только надеюсь, со мной у них получится лучше, чем с ней. – Лили села, положила ногу на ногу и пригладила подол платья. – Шпарьте, мистер инквизитор.

– Вы видели вещи Гарри наверху, – начал Гримстер. – Там есть обратный билет в Оксфорд на тот же день, когда вы поехали в Лондон. Вы знали, что он собирается вернуться в коттедж?

– Нет.

– Он не говорил об этом?

– Нет. Если он хотел, чтобы я знала о его планах, он говорил мне, если не хотел – я не спрашивала.

– Как вы думаете, почему в его квартире не было картин?

– Понятия не имею. Но с картинами он был очень строг. Не выносил репродукций. Он в коттедже почти все поснимал.

Гримстер знал, почему в квартире не было картин. Он сразу заметил пробел в списке и проверил с Коппельстоуном, прежде чем спускаться. Гарри заказывал в галереях по две картины в месяц. После его смерти две картины, висевшие в квартире, были затребованы галереей. Лондонская квартира и лондонская жизнь Гарри действительно оставались закрытой книгой для Лили. Вспомнив книгу «Домашний врач», Гримстер спросил:

– А как Гарри относился к своему здоровью?

Лили захихикала.

– Это был величайший паникер в мире. Появился прыщик на пальце ноги – и он бежит к врачу, а тонизирующие средства глотал, как лимонад. Потреблял какую-то штуку под названием «Метатон».

Аккуратный, дотошный по поводу себя самого, внимательный к любым возможным источникам беспокойства, деливший жизнь на две части – одна с Лили, другая в Лондоне и кто знает где еще… картинка прорисовывалась.

– Его лишили прав на год, – продолжил Гримстер. – В тот раз вы были с ним?

– Нет. Он был с другом – кажется, где-то в Хартфордшире. Они поддали, Гарри решил рискнуть и попался.

– По-вашему, он был рисковый человек?

– Иногда. Чаще он был осторожен. Но иногда ему все становилось до лампочки.

– Вы часто его возили после лишения прав?

– Всегда. Он не хотел, чтобы его поймали за рулем.

– А где вы научились водить?

– Меня научил парень, который был у меня до Гарри… Джонни, я правда не понимаю, какое это все имеет значение. – Лили беспокойно шевельнулась.

Гримстер улыбнулся:

– Ну как же, помогает скоротать дождливое утро. Машину, которая была в колледже, взяли напрокат?

– Да, в местном гараже. Свою он продал, когда попался.

Гримстер решил зайти с другой стороны:

– А как Гарри относился к политике? Он обсуждал ее с вами?

– Частенько растолковывал мне. Все политики – мошенники, говорил он. Только и ищут, чем поживиться. У него на них не было времени. Должна сказать, он не стеснялся в выражениях, если разойдется. И ни во что не ставил ни королевскую семью, ни церковь. Вы бы послушали, что он говорил про епископа Кентерберийского!

– А Англия? Ну, британский дух, патриотизм?

– Конечно! Он просто взвивался, когда про это слышал. Говорил, что патриотизм – болезнь, что миру пора повзрослеть и забыть про национальности. У меня иногда голова гудела – так он расходился. Достаточно было малюсенькой заметки в газете – и пошло-поехало, как какой-нибудь старый яростный полковник.

– У него было для вас прозвище?

– Не то чтобы прозвище… Он называл меня Лил, Лили. Иногда называл Златовлаской или еще что-то придумывал.

– Вчера вы сказали, что никто не приезжал в коттедж в гости к Гарри, но из отчетов человека, который вел наблюдение, мы знаем, что в среду восемнадцатого февраля – за неделю до вашего отъезда – туда приезжал посетитель.

– Вы спрашивали, гостил ли там кто-нибудь, – пожала плечами Лили.

– Да, так я и спросил. – Память Лили насчет разговоров действовала хорошо. Люди в магазине, помощницы парикмахера. Память для сплетен, готовая конкретизировать вопрос. «Гостил», – сказал Гримстер, но для Лили это могло бы означать и «приезжал». Что-то заставило ее опустить барьер и не расширять изначальный ответ. Гримстер понял: тот человек был чем-то неприятен Лили.

– Вот то-то! – радостно воскликнула Лили.

– И что это за человек? Как его звали?

– Друг Гарри. Знаю только, что его зовут Билли Э.

– Э?..

Лили засмеялась над озадаченным Гримстером.

– Он приезжал всего раза три, и в первый раз Гарри представил его как Билли. Я спросила «Билли… Э?..», и они оба рассмеялись. Гарри сказал: «Точно. Билли Э». Так он и остался. Им это казалось большой шуткой, но я понимала, что Гарри не хочет называть его настоящую фамилию.

– И чем вы занимались, когда он приезжал?

– Ну, он обычно приезжал перед обедом. Мы с Гарри встречали его на вокзале, ехали выпить в паб, потом обедали. Потом гуляли втроем – или они вдвоем, тогда я занималась по дому, готовила ужин и прочее, а позже мы отвозили его на вокзал.

– И он уезжал в Лондон?

– Не знаю. На вокзале я ждала в машине.

– На этом настаивал Гарри?

– Нет. Просто так получалось.

– Расскажите, что вы знаете об этом человеке. Как он выглядит. О чем они с Гарри и вы говорили, что делали.

– Господи, ничего себе вопросик.

– Попробуйте.

Лили попробовала, и с подсказками Гримстера картинка сложилась. Мужчина лет тридцати, невысокий, неопрятный, в вельветовых брюках, темном свитере и ветровке; копна светлых волос, узенькая бородка; образован, хорошо говорит, смешливый. «Забавный», – выразилась Лили. Крепких напитков не пьет, но охоч до пива, хотя редко напивается. Без ума от птиц. У Лили сложилось впечатление, что его работа как-то связана с животными: однажды она видела, как Гарри дал ему пять фунтов – взнос во Всемирный фонд дикой природы. Нахал. Если Гарри выходил из комнаты, он пытался за ней ухлестывать, распускал руки и норовил поцеловать. Когда Лили пожаловалась Гарри, он засмеялся и сказал: «Да, таков старина Билли. Чтобы затащить тебя в постель, милю пробежит». Иногда во время прогулок Билли пел; после пива песни становились непристойными. Хоть он и был явно моложе Гарри, Лили казалось, что они знают друг друга невесть сколько – они вспоминали Швейцарию, давние восхождения, какой-то отпуск, когда они наблюдали за птицами, и какие-то вечеринки. Ничего определенного об этом человеке Лили не знала – где живет, где работает, женат или холост. Знала только, что он приезжал к Гарри раза три – запросто, как старинный друг. О делах они никогда не говорили и не обращали внимания на Лили, которая входила и выходила.

– А как у него с деньгами? – спросил Гримстер. – Он по виду не нуждался?

– Знаю только, что он спокойно относился к деньгам. Иногда брал взаймы у Гарри пару фунтов в баре – но всегда предлагал выписать на них чек, и Гарри просто заливался смехом. Это была у них какая-то шутка.

– Вы не спрашивали об этом у Гарри?

– Нет. Я всегда знала, если Гарри не хотел расспросов о чем-нибудь, а он был так добр ко мне, что меня это устраивало. Кстати, и сам Гарри никогда не спрашивал ни о чем, что я делала до нашей встречи. Ну там про парней, спала ли я с ними, про друзей. Он даже не знал имени Ады, хотя и знал, что я с кем-то делила квартиру, пока я сама не сказала.

Гримстер отметил про себя, что где-то среди аннулированных чеков Гарри вполне может оказаться парочка на Билли Э – на его настоящую фамилию. А потом, поскольку тонкая тень неуверенности легла на ясный образ Лили, Гримстер решил нанести точечный удар, чтобы расшевелить ее, чтобы показать, что все это не пустая игра, чтобы чувствовала – если будет что-то от него прятать, пощады пусть не ждет.

– Возвращаясь к пятнице накануне отъезда. Ваш последний полный день с Гарри. Что вы скажете, если я заявлю, что ваши слова неправда? Что вы и Гарри уехали на машине – и на несколько часов?

Спокойно, без особого удивления и без промедления, Лили сказала:

– Вы хотите сказать, что я лгала?

– Да.

Лили рассмеялась.

– Джонни, вы с ума сошли! С чего мне лгать? – Внезапно она посерьезнела. – Вы ведь не взаправду назвали меня лгуньей?

Гримстер поднялся и выключил магнитофон.

– Нет, не взаправду.

– Я надеюсь! – В ее голосе сквозило негодование. Лили тоже поднялась. – Иначе я в самом деле стала бы по-другому думать о вас.

– Забудьте. – Похоже, удар обернулся против него. Он не хотел, чтобы Лили оказалась лгуньей; странно, но он также не хотел, чтобы она начала по-другому думать о нем. Она ему нравилась, и Гримстеру хотелось ей нравиться. Такое случалось с ним нечасто.

– Ладно, – сказал он. – Я отвезу вас в Барнстейпл. Пообедаем, а потом в салон.

Они поехали в Барнстейпл по залитой дождем долине Тау, пообедали в отеле «Империал», и Гримстер отвез Лили в парикмахерский салон.

Пока Лили мыли и сушили волосы, она впала в дремотное, ленивое состояние, припоминая события последних дней. Если не считать коротких минут в кладовой, где она смотрела на вещи Гарри, приходилось признать, что все происходящее приносило радость, уют и приятное оживление. Приятно быть в центре событий, и Джонни, задающий вопросы, тоже приятный, но не так, как Гарри. Для Гарри она была желанна, хотя он и прятал от нее часть своей жизни, впрочем, эту часть Лили и сама не горела желанием понимать. У Джонни нет никакого желания. Он учтив и вежлив, однако где-то глубоко внутри у него каменная скала, причем интуиция подсказывала, что это связано с женщиной. Он не женат, у него нет подруги. Странно. Он из тех, на кого женщины вешаются. Лили зажмурилась и попыталась представить, как бы она желала Джонни. Представить оказалось несложно. После смерти Гарри она почти с болью вспоминала, как они занимались любовью, а порой говорила себе, что любой мужчина сгодился бы, чтобы забыться в экстазе. Были такие вещи между ней и Гарри, которые она не хотела делить больше ни с кем… Возможно, священные. Словно не из этого мира. Лили верила Гарри, когда он говорил, что она особенная. Ей нравилось быть особенной. Начало оживать сильное желание почувствовать Гарри всем телом, но она усилием воли прогнала его. Что плакать и вздыхать по тому, что прошло. Время – великий лекарь. Вдруг слово «время» отодвинуло в ее мозгу заслонку, освободив одно из любимых стихотворений Гарри, и слова, хранящиеся в теплом, пропитанном духами и шампунем воздухе, понеслись торопливым потоком: «Крылато время; пусть я восхваляю взгляд глаз, подобный яркому лучу, Оно, расправив крылья, улетает, оставив только мрак в твоих глазах…» Лили дала строкам пронестись перед глазами и закончила как обычно – Гарри на этом месте всегда смеялся, а сейчас, вспомнив, беззвучно рассмеялась и она: «Джаспер Мейн. 1604–1672».

Потом, вроде бы без всякой связи, Лили сказала себе, что у нее пять тысяч фунтов и наверняка будет еще тысяча, а может, и еще – если Джонни найдет то, что ему нужно, и вся эта куча денег – для нее, для Лили Стивенс из Акфилда, и нужно будет спросить у миссис Хэрроуэй, куда их вложить, чтобы удвоить и утроить, потому что миссис Хэрроуэй понимает в деньгах и всегда говорит об акциях, о покупках и продажах и повторяет, что женщина со средствами не пропадет; и это правда, потому что при Лили миссис Хэрроуэй отвергла два или три предложения о браке от вполне состоятельных мужчин и в шутку говорила Лили, что им нужен не брак, а слияние капиталов, и что хорошего ждать от мужчин не приходится – разве только одно, а ради этого и замуж выходить не обязательно. Господи, она порой могла сказануть – хоть стой, хоть падай. Наверное, Гарри понравилось бы. Но порой она перегибала палку. В конце концов, есть какие-то вещи, о которых вслух не говорят ни в коем случае.

Пока Лили предавалась воспоминаниям и мечтам, Гримстер бродил, надев дождевик и надвинув поплотнее шляпу против нарастающего ветра, вдоль устья реки. Река отступала, и вода приобрела цвет густого кофе из-за вздувшихся верховий. Песочники, кулики-сороки и речные чайки бродили по мелководью и низинам, открытым отливом; птицы напомнили Гримстеру про Билли Э. Птицы и животные, ну и старая дружба – это все, что связывало его с Гарри? Со стороны Билли Э – возможно. Но для Гарри? Неизвестно. Теперь у Гримстера складывался некоторый портрет этого человека. Диллинг оставил тайну. Его работа спрятана, и есть еще загадка пропавшей пятницы. Насколько Гримстер узнал Диллинга, тот не мог устоять перед искушением оставить кому-то какие-то намеки. Не Лили – таким простым ключ быть не мог. Нет, ключ оставлен кому-то, похожему на Диллинга или на Билли Э. Понятно, что, чем бы ни занимался Гарри – дружбой, любовью или наукой, – он во всем искал удовольствие. Нет, это его не порочит; он охотно и отдавал, только баланс всегда был в его пользу. Диллинг полностью держал Лили в руках. Настолько, что, прикажи он ей лгать о чем-то, она будет врать, и придется перевернуть мир, чтобы заставить ее говорить правду.

Гримстер развернулся и пошел обратно по своим следам; повернувшись спиной к ветру с моря, он раскурил сигару. Затянувшись, Гримстер увидел, что по тропинке идет человек. С двухсот ярдов Гримстер узнал фигуру и походку. Это был Гаррисон, в шляпе с низкой тульей и обширном дождевике – полы мокро хлопали на ветру, словно большая потрепанная птица топала навстречу.

Они пошли рядом. Красное лицо Гаррисона сияло, как солнце в тумане.

– Еще двенадцать часов, – сказал он, – и пойдет рыба.

Гримстер спросил:

– Где ты остановился?

– Там, где вы обедали. Только я не стал соваться. Я удивился, что тебе позволяют выезжать с нашей мисс Стивенс. Милашка. Думаю, она даже тебя растопит. Согреет и расшевелит в постели.

– Наша мисс Стивенс?

– Более или менее. Ты ее приютил и утешаешь. Но мы тоже в доле. Когда я говорю «мы», то, конечно, выступаю в качестве гонца. Посыльного. Обидно, да?

– Чьего гонца?

Гаррисон рассмеялся:

– Что толку отвечать, если то, что я знаю, не обязательно правда? Да и не может быть правдой – они мне не доверятся. Я мелкий посредник в длинной цепочке. Мне платят, а имя на чеке или валюта ни о чем не говорят. Может, это египтяне, может, русские, американцы, южноафриканцы или международная промышленная компания. Знаю только, что твой профессор Диллинг, видимо, мудро решил подстраховаться, имея дело с вами, и вышел на другого покупателя.

– Ты знаешь, что он собирался продать?

– Не особенно. Лично мне, старик, глубоко наплевать. Только понятно, что это не прибавит людям радости или благополучия. – Гаррисон остановился, глядя на потоки воды под арками городского моста. – Помнишь, как я первый раз приехал с тобой в Блэкуотер? Вода как раз начала отступать, и тот мальчишка показывал нам, как вести наживку. Я поймал двадцатифунтовую рыбу – мою первую рыбу, – а ты чуть не упустил ее, потому что был такой неуклюжий с острогой! Ты и сейчас бываешь неуклюжим. Как мама?

– Старая и в порядке.

– Нам такое не грозит. И вряд ли хотелось бы. Впрочем, вернемся к нашим баранам. Мои наниматели предлагают милую сделку. Либо ты тянешь волынку, пока не зайдешь в тупик – тогда они сами займутся этим, – либо передаешь им все, что нароешь. Деньги и условия назовешь сам. Твоя безопасность в будущем, разумеется, гарантирована. Они хотят только знать, куда отправился Диллинг в пятницу двадцать седьмого февраля и что он там делал. В конце договора – приписка мелким шрифтом: если тебе удастся найти и передать им то, что спрятал Диллинг, то будет жирная премия, очень, очень жирная.

Гримстер рассмеялся:

– Ты мой друг и хочешь уничтожить меня. Зачем?

– Понятия не имею, старик. Даже старый добрый Оскар не знал, хотя и сочинил по этому поводу красивые строки. «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал», кто-то мечом, кто-то словом или еще чем. Прикажи тебе Департамент убрать меня, ты выполнишь. Мы оба давным-давно продали право на добродетель. Берешь у дьявола шиллинг, отдаешь ему душу и получаешь хорошую работу на всю жизнь – сколько уж ее осталось. Но на меня тебе не укажут пальцем еще долго. Посредник полезен для всех сторон. Ну, что скажешь?

– Майор Крэнстон наверняка послал кого-то, кто сейчас следит за нами и пошлет отчет о нашей встрече. И я пошлю. А ты зря тратишь время и сам это понимаешь. Тебе ведь нужен не я.

– Прежний Джонни. Значит, никакой сделки?

– Никакой.

– Только одно может поколебать тебя, точно?

Маленькая крачка возникла из дождя, пронеслась над водой и вдруг нырнула. Тут же она появилась на поверхности, блеснув маленькой рыбкой в клюве.

Гримстер помолчал, глядя на птицу, и сказал – впервые открыто:

– Ничего, что мог бы предложить ты. Просто из интереса: почему они не попытались подтасовать факты?

Гаррисон бросил мокрый окурок, шаркнул по мокрому песку тупым носком потертого ботинка и ответил:

– Потому что у тебя слишком хорошее чутье. Но кто знает? Однажды они могут предложить правду.

– Хочешь сказать – ты можешь. А они сказали, что будет хорошая сделка, если ты достанешь доказательства.

– Возможно, – вздохнул Гаррисон. – Значит, так. Я буду здесь примерно неделю – если вдруг передумаешь. – Он повернулся и посмотрел на дорогу, по которой они пришли. – Надо заняться спортом. Не для тела, это понятно, просто занять время между едой, выпивкой, блудом и интригами.

Он двинулся прочь, затем остановился, сунул большую руку в правый карман плаща и достал конверт.

– Вот, вдруг тебе понравится. Разумеется, это не доказательства, но, может, ты поймешь, кем была Вальда на самом деле. Милая невинность – смертельная добродетель в наших мирах, Джонни.

Гаррисон пошел прочь по песку, параллельно своим же следам. Гримстер стоял с конвертом в руке и смотрел ему вслед. Потом сунул конверт в карман и отправился обратно в Барнстейпл, забирать Лили.

В Хай-Грейндже Гримстер надиктовал майору Крэнстону отредактированный отчет о встрече и беседе с Гаррисоном, чтобы его отправили Коппельстоуну и сэру Джону. Но он ничего не сказал о полученном конверте. Скрыв информацию от Крэнстона, Гримстер понимал, что уже дал Гаррисону маленький повод для торжества, а может, позволил даже сделать шажок вперед.

Крэнстон заметил:

– Не исключено, что мисс Стивенс в опасности за пределами дома. Ее могут попытаться захватить. Не стоит поставить охрану на ночь?

– Только если сэр Джон будет настаивать. Я хочу, чтобы ей было весело и уютно. Если она встревожится, то может замкнуться. Лично я сомневаюсь, что они на что-нибудь решатся. Им надо, чтобы мы сначала сделали для них всю тяжелую работу.

– Вы уверены?

– Знали бы вы Гаррисона, как знаю я, и вы были бы уверены. – Гримстер улыбнулся. – Я у него прохожу как потенциальный перебежчик. Он подождет. И люди, которые стоят за ним, тоже будут ждать.

– Джонни, не стоит про себя такое говорить.

– Да? Бросьте! – Гримстер рассмеялся, видя смущение майора. – Вас наверняка предупреждали. Это ведь не секрет. Сэр Джон сказал мне прямо в лицо. Я просил разрешения на брак, после долгих проволочек в конце концов его получил, а потом Вальда попала в катастрофу. Вот и все. Они думают, что у меня пунктик, что я считаю аварию подстроенной.

– Это смешно. Вы не можете так думать.

– Я говорю, что они думают, будто я думаю. Но даже сейчас я не надежен на сто процентов. Вы это знаете, они знают, и я знаю. И Гаррисон знает – поэтому и наседает на меня. Потенциальные предатели – редкий товар.

Крэнстон, сунув палец под повязку, помассировал глаз и недоверчиво вздохнул:

– Джонни, это немыслимо. Даже в Департаменте, где все порой так запутано, есть кодекс. Наш кодекс. И нет места ни таким вещам, ни таким мыслям. Каждый время от времени проходит аттестацию и проверку, но это нормально.

– Разумеется. Я только разъяснил вам ситуацию. Сейчас против моей фамилии стоит знак вопроса. Что ж, я не злюсь. У многих стоят знаки вопроса. Как вы сказали, это часть кодекса.

Гримстер поднялся в свою комнату, упал в кресло и закурил сигару. Немного полежал, закрыв глаза; на тело медленно наваливалась усталость. Хотел он только одного – пусть будет несчастный случай. Рука Бога. И больше ничья.

Через несколько мгновений Гримстер выпрямился и взял со столика полученный конверт. Он знал: то, что внутри, не подделка. Между ним и Гаррисоном все было по-честному. Любовь, ненависть и суровое братство – с того момента, как они познакомились в детстве. Почему? Потому что с рождения обладали и знали, что обладают, роковым изъяном, который должен был навсегда отвратить их от довольства, тихого принятия банальности и безропотного законопослушания.

В конверте обнаружились ксерокопии каких-то документов и напечатанная Гаррисоном записка: «Об этом она тебе когда-нибудь рассказывала? Вы бы составили прекрасную пару – в профессиональном смысле».

Одним документом было брачное свидетельство из Хельсинки, подтверждающее брак Вальды Тринберг и какого-то Полса Сборденсы, армейского офицера (Вальда рассказывала Гримстеру об этом браке). Второй документ – Гримстер немедленно узнал форму и стиль – оказался докладом агента американского ЦРУ, где подробно описывались военный суд, приговор и казнь Полса Сборденсы за предательство интересов Финляндии в пользу двух других стран – Швеции и России (все это оказалось новостью для Гримстера, но не произвело впечатления; он только мельком отметил ловкость человека, работавшего на двух хозяев). Еще в одном документе – от другого агента ЦРУ – содержался отчет о неудачной попытке завербовать жену Сборденсы – она вернулась в Швецию, на родину, и взяла прежние гражданство и фамилию. В отчете указывалось, что Вальда не признала фактов деятельности мужа и обстоятельств смерти. Она считала, что муж случайно погиб во время маневров (так она всегда говорила Гримстеру, но он был готов без всяких эмоций принять, что к моменту их встречи ей стала известна правда). В отчете заключалось, что в настоящий момент ее ценность не столь высока, чтобы оправдать интенсивные методы вербовки. Последним документом была ксерокопия письма шведского правительственного департамента руководителю шведского турбюро с рекомендацией использовать Вальду в лондонском отделении (где и встретил ее Гримстер) и кратким описанием фактов смерти ее мужа.

Гримстер сел к столу и написал сэру Джону записку, приложив документы – кроме письма Гаррисона – и объяснив, что по личным причинам не сообщил о них в своем рапорте майору Крэнстону. Конверт отправится в Лондон с ежеутренней отправкой. Гаррисону следовало понимать, что такое незначительное открытие о Вальде не повлияет на Гримстера. Вальда была несчастлива в браке. Она не подозревала о настоящей работе Гримстера. Для нее он оставался удачно устроившимся служащим министерства обороны.

В записке Гримстер не стал спрашивать, знали ли в Департаменте о Вальде и ее муже. Он не хотел нагружать сэра Джона своими личными проблемами. Это открыло бы его слабость и угрожало бы нынешнему положению, которое он намеревался занимать, пока не получит доказательства. А Гаррисон никогда не сможет предоставить ему доказательства, потому что имеет дело с материальными носителями – документами и копиями писем. Правда о смерти Вальды не зафиксирована нигде. Она хранится в мозгу сэра Джона и, возможно, еще двух человек; мозги так просто не вскроешь.

Бросив письмо в почтовый ящик, Гримстер встретил в холле Лили, провел ее в маленький бар при столовой и заказал выпивку – сухой мартини с фаршированной оливкой. Лили была в хорошем настроении. Она съездила в Барнстейпл и привела в порядок волосы; она чувствовала себя как дома, ей было хорошо с этими людьми. Гримстер, отпуская шуточки и веселясь с Лили, знал, что пора браться за нее всерьез. Медовый месяц окончен. Он профессионал, выполняет работу, и его гордость и собственные таланты перевешивают любые личные чувства и проблемы. Лили Стивенс – загадка, которую требуется решить. В определенном смысле она все еще принадлежит Гарри Диллингу. Нужно забрать ее себе. Гримстер взглянул на Лили – бокал мартини она держала, оттопырив пальчик. Гарри не хотел стирать претенциозность – всегда останется эта внутренняя ухмылка, налет садизма, вызванного ошибками, которые он сам не захотел удалять из своего творения. Внезапно Гримстер почувствовал, что Гарри любил странности ради них самих. Билли Э. Ждать в машине у вокзала. Лондонская квартира. Гарри фокусник. Если прятать что-то действительно важное, то не там, где принято прятать. Какая-то важная часть загадки, которую Гарри предложил Департаменту, наверняка укрыта внутри Лили, в этом манящем теле, за чуть тронутым косметикой лицом, в этом ленивом, спокойном и мечтательном мозгу.

Глава 6

На следующее утро Гримстер встал рано. Продолжало накрапывать. Надев дождевик, Гримстер прошел от машины по лесу и увидел, что Скальный пруд поднялся, залив кофейной водой луг на дальнем берегу. Теперь вброд устье пруда не перейдешь даже в болотных сапогах по грудь. Река вырывалась из пруда шумным водопадом, над ревом воды едва слышался перестук крупных булыжников и камней, сдвинутых силой потока. Гримстер двинулся через лес влево – эту часть реки называли «Докторская стремнина», здесь валом шел лосось, поднимаясь против течения. Если дождь сегодня прекратится, то завтра, когда река начнет спадать, очень стоит пойти на рыбалку.

Гримстер шел вверх по реке, зная, что сможет вернуться к машине кружной тропинкой, а не через лес. Мысли его текли сразу по двум направлениям. С одной стороны, он разрабатывал план утреннего нападения на Лили, оценивал ее слабые стороны, готовил силы к атаке, выбирая направление главного удара. А рядом плавно и свободно проплывали ленивые летние воспоминания и размышления… Гаррисон, стоящий на песке устья, мокрый и громадный на фоне укутанного дождем неба. Это правда – Гримстер чуть не упустил первую и самую крупную рыбу Гаррисона в Блэкуотере, потому что неуклюже обращался с острогой… пока не разучил быстрый и точный удар – в живот, под большой плавник. Когда добычу все-таки вытащили на берег, Гаррисон принялся издеваться, и дело кончилось потасовкой рядом с большущим лососем. Пока приставленный к ним парнишка молча наблюдал, оценивая шансы, Гримстер расквасил Гаррисону нос, а Гаррисон выбил ему зуб; впоследствии обоим пришлось врать, как партизанам, чтобы его мать не узнала правду. За их долгую дружбу им не раз доводилось драться. А сейчас, подумал Гримстер, они ввязались в последний бой – и впервые из-за женщины. Не из-за Лили – она не в счет, она объект. Из-за Вальды, которая не понравилась Гаррисону. Слишком холодная, спокойная и чистенькая, с точки зрения Гаррисона. «Чертов блондинистый айсберг. Она заморозит тебя до смерти, парень». Вальда была не такая, но так ее представляли и Гаррисон, и многие другие. Документы, переданные Гаррисоном, были частью продолжающегося сражения. Он хотел уничтожить Вальду, даже после ее смерти, уничтожить любую чистоту, остававшуюся в воспоминаниях о ней, хотел превратить ее смерть еще в одно оружие для атаки на Гримстера. Зачем он упорствовал? Хотел увидеть в Гримстере окончательный и полный отказ от всех обычных добродетелей, хотел, чтобы они оба умерли для благородства, для достоинства и милосердия – только ходили, говорили и действовали как живые? В прошлом Гримстера было такое, что сформировало и исказило его. И у Гаррисона было – хотя он только однажды чуть приоткрыл до сих пор неведомое Гримстеру темное семейное прошлое, назвав свою мать сучкой, а отца – спившейся тенью донжуана.

Гримстер пошел прочь от реки, вверх по мокрым тропинкам через поле, к машине… к Лили, подумалось ему, к текущим делам, а после Лили – это он знал точно – к тому моменту, когда придется принимать решение, с доказательствами причины смерти Вальды или без них. Гаррисон делал все, чтобы этот момент настал, раз уж он не мог ускорить его реальными доказательствами. А пока что – Лили. Подумав о ней, Гримстер внезапно понял, что он для Вальды был примерно тем же, кем Диллинг был для Лили. Он заглянул тогда в отделение шведского турбюро в Лондоне, чтобы уточнить какие-то мелочи по поводу паромных рейсов в Стокгольм. Она вышла из кабинета к стойке помочь ему и не успела заговорить, как он знал, что хочет ее, как не хотел ни одной женщины… Такого простого, сильного желания в нем прежде не бывало.

Дождь брызнул Гримстеру в лицо, и он на мгновение замер от редкого приступа ностальгии, вновь почувствовав то желание. Но, рассердившись на минутную слабость, он встряхнулся, отбросив воспоминание, и зашагал по огороженной тропинке; розовые лепестки, сбитые дождем и ветром с шиповника, лежали на траве, как мокрое конфетти; краем глаза Гримстер уловил хвост кролика, юркнувшего в заросли крапивы.

Лили тепло приветствовала его в своей комнате и подняла руки, чтобы похвалиться купленным в Барнстейпле лаком для ногтей.

– Нравится, Джонни?

Он кивнул и включил магнитофон.

Лили засмеялась.

– Глядите-ка. Мы сегодня такие серьезные? Плохо спали?

Гримстер подхватил:

– Да, я серьезный. Но не потому, что плохо спал. А из-за вас, Гарри и той пятницы двадцать седьмого февраля. Тут все неправильно, и, пока мы не разберемся, нам покоя не будет.

– Но я ведь рассказала все, что знаю.

– Порой человек что-то знает, не зная, что знает. Понимаете?

– Нет.

– Ну и ладно. Просто давайте начнем заново. – Гримстер, взяв Лили за руку, подвел ее к креслу. – Садитесь поудобнее. Я хочу, чтобы вы думали о той пятнице. Вспоминайте.

– Это было так давно…

– Вспоминайте. Расслабьтесь и думайте, и рассказывайте все, что вспомните про тот день. Все, что угодно, в любом порядке. Но если можно, постарайтесь начать с самого утра. – Гримстер улыбнулся ласковой, ободряющей профессиональной улыбкой.

– Постараюсь.

– А я буду иногда задавать странные вопросы.

Лили откинулась в кресле, закрыла глаза и начала:

– Ну, давайте посмотрим. Я встала примерно в половине восьмого, надела халат и спустилась, чтобы приготовить чай себе и Гарри…

Гримстер слушал, иногда подкидывая вопросы.

О том, что было в газетах в тот день, Лили сказать не могла. Да, она их смотрела, но не помнит, что там было. Зато о том, что они с Гарри ели, и о делах по дому она помнила прекрасно. Более того, некоторые маленькие подробности, которые она помнила, удивили Гримстера. Она помнила все вещи, которые упаковывала, готовясь к отъезду. На сей раз без тени смущения она рассказала, как днем они занимались любовью. Потом перешла к вечеру – Гримстер, который уточнил в газете телепрограмму, спросил, что они смотрели. Сначала Гарри смотрел телевизор один, пока Лили занималась обедом и уборкой, а потом она присоединилась к нему.

– Помните что-нибудь, что показывали по телевизору?

– Ох, Джонни, ничего себе вопросик.

– Попытайтесь. Например, вы говорили, что у вас были только Би-би-си-один и «Саутерн телевижн». На Би-би-си показывали комедию про монахов «О, брат!» с пяти до восьми. Помните?

Гримстер не пытался подловить. Этот сериал действительно показывали.

– Нет. Я посудой занималась… Погодите-ка… – Лили прикрыла глаза ладонями. – Да, вспомнила.

Она опустила руки и улыбнулась, довольная собой.

– Я помню, потому что мы немного поспорили. Гарри хотел смотреть в девять какой-то триллер по «Саутерн», а на Би-би-си в это время шла серия «Саги о Форсайтах», которую хотела посмотреть я, и он уступил. Зато потом мы смотрели танцевальное шоу, которое ему нравилось. Между прочим, Гарри хорошо танцевал.

И она вспомнила правильно. Танцевальное шоу шло за «Сагой о Форсайтах», а в девять «Саутерн» показывал триллер «Охота на людей». Но помнить об этом она не могла – просто потому, что в это время их не было дома.

Гримстер почувствовал, как растут сомнения.

Он поднялся и подошел к окну. Дождь стих, и умытое солнце заливало зеленые леса. Яркую линию над полем прочертила одинокая сойка.

Гримстер повернулся. Лили почувствовала его раздражение и спросила:

– Это бессмыслица, да? Если ваш человек сказал правду? – Она говорила тихим, словно испуганным голосом.

– Да, бессмыслица. Известно, что вас и Гарри не было в доме примерно с десяти утра и как минимум до полуночи. За это время Гарри спрятал то, что спрятал, то, что нам надо найти.

Он быстро подошел к ней, взял за предплечья и вытащил из кресла; они оказались лицом к лицу, тела их почти соприкасались; Гримстер желал напугать ее и встревожить. Какая-то сила не давала Лили сказать правду, и только еще большая сила могла ее освободить. Лили шевельнулась, пытаясь избавиться от захвата, и сказала:

– Джонни, мне больно.

– Я хочу, чтобы вы поняли правильно, – ответил Гримстер. – Вы мне нравитесь, и я пытаюсь вам помочь. Вам не нужно ничего прятать от меня – но вы что-то скрываете. Вас не было в доме. Вы не могли делать все то, о чем рассказываете. Вы уезжали с Гарри и что-то спрятали.

Гримстер отпустил ее. В глазах Лили стояли слезы; она опустила голову. Гримстер протянул руку – на сей раз нежно – и ладонью приподнял за подбородок ее лицо. В первый раз он прикоснулся к ее коже и на мгновение – тут же подавив все – почувствовал, как встрепенулось все его тело от простого контакта.

– Лили, почему вы не хотите сказать мне правду про тот день?

– Джонни, я хочу, я все рассказала, – ответила Лили. – Это все, что я знаю про то день. Я даже не помню, что была в машине с Гарри и ездила что-то прятать. Честно, не помню.

Вдруг она повернула голову, уведя лицо от его ладони, и воскликнула:

– Зачем вы настаиваете? Мне не важно, прятал он что-то или не прятал. Я ничего не знаю. Мне это ни к чему, пусть даже обещают деньги. В конце концов… – Лили снова взглянула на Гримстера, глазами, уже полными слез, – в жизни есть вещи важнее денег.

Философия как раз ее уровня, подумал Гримстер, штамп, который нужен ей для спокойствия… или для бегства.

– Что же такого было в Гарри, что он смог превратить вас в свою рабыню? Что-то настолько стыдное, что вы и себе не хотите признаться? Вы были его содержанкой. Его вещью. Он обращался с вами как с куклой, марионеткой, вкладывал слова в ваши уста, фрагменты стихов. Показывал, как вести себя в приличной компании, но разрешал размалевываться, как проститутка, поскольку это его потешало. Научил вас каким-то деталям этикета, научил не глотать согласные – и смеялся, потому что знал, что может делать с вами что угодно. Из какой-то прихоти он скрывал от вас фамилии друзей. Никогда не брал в лондонскую квартиру. Прятал в сельском убежище, чтобы навещать, когда станет скучно. Звал и манил, отсылал прочь, сажал, как пуделя, ждать в машине, когда он встречался с другом на вокзале… Господи, он развлекался с вами, он наложил на вас грязное проклятие – и знаете почему? Потому что, по сути, у вашего бесценного Гарри не было к вам ни крупицы уважения.

– Замолчите, Джонни! – выкрикнула гневно Лили. Со слезами она шагнула вперед и ударила Гримстера по щеке.

На мгновение он замер. Потом сказал:

– Вы бьете не меня. В первый раз вы поняли правду. Вы бьете Гарри. – Гримстер двинулся к двери, но обернулся: – Вы знаете, чего я хочу от вас. Ту малость, которую вы скрываете. Ту малость, которой вы стыдитесь или боитесь. Теперь я знаю, что это, но вам не скажу, потому что уважаю вас, потому что вы мне нравитесь, и я не хочу силой вырывать у вас признание. Когда будете готовы, придете и скажете.

Он вышел, спустился в маленький бар и, налив себе большую порцию бренди, раскурил сигару. Гримстер думал о том, что истина все время рядом, перед глазами, она буквально кричит о себе, а ты остаешься глух и слеп к ней, пока внезапно она не прозвучит четко и громко из твоих собственных уст. Бедный Гарри… Сволочь Гарри! Помимо маленького фокуса с пятницей двадцать седьмого февраля, сколько мелких трюков сыграл он с Лили для собственного развлечения? А иногда, может быть, в присутствии Билли Э или еще кого-нибудь.

Лили не появлялась до обеда. Она прислала сообщить, что у нее болит голова. Крэнстон поднял бровь, но Гримстер пожал плечами и ничего не стал объяснять.

Спешить ему было некуда. Пусть все исходит от нее – когда у нее хватит времени все обдумать и она согласится сотрудничать. В исповедальню силой не загоняют. Человек должен прийти сам, если хочет полного отпущения грехов.

После обеда Гримстер поднялся в кладовую и взял с полки одну из книг Диллинга – потертую и зачитанную. Потом прошел в свою комнату. Тема книги была ему не в новинку, но в дебри он прежде не забирался. В одном месте что-то напомнило их с Гаррисоном шальную выходку в Веллингтоне. Гримстер улыбнулся сам себе, припоминая, как они покатывались, захлебываясь визгливым хохотом. Гримстер читал три часа, войдя в режим впитывания, – образ каждой страницы отпечатывается в мозгу, каждая запятая и каждый приведенный пример. Противоречие между тем, что Лили делала в ту пятницу, и тем, что говорила, будто делала, перестало быть таинственным, однако новое знание Гримстера ни в коей мере не решало проблему.

Закончив чтение, он бросил книгу, зажег сигару, лег и уставился в потолок – сигара зажата между зубами, лицо сведено гримасой. В Департаменте нет экспертов, которые могли бы подойти профессионально. Приглашать человека извне – такому повороту сэр Джон не обрадуется из-за дополнительной угрозы для секретности. С другой стороны, может, и нет нужды в профессионале. Диллинг ведь не был профессионалом. Вполне возможно, что Гримстер и сам справится. Он хотел бы сделать это сам. Возникшая между ним и Лили связь добавила интимности – и автоматически повысила шансы на успех.

Гримстер спустился к своей машине и поехал к ферме Хай-Грейндж. Поговорив с управляющим, пошел в старый сарай, где в два ряда стояли клетки с курами, и там провел десять минут – так когда-то они с Гаррисоном проводили время в сарае на ферме Кроуторн, в нескольких милях от школы.

Затем он вышел, достал из багажника спиннинг и болотные сапоги и спустился к реке. Вода была слишком мутная для мухи. Гримстер поднялся немного по Докторской стремнине и сделал проводку большим серебряно-синим девоном, уверенными и точными движениями поиграл блесной… Вспомнился ирландец-подручный, который научил его выбирать леску – шлепал по руке, если Гримстер пытался дергать. Он почувствовал один рывок – короткий и сильный, – потом рыба ушла. Взглянув на противоположный берег, Гримстер увидел громадную фигуру, шагающую по мокрой траве. Шоссе из Эксетера в Барнстейпл пролегало в четырехстах ярдах от берега, за железной дорогой. У шлагбаума – всегда опущенного – была припаркована машина. Человек дошел до самого берега и поднял руку в приветствии, хотя не сказал ни слова.

Гримстер коротко махнул в ответ, не обращая больше на Гаррисона внимания, дошел до места, где река, изогнувшись, впадала в Скальный пруд. Поклевки больше не было. Смотав спиннинг, Гримстер, не оборачиваясь, направился через лес к машине. Он знал, что Гаррисон приехал не для того, чтобы давить на него, завораживая своим присутствием. Просто Гаррисон скучал в своем отеле в Барнстейпле и понимал, что, когда река начнет спадать, Гримстер, если свободен, придет на рыбалку. Гаррисону хотелось проверить свою интуицию, убедиться, что старые связи между ними остались неизменными.

К обеду Лили не вышла. Она пришла к Гримстеру вечером, в половине двенадцатого. Он лежал в постели, обдумывая некоторые места из книги Диллинга, когда услышал, как открылась дверь гостиной и кто-то щелкнул выключателем. Клин света пробился под дверью спальни. Гримстер не шевелился, он ждал. Пусть сама решает, как поступить, пусть разыгрывает драму со столь важными ей романтическими условностями. С того момента, как она ушла из «Бутс» к Диллингу, все – смерть Диллинга, время, проведенное с миссис Хэрроуэй, и теперешние события, – все казалось ей (пусть она и не говорила об этом) драматическим сериалом, где она исполняла одну из главных ролей. Все это случилось с ней – обычной Лили Стивенс. Хорошие манеры и осознанное желание сыграть свою роль правильно заставляли ее соответствовать, подчиняться законам жанра. Если признание – то в полночь, в таинственный час, в определенных декорациях; все должно соответствовать роли.

Лили деликатно постучала в дверь, позвала его по имени и вошла. Гримстер сел в кровати, но лампу включать не стал – из гостиной вливалось достаточно света. Лили была в шелковом голубом халате поверх пижамы, на ногах белые с золотой отделкой кожаные тапочки в мавританском стиле – с загнутыми вверх носами, застегнутые на пятке. Мягкие светлые волосы, только что расчесанные, свободно струились по шее и плечам; косметики не было – только недавно накрашенные губы.

Лили подошла к нему и села на край кровати. Пальцы правой руки нервно царапнули покрывало.

– Джонни, я виновата.

– Ничего страшного, – ответил Гримстер. – Вы ни в чем не виноваты.

Он крепко взял ее за руку, успокаивая ее внутренний раздрай.

Лили тихо сказала:

– Я подозревала, что он мог сделать это, но точно не знала.

– Как все началось?

– Сначала словно в шутку. Он увлекся и… спросил меня, можно ли ему попробовать со мной. – Взгляд Лили упал на книгу на тумбочке у кровати. – Вы читали об этом? Это ведь одна из его книг?

– Да.

– Но как вы догадались? Как вы смогли узнать?

Откуда приходит правда? Из явного противоречия между ее рассказом и тем, что было в действительности. Интуиция спала, пока он не выплеснул на Лили слова, которые и дали нужный ключ… «Господи, он забавлялся с вами, он наложил на вас грязное проклятие…»

Гримстер перевел взгляд с милого, трогательно кающегося лица на книгу на тумбочке. «Гипноз человека и животного» Ференчи Андраша Вольгеши. Теперь, решил Гримстер, ей нужны нежность и сочувствие – или хотя бы их видимость.

– Просто озарило. Наитие. И потом, вы не стали бы скрывать этого, если бы не чувствовали, что это… неправильно. Неестественно. – Гримстер улыбнулся.

Лили кивнула:

– Мне это никогда не нравилось. Очень мрачно и… ну, нельзя соваться в такие вещи. Но он был увлечен, твердил, что все хорошо. Я не хотела рассказывать об этом, потому что сомневалась. И еще, ведь это… словно чужой человек увидел тебя голой. Вы понимаете, Джонни?

– Конечно, понимаю.

Гримстер выбрался из-под одеяла, все еще держа ее за руку.

– Пойдемте в ту комнату. Выпьем, вы закурите и все расскажете.

Он машинально обнял ее за плечо – это входило в новый план обращения с ней, но Гримстер тут же отметил, что впервые после смерти Вальды обнял женщину и почувствовал через шелк тепло и упругость женской плоти.

Он отвел Лили в гостиную, усадил поудобнее, а сам занялся выпивкой. Вальда ушла из его мыслей, на ее место пришло старое воспоминание, как они с Гаррисоном ускользнули из Веллингтона в поисках безобразий, нашли сарай с дюжиной несушек, и Гаррисон, всегда готовый к новым шалостям, показал, как нужно взять курицу, повертеть в воздухе, мягко поставить на землю и нарисовать мелом линию под клювом – и птица, загипнотизированная, останется неподвижно стоять на месте. Они загипнотизировали всех птиц в сарае и так и оставили, заливаясь почти истерическим смехом. Сегодня днем Гримстер повторил этот фокус с несколькими птицами из сарая управляющего.

Лили, с сигаретой и бокалом, внезапно повеселевшая и довольная, что сидит тут в полночь с Гримстером… Идеальная сцена для признаний.

– Джонни, вы не сердитесь, что я не рассказала раньше?

– Нет, вы должны были созреть. – Гримстер подвинул к Лили столик, чтобы было куда поставить бокал и пепельницу; он ухаживал за ней, стараясь расслабить маленькими жестами мужской любезности. Гримстер не был возбужден. Он работал. Лили – профессиональная проблема.

– Расскажите сами, как сумеете.

Лили затянулась и откинулась на спинку кресла, так что Гримстеру стали видны гладкие, круглые груди под шелком пижамы, а между ними – еле заметная тень ложбинки. Выдохнув дым, она глубоко свободно вздохнула.

– Ну… Гарри очень этим заинтересовался. Хотел попробовать. Это было ему в новинку, и он увлекся. И спросил меня, позволю ли я ему. В смысле – попробовать на мне. Он сказал, я подхожу по типу…

Она действительно подходила, судя по книге Вольгеши. Лили относилась к психопассивному типу. Когда Гримстер первый раз коснулся ее ладони, та была теплой и чуть влажной. Лили легко краснела, и в ее характере почти не было интеллектуальной агрессивности. Ей нравилось, когда ее оберегают и за ней ухаживают. Прямо по книге: «Индивиды психопассивного склада соглашаются с самыми невероятными возможностями и подлаживаются под любые требования индивида, который на них влияет…»

Она любила Диллинга, была ему благодарна и поэтому – даже вопреки суеверному ужасу – хотела сделать ему приятное, сделать то, что он хочет.

Диллинг объяснил ей основные факты и принципы и попробовал обычные методы. Сперва у них ничего не вышло. Как объяснила Лили, Диллинг почерпнул некоторые методики гипноза из книги Вольгеши: пассы Месмера вдоль тела, не касаясь его, привлечение внимания субъекта пристальным взглядом в глаза гипнотизера. Гарри заставлял ее смотреть на какой-нибудь объект, пока сам проводил словесное внушение, что ее веки тяжелеют; заставлял следить за его пальцем, которым медленно вел от ее переносицы вверх – Лили поднимала глаза, не двигая головой. Все эти методы – Гримстеру припомнилась фраза из книги – «усиливают гипноз с помощью концентрации на стимуле и утомления определенных зон коры возбуждением или торможением». В итоге у них получилось. Не все сразу, постепенно. Гарри держал перед Лили вращающееся на нитке зеркало, на которое падал луч света.

Лили сказала:

– Это первое, что на меня подействовало. Мне стало дремотно и радостно… я словно начала отключаться, но, когда он заговорил, я вернулась. Наверное, дело в зеркале – оно было полностью серебряным. Когда Гарри в результате понял, все оказалось очень просто. А ведь он уже готов был сдаться. И сердился из-за этого. Я видела – он жевал губу. Как будто беззвучно говорил сам с собой.

А потом он привязал на нитку свой перстень и начал качать его, как маятник, перед глазами Лили, только чуть выше, и велел ей следить глазами, не двигая головой.

Лили тихонько хихикнула, вспоминая, и потянулась за бокалом.

– Вы не поверите. Но я отключилась – бум! И не поняла этого – только потом. Я не помнила ничего. Гарри радовался как ребенок. И восторгался мной. Я навсегда запомнила первую вещь, которую он со мной сделал – о которой я узнала. Гарри отключил меня, а пока я была в этом – ну, трансе, это называется? – прочитал вслух три страницы из книги, которую потом поставил на полку – и сказал мне, куда поставил, – а потом – а я ведь это только потом узнала – сказал, что, когда он меня разбудит, я расскажу наизусть три страницы из книги – разумеется, не зная, что за книга, – а потом пойду и возьму книгу с полки. И представляете, я все сделала. Все, как он сказал! И знаете, хотя мне было приятно – ведь ему было приятно, – мне это не очень понравилось. Что-то в этом неправильно, так влезать тайком в человека. Но он сказал, что не нужно беспокоиться, что этим пользуются врачи, чтобы лечить людей от всяких там фобий и прочего, и что если у меня, например, голова заболит, он мигом ее вылечит. Но мне все равно не нравилось… даже когда я привыкла. В конце концов ему было достаточно просто подержать кольцо у меня перед лицом – не нужно было даже качать, – я смотрела, он говорил: «Спи, Лили, спи». И я засыпала.

Гримстер тихо спросил:

– Он делал это с вами в присутствии других?

– А почему вы спрашиваете? – резко спросила Лили.

– Потому что это может быть важно.

Лили замялась, и краска залила ее щеки. Она чуть отвернулась от Гримстера.

– Да.

– С кем?

– Только при Билли Э.

– И вам это не нравилось?

Взгляд Лили снова упал на Гримстера.

– Не нравилось. Ладно только Гарри. Но мне больше никого не хотелось. Понимаете, потом мы оставались с Гарри вдвоем, и он рассказывал, какие глупые штуки заставлял меня творить. Допустим, взять большую книгу и линейку и как будто играть на скрипке, а ртом издавать звуки. А я ничего этого не помнила. Только однажды запомнила. Он дал мне выпить два стакана воды, пока я была в таком состоянии, и сказал, что это виски, и я опьянею в стельку. И я опьянела. За это я немного рассердилась на него. Но я уже говорила, с ним одним это все было не страшно, потому что я знала: он всегда рядом и присмотрит, и не будет требовать от меня чего-то… ну, непристойного. Но я не доверяла ему в присутствии Билли Э. Гарри хотел похвастаться, а это могло кончиться чем угодно.

Портрет Гарри Диллинга прорисовывался, его настоящая личность, так малопонятная для Лили, ясно вставала перед Гримстером. Гарри сделал Лили своей вещью, оберегал и учил ее; должно быть, он приходил в восторг, когда вводил ее в гипнотический сон и управлял ею, как настоящей марионеткой. В таком состоянии она не могла противостоять приказам, потому что он внушил ей доверие и любовь, она не ждала от него плохого. Только ее нормальное, бодрствующее «я» наложило запрет на присутствие Билли Э. Она доверяла Гарри, но не Гарри с Билли Э. И возможно, вовсе не без оснований.

– А что за перстень? – спросил Гримстер. – Тот, который наверху, среди вещей?

– Да. С красной, желтой и синей эмалью. Гарри всегда его носил.

– Давайте теперь предположим, что в ту пятницу вы в действительности уезжали с Гарри. Вы вели машину. Вы приехали куда-то, и он что-то спрятал. Возможно, в тот день вы даже знали, что это. Но когда вы вернулись, он мог вас загипнотизировать. Мог?

– Да.

– Мог приказать вам полностью забыть тот день и даже забыть, что он вас гипнотизировал?

Лили, к его удивлению, задумчиво проговорила:

– Думаю, он так и сделал. Наверняка. Чтобы обезопасить себя и меня.

– Знаю. Но пока вы находились в этом состоянии, он мог внушить вам, что это был обычный, ничем не примечательный день, выдумать подробности того, чем вы занимались, что ели, что смотрели по телевизору и прочее, и что, проснувшись, вы не будете помнить правды про пятницу?

Лили кивнула.

Диллинг спланировал все заранее, проработал все фальшивые подробности. Выбрав пятницу, продумал блюда, темы разговоров, проверил телепрограмму, добавил даже занятия любовью после обеда. Накануне большой сделки Диллинг не доверял никому, даже Судьбе. Если он умрет – пусть его секрет останется загадкой. Он не хотел, чтобы изобретение пропало навеки; это было не в его натуре. Но пусть попотеют, добывая подсказки к его открытию!.. Такое высокомерие очень соответствовало тихому изощренному садизму в отношении его игрушки – Лили. Гримстер на все сто был уверен, что, пока Лили не запротестовала, были случаи, когда ее выставляли перед Билли Э… Наверное, в мозгу девушки таились какие-то смутные, неясные воспоминания – они-то и не давали ей рассказать, что Диллинг ее гипнотизировал.

Лили прервала молчание:

– И что теперь нам с этим делать?

Гримстер подошел к ней и коснулся щеки.

– Сегодня – ничего. Подумаем завтра.

Лили встала. Мимолетная ласка его руки все сделала как нужно. Он не жесткий и недоступный, вовсе нет; он милый, очень милый. Ей следовало рассказать все давным-давно, вот только как это сделать, пока не узнаешь человека хорошо, не убедишься, что он поймет? Есть вещи, которыми нельзя делиться с посторонними! Но теперь Джонни не посторонний… они оба сидели тут в пижамах и пили! Они друзья… а в будущем, возможно, возникнет что-то и большее, чем дружба…

Не дав Гримстеру опомниться, Лили обхватила его руками, чуть обняла и шагнула назад, чувствуя, что краснеет.

– Спасибо, Джонни. Вы так добры ко мне. Правда.

Глава 7

Утром Гримстер поднялся в кладовую за перстнем Диллинга. Перстень был золотой, с рисунком из разноцветной эмали: птица на голубом фоне. Мастер в меру своего умения явно изображал королька, судя по характерному желто-оранжевому пятну и серой полоске над глазом. Гримстер поднес печатку к окну: нарядная эмаль, поймав свет, заиграла мягкими, теплыми лучами оранжевого, оливкового, серого и голубого. Гримстер надел перстень на палец и пошел к Лили.

Она завтракала за столиком у окна. Стоял светлый сентябрьский день, распогодилось: солнце струило лучи в боковое окно гостиной, заставляя волосы Лили светиться бледным золотом. Девушка была в халате поверх пижамы и босиком. Гримстер заметил, что ногти на ногах Лили покрасила тем же лаком, что и на руках – новым, купленным в Барнстейпле. Лили, удобно сидящая в кресле, с улыбкой приветствовала Гримстера – уютная, желанная женщина, все еще в ореоле тепла, радости, интимности мягкой постели. На мгновение Гримстер припомнил прикосновение к коже под шелком пижамы.

– Я взял перстень Гарри.

Он протянул руку, поднеся кольцо к ее глазам и повернув так, что эмаль засияла в утреннем свете. Лили мельком взглянула на кольцо, кивнула и, продолжая намазывать джем на тост, сказала:

– Да, Джонни, это оно.

Гримстер сел напротив.

– Вы знаете, откуда оно у него?

– Нет.

Сильными белыми зубами Лили вгрызлась в тост с джемом; она беззаботно жевала – здоровая беззаботная девушка, согретая утренним солнцем, наслаждающаяся вкусом еды.

– Оно всегда у него было?

– По-моему, да.

– Вы знали, что на нем – изображение птицы?

– Правда? Никогда не приглядывалась. Я имею в виду, кроме… ну, понимаете. А тогда я видела только цветные пятна. Гарри здорово разбирался в птицах.

– Это королек.

– Кто?

– Королек.

По ее лицу, по тому, как внезапно она на мгновение оцепенела, Гримстер понял, что слово что-то значит для нее, что оно пробудило какую-то часть ее памяти. Тут же Лили взяла себя в руки и потянулась за кофейником, чтобы наполнить чашку.

– Была бы еще чашка, я пригласила бы вас присоединиться, Джонни, – сказала Лили и рассмеялась. – Представляю, что сделал бы сейчас Гарри! Он вытряхнул бы сахар из сахарницы и пил из нее.

Гримстер улыбнулся:

– Я бы сделал так же – если бы хотел кофе. Но по утрам я редко пью кофе. Только чай. Что для вас значит «королек»?

Лили повернулась к Гримстеру с легким удивлением.

– Ничего. А должно что-то значить?

– Минуту назад мне показалось, что да. У вас в лице что-то мелькнуло.

Лили засмеялась:

– Господи, вы и хват! Не хотела бы я натворить что-нибудь и чтобы вы меня допрашивали!.. Впрочем, полагаю, такая у вас работа. Вас этому учили.

Гримстер тихо спросил:

– Что для вас в слове «королек»? Лили, это может быть важно.

– Что-то показалось. Словно бы припомнила что-то. Связанное с Гарри… Ни за что сейчас не вспомню, хоть на месте сделайте меня герцогиней. Мелькнуло и исчезло. Честно. Я бы сказала, если бы что-то вспомнила. Вы же знаете, Джонни.

– Да, знаю.

Гримстер поднялся и подошел к окну. Высоко над деревьями у реки два канюка лениво поднимались кругами в восходящих потоках. Стадо на дальних зеленых лугах застыло под ярким солнцем, как на детской картинке. Бирюзовые стрекозы носились над поверхностью пруда в саду, а в тихом воздухе через приоткрытое окно было отчетливо слышно, как идет по долине поезд на Эксетер. Где-то в Йоркшире мать Гримстера сейчас вертит в руках очки, положив раскрытую Библию на стол и готовясь к утреннему чтению. Грех, результатом которого стал Гримстер, по-прежнему не отпускает, хоть и приглушенный, и в каком-то смысле терпимый и даже желанный – он придает смысл ее чтению. Мысль о множестве потерянных и испорченных жизней – и его в том числе – вдруг посетила Гримстера и дала ощущение необходимости чего-то неназванного, мимолетного – как мутная реакция Лили на слово «зарянка».

Не глядя на Лили, Гримстер сказал:

– В любом случае мы сделали большой шаг вперед. Вы куда-то ездили с Гарри в ту пятницу. И то, куда вы ездили и что там делали, заперто у вас внутри. Как это достать?

– Даже не представляю. Только Гарри мог это сделать. А он откинул копыта.

Гримстер удивленно обернулся.

– Странно слышать от вас такое.

– Какое такое?.. А, про копыта?

– Да.

– Вы, наверное, поражены, – засмеялась Лили. – Не стоит. Гарри и сам так сказал бы про меня. Он мертв, а мне нужно продолжать жить. Я любила его, да, но надо это преодолеть и заботиться о себе. Он откинул копыта, а мне еще скакать и скакать. Гарри первый согласился бы с этим. – Лили замолчала, затянулась сигаретой и сказала, выпустив дым: – Гарри был для меня первым мужчиной – в смысле секса и прочего. Он мне нравился, и я его любила. Но если он ушел, это не значит, что я должна оставаться одна. Это было бы неестественно и нечестно, правда?

– Полагаю, правда. – По откровенности Лили Гримстер понял, что она по-новому рассматривает их отношения – на ее взгляд, они перешли из профессиональной в личную сферу. Гримстер не стремился к сближению, но в профессиональном смысле этот переход был полезен.

– Тут и полагать нечего. Однако…

– Лили, давайте вернемся к той пятнице. Внутри вас что-то заперто, и вы напрасно думаете, что Гарри унес ключ с собой. Требуется лишь ввести вас в гипнотический транс и спросить, что произошло в ту пятницу.

– Вот так просто?

– Я не утверждаю, что это будет просто, но это возможно. Врачи, профессиональные психотерапевты часто практикуют гипноз. Никакого волшебства. Хорошо изученный феномен.

– Я не готова согласиться… ну, с чужаком, с тем, кого я не знаю. Все равно вряд ли получится. По крайней мере с врачом или кто там у вас.

– Почему?

– Все происходило исключительно между мной и Гарри, и то не сразу. Однажды он сказал, что тут главное – полное доверие, готовность целиком вручить себя человеку. И потом, то, что я знаю, – разве это не большая тайна? Вы же не хотите, чтобы я все вывалила чужаку?

Об этом Гримстер уже думал. Сэр Джон не одобрит приглашения профессионального медика-гипнотизера. Департамент брал людей извне, только если была возможность надежно изолировать их от главного расследования. Кроме того, для Лили важна сила личности Гарри, важны сложившиеся отношения. Доверие и уверенность…

– Вы верите мне? – спросил Гримстер. – Доверяете?

– Ничего себе! Конечно. Можете сколько угодно делать каменное лицо и изображать холодность, но в действительности вы очень милый человек. Вы и мухи не обидите.

Как же она ошибается, подумал Гримстер. Однако на миг его согрело удовольствие от ее слов. И он спросил:

– Вы не против, если я попробую?

– Вы? – Лили положила сигарету на блюдце с кофейной чашкой.

Гримстер улыбнулся:

– Да, может не получиться. Но если выйдет, то все сохранится тут.

– Джонни, вы ведь ничего об этом не знаете.

– И Гарри не знал. Он прочитал книгу, а потом экспериментировал. Его книга у меня есть, я ее прочитал. Более того, мы знаем, что работает вот это. – Гримстер поднял руку с кольцом на пальце. – Значит, я начну не с нуля. Может получиться. И если получится – я знаю, какие вопросы задавать, а вы знаете, что я на вашей стороне и думаю о ваших интересах. Мы хотим найти то, что спрятал Гарри, и тогда вы получите деньги. Мы оба хотим, чтобы получилось, так почему не попробовать? Если Гарри умел вводить вас в гипнотический сон, то я…

Лили прервала его – сработало ключевое слово «сон»:

– «Все дни – лишь сон тяжелый, / А ночью вижу вновь / Взгляд серых глаз веселый / И слышу звук шагов…»

– Лили. – Голос Гримстера прозвучал почти раздраженно.

– Эдгар Аллан По. Но у вас ведь не серые глаза – голубые?

Не обращая внимания на игривое настроение Лили, Гримстер спросил:

– Почему же у меня не получится?

Лили задумчиво смотрела на него открытым взглядом; в уголках губ еще таилась дразнящая улыбка.

– Может быть, получится… со временем. Но вы же не собираетесь начать прямо сию секунду? Я в пижаме!

– Торопиться нам некуда, – согласился Гримстер. – Свыкнитесь с идеей. И вечером попробуем. Хорошо?

– Джонни, только при одном условии. – Лили улыбалась с явным кокетством.

– Каком?

– Мне тут душно. Отвезите меня в кино после обеда. Не важно какое. Я просто хочу сидеть в кино с шоколадными конфетами, и – если захотите – позволю вам держать меня за руку.

Он рассмеялся.

– Хорошо. Раз уж вас нужно подкупать…

Гримстер пошел к двери, а Лили сказала вслед:

– Такой длинный разговор – а вы забыли включить магнитофон.

– Мы уже прошли эту стадию, – ответил Гримстер и вышел.

Когда прошлой ночью Лили пришла к нему рассказывать о гипнозе, Гримстер намеренно не стал включать магнитофон – не хотел сбить ее настроение. А теперь он был доволен, что не включил. Сейчас ему хотелось оставить Лили для себя одного. Зачем? У него не было удовлетворительного ответа. Перед сном он думал об этом, но не смог найти никакой логики. Интуиция подталкивала его скрыть то, что ему стало известно. После долгих споров с самим собой Гримстер решил следовать интуиции, хотя понимал, что его открытие не удастся долго таить от сэра Джона.

Пакетом из Лондона Коппельстоун прислал полный список банковских платежей и поступлений Диллинга за последние полтора года его жизни. Согласно постоянному поручению, банк выплачивал двадцать фунтов ежемесячно Уильяму Принглу. В списке платежей Диллинга не было других Уильямов или кого-то с такими же инициалами, не считая двух компаний. Коппельстоун, знавший, что интересует Гримстера, сделал приписку: «Если нужно, найдем Прингла и проследим чек».

Гримстер сообщил Крэнстону, что после обеда повезет Лили в кино, но майор отказался дать разрешение без четкого указания из Департамента. Гримстер позвонил Коппельстоуну и получил подтверждение, однако повез Лили не в Барнстейпл, где можно было наткнуться на Гаррисона, а в Эксетер.

Фильм – длинная, нудная история с военными приключениями – неожиданно очень понравился Лили. Гримстер подозревал, что она любит только мелодрамы и мюзиклы. В какой-то напряженный момент Лили зажмурилась и прошептала: «Скажите, когда это кончится. Я не выдержу, если он не спасется». Почти все шоколадные конфеты она съела сразу, минут за пять, и легонько взяла Гримстера за руку. Они сидели, как маленькая девочка и ее дядя, который ее развлекает. Как ни странно, Гримстеру не было неприятно такое ощущение; он был вынужден признать, что в рамках профессионального задания таится забавное и нежное чувство ответственности за Лили. Несмотря на ее моменты прозорливости, моменты почти пуританского неприятия вещей, не вполне приличных, вроде гипноза, Гримстер видел: если предложить ей преданность, защиту и заботу, она достаточно податлива, чтобы привить желания и манеры, изначально ей чуждые. Она была воском в руках Диллинга. А теперь, в некоторой степени, – в руках Гримстера. Гримстер, в кино откровенно скучавший, представил, каково заниматься любовью с Лили. Он даже не сразу осознал, что впервые после смерти Вальды задумался – не важно, под действием мужских гормонов или умозрительно проверяя, как умирают клятвы и горе, – о возможности заняться любовью с другой женщиной. Очевидно, с Лили получилось бы легче, чем со многими другими женщинами. Она совершенно не походила на Вальду. Мягкая, полнотелая, безусловно, сентиментальная и романтичная. Ее объятия ничем не напомнят Вальду. У Вальды было худое, мальчишеское тело – на любовь оно отзывалось крайней экстравагантностью и изобретательностью… Впервые он позволил себе приподнять завесу над воспоминаниями о Вальде и внезапно осознал, что нет ни боли, ни ностальгии. От этого открытия Гримстер почувствовал себя предателем и напрочь изгнал неожиданные мысли. Даже вздрогнул от усилия, так что Лили бросила на него взгляд.

По дороге домой они остановились в Эггесфорде, в отеле «Лис и гончие», выпить. Благодаря лицензии на рыбалку заурядный постоялый двор превратился в известный рыбацкий отель. Здесь останавливался сэр Джон, когда в сентябре приезжал на две недели на рыбалку в водах Хай-Грейндж.

Лили взяла бокал густого сладкого хереса – она любила его, а Гримстер – виски с содовой. Подняв стакан, он заметил хмурые морщинки между тщательно выщипанными бровями Лили. Она смотрела на перстень на его пальце.

– Вы не против? – спросил Гримстер. – Он ваш. Если не хотите – скажите.

Лили покачала головой:

– Я не против. Но зачем вам?..

– Я хочу, чтобы вы привыкли видеть его на моей руке. Как на руке Гарри. Если мы хотим что-то получить, я должен быть для вас как Гарри.

Тут Лили поставила бокал на длинную деревянную барную стойку и захохотала, трясясь всем телом, пока не взяла себя в руки.

– Ой, Джонни… Вы как Гарри!.. Да вы разные, как день и ночь!

Почему-то Гримстер почувствовал укол раздражения.

– Зря вы считаете, что только Гарри мог вас загипнотизировать. Помните, Лили, что это вы – единственная, что вы способны сделать это для того, к кому будете чувствовать доверие.

Лили коснулась его плеча.

– Все в порядке, Джонни. Вы знаете, что я хочу помочь. Я просто о том, что вы с Гарри… такие разные.

Однако после ужина помощи от Лили не было. Маленький поход в кино ее завел, кроме того, она зашла в бар перед ужином, а за столом пила вино. Лили пришла в смешливое, игривое настроение, в ее поведении впервые отражались более теплые отношения, которые она себе вообразила. Она хихикала, дразнила Гримстера, а когда он требовал от нее серьезности и сосредоточенности, сдерживалась только несколько минут и снова от абсурдности того, что Гримстер держит кольцо – сначала раскачивает на нитке, потом надевает на палец – разражалась смехом. В конце концов созданное ею ощущение смехотворности передалось и Гримстеру, и он решил на сегодня все прекратить. В своей спальне, перед сном, он подумал, что давить на Лили не нужно. Ее реакция в общем-то была вполне ожидаемой. Девушку смущала идея гипноза, и она прятала смущение, отказываясь воспринимать сеанс всерьез. Лили придет к этому, подумал Гримстер, но в свое время. Она принадлежала к типу, который Вольгеши в своей книге определил как «носителей наследственной психопассивной нервной конституции». Люди этого типа обычно великолепно реагируют на внушение гипнотизера. Однако в этот вечер Лили возвела барьер смеха и игривости – она рассказывала, что так же было в первый раз с Гарри, потому что глубоко внутри она не одобряла то, что называла копанием в чужих мозгах. Придется повторить путь Гарри, подумал Гримстер. И Лили нужно время, чтобы свыкнуться с идеей.

Наутро они повторили сеанс – снова безуспешно, хотя настроение Лили изменилось. Гримстер видел, как она хочет помочь, хочет изо всех сил. Днем сеанс прошел так же, и Гримстер почти решил на сегодня прекратить, но Лили сама после ужина предложила новый сеанс, привела Гримстера в свою комнату, лениво улеглась в кресле, и у Гримстера почти сразу получилось – не то Лили так устала от предыдущих попыток, что ей было несложно отключиться, не то, привыкнув к идее и приняв процесс, она готова была отдаться во власть Гримстера.

Такая трансформация на мгновение вызвала у Гримстера чувство если не паники, то серьезной ответственности. Он подался вперед в кресле, лицом к Лили, почти касаясь ее колен своими, и поднял кольцо большим и указательным пальцами правой руки; эмалевая птица оказалась перед глазами Лили, и Гримстер тут же понял, что впервые она смотрит именно на кольцо – а не на кольцо и на самого Гримстера.

Он поднял кольцо чуть выше – на уровень переносицы Лили – и отметил, как она следит глазами за кольцом, не двигая головой. Он поднял кольцо еще чуть выше, и ее глаза поднялись следом.

Гримстер заговорил, нежно и успокаивающе:

– Вы полностью доверяете мне, Лили. Вы хотите помочь мне и помочь себе. Вы знаете, что я хочу того же, чего хотел бы Гарри… Просто расслабьтесь. Позвольте себе уплыть…

Вспомнились строчки из книги Вольгеши. «Неподвижный взгляд вверх быстро утомляет, и пациенту придется моргнуть. Если теперь гипноскоп медленно и плавно опускать, глаза пациента последуют за ним и непроизвольно закроются». Это сейчас происходило с Лили. Ее веки пару раз дрогнули, а когда Гримстер начал опускать кольцо – гипноскоп, – глаза Лили следовали за ним, и веки закрылись. Сдерживая растущее возбуждение и следуя инструкциям из книги, Гримстер говорил тихо и спокойно. При этом он потянулся и включил магнитофон.

– Ваши веки тяжелеют. Они закрылись. Вы расслаблены. Вам хорошо. Через мгновение вы заснете, Лили. Но вы будете слышать меня и сможете отвечать.

Гримстер замолчал, глядя на Лили. Ее тело обмякло в кресле, ладони обхватили подлокотники, голова чуть наклонилась вперед. Гримстер протянул руку и мягко коснулся ее опущенных век; их легкое дрожание прекратилось. Убрав руку, он сказал:

– Спите, Лили. Спите.

Она чуть слышно вздохнула, и ее голова еще чуть наклонилась вперед, в неудобное положение. Гримстер обхватил ее голову пальцами и устроил на подголовнике кресла. Лили осталась в таком положении. И тут Гримстер на мгновение растерялся. Лили находилась целиком в его власти, готовая слушать и говорить, подчиняться ему, как раньше подчинялась Диллингу. Гримстер ощутил беспокойство. Он владел неизведанной силой, которую так не любила Лили… где-то глубоко внутри Гримстер тоже испытывал неприязнь к «копанию в человеческих мозгах», он чувствовал, что вступает туда, куда не собирался. Но это ощущение быстро прошло. В памяти Лили, там, куда даже она сама не могла проникнуть без гипноза, лежало то, что он должен знать, но сейчас – уверенный, что сможет повторить это состояние, если захочет, – он счел разумным не торопить Лили. Сам процесс должен стать для него столь же привычным, как для Диллинга, прежде чем можно будет подойти к дальним пределам ее скрытой памяти. Торопливость может разрушить новую связь. Нужно осваивать мастерство постепенно.

Гримстер мягко произнес:

– Лили, вы слышите меня?

Лили тут же отозвалась – голосом более низким и тихим, чем обычно:

– Да, я слышу вас.

Вспомнив, что Вольгеши советовал во время гипноза не прерывать поток слов и внушения, следить, чтобы предложения или вопросы лились непрерывно, Гримстер начал говорить с Лили, словно они вели обычную беседу.

– Лили, кто я? – спросил он.

– Вы Джонни. – В ее голосе не возникло никаких интонаций, которые позволили бы предположить, что это очевидный и ненужный вопрос.

– И вы знаете, что я не буду вам вредить или угрожать, да?

– Да, Джонни.

– И не буду просить делать или говорить то, что вам не понравится?

– Да, Джонни.

– Вы не против того, что, когда проснетесь, забудете все, о чем мы будем говорить?

– Нет, Джонни.

– Вы помните кольцо Гарри, – спросил Гримстер, – с эмалевым рисунком птицы?

– Да, Джонни.

– Вы помните, вчера я показал вам птицу и сказал, что это королек?

– Да, Джонни.

– Вы помните, что вам на секунду показалось, что слово «королек» что-то вам напомнило?

– Да, помню.

– Вы можете сказать сейчас, что именно? Что-то связанное с Гарри?

Неподвижная, запертая в гипнотическом сне, Лили произнесла ровным голосом:

– Это было связано с Гарри. В коттедже.

– Он говорил «королек» вам?

– Нет. Я спускалась по лестнице из спальни, а он говорил по телефону. Я не вслушивалась, но он сказал кому-то про «королька».

– Почему вы запомнили?

– Не знаю. Наверное, потому что это необычное слово.

– Вы спросили у Гарри, что оно значит?

– Нет. Он увидел меня на лестнице и махнул рукой, чтобы я ушла. Я поднялась наверх.

– И вы забыли об этом до сегодняшнего дня?

– Да, Джонни.

– Но вчера вы почти вспомнили, да?

– Наверное, да, Джонни.

Не зная пределов своих новых сил и не представляя, сколько Лили будет подчиняться, Гримстер не желал подвергать ее долгому стрессу и только спросил:

– Вы не знаете, с кем он тогда говорил по телефону?

– Нет, не знаю.

– Хорошо, Лили. Сейчас я прикажу вам проснуться, вы проснетесь и забудете все, о чем мы говорили. Понятно?

– Да, Джонни.

– Когда вы проснетесь, я хочу, чтобы вы кое-что сделали для меня, и это первое, что вы сделаете. Понимаете?

– Да, Джонни.

Гримстер не знал, правильно ли он поступает, но чувствовал, что это важно, чтобы оценить, насколько она управляема в таком состоянии. Кроме того, признался он себе, его немного согревала гордость и тихая радость от успеха. На мгновение вспомнилось, как они с Гаррисоном хохотали, словно безумные, над заколдованными курами в фермерском сарае…

Он сказал:

– Когда вы проснетесь, вы пойдете прямо к окну, выходящему в сад, и отдернете шторы. И все. Вам понятно, Лили?

– Да, Джонни.

– Хорошо. Итак. – Гримстер взял в руку ее вялые пальцы и продолжил: – Лили, просыпайтесь. Можете открыть глаза.

Он откинулся в кресле, выпустив ее пальцы, и тут же Лили открыла глаза, и ее голова чуть двинулась вперед. Она поморгала, глядя на Гримстера, потом, не говоря ни слова, поднялась, подошла к окну и отдернула шторы. Потом вернулась к Гримстеру и остановилась, несколько озадаченная.

– Лили, зачем вы это сделали? – спросил Гримстер.

Она нахмурилась, покачала головой и тихо рассмеялась:

– Хоть убейте, не знаю.

– А хотите узнать?

Лили села и вдруг резко спросила:

– Джонни, что произошло?

Он поднялся.

– То, чего мы хотели. Нет-нет – сядьте и послушайте кое-что, а я пока принесу выпить.

Он нагнулся над столиком, перемотал запись и включил воспроизведение. Раздался его голос – пронзительный, с легким акцентом, которому Гримстер и сам удивлялся:

– «Ваши веки тяжелеют. Они закрылись. Вы расслаблены. Вам хорошо. Через мгновение вы заснете, Лили. Но вы будете слышать меня…»

Лили несколько мгновений слушала, потом распахнула глаза, вскочила и побежала к Гримстеру, схватила его за плечи и, перекрывая запись, закричала:

– Джонни! О, Джонни, вы сумели! Вы сделали то же, что Гарри!

Гримстер, не думая, нагнулся и легко поцеловал Лили в лоб.

Глава 8

Гримстер был в восторге – и не столько от профессионального удовлетворения, что нашел ключ к тому, что случилось в пропавшую пятницу, а от личного торжества – от той странной силы, которой он овладел. Теперь стало понятно, как эта сила действовала на Диллинга, почему у него возникло желание похвалиться этой силой – и он хвалился перед Билли Э – и даже садистский импульс этой силой злоупотребить. Наверняка Диллинг порой устраивал комические представления с Лили, а раз при всех формах садизма в основе лежит сексуальный подтекст, Гримстер не удивился бы, узнав, что такие представления могли быть хотя бы мягко порнографическими. Имея в своих руках настолько подверженную гипнозу Лили, Диллинг управлял ею и манипулировал, как настоящей куклой, спокойно удовлетворял свои прихоти, зная, что может приказать ей забыть все, что она делала и говорила. Хотя понятно, что этой силой нельзя злоупотреблять, у гипнотизера-любителя неизбежно возникает искушение – власть предъявляет свои требования. Можно зайти слишком далеко, и процесс выйдет из-под контроля.

Гримстер взял книгу Вольгеши, зрительная память быстро подсказала ему нужную страницу: «Я встречал в своей практике случаи (к счастью, немного), когда гипнотизер-любитель погружал легко поддающихся людей в такой глубокий сон, что ни он сам, ни врачи не могли их разбудить. Такой разрыв произошел, например, когда продавец из магазина в провинциальном городке привез ко мне племянника, неся его на плече, как мешок картошки; мальчик пробыл в ступорозном сне три дня. В 1926 году нестарый генерал привез свою подругу – он загипнотизировал ее в постели, а утром не смог добудиться». Сам Вольгеши, в молодости экспериментировавший с гипнозом, однажды погрузил девушку в транс и не смог вывести, и ему пришлось прибегнуть к помощи более опытного гипнотизера.

Совсем недавно Лили находилась в гипнотическом сне, но насколько глубоком, неизвестно. То, что можно с помощью внушения спуститься глубже, Гримстер понимал, но не знал, насколько он может быть властен над памятью Лили. В любом случае он хотел от Лили только воспоминания о той пятнице – и все. Он – не Диллинг, который управлял ею для своего удовольствия, чтобы почувствовать власть. Но, обдумывая это, Гримстер вспомнил реакцию Лили на успех попытки, вспомнил ее слова – «вы смогли то же, что делал Гарри», вспомнил ее движение навстречу и легкий поцелуй. Похоже, в те мгновения Лили перенесла многие свои чувства с Гарри на него. Гримстер к этому не стремился, но если они помогут узнать, где Гарри спрятал то, что спрятал, то согласился бы на этот перенос – и убедил в своем согласии Лили.

На следующее утро Гримстер позвонил Коппельстоуну по телефону с шифратором, но в разговоре даже не упомянул гипноз.

– Как идут дела, Джонни? – спросил Коппельстоун.

– Неплохо. Прогресс есть. Очень интересно. Все есть в отчете, который придет сегодня. Когда я получу информацию по Уильяму Принглу?

– Завтра. Мы занимаемся. Поскольку вы не хотели личного контакта, требуется какое-то время.

– Вот еще что: во время переговоров с Диллингом, особенно по телефону, было у предполагаемой сделки какое-то кодовое имя?

– А что?

– Это может помочь. Но если не хотите раскрывать мне, ладно.

– Вреда не будет, если вы узнаете… Он говорил «королек».

Гримстер улыбнулся.

– А вы знаете почему?

– Нет. – Коппельстоун немного помолчал. – Мне кажется, вас это не удивило.

– Не удивило. Лили однажды слышала, как он назвал это слово по телефону… Гаррисон все еще в Барнстейпле?

– Да. Похоже, он считает воздух Девона полезным. А скорее, нашел сговорчивую вдовушку. Что его так тянет на вдовушек?

– Наверное, ищет свою мать.

После обеда Гримстер сопроводил Лили в ее комнату. Перед обедом он объяснил, что намерен провести еще один сеанс, – хотел дать ей время привыкнуть к мысли, успокоить волнение. Сейчас, когда они сидели в ее комнате, Гримстер понимал, что Лили могла бы показывать беспокойство. В конце концов, она знала, что ему нужно от нее, а он знал, что она хочет помочь. Перевозбуждение могло возникнуть просто от желания. Но насколько Гримстер видел, Лили была спокойна и расслаблена и спокойно ждала, когда Гримстер вновь начнет то, что у него уже получалось.

– О чем вы будете спрашивать меня сегодня, Джонни? О той пятнице?

– Возможно, – ответил Гримстер. – Пока не знаю. Полагаю, нам нужно привыкнуть к нашим… – Гримстер осекся, потому что чуть не сказал «салонным играм», – …к тому, что между нами происходит.

Лили кивнула с улыбкой, откинулась в кресле и вытянула ноги, так что солнце из окна золотило нейлоновые изгибы яркими полумесяцами. Гримстер молчал, собираясь, и Лили вдруг улыбнулась шире:

– Что, Джонни, нервничаете? Не надо. Я готова. Как вы говорили, полное доверие.

– Спасибо, Лили.

Она была права. Гримстер, как ни странно, нервничал. Он должен был завоевать доверие Лили, но гораздо важнее, что он должен быть уверен в себе, иначе не сможет ею управлять.

– Расслабьтесь, Джонни. С Гарри было то же самое во второй раз. Он словно не верил, что опять получится. Но получилось. Давайте попробуем.

Лили подняла и расправила плечи, закрыла глаза, вздохнула, довольная, потом открыла глаза и стала ждать. Ее уверенность передалась и ему, и Гримстер вдруг почувствовал спокойствие. Он показал Лили тыльную сторону ладони, чтобы ей было видно кольцо. Лили устремила взгляд на кольцо – сигнальный стимул, как называл это Вольгеши. Со временем, знал Гримстер, отпадет необходимость и в кольце. Он сможет отключать Лили простой командой «спать». Интересно, Диллинг дошел до такого уровня?..

– Лили, вам хочется спать. Вы погружаетесь в глубокий сон, но все время будете слышать меня и сможете отвечать. Вы ведь не боитесь этого?

– Нет, Джонни, не боюсь. – Лили говорила медленно и спокойно.

– Хорошо, давайте для начала поговорим о чем-нибудь незначительном. Вы помните, как в первый раз встретились с Гарри? – Гримстер решил двигаться постепенно, пока – если правильно рассчитает момент – не сможет задать вопрос о пропавшей пятнице.

– Конечно, помню, – ответила Лили. – Он пришел в аптеку.

– Во что он был одет?

– Синий свитер и рубашка с открытым горлом. Белая. Серые слаксы и синие с белым парусиновые туфли. – Лили говорила ровным голосом, без следа эмоций, без намека на веселье.

– На что вы прежде всего обратили внимание?

– Голос и подмигивание.

– Можете пояснить?

– У него был очень приятный глубокий голос – он словно проникал в тебя. И Гарри нахально подмигнул, когда я отдавала ему сдачу, – на долю секунды придержал мои пальцы и подмигнул. Мы с другой продавщицей потом долго над этим хихикали.

– Лили, какие вещи вы лучше всего запоминаете?

– Ну, не знаю. Людей, то, что они говорят. И места. Где я бывала.

Гримстер спросил:

– То есть если вы где-то побывали только один раз, то можете все вспомнить?

– Да, большую часть.

– Вы можете вспомнить, чем занимались в какой-нибудь конкретный день, если этот день был важным, например день рождения?

– Думаю, что смогу.

– Где вы были и что делали на свой день рождения в этом году?

– Я была во Флоренции, в «Эксельсиоре», и миссис Хэрроуэй повезла меня в Пизу смотреть на падающую башню. Потом мы поехали на побережье и поужинали в ресторане с видом на море – ели королевские креветки в каком-то винном соусе, а потом рыбу, но она мне не понравилась. Очень костлявая.

– Миссис Хэрроуэй подарила вам что-нибудь?

– Да.

– Что?

– Зеленую шелковую ночную рубашку с черными бархатными лентами у шеи, по рукаву и по подолу.

Мягко, не только помня о наставлении Вольгеши, что предложения должны плавно перетекать одно в другое, но и стараясь избегать раздражающих стимулов, Гримстер двинулся в ту область памяти Лили, которая его интересовала.

– Лили, вы помните день, когда умер Гарри?

– Да, Джонни.

– Вы не возражаете, если я задам несколько вопросов о том, что вы делали в этот период жизни?

– Нет.

– Вы в тот день собирались в Италию?

– Да.

– Вам нужно было, как я понимаю, собрать уйму вещей в поездку. Приготовить, упаковать.

– Да, дел было много.

– Вы помните, когда вы этим занимались? Утром, днем или вечером?

Лили ответила немедленно:

– Почти весь день. Что-то утром, что-то вечером.

– А почему сразу все не упаковали?

– Потому что были еще дела – глажка, штопка.

Стараясь, чтобы голос оставался ровным и не выдал волнения, Гримстер спросил:

– Лили, вы хорошо помните тот день?

– Думаю, хорошо.

– Это ведь была пятница?

– Да, Джонни.

– Хорошо, давайте посмотрим, вспомните ли вы для меня тот день. Разумеется, не в мельчайших подробностях, но основное. Постарайтесь начать с утра – и дальше, до самого вечера.

– Попробую. Прежде всего мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…

Гримстер сидел почти там же, где расспрашивал ее о том дне во время первой беседы – в бодрствующем состоянии, – и она говорила теми же словами: что было на обед, что они пили, потом занятия любовью, сон Гарри… томатный суп и жареная камбала на ужин, чтение, телевизор… Гримстер знал, что ничего этого не происходило, а голос Лили звучал и звучал, как прерываемый вопросами медленный необъяснимый поток.

Когда она замолчала, Гримстер сказал:

– Понятно. Про пятницу пока что достаточно. Скажите, Лили, Гарри часто вас гипнотизировал?

– Когда только научился, то часто. Потом только от случая к случаю.

– От случая к случаю – зачем? Просто развлечься?

Слово «развлечься» зацепило Лили, она дернулась, и ее веки дрогнули.

– Если хотел меня чему-нибудь научить… например стихам. А иногда, если мне было больно.

– Если болела голова?

– Если болела голова, он отключал меня и внушал, что я проснусь через пять минут и боль пройдет.

– Проходила?

– О да.

– Наверное, приятно иметь под рукой такого целителя.

– Да. И с месячными тоже. У меня болезненные.

– Теперь слушайте внимательно, Лили. Пятница, о которой мы говорили… Вы понимаете, о чем я?

– Да, Джонни.

– Допустим, вы и Гарри делали совсем не то, о чем вы мне рассказали, и допустим, он хотел, чтобы вы забыли об этом, забыли день целиком, чтобы он мог вместо него вложить вам в голову другой, придуманный, – мог бы он загипнотизировать вас и велеть стереть весь день из памяти и помнить только тот, который он для вас придумал?

– Думаю, мог бы, – ответила Лили ровным голосом.

– Очень хорошо, Лили, а теперь я вам кое-что скажу. Я знаю, что Гарри именно так и сделал. Он стер один день и дал вместо него другой. Вы верите, что это правда?

– Раз вы так говорите, Джонни.

Стараясь не выдать голосом собственного возбуждения, Гримстер перешел к следующей стадии:

– Да, я так говорю. И хочу, чтобы вы меня внимательно выслушали. Все, что я сейчас делаю, – для вашей пользы. Я хочу помочь вам. Гарри умер, и вы смирились с потерей. Вы сами это сказали. Но я здесь. Я вместо Гарри. Раньше о вас заботился он, а теперь – я. Вы рады этому?

– Да, Джонни.

– Хорошо. Сейчас я отдам вам приказ – для вашего же блага. Пятница, которую вы помните, фальшивая, ее сочинил для вас Гарри. Подумайте. Не нужно спешить. Я хочу, чтобы вы напрягли свою память, а когда будете готовы, покажите мне настоящую пятницу. Ту пятницу, в которую вы с Гарри куда-то уехали и что-то спрятали. Не торопитесь. Просто подумайте и расскажите.

Гримстер чуть откинулся в кресле, глядя на Лили. Она сидела совершенно неподвижно, даже словно не дышала. Гримстер поднял левую руку, чтобы видеть и лицо Лили, и секундную стрелку на наручных часах. Стрелка проползла тридцать секунд, шестьдесят, девяносто… Лили молчала. Гримстер дал ей пять минут тишины и неподвижности. Потом сказал:

– Хорошо, Лили. Теперь расскажите мне о настоящей пятнице. Куда вы ездили и что делали с Гарри?

Без промедления Лили начала:

– Ну, прежде всего мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…

Гримстер сидел, пока Лили излагала те же подробности, что и раньше, повторяя почти те же слова и фразы. Он слушал, ожидая хоть каких-то изменений – ведь Гарри мог вырезать только небольшой кусочек дня из памяти Лили. Но надеждам не суждено было сбыться. Лили рассказывала тот же фальшивый день.

– Спасибо, Лили, – мягко произнес Гримстер. – Теперь отдохните пять минут и просыпайтесь.

Он выключил магнитофон, поднялся и подошел к окну. Внизу на лужайке Анджела Пилч собиралась на прогулку с одной из собак Крэнстона. Три-четыре ласточки пронеслись низко над бассейном в саду. Гримстер обернулся на Лили и задумался – представлял ли себе Гарри такую ситуацию. Гарри подстраховывался в игре с судьбой. Он находил удовольствие в лабиринтах, он разрабатывал защиты и замки для своей тайны – просто на всякий случай. Или Гримстер не погрузил Лили в достаточно глубокий сон, чтобы добиться полного доступа к ее уму и памяти, или Гарри установил ей под гипнозом какой-то психический блок, снять который мог только он один. Неужели он сказал ей под гипнозом, что даже если кто-то другой загипнотизирует ее, она не сможет вспомнить подробности той пятницы? Если так, то эти подробности потеряны навеки, или будут храниться в ее мозгу, пока не придет кто-то, кому Лили вручит себя даже с большей отрешенностью и доверием, чем отдавала себя Диллингу. Как, черт возьми, он это сделал?

Гримстер подошел к спящей Лили, и в это мгновение она зашевелилась, веки дрогнули, и глаза открылись. Гримстер взял сигареты, протянул одну Лили и поднес зажигалку. Лили жадно затянулась, а потом подняла глаза на Гримстера.

– Ну, Джонни, как?

– Вы не помните, о чем мы говорили?

– Нет.

– Тогда послушайте.

Подойдя к магнитофону, он включил воспроизведение. Лили курила и, глядя на ползущую ленту, молча дослушала до конца.

Гримстер выключил магнитофон.

– Ну, Лили, что скажете?

Лили помолчала, потом заговорила:

– Джонни, вы точно уверены, что в ту пятницу происходило что-то другое?

– Вас и Гарри не было в доме больше двенадцати часов. Когда вы вернулись, он, видимо, загипнотизировал вас и промыл мозги. Не поймите меня неправильно, в тот момент он действовал так, чтобы защитить себя и вас. Но теперь обстоятельства изменились. Гарри нет – и то, что он хотел оставить вам, он спрятал, а ключ – в вашей памяти. Где-то в глубине. Я могу загипнотизировать вас, и вы отвечаете правдиво на все вопросы – но только не про пятницу.

Лили повела плечами.

– Как-то жутко.

– Наоборот, все естественно и понятно. Любого, кто способен спать, можно гипнотизировать. И почти любой, если захочет, может научиться гипнозу. Мне повезло с вами – как повезло Гарри, – потому что вас легко гипнотизировать, особенно человеку, которому вы доверяете. Но сейчас мы уперлись в стену – если только я, погрузив вас в сон, не сумею заставить вас не подчиняться приказам Гарри в отношении той пятницы. Другими словами, вы должны отвергнуть Гарри и принять меня как того, кто вами командует.

Лили чуть улыбнулась:

– Я ведь не против, и Гарри этого хотел бы. Он бы согласился, чтобы я рассказала вам, где это спрятано, чтобы я могла получить кучу денег. Именно это он всегда обещал мне.

– И все же он запер замок, а ключ выбросил.

Неожиданно Лили возразила:

– Не обязательно иметь ключ, чтобы вскрыть замок. Если сейчас я могу вспомнить только фальшивую пятницу, значит, настоящая где-то в глубине памяти. Действительно глубоко, куда вы еще не сумели добраться, потому что…

Лили замолчала и нагнулась к пепельнице, чтобы стряхнуть пепел с сигареты.

– Потому что… – повторил Гримстер.

– Не знаю. – Лили приблизила лицо, и Гримстер увидел, как тень эмоции тронула ее губы. – Разве только вы не погрузили меня достаточно глубоко. Гарри иногда делал так, когда снимал боль. Погружал меня в мертвецкий сон на двенадцать часов. В глубокий-глубокий сон. Как-то он так сделал и заставил меня рассказывать о временах, когда я была совсем маленькой. Даже то, о чем я сама забыла.

Лили рассказала о некоторых детских воспоминаниях.

Гримстер слушал и думал, что, возможно, Лили открывает ему новую правду. Он знал, что существуют уровни гипнотического сна. До сих пор он погружал ее только в обычный сон. Очевидно, этого недостаточно, чтобы пробить блоки, установленные Гарри.

Гримстер прервал воспоминания Лили и спросил, готова ли она к еще одному сеансу после ужина – он погрузит ее в более глубокий сон. Лили с готовностью согласилась.

Однако и после ужина они получили тот же результат. Сколько ни задавалось вопросов о том, что произошло в ту пятницу, Лили отвечала повторением одних и тех же описаний: «Прежде всего мы встали поздно, позавтракали, а потом Гарри читал газеты, пока я прибиралась. Постель, посуда после завтрака…»

Мудрый Гарри приготовил для Лили фальшивую пятницу, раскрасил слова в ее стиль речи. Мудрый Гарри поставил себя на ее место и говорил точно так, как отвечала бы на вопросы сама Лили.

Пробудив Лили после сеанса, Гримстер сразу увидел, что она устала, что даже в глубоком гипнотическом сне она хотела помочь ему, пыталась помочь, но не сумела. Гримстер пожелал ей спокойного сна, машинально поцеловал в щеку и вышел.

Он отправился в свой номер, плеснул себе в стакан бренди, закурил сигару и обнаружил сообщение от Крэнстона: завтра к обеду прибудут сэр Джон и Коппельстоун.

Лили лежала в постели. От усталости путались мысли. Джонни и Гарри, во многих отношениях совершенно разные, иногда сливались для нее в одну фигуру – и приходилось их разделять. Джонни милый и Гарри был милый, но по-разному. Хотя Гарри заботился о ней и любил ее, никогда нельзя было понять, что происходит у него внутри. В голове и в сердце. Туда он не пускал. Джонни тоже, однако он порой, не сдержавшись, мог приоткрыть дверцу. Как в тот раз, когда он, утратив профессиональный самоконтроль, протянул руку и коснулся ее, и когда поцеловал ее на ночь. За твердостью Джонни таилась доброта. А может, даже любовь, хотя Лили понимала, как ему тяжело, – Анджела Пилч уже рассказала кое-что из его прошлого. Он был помолвлен, а потом девушка, явно шведка, погибла в автокатастрофе. После этого Джонни не хотел и слышать о женщинах и любви. Любовь, да; но тут другое… то, что Лили ощущала словно боль, такую сильную, что сводило мышцы живота… Интересно, что будет, если она напрямик спросит его о мертвой девушке? Возможно, просто сменит тему. Или просто посмотрит и велит заткнуться. А вдруг нет, вдруг он ждет, чтобы кто-то спросил и можно было поговорить? Вот бы стать этим кем-то!.. В мыслях Лили образ Гарри проплыл перед лицом Джонни. Жаль, что нет Гарри. Он ей нужен. Она могла бы вручить себя ему – тому, кому она нужна. Не то чтобы Джонни она не нужна. Нужна, только иначе. Вся эта история с настоящей и фальшивой пятницей… Ему надо все выяснить – не важно, принесет ли это ей деньги, – это его работа. Лили хотела помочь ему – и вдруг рассердилась на Гарри, который все запер внутри ее так, что она бессильна помочь Джонни. Скажем прямо – иногда Гарри бывал невыносим. Он усыплял ее перед Билли Э, пока она не положила этому конец, хотя понимала, что ничего особенного не происходило. Ей не нравилась сама идея, что она ничего не знает… а потом просыпается и видит, как они улыбаются. Гарри не задумывался, что делает или говорит, когда они занимались любовью. Он часто шокировал ее. Не тем, что делал, а как об этом говорил. Это ведь очень личное, касается только двоих, и нельзя об этом рассказывать другим – а такое, догадывалась она, случалось, когда приезжал Билли Э и Гарри ее усыплял. Наверняка. Достаточно было взглянуть потом на их лица. Это неправильно; если занимаешься любовью с мужчиной, то кое-что не расскажешь даже лучшей подруге. Некоторые вещи даже произнести духу не хватит. Разве что доктору, или исповеднику, или… Лицо Гарри расплылось, и появился Джонни. Бедный Джонни. Он так хочет узнать про ту пятницу, а она не может ему помочь. Просто не может. Хотя, конечно, еще есть деньги – деньги, которые она получит, если Джонни добьется своего. Но от этого только сложнее, просто ужас как сложно… Уже почти засыпая, Лили вдруг ощутила новый прилив гнева на Гарри. Он любил всякие сложности. И тут наверняка специально все продумал. Лили повернулась на бок и, подтянув колени и придержав их сцепленными ладонями, постепенно прогнала образ Гарри. Опустошить мозг не получалось, медленно проявилось лицо Джонни. Она знала, что должна найти выход. Просто на всякий случай. Как это сделать, чтобы не испортить все? Это было бы ужасно. Но если Джонни хочет узнать все про ту пятницу, это единственный способ, потому что так поступил бы Гарри… Зная Гарри, Лили была уверена. В этом стиле он привык шутить над миром. Гарри и Джонни… Интересно, что он сейчас делает? Сидит с сигарой и стаканом бренди и думает о Лили? Скорее, о своей погибшей невесте. Наверняка… Наверняка…

Глава 9

Сэр Джон и Коппельстоун появились поздно, к обеду, который проходил в столовой для особых гостей. Присутствовали только трое. Сэр Джон, который направлялся в учреждение министерства обороны дальше на западе, не горел желанием повидать Лили. Это не удивило Гримстера. Сэр Джон сводил официальные контакты к минимуму. Лили для него – всего лишь имя в папке и сопутствующая проблема, общаться с ней незачем.

После обеда остались в комнате. Гримстер дал прослушать несколько бесед с Лили и представил отчет. Сэр Джон слушал Гримстера и записи, не перебивая. Он сидел, баюкая в руке бокал с портвейном – плотная фигура в аккуратном красно-коричневом костюме с брюками охотничьего покроя, с зелеными подвязками для носков; от костюма исходил легкий вересковый аромат. Сэр Джон слегка опустил веки от яркого солнечного света, заливавшего комнату, и казался спящим.

Когда записи кончились и Гримстер представил отчет – только факты, никаких догадок на этой стадии, – сэр Джон сказал:

– И у вас нет сомнений, что Диллинг ее гипнотизировал?

– Никаких.

– Очень мудреная предосторожность с его стороны.

– Такой он был человек. Я склонен думать, что это не столько предосторожность, сколько головоломка – у него было своеобразное чувство юмора. Обладать силой стереть реальный день из памяти мисс Стивенс и заменить фальшивым – это льстило его самолюбию.

Сэр Джон, допив портвейн, приступил к неторопливому процессу раскуривания сигареты.

– Вы без труда загипнотизировали ее. Очевидно, она легко внушаема. Почему же срабатывает блок, как только вы подходите к этому дню, реальному дню?

– Полагаю, Диллинг встроил под гипнозом какие-то инструкции.

– Например?

– Видимо, внушил, что, если даже кто-то загипнотизирует ее, она все равно не должна вспоминать настоящий день. А мог даже наложить на воспоминание категорический запрет.

– Такое возможно?

– Не знаю. Я не специалист в этом вопросе. В книге Вольгеши о таком не говорится. Впрочем, он пишет, что в случае крайне психопассивных типов – а мисс Стивенс из них – разумно дать установку, что только врач может их гипнотизировать. Это защита, в интересах пациента, и поэтому позволительна.

– Но очевидно, что Диллинг не давал такой команды, у вас же получилось.

– Или он внушил, что даже под гипнозом она может рассказывать правду о том дне только ему. Или он погрузил ее на такой уровень гипноза, что до реальной правды нельзя добраться, не погрузив ее снова на тот же уровень.

– Вы пробовали?

– Да. К сожалению, я не в силах определить степень погружения. В качестве догадки – я не достиг уровня, где действовал Диллинг.

– Почему?

– Потому что между ними были тесные эмоциональные и физические отношения, которые позволяли ему легко управлять Лили.

– Думаете, правда о том дне заперта в ее мозгу навсегда?

– Вряд ли, сэр Джон. Даже если бы Диллинг был в состоянии сформировать своего рода амнезию, все равно кто-то способен извлечь правду.

– Кто-то, но не вы?

– Похоже, так. В конце концов, я только любитель.

Сэр Джон аккуратно поместил сигарету точно на край пепельницы.

– На самом деле у меня такое чувство, что вам и начинать не стоило. Взбаламутили воду для эксперта…

Это был очевидный выговор, и Гримстер выслушал его молча.

– Полагаю, глубоким эмоциональным и физическим отношениям можно найти замену. Опытный практик, если обычные методы не дали результата, мог бы применить наркотики. Алкогольное и наркотическое опьянение – форма гипноза?

– Предположительно. Хотя я считал, что опьянение – потеря контроля над собой, а не добровольная передача управления другому.

Сэр Джон медленно поднял бровь – не на Гримстера, не на Коппельстоуна, а на весь мир вообще. Словно хотел показать, что все это несущественно. Он обратился к Коппельстоуну:

– Есть специалист на примете?

Коппельстоун двинул грузным телом в кресле, тоскуя, что графин с портвейном остался вне его досягаемости, и ответил:

– Своих нет. А стоит открыть шлюзы, мисс Стивенс может вылить море не подлежащей огласке информации.

– Очень живописно. Еще один пробел в деятельности Департамента. Почему мы ждем, когда появится нужда, чтобы начать искать специалиста, которого потом придется чистить и скоблить? Необходимо иметь в списке психиатра-консультанта, который понимает в клиническом гипнозе… Когда завтра вернетесь в Лондон, начните поиски. Может, кто-то есть в других отделах – не придется возиться с зачисткой, – но лучше бы у нас был свой. И еще – чтобы у него не было связей в Европе. Возиться с поляком или венгром слишком долго, а я хочу, чтобы дело завершилось быстро.

– Слушаюсь, – ответил Коппельстоун покорным голосом.

Гримстер вмешался:

– Значит, придется еще какое-то время держать мисс Стивенс тут. Она не обрадуется…

Сэр Джон ответил коротко:

– Развлекайте ее. Она – ваша проблема. Но я хочу, чтобы вы четко поняли: больше никаких гипнотических экспериментов. Мы найдем специалиста, хотя наверняка все это пустая трата времени. – Сэр Джон взглянул на Коппельстоуна: – Разыщите Крэнстона и распорядитесь, чтобы подготовил машину.

Коппельстоун удалился.

Сэр Джон аккуратно погладил грань на хрустальном горлышке графина с портвейном и помедлил, задержал пальцы, словно контакт был для него жизненно важен. Гримстер уже понял, что его пока не отпустят. Хотя они встречались нечасто, он чувствовал сэра Джона инстинктом, на уровне интуиции. Ощущал негасимую амбицию, собственную значимость, холодно носимую словно несминаемый костюм, тихий садизм, демонстрирующий работу уединенного и невероятно сложного ума. У сэра Джона почти не было мыслей простых, искренних, великодушных и щедрых. В противном случае он уже погиб бы или ушел в отставку задолго до того, как достиг нынешней должности, – тот особый мир, в котором он жил, отверг бы его как чужеродное тело. Выговор, приказ не работать больше над Лили (а могла быть благодарность и указание продолжать) – все это недостойные внимания мелочи. Гримстер понял, что с уходом Коппельстоуна сэр Джон получил нужную свободу, чтобы перейти к главному делу:

– Гаррисон все еще в Барнстейпле, как я понимаю?

– Насколько мне известно.

Сэр Джон шевельнулся в кресле.

– Я часто спорил сам с собой: должен ли я сам вам сообщить… Даже сейчас я не уверен, правильно ли поступаю. Собственно, я не стал бы этого делать, если бы не относился к вам с крайним вниманием, Гримстер. Вы ведь знаете, что Департамент не оставляет места для недосказнностей?

– Разумеется, сэр Джон.

– Я хочу поговорить с вами о мисс Тринберг.

– Слушаю, сэр Джон. – Гримстер лишь слегка удивился, что сэр Джон столько тянул с этим разговором; впрочем, ему нужно было подготовиться.

– Насколько я вас знаю, вы полагали, что из политических соображений Департамент… так сказать, предпринял кое-какие меры.

– Да, я рассматривал такую возможность. Как и любой в моем положении.

– Совершенно верно. И Гаррисон, разумеется, эту тему развивал. Ну еще бы! Сумей он вас переманить, заработал бы очко в свою пользу. А мы должны были просчитать возможность, что вы готовы переметнуться, повернуть против нас. Не думаю, что вас это удивляет.

– Нисколько, сэр Джон.

– Хорошо. И сейчас я скажу кое-что – из уважения к вам, вашим способностям и потенциалу. Полагаю, вы догадывались, что я намеревался предложить вас на должность главы Департамента, когда уйду в отставку через несколько лет?

– Вы очень добры, сэр Джон.

– Увы, в нынешних обстоятельствах это невозможно. Пока у вас остается хоть малейшее сомнение в том, что мисс Тринберг погибла случайно, представьте, какую опасность вы для нас представляете. Скажу прямо, мы рассматривали возможность кардинального устранения этой опасности. Уверен, и это вас не удивляет.

– Не удивляет, сэр Джон. – Гримстер улыбнулся. – Честно говоря, я допускал, что вы уже приняли решение.

– Вы слишком хороши, чтобы терять вас на основе пустых догадок. Но что мне остается? Только разъяснить все раз и навсегда. Смерть мисс Тинберг – случайность, Департамент тут ни при чем. Я клянусь вам. У меня нет способов убедить вас – только мое слово. Я хочу, чтобы вы поверили мне – не только потому, что это правда, но и из-за моего личного отношения к вам. Я не хочу, чтобы напряженная ситуация между вами и Департаментом развивалась дальше. Я хочу стереть ее. Смерть мисс Тринберг не имеет отношения к Департаменту. Я не спрашиваю, верите вы мне или нет. Я дал вам правду – чтобы защитить вас. Если вы мне поверите, я пойму. Не поверите… что ж, Джонни, это будет глупая трагедия.

Сэр Джон поднялся. В окне было видно, как к подъезду подъехала машина.

Гримстер произнес:

– Спасибо, сэр Джон. Я всегда верил, что Вальда погибла случайно – хотя, конечно, мысли были всякие. Однако теперь сомнений не осталось. Вашего слова мне более чем достаточно.

– Вот и замечательно, Джонни. И еще – строго между нами. Я отменяю свой приказ в отношении мисс Стивенс. Продолжайте работать, как сочтете необходимым, до дальнейших распоряжений. И тогда мы найдем для вас что-нибудь поинтереснее.

Гримстер остался в комнате один. Зачем сэр Джон пошел в открытую, клялся?.. Конечно, Гримстер знал, что Департамент его пометил. Сэру Джону нет никакого смысла говорить об этом вслух… если только правда, что Вальда погибла случайно. Может, он преувеличивал опасность… Опасность никогда не бывает случайной. Случайностей вообще не бывает. Все спланировано. И все же случайности происходят, и тогда трудно их принять…

Гримстер долго сидел, думая о Вальде и сэре Джоне.

Коппельстоун привез отчет по Билли Э. Уильям Прингл в настоящий момент держал зоомагазинчик в Хай-Уайкомб – в основном птицы в клетках и тропические рыбки. Тридцать три года. Мать умерла, отец – вышедший в отставку священник – живет в Линкольншире. Прингл учился в школе Аундл, потом в кембриджском Клэр-колледже. Существенных средств нет, определенной профессии тоже. Зоомагазином владеет меньше чем полгода. До того трудился разнорабочим на строительстве домов и автострад, потом – недолго – помощником учителя в Эссекской начальной школе. Не женат. Судимостей и приводов не имеет. Зообизнес едва позволяет сводить концы с концами.

Гримстеру этот человек был понятен. Отец, видимо, из сил выбивался, чтобы дать сыну образование, а Прингл окончил Кембридж, да так и остался не у дел, перебиваясь случайными заработками. В краткой биографии нашелся только один интересный пункт. Когда умерла мать – пять лет назад, – Прингл унаследовал трастовый фонд: семь тысяч фунтов. Основную часть он вложил в электронную компанию Диллинга; когда компания обанкротилась, Прингл оказался основным кредитором. Как и когда они с Диллингом познакомились, неясно. Причем долг, отметил Гримстер, похоже, совершенно не волновал Диллинга. По своей смерти он оставил около пяти тысяч фунтов наличными, и все отошло Лили. Казалось бы, ему следовало хоть часть оставить Принглу…

Отчет подготовили без разговора с Принглом. Если бы его допросили, возникли бы дополнительные факты. Впрочем, Гримстер сомневался, чтобы новые данные помогли. Прингл явно был закадычным другом Диллинга.

Несмотря на поздний час, Гримстер понес отчет в комнату Коппельстоуна – кое-что обсудить. Сэр Джон поехал в следующий пункт назначения один, Коппельстоун должен был вернуться в Лондон наутро. Но он уже напился и не желал ничего обсуждать.

На столе у локтя Коппельстоуна стояли две бутылки виски – полная и почти пустая. Сам он утопал в кресле, положив ноги на табурет. Он начал пить еще до ужина, продолжил на ужине и после – в своем номере. От спиртного покрасневшее лицо покрылось пятнами, однако речь, хоть и замедлилась, была вполне понятна. Он приветствовал Гримстера, приглашающе махнул рукой на бутылки. Гримстер отказался, тем не менее сел за стол напротив и закурил.

– Маленький Наполеон, – сказал Коппельстоун, – укатил дальше на запад расставлять и тасовать миньонов… Откуда он набирается человечности, чтобы справиться с актом совокупления с женой? Ходят слухи – повторяю, только слухи, – что он души не чает в жене и двоих сыновьях. Увидеть его ласковым – и я готов умереть! – Коппельстоун глотнул виски, покатал жидкость во рту и, поморщившись, проглотил.

– Болеутоляющее?

Коппельстоун взглянул на Гримстера из-под густых бровей и улыбнулся.

– У нас у всех своя боль. – Пародируя сэра Джона, он продолжал: – Подайте машину, Коппельстоун. Гримстер, вы только взбаламутили воду, не трогайте мисс Стивенс. И никаких специалистов с континентальными корнями. Слишком много забот. Господь предполагает, а сэр Джон располагает.

Коппельстоун внезапно улыбнулся.

– А у вас с ней действительно получилось?

– Вы сегодня нагрузились, Копи, – произнес Гримстер. – Что произошло?

– Всегда расследуете, да? Я сегодня не нагрузился; я сегодня перегрузился – и так уже несколько вечеров подряд. Но мои вечера – спасибо разумному распределению обязанностей в Департаменте – пока что принадлежат, слава богу, мне. Расскажите про ваш факирский трюк – сексуальное доминирование, подавление личности… смотришь неотразимым взглядом на жертву – и нет отказа. Только вот дурацкая маленькая пятница… А теперь вам действовать нельзя. Хозяин велел воду больше не мутить.

– Коппи, может, вам хватит? Ступайте в постель.

– А что мне даст постель, кроме ненужных снов? Разве у меня нет торможения – кортикального или, как его, цервикального?

– Вы подготовились.

Коппельстоун кивнул:

– Читаю ваши отчеты… Это – то самое кольцо?

– Да.

– Покажите.

Гримстер протянул тыльную сторону ладони, так что кольцо оказалось на уровне глаз Коппельстоуна. Движение руки, мгновенный блеск кольца и вид чуть дрогнувшего пьяного лица Коппельстоуна зародили фантастическую надежду. Впрочем, сразу пришла мысль, что ничего не сработает, да и не может сработать с этим человеком; хотя, обнаружив свою власть над Лили, Гримстер часто в мыслях воображал себе всякое – ведь что бы он ни делал, что бы ни говорил, все подчинялось одной страсти: желанию знать на сто процентов то, что подспудно жило в нем смутными подозрениями. А теперь Коппельстоун сам прошел подготовительную стадию – и готов был подчиниться.

Гримстер заговорил ровным голосом:

– Она смотрит на кольцо, а я поднимаю его выше уровня глаз и говорю ей следить, не двигая головой, а потом медленно опускаю…

Продолжая говорить, Гримстер медленно опустил кольцо на несколько дюймов ниже уровня глаз Коппельстоуна – тот следил взглядом.

– Прямо вот так? – Рука Коппельстоуна потянулась к стакану виски, но тело оставалось неподвижным.

– Именно. Прямо вот так. Разумеется, самое важное, что человек – пусть и показывает сначала отвращение из некоей, скажем, гордости, – на самом деле желает отключиться. Погрузиться в сон, расслабиться…

Азарта Гримстер не испытывал, чувствовал только хрупкую надежду, что пьяный Коппельстоун может поддаться, что, заглянув обсуждать Прингла, он получил в подарок от удачи такой счастливый случай, какого не добьешься никакими ухищрениями. И слова потекли сами:

– Вы смотрите на кольцо. Одними глазами. Вверх, а потом медленно вниз; вы чувствуете, как веки тяжелеют, тяжелеют; вас клонит в сон… вас манит отдых… забвение. Глубокий, глубокий сон, какого у вас не было прежде…

Коппельстоун вдруг вздрогнул всем телом и пробормотал:

– Полная ерунда… полная… – Речь затихла, когда кольцо снова опустилось вниз; на этот раз его веки тоже опустились, и голова чуть качнулась вперед.

Гримстер дружелюбным, ровным голосом продолжил:

– Каждому иногда хочется сбежать – через выпивку, через сон, через исповедь… Нам с вами это понятно. У нас столько всего, от чего хочется на время облегчить душу…

Гримстер видел, как Коппельстоун погружается в гипнотический сон… проваливается, как Лили. Без оживления, не возбуждаясь сейчас, на пороге правды, с отточенной ясностью мысли, поддерживающей безупречное равновесие сочиняемого на ходу плана, Гримстер произносил слова легко и монотонно:

– Вы засыпаете, засыпаете. Теперь вас ничто не беспокоит. Вы слышите меня, Коппельстоун? Хотя вы и спите, вы слышите меня, да?

Коппельстоун коротко вздохнул и ответил:

– Да, я слышу вас.

– Хорошо. Очень хорошо. Потому что вы многое хотите мне рассказать. Многое, что накопилось у вас внутри и от чего следует избавиться. Так? – Гримстер осторожно забрал из руки Коппельстоуна стакан с виски и поставил на поднос. Затем поднес ладонь к наклоненной голове Коппельстоуна и мягко двинул ее к спинке кресла. – Правда, так лучше? Гораздо лучше?

– Да, так лучше.

– Тогда просто расслабьтесь и чувствуйте себя уютно. Это лучший сон в вашей жизни, и, когда вы проснетесь, вы забудете, что он связан со мной или кольцом. Вы забудете все, кроме того, что я пришел поговорить и выпить, а вы заснули в кресле, а когда проснулись, я уже ушел. Это понятно, Коппи?

Коппельстоун отвечал без задержки, ровным голосом – так обычно говорила Лили, бесцветно, механично:

– Да, понятно.

– Не будем спешить. Сначала убедимся, что вы действительно готовы мне помочь. Вытяните перед собой правую руку. – Гримстер слишком часто обжигался на службе, чтобы сразу не сообразить: то, что выглядит, словно невиданная удача, может оказаться домашней заготовкой, и Коппельстоун, то ли из своих соображений, то ли по указке из Департамента, лишь изображает гипнотический ступор. Хотя Гримстер не делал прежде такого, подробные указания из книги Вольгеши отпечатались в памяти.

– Поверните ладонь вверх, Коппи. – Коппельстоун повернул ладонь вверх. При желании он мог симулировать опьянение, в состоянии опьянения мог действовать, если таков был его план, но даже Коппельстоун не мог фальсифицировать гипнотическую каталепсию. – Теперь, когда я скомандую, попытайтесь опустить руку – и увидите, что не сможете. Ваша рука застынет. Вы не в силах ею пошевелить. Вам понятно?

– Да.

– Хорошо. Опустите руку.

Рука Коппельстоуна осталась вытянутой. По всему телу пробежала мышечная дрожь. Потом Коппельстоун сказал, почти с грустью:

– Я не могу.

– Ничего страшного. – Гримстер взял со стола круглый поднос со стеклянным кувшином воды, двумя бутылками виски и стаканами. – Держите поднос на ладони. Вы легко это сделаете. Вы не уроните его.

Гримстер поставил поднос на ладонь Коппельстоуна.

– Вот. Вы легко его держите. Поднос тяжелый, но вам легко его держать?

– Да. Легко.

– Ваша рука крепка, она не сгибается, так?

– Да.

– Вы не можете ею двинуть?

– Нет.

– И не сможете, пока я не скомандую. Вы понимаете?

– Да.

– Хорошо. Теперь попробуйте опустить руку.

Гристер внимательно следил за Коппельстоуном. Рука неподвижна, мышцы даже не дрожат, но на мгновение дрогнула левая щека, отражая мощное усилие.

– Не могу, – сказал Коппельстоун.

– Хорошо. Больше не пытайтесь. Просто держите так.

Даже сейчас Коппельстоун еще мог его обманывать – ему достало бы сил легко удерживать поднос. Но через несколько минут… Гримстер собирался проверить. Видит бог, он вдосталь навидался, как Департамент выдает фальшь за правду. Насколько знал Гримстер, Коппельстоун вовсе не из психопассивных, как Лили. Умный, циничный от природы, осторожный – он из тех, кто поддастся гипнозу в последнюю очередь. Из тех, кто должен страстно захотеть, прежде чем согласится отдать контроль в чужие руки.

Гримстер сказал:

– У вас очень хорошо получается. Вы делаете это, потому что доверяете мне, потому что хотите мне помочь. Верно?

– Да, верно.

– Вы хотите помочь мне.

– Да, я хочу помочь вам.

– Кто я?

– Вы Гримстер.

– Правильно. Я Гримстер. А вы Коппельстоун, мой друг. Сейчас я задам вам несколько вопросов и хочу, чтобы вы ответили. Вы ведь не против?

– Нет.

– Хорошо. И учтите, когда вы проснетесь, вы ничего не вспомните. Скажите, у вас есть связь с Гаррисоном?

– Да, – незамедлительно ответил Коппельстоун.

– Через Департамент или ваша личная?

– Моя личная.

– И как давно?

– Около месяца.

– Как вы думаете: сэр Джон знает?

– Нет.

– Зачем вы на это пошли?

– Трудно сказать. Думаю… мне показалось, что я нашел выход.

– Выход откуда?

– Отовсюду.

– Вы передавали Гаррисону информацию о мисс Стивенсон?

– Да.

– Как давно?

– Последние две недели.

– На кого работает Гаррисон?

– Не знаю.

– А как думаете?

– На американцев. Или на русских. Или, возможно, на частный консорциум, который устроит торги.

– Что предлагал продать Диллинг?

– Там много технических подробностей.

– Расскажите в общих чертах.

– Это новая разработка для военных целей, на основе лазера.

– Он умер, не успев раскрыть технические детали?

– Да.

Гримстер снял тяжелый поднос с ладони Коппельстоуна и поставил на стол. Теперь не осталось сомнений, что Коппельстоун действительно под гипнозом.

– Очень хорошо, можете опустить руку.

Рука Коппельстоуна повисла вдоль тела. Он был целиком во власти Гримстера, но Гримстер, хотя желал узнать одну-единственную вещь, понимал, что ради собственной безопасности и ради профессионального удовлетворения должен исследовать и сопутствующую информацию. Как в случае с Лили, он не торопился с подробностями потерянной пятницы, так и сейчас Гримстер сдержался и не начал немедленно спрашивать о Вальде, о правдивости заявления сэра Джона. Коппельстоун лежал в кресле – громадный живой кладезь информации, готовый к употреблению.

– То, что спрятал Диллинг, – это научные документы? Подробное описание его изобретения?

– Так он говорил.

– Почему он их спрятал – не доверял вам и сэру Джону?

– Именно.

– Если бы вы могли их украсть, то так и поступили бы.

– Естественно. И мы пытались. Это сэкономило бы нам кучу денег. Зачем же еще нужен Департамент? Шантаж, воровство, убийство…

– Хорошо, Коппи. Не спешите. Что должна получить мисс Стивенс, если бумаги найдутся? Это ведь ее собственность?

– Да, это ее собственность.

– Как сэр Джон намерен поступить?

– Как только мы получим бумаги, ей конец.

– Несчастный случай? – Гримстер нисколько не удивился. Эта мысль таилась в глубине мозга с самого начала операции, потому что он знал сэра Джона и его пристрастие к экономии, знал его кредо – платить, только когда вынудят.

– Да.

– Такое ведь несложно устроить, правда?

– Правда.

– Вы и сэр Джон и раньше такое устраивали, причем много раз, да?

– Да.

– Хорошо. Теперь не пугайтесь следующего вопроса. Мы друзья, мы знакомы давным-давно. Мне просто нужно знать правду. Я не расстроюсь, и вы не расстраивайтесь, когда будете отвечать. Сэр Джон подстроил несчастный случай для Вальды Тринберг?

– Да.

– Изобразили автокатастрофу?

– Да.

– Как?

– Наши люди спихнули ее машину с дороги в обрыв.

Гримстер без удивления узнал, что всего несколько часов назад сэр Джон солгал ему о смерти Вальды. Сэр Джон пошел бы на любую уловку, лишь бы решить ситуацию в свою пользу. Сэр Джон убил Вальду… Гримстер словно видел ее за рулем, видел серпантин дороги к далекому озеру внизу, видел мелькнувшую сзади машину – эту машину не найдут никогда, – удар и медленное кувыркание по трехсотфутовой крутизне. Спокойно продолжая говорить, Гримстер подумал, что если узнает имя исполнителя, то убьет его, а если не узнает, то убьет сэра Джона. Нет, сэра Джона он убьет в любом случае.

– А кто был исполнителем?

Коппельстоун ответил ровным голосом справочной службы:

– Не знаю. Сэр Джон выписал кого-то из европейского отделения. Думаю, он уже мертв.

Или его не отыскать, подумал Гримстер. Не важно. Сэр Джон умрет.

– Сэр Джон решил, что если мы поженимся, то возникнет постоянная угроза секретности? Что я не смогу таить от нее правду?

– Да.

– Но другие женятся. Почему он был настолько против моего брака?

– Потому что вы особенный.

– В каком смысле?

– Полагаю, он предназначал вас на свое место. Он не хотел, чтобы вы отвлекались, чтобы делили свою жизнь с кем-то, помимо Департамента.

– И он не думал, что ошибся?

– Да. Сейчас он признает это.

– Только признает? И никаких сожалений?

– Он сожалеет, что сделал вас источником риска.

Следующий вопрос возник сам собой:

– И что он теперь намерен делать?

– Организовать еще один несчастный случай, когда вы завершите работу.

Коппельстоун чуть дернулся, словно в ответ на смятение духа.

– Достаточно, – сказал Гримстер. – Вы устали, очень устали, и вы глубоко спите. Спите дальше. Вы же хотите этого – крепко крепко спать?

– Да.

– Хорошо. Вы проспите полчаса. Потом, не просыпаясь, пойдете в спальню, разденетесь и ляжете в постель; и будете спать до утра. Вы поняли?

– Да.

– А когда проснетесь, вы не будете помнить ничего из того, что было и что вы мне говорили. Ничего. Это понятно?

– Да.

– Утром вы будете помнить только, что напились, что я посидел с вами немного, а когда ушел, вы отправились спать. А теперь спите, спите глубоко, а когда придет время, отправляйтесь в постель.

Голова Коппельстоуна чуть склонилась вбок. Гримстер налил себе виски и обхватил стакан ладонями. Как ни заняты были мысли, как ни рвались сдерживаемые чувства, всем привычно командовал приоритет безопасности. Коппельстоун не дурак. Проснувшись утром и ничего не помня, при малейшем намеке он начнет подозревать, что произошло. Именно поэтому важно, чтобы на подносе остались два использованных стакана, а в пепельнице – хотя бы пара сигарных окурков. Они сидели и пили, потом Коппельстоуна сморил сон, тогда Гримстер и ушел.

Гримстер посмотрел на часы – полночь только что миновала. Он сидел, спокойно наблюдая за спящим Коппельстоуном. Требовалось о многом подумать, многое сделать, но в этот полуночный час было приятно от всего отключиться. Гримстер сидел, пил и курил. Через полчаса Коппельстоун в кресле напротив пошевелился, не открывая глаз, встал и, чуть пошатываясь, двинулся к двери своей спальни. Войдя, он оставил дверь полуоткрытой. Было слышно, как щелкнул выключатель, как раздевается Коппельстоун, уронив на пол ботинки, и чуть позже – как падает в постель тело.

Гримстер подошел к двери спальни. Люстра на потолке горела. Коппельстоун с голым торсом лежал на кровати, наполовину прикрытый одеялом, и тихонько храпел.

Гримстер вышел, оставив свет включенным, а дверь – полуоткрытой. У стола он остановился и погасил сигару в пепельнице. Потом отправился в свой номер.

Было около часа ночи. Гримстер зашел в спальню и начал раздеваться. Ходя из спальни в ванную, он уловил легкий аромат в воздухе и без особого интереса или удивления узнал этот аромат – не так давно здесь была Лили. Однако мимолетная мысль о ней была сродни колыханию листьев на ветру над шоссе, а Гримстер видел, как машина пробивает грубые деревянные ограждения, клюет носом и начинает долгое медленное кувыркание вниз, по гранитным склонам, поросшим вереском.

Глава 10

Ему не спалось. Он лежал в постели, смотрел в окно с незадернутыми шторами на медленное кружение звезд и слушал, как то и дело кричала неясыть, охотясь в аллее стриженых тисов вокруг теннисного корта. Гримстер ни о чем особенно не думал, его устраивало замороженное состояние тела и души. Сейчас не хотелось ни думать, ни действовать. Все впереди. Гримстер узнал то, о чем и так догадывался. И не испытывал ни удивления, ни гнева, ни горя.

Он лежал и смотрел в ночное, сияющее перламутром прозрачное небо; затем поднялся, натянул свитер и старые штаны и пошел вниз. Дежурный у двери поднял заспанные глаза и кивнул.

Гримстер ехал по дороге, мимо фермы, к воротам, выходящим к темному лесу над Скальным прудом. Светлело. Покинув ночные гнездовища, мелкими группами летели в поля грачи. Вяхирь, заметив Гримстера, снялся с высокой сосны, всплеснул крыльями и ушел по быстрой кривой в набирающем силу утреннем бризе.

Гримстер открыл багажник, вытащил сапоги и начал собирать удочку – старого «Папу» Харди. Прекрасное, манящее удилище. Если умело обращаться, удержит двадцатифунтового лосося в быстрой воде. Спустившись по мертвой листве, сосновым иголкам и мху, Гримстер шагнул в реку и перешел ее вброд – вода добиралась почти до края сапог, – затем прошел вверх по течению, продираясь через тяжелую от росы траву. Ниже по течению зимородок студил свою пламенеющую грудку в брызгах над каменистым устьем. За полями по правую руку таилась в тумане железнодорожная насыпь. Проходя мимо рыбацкого домика, Гримстер заметил, как на свету заблестела капельками тумана паутина под скатом крыши. Он вообще все замечал и осознавал, но это было осознание без боли, без удовольствия, без цели. Он просто тратил время и силы, пока не настанет момент действия.

Цапля, рыбачившая в горловине пруда, скользнула в воздух и, лениво взмахивая крыльями, понеслась над лугом, серая в сером тумане. Гримстер вошел в воду там, где стояла цапля, чувствуя, как холод пробирается через резину сапог. На другом берегу под большими дубами гранитные валуны поросли папоротником и мхом; утренний туман собрался на них большими каплями. Ниже, в холодной глубине, чувствовал Гримстер, ходит рыба. Достав из кармана потрепанную жестяную коробку, он выбрал муху – маленького серебристого Дасти Миллера, которого изготовил своими руками. Утренний бриз усилился, и на поверхности воды появилась легкая рябь. Гримстер знал этот пруд и в половодье, и в сушь и видел не темную беспокойную поверхность, а дно пруда – каждую горку гальки, каждый нарост камня, каждый валун. Им овладело острейшее ощущение жизни. Пруд, леска, муха… Мельчайшие детали встали живо и редко, словно все тело покрылось глазами, словно в пальцах проснулось какое-то новое чувство.

Гримстер порядком прошел и уже почти напротив рыбацкого домика услышал и увидел Гаррисона. Тот вышел из-за угла домика – его тяжелые шаги были ясно слышны над постоянным гулом реки. Гаррисон стоял на берегу в грязном старом дождевике, в мокрых от росы резиновых сапогах и старой твидовой шляпе с загнутыми вверх полями. Большое красное лицо, на широком тяжелом подбородке пробивается темная двухдневная щетина. В левой руке – сигарета, в правой – пистолет. Гримстер разглядел все в одно мгновение и вновь устремил взгляд на воду, машинально ведя удилище и леску, чтобы муха двигалась поперек течения.

– Доброе утро, Джонни.

Гримстер, не поворачиваясь, кивнул. Он не испытывал страха, хотя знал, что Гаррисон пришел его убивать. Но столь же твердо он знал, что Гаррисон не сможет его убить. Нет. Не сегодня.

– У тебя что? – поинтересовался Гаррисон.

Впервые Гримстер заговорил:

– Дасти Миллер.

Гаррисон затянулся сигаретой, потом затушил ее и отбросил.

– Будь я сентиментален, я бы сказал, что место, время и занятие выбраны удачно. Лично я предпочел бы в постели. Апоплексический удар после оргазма.

Губы Гримстера тронула улыбка. Гаррисон, пришедший убивать, возвращал его к жизни.

– Как ты узнал, что я буду здесь?

Гаррисон хихикнул:

– Однажды утром ты должен был появиться. Я прихожу третий раз.

– И каждый раз с пистолетом? – Гримстер остановился и закинул муху в то же место, чуть удлинив леску.

– И каждый раз с пистолетом. Таков приказ. Ничего личного.

– Что же ты от меня хочешь?

– Какая разница? Неужели любопытство не дает покоя даже за минуту до смерти?

– Я тебя просто не узнаю.

– Прости, Джонни, раннее утро делает меня напыщенным.

Не из страха, не из желания потянуть время, а просто благодаря начавшей теплиться жизни, решив изобразить слабость, он сказал с фальшивой искренностью:

– Теперь я готов к сделке.

– Вальда?

Поверхность воды чуть колыхнулась и снова затихла. Рыба прошла рядом с мухой. Гримстер мягко повел муху, надеясь вернуть рыбу или привлечь другую.

– Что ж, любопытно, но теперь не имеет значения, – сказал Гаррисон и продолжил другим тоном: – Берут потихоньку.

Гримстер снова забросил.

– Так ты пришел меня убить.

– Среди прочего – да.

Большего Гаррисон не скажет, это понятно. Но и сказанного, пусть и мало, вполне достаточно.

Гримстер холодно произнес:

– Тебе лучше не тянуть. – Интересно, хватит ли Гаррисону силы воли. Они своего рода братья; братья могут убивать друг друга, но должен быть какой-то извинительный, искупительный ритуал.

Гаррисон сказал:

– Надеюсь, сейчас клюнет. Чтобы что-то начать, нужно что-то завершить.

Леска на воде выпрямилась. Гримстер не дернул резко, не потянул, а легонько проверил; рыба аккуратно взяла муху в рот. Несколько секунд – и он поведет удилище вбок, чтобы загнать крючок поглубже, если лосось еще сам надежно не сидит. Гримстер знал, что за его спиной Гаррисон видит леску, следит за ее натяжением. В подтверждение откуда-то слева Гаррисон – мелькнув в углу глаза – сказал:

– Есть, Джонни. Прими прощальный подарок: я позволю его вытащить. Я должен тебе больше, но это все, что могу.

Гримстер, крепко держа удилище под углом, ощущал вес рыбы и ее сопротивление. Выбрав слабину лески, он чувствовал, что крючок уцепился намертво. Несколько мгновений лосось вовсе не шевелился.

– Вытащи его, Джонни. Мой прощальный подарочек. Судьба сегодня в игривом настроении.

Лосось внезапно дернул и помчался вверх по пруду; леска запела от напряжения, пока Гримстер медленно ее стравливал. В горловине пруда рыба прыгнула – внезапная серебряная вспышка, ослепительная на фоне темных камней и папоротников под деревьями – и боком упала в воду, подняв тучу брызг. Не теряя контакта, Гримстер быстро выбирал леску; лосось повернул и помчался вниз, стремясь в глубину и к устью.

Стоя на отмели под низким травяным берегом, Гримстер продолжал удерживать рыбу и сдвигался, чтобы оказаться ниже ее, так, чтобы лосось не смог прорваться в быстрой воде устья. Гаррисон сейчас стоял выше по течению и чуть сзади:

– Классная рыбеха, фунтов пятнадцать. Не тяни, Джонни, сегодня у меня еще много дел.

Рыба снова прыгнула, а потом пошла вглубь; сила и страсть гнева рыбы отдавались в руках и плечах Гримстера частым пульсом. У него мелькнула мысль ослабить хватку, дать рыбе пойти ниже и двинуться следом за ней. Гаррисон дал обещание – прощальный подарочек – и сдержит слово. Нужно только выйти на широкий поток, бросить удилище, проплыть и выбраться на дальний берег. Шансы, что удастся, – пятьдесят на пятьдесят. Однако Гримстер двинулся вверх, продолжая выбирать леску, снова ведя рыбу к отмели.

Лосось внезапно развернулся к берегу. Леска щелкнула и опять пошла с катушки. У камней рыба прыгнула, и Гримстер чуть опустил конец удилища, чтобы избежать рывка. Через несколько секунд он понял, что это была последняя вспышка сил.

Совсем рядом голос Гаррисона произнес:

– Выдыхается. Но не верь ему, он большой мальчик.

Лосось еще пару раз пытался улизнуть, однако теперь Гримстер понимал, что раз крючок зацепился, то он хозяин; это сознание грело его. Он жив и знает свою силу, и он уже жалел Гаррисона. Неясно только одно: убить Гаррисона или отпустить его. Ему приходилось раньше убивать – по приказу, и никаких чувств он при этом не испытывал. Но сейчас тепло внутри его требовало настоящего убийства; нужно подождать и разобраться, распространяется ли карт-бланш, полученный вчера вечером, и на Гаррисона – а ведь тот уже давно уложил бы Гримстера, если бы рыба не цапнула Дасти Миллера, вспомнив, как в молодости в той же реке хватала с каменистого дна личинок.

Футах в двенадцати от Гримстера лосось, теряя силы, снова всплыл. Гримстер вошел в воду и удерживал рыбу, подняв удилище. Лосось оказался на футовой глубине – широкая узорная темная спина, серебряные бока. Муха накрепко застряла в ножницах челюстей, крючок застрял под челюстью. Гримстер подтащил лосося к берегу; на мелководье тот еще пару раз дернулся.

Над головой Гаррисон сказал:

– Отличная работа, Джонни. Разве можно придумать прощание лучше?

Отведя удилище в сторону, Гримстер удерживал в левой руке свободную леску, готовый отпустить ее, если вдруг рыба соберется с силами и попробует улизнуть; носком правой ноги он откинул рыбу на сухую прибрежную гальку. Сачка или багра не было, и пришлось поднимать лосося за хвост; тяжелое тело дергалось и изгибалось. Гримстер поднял рыбу – показать Гаррисону. Гаррисон стоял чуть сбоку и в двух футах выше, за его спиной виднелся рыбацкий домик, рядом с которым на крышке сундука стояла пустая бутылка из-под виски; сам рыбацкий домик был сделан из вагона Большой западной железной дороги. Картина во всех подробностях отпечаталась в памяти Гримстера. Впервые он заговорил с Гаррисоном, не обращая внимания на направленный на него пистолет:

– Ты не прав. Все двадцать фунтов. В реке недавно, но морских личинок нет. Помнишь твоего первого в Блэкуотере и как мы подрались?

Гаррисон кивнул. Его правая рука двинулась на полдюйма вниз и на три – вбок, чтобы рыба, которую держал Гримстер, не закрывала его тело, и Гримстер понял, что Гаррисон выстрелит в ближайшие пять секунд, выстрелит, не говоря больше ни слова. Зная это и зная, что не умрет – не сегодня! – Гримстер внезапно распрямил согнутую руку, в которой удерживал лосося, и швырнул рыбу в Гаррисона, выпустив из левой руки удилище и леску.

Гаррисон выстрелил, когда лосось пестрой вспышкой сверкнул в воздухе между ними. Гримстер ощутил, как у щеки пролетела пуля, потом он понял, что она прошла через толстое тело лосося, пробив позвоночник под спинным плавником, и, по счастью, чуть отклонилась. Рыба ударила Гаррисона в грудь, повалила его, и следующая пуля ушла в небо.

Гримстер прыгнул на высокий берег и ногой выбил пистолет из руки Гаррисона, пока тот падал на спину. Гаррисон перекатился на бок, и Гримстер ударил снова – в дряблый живот. На мокрой траве лосось внезапно изогнулся, дернулся и затих – только громадный хвост дрожал.

Гримстер подобрал пистолет, чувствуя тепло удовлетворения и новую свободу духа. Теперь Вальда действительно мертва. Осталось только погребение и разборки с имуществом. Впервые за много лет Гримстер стал собой, а не призраком в мире живых.

Гаррисон застонал и медленно сел. Он подобрал шляпу, слетевшую с его головы, и надел ее. Затем сплюнул, зарычал, тяжело дыша, и наконец произнес:

– Господи…

Гримстер наставил на него пистолет.

– Встань и повернись спиной.

Медленно, без вопросов, Гаррисон повиновался. Гримстер подошел ближе и обыскал его, ощупав карманы и похлопав по дождевику. Потом, все еще упирая пистолет в спину Гаррисона, сказал:

– А теперь сделай еще одолжение и объясни, почему тебе приказали меня убить – среди прочего.

По-прежнему тяжело дыша, Гаррисон тихо произнес:

– Джонни, ты же знаешь, что я не могу.

– Иначе я тебя убью. Избавиться от трупа не проблема.

– Тогда валяй. Я ведь собирался тебя убить. – Легкомыслие уступило место искренности. – Черт, если бы ты ударил на шесть дюймов ниже, попал бы по причиндалам и огорчил бы на всю жизнь.

– Среди прочего, – добавил Гримстер.

– Нет, Джонни, такое не для тебя – и не для меня. Ну, собрался – делай. Я дал тебе поймать лосося; сигаретку заслужил?

Гримстер сделал шаг назад, Гаррисон не спеша повернулся и достал из кармана сигареты и спички. Он прикурил, посмотрел на лежащего лосося, на торчащий из пасти крючок, на удилище, лежащее на берегу, и сказал:

– Старый добрый «Папа». В лучших семьях передается от отца к сыну. Значит, про Вальду – правда?

– Ты и сам это знал.

– Только догадывался. А ты, выходит, получил доказательства. – Гаррисон пожал плечами и чуть отодвинулся. – Так чего мне тебя бояться? Я бы убил тебя, но тебе я не нужен. Ты хочешь все сделать чисто и красиво, тебе нужен только один… причем не я. Да, Джонни, ты убийца, но у тебя главное – сантименты.

Гаррисон поднырнул под нависшую ветку боярышника у рыбацкого домика и пошел, не ища тропинки, по высокой траве, оставляя примятый след. Гримстер глядел, как Гаррисон идет к далекой железной дороге, перелезает через белую калитку – всегда закрытую, чтобы не пускать скот на полотно, – и исчезает за насыпью. И не было у Гримстера никаких чувств. Совсем никаких. Он повернулся, швырнул пистолет в реку и принялся собирать удилище. Свернутый жгутом носовой платок он продел через жабры и рот рыбы – чтобы можно было нести, и, перейдя реку вброд, побрел через лес к машине.

Сидя в машине, Гримстер снял с пальца кольцо с зарянкой. Никто не стал бы его убивать только ради убийства, даже люди Гаррисона. Гаррисон намеревался его убить, чтобы что-то взять. Среди прочего… Теперь он пожалеет об этом.

Гримстер начал внимательно изучать перстень.

Коппельстоун завтракал внизу, о вчерашнем говорил только малюсенький порез на подбородке. Анджела Пилч и Лили по утрам не спускались, предпочитая завтракать в своих комнатах. Крэнстон был в своем кабинете.

Гримстер заметил:

– Вы сегодня должны чувствовать себя ужасно.

– Я каждое утро должен, – улыбнулся Коппельстоун, – но не чувствую. Извините, что я вас покинул, – отвык от компании. Что, поймали утром рыбу?

– Двадцать фунтов, отличная добыча. Спасибо Гаррисону.

– Гаррисону?

Не называя имени Вальды, Гримстер пересказал все, что случилось, и добавил:

– Зачем Гаррисон хотел меня убить?

– Понятия не имею. Разобраться с ним?

– Пусть решает сэр Джон. А я знаю, что он может попытаться снова. Так что буду готов. – Гримстер откинулся в кресле и поиграл кофейной ложечкой. – Беда Департамента в том, что там усложняется простое и очевидное.

– Департамент – власть сама по себе. Сатанинская, хотя сам сэр Джон считает себя Папой. Цель оправдывает средства, все грехи отпускаются, а премьер-министр и весь кабинет на Даунинг-стрит с ума сошли бы, если бы знали, что там творится. Разумеется, они не знают и знать не хотят. Мы – департамент грязных средств: средств экономить деньги, обманывать работящих и талантливых, холить и лелеять легендарное чудовище, которое мы зовем национальной безопасностью. Департамент мог сыграть с Диллингом честно – исследовать изобретение и дать хорошую цену. И тогда мы с вами не сидели бы тут, а сэр Джон довольствовался бы ролью мирового судьи в масштабах страны и свой садизм применял бы к нарушителям дорожного движения и к случайным педофилам. Беда с государственными учреждениями, особенно связанными с обороной и безопасностью, в том, что они становятся автономными, обожествляют себя и отдаляются от жизни, которую знает человек с улицы. Да вы и сами понимаете.

– Иногда полезно снова услышать. В этом году сэр Джон, как обычно, проведет здесь две недели?

– Да. В следующем месяце. А что?

– Просто, когда разберемся с делом Диллинга, я с удовольствием здесь недельку порыбачил бы. Не хотелось бы с ним пересечься.

Гримстер сидел спокойный и расслабленный – не новый человек, но словно воспрянувший, сбросивший давний груз. Сначала следовало кое-что сделать, но впереди манило удовольствие – он знал, что убьет сэра Джона. Все сложилось, правда о Вальде вышла наружу. Умственным взором он уже выбрал место, время и способ. Мысли об этом были на удивление невинны и приятны – как ожидание рождественского утра и обещанных подарков. Мать всегда радовала его подарками.

После завтрака Гримстер поднялся в номер Лили. Девушка, сидя у окна, читала «Дейли мейл». Она улыбнулась и пожелала доброго утра, потом сказала:

– Вчера приезжал ваш босс?

– Коротко говоря, да.

– Он не хотел увидеться со мной?

– Нет. Вы разочарованы?

– Хотя бы из вежливости…

– Согласен.

Лили быстро взглянула на Гримстера и спросила:

– А что случилось с вами?

– Ничего.

– Нет, случилось. Джонни, у вас улыбка до ушей. Мне нравится. Только почему – никто не сказал ничего смешного. Или вы получили приятный сюрприз?

– Нет. Скорее, пропустил.

– Да? А что?

– Вы вчера вечером приходили в мою комнату?

– Джонни! – Лили вспыхнула и отвернулась.

– Не приходили?

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете? – Лили снова повернулась лицом. – А если бы пришла, вы возражали бы?

Гримстер уже знал ее; только серьезная причина могла подвигнуть Лили на действия. Очевидно, сейчас эту причину она с ним обсуждать не будет. Снова нужно ждать.

– Нет, не возражал бы.

– Джонни! – Лили засмеялась, высоко и принужденно, скрывая смущение, скрывая что-то еще, какой-то план, от которого, понимал Гримстер, она не отступит. – Что же с вами случилось?

– Не знаю. Просто провел прекрасное утро и поймал рыбу.

– Вы поймали что-то другое – больше, чем рыбу. Что-то, что вас согрело. Думаете, женщина этого не заметит? Я вижу, что с вами мне нужно отныне быть осторожнее. – Лили посмотрела ему в лицо чуть нахмурившись. – Я знаю, что это.

– Да?

– Вы приняли какое-то решение?

– Возможно.

С проницательностью, не удивившей Гримстера, она продолжала:

– О чем-то в прошлом? О жизни… то есть что она должна продолжаться?

Гримстер протянул руку, почти коснувшись ее плеча, и спросил:

– Вы верите мне?

– Вы знаете, что да.

– Так, как верили Гарри?

– Что вы имеете в виду? – Лили действительно была озадачена. – Вы сегодня утром в игривом настроении?

– Вот что я имею в виду: если я попрошу вас что-то сделать – ну, конечно, не прыгнуть с обрыва, – потому что это для вашего блага, вы сделаете, не задавая вопросов?

Лили чуть помедлила:

– Да, думаю, да. Но я не понимаю, Джонни. Что вдруг вам в голову взбрело?

– Я пока и сам не уверен. У меня какое-то чувство… Я только хочу знать, что вы со мной.

– Ну, конечно, с вами. Что-то не так?

Гримстер улыбнулся, уже не профессиональной улыбкой. Лили ему нравилась, и он хотел ей помочь. Более того, теперь Гримстер хотел дать Лили все то, что обещал Диллинг. Он хотел найти то, что спрятал Диллинг, и завершить сделку за мертвого. Но только не на условиях Департамента. Холодный расчет сэра Джона должен был предать энергию, красоту и простоту Лили забвению. А она должна жить, тучнеть, выйти замуж; ее должен возделывать в постели благодарный мужчина; она должна рожать детей, давать им подзатыльники за шалости, любить и пестовать их; должна получить деньги, которые дал бы ей Диллинг, быть щедрой или расточительной; должна прожить все то время, какое отмерит ей Господь. Господь, а не сэр Джон Мэзерфилд. Теперь Гримстер действительно ощущал тепло и терпение, каких прежде и не знал. С сэром Джоном торопиться не нужно. Он никуда не денется, подождет. Сначала необходимо обеспечить Лили то, что намеревался дать ей Диллинг. Это Гримстер обязан сделать, это его долг – ведь если бы Диллинг не умер, если бы Лили не оказалась здесь, он не узнал бы правду о Вальде. Гарантировать Лили безопасность и счастье – долг чести, и только тогда можно быть свободным от всех обязательств, кроме последнего – долга перед Вальдой, убитой из-за него.

– Все хорошо. Все очень хорошо.

– Но остается пропавший день, – ответила практичная Лили.

У двери Гримстер сказал через плечо:

– Думаю, мы с этим разберемся, вдвоем. – Он взялся за ручку двери. – Я сегодня уезжаю с Коппельстоуном. Вернусь только завтра, поздно – после полуночи.

Глава 11

Коппельстоун планировал возвращаться поездом от Эксетера. Утром за завтраком Гримстер сказал, что отвезет его на станцию до обеда. Но отвез не в Эксетер, а на вокзал в Тонтоне. Когда Коппельстоун спросил его почему, он ответил:

– Это соответствует моим замыслам. Отчет я представлю позже.

Коппельстоун улыбнулся и, направляясь к вокзалу, спросил:

– «Среди прочего» – про это?

– Да.

– Гаррисон ошибся. И он это понимает. Наверное, птичка упорхнула.

– Все же попытаю счастья.

Коппельстоун уехал на поезде, и, хотя он мог выйти на любой станции и воспользоваться телефоном, у Гримстера появился шанс. То, что Коппельстоун был связан с Гаррисоном, не важно; то, что он теперь предатель, не удивило Гримстера, не тревожило и не звало к действию. Многие работники Департамента прошли той же дорожкой; кто-то позже, многие раньше – в основном из-за последнего взрыва извращенной добродетели, из-за тихого, опасного протеста, желания получить прощение через самоуничтожение.

Из Тонтона Гримстер поехал в Хай-Уайкомб. Главные дороги были забиты, и потребовалось три с половиной часа. Впрочем, время не заботило Гримстера. Такое он ощущал и раньше – неторопливое чувство спокойной уверенности, что все – по крайней мере сегодня – пойдет так, как нужно. Гаррисону следовало убить его быстро, без одолжений и разговоров.

Он спустился с крутого холма в Хай-Уайкомб, раскинувшийся по обеим сторонам узкой речной долины. Магазинчик Уильяма Прингла затаился в стороне от главной улицы, изгибающейся через город. Два полукруглых окна с мелкими переплетами, дверь между ними, над окнами вывеска «Принквариум Прингла» – Гримстер поморщился, прочитав странное слово. В окнах было выставлено множество принадлежностей для животных и рыб. На картонке в двери значилось «открыто». В магазине женщина покупала собачью еду. Гримстер, стоя на пороге, следил, как человек за прилавком насыпает и взвешивает корм. Других покупателей не было.

Когда женщина вышла, Гримстер вошел, закрыл за собой дверь, защелкнул собачку замка и повернул карточку надписью «закрыто» наружу.

Комната была ярко освещена неоновыми лампами в двух ярусах аквариумов с тропическими рыбками. Вдоль другой стены стояли клетки: радостно посвистывала морская свинка, серый кролик задумчиво жевал мягкий капустный лист. В воздухе немного пахло мочой животных и пылью от сухого корма, но все было чистенько и аккуратно.

Уильям Прингл, с совком в руке, смотрел на Гримстера с легким любопытством. Лили точно его описала – непослушная светлая копна волос и редкая неопрятная борода. Красная рубашка с открытым воротом, зеленые вельветовые брюки, на талии повязан черный фартук. Честные голубые глаза смотрят без испуга.

– Если вам нужна касса, вы не наскребете даже на приличный обед, – сказал он.

– Я просто хотел приватности. Поговорим здесь или у вас есть задняя комната? – Гримстер показал Принглу министерское удостоверение.

Прингл взглянул, о чем-то поразмыслил, пожал плечами и положил совок в мешок с кормом.

– Сюда, мистер Гримстер. Как раз собирался выпить чаю. Хотите?

– Спасибо.

Он последовал за Принглом в маленькую комнатку позади магазина. Почти все пространство занимал письменный стол с конторкой. Два кресла, небольшая книжная полка и умывальник под окном, рядом с которым на подставках стояли маленькая газовая плита, конфорка и лежали кухонные принадлежности. Раскладушка с аккуратно сложенными одеялами стояла вдоль одной стены, угол, отгороженный занавеской, служил гардеробом. Прингл жестом пригласил Гримстера садиться, а сам пошел к окну наполнять чайник. Нижняя часть окна была открыта – виднелся садик с ящиками и клетками вдоль забора. На подоконнике снаружи крепилась птичья кормушка.

– Официальное расследование, – начал Гримстер. – Если сомневаетесь, можете позвонить в министерство и проверить мое удостоверение.

Прингл, не оборачиваясь, ответил:

– Не нужно. Я вам верю. – У него был красивый и глубокий голос. Хорошо бы звучал с кафедры его отца.

– Я хочу задать несколько вопросов о покойном Гарри Диллинге.

Прингл зажег конфорку и поставил чайник.

– Давайте. – Он раскрошил в руке кусок хлеба и насыпал в кормушку. Несколько воробьев и зяблик подлетели угоститься.

– Вы с ним дружили?

– Да.

Прингл сел и предложил сигарету. Гримстер покачал головой. Прингл закурил и улыбнулся.

– Лучший друг за всю жизнь. Психованный Гарри.

– А каковы были ваши финансовые отношения?

– Финансовые?

– Вы знаете, о чем я. Сколько вы вложили в его компанию?

– А, ясно. Около шести тысяч.

– Кто нашел остальное?

– Гарри.

– После его банкротства вы много потеряли?

– Увы, да.

– Гарри, видимо, переживал.

– Внешне не очень. Тревожился – но не переживал.

– Он что-то пытался предпринять?

– Да.

– Нельзя ли подробнее?

Прингл пожал плечами и потянулся к столу. Открыв ящик, достал конверт и протянул Гримстеру.

– Вот фотокопия документа. Оригинал у моего юриста. – Он улыбнулся. – У одного юриста.

Гримстер достал фотокопию из конверта и начал читать. Диллинг предназначал Принглу одну седьмую часть во всех правах, капиталах или выплатах, полученных от продажи или аренды изобретений Диллинга, его открытий или технологических процессов в течение всей жизни Диллинга. После его смерти эти права продолжались без ограничений для Прингла, который, в свою очередь, мог передать их кому сочтет нужным.

Чайник засвистел, и Прингл поднялся заваривать чай.

– Дата на документе – после банкротства, – заметил Гримстер.

– Точно. Не считая мелких ежемесячных выплат, это был единственный способ, который он мог придумать, чтобы вернуть мне деньги. Хотя я просил его не беспокоиться… Иногда Гарри бывал сверхъестественно щепетильным. Не часто, но уж тогда его было не поколебать. Мне, честно, на деньги было наплевать. Легко пришли – легко ушли.

– Он говорил с вами о проекте, который собирался продать нашему министерству?

– В самых общих чертах.

– Вы представляете, что это?

– Нет. Хотя догадывался, что это по его специальности.

– Он как-то называл проект?

– О да. «Королек».

– Почему?

– Хоть убейте. Думаю, просто взял первое попавшееся название. – Прингл налил Гримстеру чай в большую белую кружку с трубящим африканским слоном. – Если недостаточно крепкий, скажите. Я положу еще пакетик. – Он протянул Гримстеру сахарницу, чтобы тот достал сахар своей рукой.

– Вы знали, что незадолго до смерти Диллинг спрятал все соответствующие бумаги по проекту?

– Да, он говорил мне.

– Когда?

– В день смерти.

– В какое время?

– Примерно в четыре утра. Он звонил мне поболтать.

– Это было нормально?

– Для Гарри – вполне. Если ему не спалось, он звонил мне, и мы болтали. В тот раз он просто сказал, что не уверен, что министерство сыграет по-честному, и что он принял нужные меры – спрятал свой клад.

– Не сообщил, где?

– Нет.

– У меня чувство, что это не совсем честный ответ.

– Мы все имеем право на чувства, – сказано было вежливо, но впервые за словами прозвучали сила и устремленность, обозначив налет неприязни.

Гримстер решил не обращать внимания:

– Вы были с Гарри, когда его остановили за вождение в нетрезвом виде?

– Да.

– Это случилось между Лутоном и Лейтон Баззардом, да?

– Да.

– А что вы оба делали в тех местах?

– Гарри пригласил меня на выходные. Не лучшее было время – как раз перед тем, как я пришел сюда. Я работал на дорожно-строительную фирму около Блетчли. – Прингл помолчал и отпил чаю из своей кружки с розовыми фламинго. – Мистер Гримстер, почему бы вам сразу не сказать, зачем пришли?

– А вы знаете зачем?

– Конечно. Вы хотите узнать, кому я продал права Гарри. Сколько я за них получил и прочее.

– Так кому вы их продали?

– Это мое дело.

– И сколько получили?

– Рад сказать – кучу денег. Больше, гораздо больше, чем мне задолжал Гарри.

– Что еще вы продали?

– Ничего.

– Мистер Прингл, давайте будем разумными. Сейчас мы общаемся как цивилизованные люди. Я спрашиваю – вы отвечаете. Но если вы отказываетесь дать ответ, мне совсем несложно забрать вас в министерство – а там вы ответите. Вы, несомненно, знаете, что в случае необходимости мы не церемонимся в методах.

– Не сомневаюсь. Садишься обедать с дьяволом – бери длинную ложку.

– Сказано в духе Диллинга.

– Именно. Поэтому он и спрятал бумаги.

– Ладно, мистер Прингл, я хочу получить несколько ответов без суеты. Помимо уступки прав – которые в настоящий момент ничего не стоят, – вы продали что-то еще. Что-то действительно стоящее кучу денег. Что?

Прингл помедлил. Из окошка за его спиной слышалась ссора стаи воробьев во дворе. Лазоревка подлетела к подвешенному над кормушкой мешочку с кормом и начала лакомиться.

– Знания.

– А подробнее?

– Гарри не дурак, он спрятал свои бумаги так, чтобы вы не достали их, пока не завершатся переговоры. Вдруг с ним произойдет несчастный случай… Он чувствовал ответственность за Лили и благодарность ко мне. И не хотел, чтобы его изобретение пропало навеки. И, позвонив мне рано утром в день смерти, он сообщил, как искать, если с ним что-то случится.

– Он назвал место, где спрятал бумаги?

– Нет, это не в его духе. Он сказал, как я могу выяснить, где искать. Именно это знание, мистер Гримстер, я и продал вместе с правами.

– Вы хоть понимаете, как сглупили? Впрочем, наверное, не понимаете. Наверное, вы не знаете людей, с которыми имели дело. Как только вы им поможете – реально поможете, найдете тайное место, – вас убьют. Вы честный человек, Прингл, но вы продали только одну седьмую. Им этого будет мало. Они хотят получить и шесть седьмых – часть Лили. Она не получит свои деньги, а вы будете знать об этом и станете для них помехой, которую надо убрать с дороги. Что скажете? Вы ведь любите Лили.

– Да, она мне очень нравится. И конечно, она получит шесть седьмых. Они согласились.

Гримстер покачал головой:

– Разбираясь в животных, Прингл, вы ни черта не смыслите в человеческих зверях. Вы в большой беде.

– Не надо меня запугивать.

– Да, я пугаю вас, вы и сами знаете, что это правда. Смотрите. – Гримстер повернул тыльную сторону ладони к Принглу, так что солнце в окне заиграло на эмали перстня. – Сегодня рано утром они пытались убить меня. «Среди прочего», сказали мне… Это была их ошибка. Причем меня хотели убить, не чтобы со мной покончить, а чтобы забрать у меня кое-что.

Вам хорошо знаком этот перстень, Прингл, хотя вы старательно избегаете смотреть на него с самого моего прихода. Вы были с Гарри, когда он с помощью кольца гипнотизировал Лили и заставлял творить смешные вещи. Когда Гарри позвонил, он наверняка сказал вам, что, если что-то пойдет не так, нужно найти перстень – и вы сможете разобраться. Думаю, он больше ничего не говорил. Гарри любил тайны и иносказания.

– Именно так он и сказал.

– Но вы все поняли.

– Разумеется. Я подарил Гарри этот перстень много лет назад. Купил его в антикварном магазине в Эдинбурге. Золотую полоску, на которой держится эмаль, можно отвинтить – под ней углубление.

– Я знаю, Прингл. Я сам обнаружил это утром. Однако мне нужны объяснения: что я нашел. Вы можете рассказать мне – и расскажете, потому что только так вы в состоянии спасти свою задницу. Вы расскажете мне, что это значит, а потом бегите из страны ко всем чертям. Забудьте про магазин – позвоните в ближайшее отделение Королевского общества защиты животных. Бросайте все и мчитесь в Хитроу. Уезжайте далеко и надолго, и прячьтесь. Через полгода про вас забудут. Я их знаю. Но ближайшие пару недель за вами будут охотиться. Вам понятно?

– Понятно, хотя и не очень приятно, мистер Гримстер. – Прингл поднялся с кружкой в руке. – Еще чаю?

– Нет. И не пытайтесь меня надуть. Вы в опасности. Помогите мне, и тогда я всеми силами постараюсь помочь вам где-нибудь спрятаться.

Прингл стоял у рукомойника, наполняя кружку, спиной к Гримстеру. Он заслонял почти все окно во двор. И вдруг на птичьей кормушке начался переполох – захлопали крылья, раздался тревожный писк. Гримстер внезапно понял, что вызвало тревогу. Птицы знали Прингла, они прилетали к нему и не улетали при его появлении, но сейчас они разлетались, торопливо хлопая крыльями… Широкая спина Прингла неожиданно нырнула вниз, он съежился, опустившись на четвереньки. Гримстер, бросившись вбок из кресла, успел увидеть за окном темный силуэт человека. Человека, который появился по какому-то знаку Прингла – заранее обговоренному, ведь Гаррисон достаточно умен, чтобы осознать свою ошибку, быстро сообразить, что потерял слишком много, и немедленно действовать, чтобы вернуть утраченное преимущество. Пуля из пистолета ударила в стену за креслом Гримстера – туда, где несколько секунд назад была его голова.

Гримстер перекатился к двери и, как только правая рука освободилась, швырнул кружку со слоном в верхнюю часть окна. Осколки хлынули на подоконник. Человек снова выстрелил. Пуля впилась в плинтус. Гримстер вскочил, рывком распахнул дверь и бросился вон.

Он выбежал в переулок и неторопливо пошел к главной улице, стряхивая с одежды пыль и поправляя манжеты и галстук. На одной манжете оказалось грязное пятно, и Гримстер улыбнулся, вспомнив, что говорила Лили о его внешности. Он пошел в парк, где оставил машину. Оставаться тут бессмысленно. Человек в окне был не Гаррисон. Прингла сейчас увезут и надежно спрячут, в надежде использовать позже. Если не получится, то в конце концов его отпустят – сначала отобрав деньги – или просто избавятся от него. Интересно, это Гаррисон первым додумался подкатить к Принглу? В любом случае – кто-то, кто понимал характер Диллинга. Ни в коем случае Диллинг не стал бы излишне испытывать судьбу, пряча документы. Эта его черта стала понятна Гримстеру позже. Где-то – и точно не в голове Лили – Диллинг должен был оставить точный ключ, понятный не каждому, а только кому-то вроде Прингла, который знал Диллинга, его образ мыслей. Но Прингл теперь недоступен для Гримстера, и аккуратно сложенный листок тонкой бумаги, найденный в перстне, не имеет смысла. Листок сейчас спрятан в другом надежном месте, но Гримстер, сидя за рулем, словно видел его перед собой.

Маленький квадратик, два на два. Сверху аккуратным почерком было написано «Que será, será». Внизу в кружке грубо, словно по-детски, нарисовано что-то вроде червяка или гусеницы с изогнутой спиной и головой в виде маленького шарика. Между верхней надписью и изогнутым червяком внизу располагалась карта – двойные линии дорог и тропинок, миниатюрные группки заштрихованных кружков, видимо, деревья. В центре помещалась пара маленьких кружков. По нижней линии деревьев пунктиром был обозначен равносторонний треугольник с пометкой «30 дюйм.». У вершины треугольника стоял красный крестик. Слева от плана стоял еще один красный крестик, побольше и чуть наклонный, с пометками «север» и «юг». К западу от триангуляции, обведенный двойной чертой, был многоугольник неправильной формы, заштрихованный двойной штриховкой. Взглянув первый раз на бумагу, Гримстер понял, что карта-схема сама по себе ничего ему не скажет. Настоящими ключами были слова «Que será, será» и грубо нарисованный червяк. Прингл скорее всего мигом прочитал бы их, но до Прингла сейчас не добраться. Все, что можно узнать, придется узнавать у Лили. Возможно ли это?.. Так или иначе, Лили будет ждать его возвращения.

Скоро он убьет сэра Джона. Это решение не связано с моралью и этикой, не имеет отношения к любви и верности Вальде. Вальды уже давно нет. Она вырвана из его жизни. Смерть сэра Джона станет прощальной церемонией, и долги будут уплачены. То, что происходило сейчас – вернувшись поздно, Гримстер поднялся в спальню, – должно происходить, без этого ритуал убийства сэра Джона останется неполным. Он дал Гримстеру это задание, и это задание привело его к правде, которую он давно подозревал. Задание надлежит выполнить, и последним аккордом станет убийство его инициатора. Не только логика должна быть ясной и чистой, но и сопутствующие чувства должны быть просты. Лили теперь – часть плана, она играет в той же пьесе, что и Гримстер. Продолжая играть, они с необходимой искренностью изображали нужные чувства, произносили слова – почти правдивые и убедительные. Не зная почему – или выдумывая сентиментальные полуправдивые объяснения, – Лили была вынуждена посвятить себя финальному акту ритуала.

Лампа в спальне не горела, но свет из гостиной позволил рассмотреть кровать. Лили лежала спиной к Гримстеру – на подушке виднелись только светлые волосы. Он знал, что Лили не спит. И знал, что она не повернется и не пошевелится, а, не говоря ни слова, будет лежать и ждать его. Теперь он понимал то, о чем уже догадывался – какой защитный блок он установил, и знал, что Лили тоже либо знала, либо подозревала, но не могла заставить себя сказать. Диллинг оставил состояние и ключ к нему, и Лили не могла использовать этот ключ, пока не погрузится в самообман. Она лежала здесь, потому что наконец поняла свои истинные чувства к Диллингу и его роль в ее жизни. Теперь она знает, что ненавидела Диллинга. Гримстер жалел ее и даже сердился, однако все это ничего не значило для него лично; ложась к ней в постель, он сознавал, что они оба будут исполнять свои роли в ближайшие дни, потому что полностью понимают друг друга.

Гримстер отправился в ванную, как каждую ночь перед сном; он делал все как обычно, потому что она не хотела перемен.

Он лег в кровать и несколько мгновений просто лежал в темноте, не прикасаясь к Лили, лежащей спиной к нему, но чувствовал, как она дрожит. После Вальды он не был в постели с женщиной. Эта мысль не принесла боли. Вальды больше нет. Гримстер потянулся и повернул Лили к себе. Она еще дрожала, и Гримстер крепко обнял ее, ладонью коснулся гладкой шеи. Постепенно он ощутил, как дрожь успокаивается и стихает, и прижал ее к себе поудобнее; они лежали рядом, молча – слова были не нужны, – и потихоньку отдавались на волю сна.

Гримстер проснулся ранним утром и понял, что Лили тоже не спит. Они занялись любовью – высшей точкой притворства в их пьесе, притворства, действовавшего по своим законам, так что осталась лишь тонкая завеса между правдой и реальностью. Единый поток унес их к общему экстазу – а потом медленно вернул обратно.

Лили потянулась и включила лампочку на тумбочке. Она глядела затуманенными глазами, и барьеров между ними больше не оставалось.

– Джонни, любимый, – сказала она. – Давай сейчас.

Гримстер нагнулся над ее лицом, освещенным лампой, и поднял руку с перстнем. Лили с улыбкой взглянула ему в глаза, а потом перевела взгляд на перстень и не отводила глаз, когда Гримстер заговорил, погружая ее в сон, прокладывая путь туда, где Диллинг – после взрыва страсти – запер свой секрет и заблокировал его, приказав, чтобы Лили не вспоминала настоящую пятницу, пока другой мужчина не захватит ее любовью.

Гримстер тихо произнес:

– Лили, ты спишь, но слышишь все, что я говорю, правда?

– Да, Джонни, милый. – В тихом, спокойном голосе появились нотки, которых Гримстер не слышал прежде.

– Спи глубоко, Лили. Тебе хорошо?

– Да, Джонни. – Лили легко вздохнула, и ее голова чуть повернулась на подушке. Глядя на ее лицо, на слегка разошедшиеся губы, Гримстер ощутил нежность, от которой дрогнули мышцы плеч.

– Так хорошо, как тебе было с Гарри?

– Да, Джонни.

– Ты помнишь, когда была с ним в последний раз, Лили?

– Да, Джонни.

– Когда это было, Лили?

– В ночь, когда мы вернулись после долгой поездки.

– Вы уезжали из дома в ту пятницу, накануне твоего отъезда в Лондон, а потом в Италию?

– Да, Джонни.

– Лили, ты хорошо помнишь этот день?

– Да, Джонни.

– Во сколько вы уехали из дома?

– Рано, еще не рассвело.

– Ты помнишь все подробности того дня? Что вы делали и куда ездили?

– Да, Джонни.

– Ты можешь отвезти меня туда, куда вы ездили, Лили?

– Да, Джонни.

– Лили, когда ты проснешься, ты будешь помнить все о том дне. Ты понимаешь? Ты будешь помнить ту пятницу и отвезешь меня в те места, о которых помнишь, и расскажешь мне все об этом дне. Ты понимаешь, Лили?

– Да, Джонни.

– И у тебя нет никаких сомнений?

– Нет, Джонни.

– Хорошо, Лили. Через несколько минут ты проснешься, и тебе будет легко и радостно от того, что ты сделала сегодня ночью.

Гримстер нагнулся, легко поцеловал Лили в губы и выключил лампу. Затем отодвинулся и лег на спину, слушая в темноте ее спокойное дыхание. Через несколько минут звук изменился, и Гримстер почувствовал, как Лили шевельнулась. Он потянулся и взял ее за руку.

В темноте, словно издалека, раздался голос Лили:

– Получилось, Джонни?

– Получилось.

Она помолчала, а потом медленно заговорила – и в каждом слове звучало почти томное облегчение:

– Ох, Джонни… Я поступила ужасно… ужасно… но мне так хорошо… Так хорошо. И еще, Джонни, ты должен мне поверить… должен… Я не сделала бы этого ни для кого другого. Все потому, что я люблю тебя. Ты ведь сам это знаешь, правда, Джонни?

– Конечно, знаю, Лили, милая. И ты знаешь, что я люблю тебя.

Слова произнеслись сами собой, не только потому, что нужны были Лили для самоуважения, а потому, что Гримстер ощущал такую благодарность, что не мог отказать ей ни в чем. Правда больше не имела для него значения. Он получил что хотел – последнюю правду о Вальде. И в ответ готов был дать Лили ту правду, какую хотела она.

Он притянул Лили к себе, и они снова занялись любовью, уже без всякого плана – каждый искал пределы удовольствия друг в друге.

Глава 12

Теперь он точно знал, что нужно делать. Прежде чем он займется своими делами, необходимо защитить интересы Лили. Следует найти бумаги Диллинга и обеспечить их продажу Департаменту. Сэр Джон распорядился забрать их и устранить все права, избавившись от Лили (если Прингл объявится и заявит права на свою одну седьмую, это будет последняя ступень к его уходу – хотя у Прингла должно хватить ума исчезнуть, прежде чем люди Гаррисона разделаются с ним – он теперь бесполезен для них, и его спишут при первой возможности). Лили должна получить свои деньги и жить дальше, не подвергаясь никаким опасностям. Это Гримстер, безусловно, обязан сделать для Лили, и собирался сделать это, прежде чем почувствует себя свободным и займется сэром Джоном. Значит, необходимо продолжать работать на Департамент, пока не получится обеспечить будущее Лили. Когда придет пора заняться сэром Джоном, у Гримстера должно остаться только одно обязательство – утолить завладевшую им холодную, глубокую решимость, заменившую собой всю страсть.

На следующее утро он позвонил лично сэру Джону и попросил о немедленной встрече. Согласие было получено, Гримстер поехал в Эксетер и сел в поезд до Ватерлоо. Встреча проходила в кабинете сэра Джона в Департаменте, высоко над рекой. Сэр Джон выслушал рассказ о покушении Гаррисона на жизнь Гримстера – об этом он уже знал из отчета Коппельстоуна – и о визите к Принглу. Слушая подробности о том, как Гримстер и Лили занимались любовью, и о гипнозе, который наконец восстановил воспоминания о пятнице, сэр Джон зажег сигарету и по-птичьи затянулся. Гримстер рассказал о карте в тайнике перстня и протянул копию – он сам сделал ее, пропустив надпись «Que será, será» и червяка внизу (зная о связи Коппельстоуна с Гаррисоном, он не мог рисковать и оставлять настоящую карту в Департаменте). Сэр Джон выслушал доклад, не прерывая, и потом некоторое время молчал. Гримстер ждал, глядя на сэра Джона и полностью сдерживая маниакальное желание убить. Он понимал, что не стоит выкладывать свои соображения по поводу необходимых действий. Пусть сэр Джон сам предложит, а в данных обстоятельствах не было иных действий, кроме тех, которые собирался предпринять сам Гримстер.

Сэр Джон взял карту.

– Мисс Стивенс видела ее?

– Пока нет. Может быть, ей даже и не нужно показывать.

Сэр Джон кивнул:

– Пожалуй. И как вы намерены действовать?

– Я хотел бы сам все организовать. Поеду с мисс Стивенс – проверим маршрут и посмотрим, что это нам даст. Я чувствую, что мы найдем что-то, что можно привязать к карте Диллинга.

Сэр Джон изучил карту.

– У вас есть копия?

Гримстер без промедления солгал:

– Нет. Думаю, лучше вы сохраните ее в сейфе, пока я проверю маршрут. – Не считая лжи, которая должна была скрыть его планы, Гримстер знал, что существует протокол. Ни один работник не должен делать копии документов ни в коем случае – только если ему прикажут или вынудят экстренные обстоятельства в непредвиденной ситуации. Гримстеру нужно было хранить доверие этого человека до момента их последней разборки.

Сэр Джон постучал по карте.

– И какой вывод вы сделали?

– В этом весь Диллинг. Блестящий ум со страстью к загадкам и тайнам – но никогда не доводил до непостижимости, всегда оставлял ключ, какой-то вход. Полагаю, что в конце маршрута мисс Стивенс найдется что-то, что приведет к окончательной отгадке. Прингл разгадал бы карту без того, чтобы ехать по маршруту.

– И что же здесь навело бы Прингла на ответ?

– Не знаю.

– Может, нам нужно взять Прингла?

Гримстер улыбнулся:

– Будь Прингл у вас, вы дали бы кому-нибудь добраться до него? Он сейчас катит на юг по Европе или лежит мертвый в какой-нибудь рощице. Последнее мне кажется вероятнее.

– Мне тоже. – Сэр Джон встал. – Хорошо. Занимайтесь сами с мисс Стивенс. Я дам знать майору Крэнстону, и можете просить у него любую необходимую помощь. Что касается мисс Стивенс: как только проедете маршрут, она должна вернуться в Хай-Грейндж. Я ни в коем случае не хочу, чтобы у нее появилась хоть тень надежды, что мы выпустим дело из рук. Вы понимаете, что это только в ее интересах – лично я по-прежнему думаю, что бумаги Диллинга окажутся чепухой. Впрочем, в конце мы вознаградим ее за беспокойство и потраченное время.

Гримстер, мыслями и интуицией близкий к сэру Джону, в восхищении от натренированной двуличности человека, уже распорядившегося насчет Лили, сказал:

– Полагаю, мы поможем мисс Стивенс получить солидное вознаграждение.

Сэр Джон чуть улыбнулся – и не обычной холодной улыбкой.

– Возможно. Надеюсь на это – после такого ее добровольного сотрудничества. – Сэр Джон помолчал и добавил без следа похотливости: – Приятно знать, что в нашей профессии бывают моменты не очень отвратительные… Хорошо, Джонни, решайте сами и докладывайте лично мне.

Гримстер кивнул и вышел из кабинета.

Сэр Джон вернулся к своему креслу, рассеянно потрогал карту Диллинга. Его тонкие губы чуть сжались, словно он почувствовал во рту кислый привкус. Когда-то он рассматривал Гримстера как возможного своего преемника, но линии судьбы обоих внезапно переплелись, так что только нож мог вернуть должный порядок. В Хай-Грейндже он солгал Гримстеру о смерти Вальды, повинуясь сентиментальному, редкому для себя импульсу избежать глупой трагедии. Но, даже солгав, он ощутил тщетность усилий. Он повел себя как человек, а не глава Департамента. Однако теперь… Сэр Джон сел и холодно вспомнил спальню в номере Гримстера в Хай-Грейндж и в строгом воображении увидел, как двигается Гримстер в постели с мисс Стивенс, потом представил Гримстера таким, каким видел несколько мгновений назад. Смутные наметки дедукции начали проясняться, обретать форму; впервые в жизни сэр Джон начал понимать суть глубокого горя. Он знал точно, что Гримстер собирается в недалеком будущем убить его. Пока память о Вальде жила в мозгу Гримстера, пока он считал ее смерть несчастным случаем, пока у него не было четких доказательств причастности Департамента, Гримстер даже в профессиональных целях не стал бы так быстро спать с женщиной, если бы не влюбился снова… а влюбиться в мисс Стивенс он не мог. Тем не менее он с ней спал – потому что правда о Вальде его освободила. Да, сэр Джон знал Гримстера. А как иначе, раз они одного поля ягоды – интеллектуально и эмоционально? На месте Гримстера он и сам действовал бы именно так, как теперь намерен действовать Гримстер.

Прежде чем ехать в Девон, Гримстер позвонил в лондонский дом миссис Хэрроуэй. Она оказалась дома и взяла трубку. Гримстер сказал, что Департамент закончит дело с Лили, видимо, в течение недели. И тогда не позволит ли она Лили пожить некоторое время у нее, пока не сформируются определенные планы на будущее? Получив утвердительный ответ, Гримстер попросил миссис Хэрроуэй пока хранить этот звонок в секрете. Она рассмеялась.

– Почему?

– Сейчас я не могу сказать, – ответил Гримстер. – Но когда я привезу Лили к вам, вы поймете, что это не пустая прихоть.

– Очень хорошо, мистер Гримстер. С радостью.

В начале вечера Гримстер сел на поезд в Эксетер и ближе к ночи приехал в Хай-Грейндж. Крэнстон ждал его, уже получив инструкции от сэра Джона.

– Пожалуйста, приготовьте мне машину без водителя, – попросил Гримстер. – Я заберу ее завтра в Эксетере в обеденное время. Вы можете вернуться в моей машине. Еще закажите двухместный номер на имя мистера и миссис Джейкобс в отеле «Рандольф» в Оксфорде – на завтрашнюю ночь и на следующую.

Крэнстон бросил на него короткий взгляд, но промолчал. Потом кивнул и протянул Гримстеру конверт.

– Это вам – пришло вечерней почтой.

Почерк Гаррисона, на конверте лондонский штемпель.

Гримстер открыл письмо и прочитал:

«Дорогой Джонни!

Никто так не рад, как я, что ты все еще жив. Я недооценил твою изобретательность тогда на реке и, к сожалению, своей заносчивостью допустил эту ошибку – «среди прочего». Я знал – и дальнейшее подтвердило, – что от тебя это не ускользнет.

Естественно, Прингла следует рассматривать – по справедливости – выбывшим из игры. Ты, разумеется, ни за что не выпустишь из рук то, что было в перстне, – если только за последнее время не поменял мнение и решение. В этом случае наше предложение вполне в силе – даже с еще бо́льшими гарантиями личной безопасности и бо́льшим вознаграждением.

Понятно, что я не извиняюсь за прямоту подхода. Мы с тобой всегда говорили в открытую – увы, в нашей профессии такое качество не ценится.

Если заинтересуешься, выйди на связь. Не заинтересуешься – буду искренне молиться, чтобы ты больше не оказался в положении, подобном недавнему на берегу реки.

С любовью, Дики».

Гримстер улыбнулся и перебросил письмо Крэнстону.

– Прочтите, вас позабавит. А потом отправьте сэру Джону.

Он поднялся в свою комнату, налил бренди и зажег сигару. Ему нисколько не претило жить в мире, в котором существуют люди, подобные сэру Джону и Гаррисону. В каком-то смысле Гримстер и не ведал другого с того дня, как выяснилось, что мать кормит его трогательной и доброй ложью. И ничего странного, что Гаррисон – первый, кого он мог бы назвать другом, – готовился его убить. Он сам поступил бы так с Гаррисоном. На руках сэра Джона пятьдесят убийств, что нисколько не лишает его уважения. Все они – адвокаты дьявола. Но Вальда разорвала систему извне. Он, Гримстер, поддался чувству, на которое не имеет права ни один человек, продавший душу. Он влюбился. И смерть Вальды вышвырнула его из рядов профессионалов, превратив в изгоя и изменника. Он больше не профессионал. Он просто Джон Гримстер и может впервые побаловать себя, исполнив простое человеческое желание. Он собирается убить сэра Джона, а после убийства – жить столько, сколько позволят собственные силы и мозги, а так как инстинкта смерти в нем нет, проживет он долго и умрет естественной смертью.

Гримстер прикончил бренди, докурил и отправился в спальню. Потом в пижаме и халате он пошел в номер Лили. Дверь была не заперта, а в темноте гостиной виднелась полоска света из-под двери спальни. Конечно, она его ждала. И не требовались слова, чтобы понимать друг друга. Она отдалась ему (хотя и себе не призналась бы в этом), чтобы разрешить ситуацию, чтобы наверняка получить свою долю наследства Диллинга. Однако Гримстер понимал, что Лили давно прошла точку, когда нужно было изображать любовь к нему. Она знала, что любит. Для нее это и должно быть так, чтобы не тревожить легкий комфорт тела и души. Сам Гримстер для себя должен был исполнять роль человека, не только принимающего, но и дарящего любовь. Роль, благодаря его новой свободе, несложная. Тело и чувства рядом с желанной женщиной не приходилось пришпоривать – все слова любви, что он говорил ей, были не ложью, а всего лишь благодарностью в ответ на освобождение, которое она принесла.

Открыв дверь спальни, Гримстер увидел, что Лили читает, сидя в постели. Она уронила книжку на пол, протянула навстречу руки и воскликнула горячо и без тени смущения:

– Джонни, милый! – Она была в зеленой ночной рубашке с черной бархатной отделкой на рукавах и воротнике – подарок миссис Хэрроуэй на день рождения во Флоренции.

На следующее утро Крэнстон отвез их в Эксетер; Гримстер и Лили сели в арендованную машину и поехали. Лили от души веселилась. Движение, ощущение действия, растущее чувство к Джонни приносили счастье. Несомненно, только от любви может женщина сделать то, что сделала она. Она рискнула всем и могла получить отказ или потерпеть неудачу в попытке избавиться от хватки Гарри, явно не столько любящей, сколько властной, часто повелительной и эгоистичной. Слава богу, ничего этого нет в любви Джонни. Не считая некоторых моментов в постели, он почти застенчивый… нет, сдержанный… но всегда любящий и учтивый. Настоящий джентльмен – не то что Гарри… В Гарри было что-то заурядное, порой грубое, особенно когда они занимались любовью. А что он придумал с той пятницей!.. Как ей повезло, что рядом оказался любящий Джонни!

Гримстер довел машину до Тонтона и поставил в гараж, который хорошо знал. Объяснив Лили, что сейчас они всего лишь принимают обычные меры предосторожности – теперь-то она должна признать их разумными, – потому что Департамент не хочет ни малейшего риска в деле Диллинга, он повел ее с чемоданами в другой гараж, где заказал – заранее, по телефону из Лондона, – другой автомобиль. Гримстер был спокоен. Сэр Джон, несомненно, пошлет за ним «хвост», однако слежку наверняка начнут только от отеля «Рандольф» в Оксфорде. А в «Рандольф» они не поедут. Гримстер уже заказал – из Лондона – комнату в «Антробус Армс» в Эймсбери – милях в тридцати от коттеджа, который Диллинг снимал для Лили. Сэр Джон, когда узнает, что след потерян, одобрит – Гримстер всего лишь принимает меры безопасности, которые обязан принимать первоклассный оперативник. Если сэр Джон хотел устроить слежку, того же хотели люди Гаррисона; оторваться от одних – значит оторваться и от других. Но все же, чтобы не злить понапрасну сэра Джона, Гримстер остановился по пути и отправил личное письмо, приготовленное накануне: «Соображения безопасности, растворяюсь. Доложу в течение сорока восьми часов. Дж. Г».

Получив на следующее утро это письмо и доклад, что Гримстер и мисс Стивенс не регистрировались в «Рандольфе», сэр Джон ничуть не удивился. Именно этого он и ожидал. Понимал сэр Джон и то, что нет смысла ставить человека следить за коттеджем Диллинга. Хотя мисс Стивенс должна была везти Гримстера по маршруту от коттеджа, ясно, что Гримстер начнет от точки, расположенной достаточно далеко.

Поздно ночью, после страстных объятий, Лили устроилась на сгибе левой руки Гримстера, и он сказал:

– Тебе будет легче, если завтра сама сядешь за руль?

– Может быть. Но я помню почти все и достаточно ясно, Джонни. Мне казалось, ты должен был спросить меня раньше.

– Нет. Я хочу, чтобы все было для тебя свежо, когда мы поедем. Так ты будешь вспоминать, что говорил и делал Диллинг.

– Он не делал ничего до самого конца – когда оставил меня.

– Как часто вы останавливались?

– Только раз – обедали. Нет, еще днем – на заправке. И потом, чуть позже, еще раз.

– Где вы обедали?

– В Эйлсбери.

– Точно?

– Да. Мы там бывали прежде.

– Но до того не останавливались?

– Нет.

– Гарри брал с собой что-нибудь из коттеджа?

– Да. Лопатку и чемоданчик.

– Какой чемоданчик?

– Ну… такой, плоский.

– Кожаный?

– Нет. Из светлого металла.

– Ты видела его раньше?

– Пару раз. Он привез его из Лондона.

– А что было внутри?

– Хоть убей.

– Ни разу не пыталась заглянуть внутрь?

Лили помолчала в темноте и рассмеялась:

– Ну, пыталась один раз. Было заперто.

– И обратно он его не привез?

– Он вышел с чемоданчиком и лопаткой, а вернулся только с лопаткой. Недалеко от дома мы остановились, он вышел и выбросил лопатку в пруд.

– И ничего не объяснял?

– Нет.

– Тебе это не показалось странным?

– Для Гарри? – Лили засмеялась. – Он что-то сказал про людей, которые могут по земле на лопате определить, где ты копал. Наверное, шутил.

– Гарри часто обходился с тобой как с мебелью, – заметил Гарри. – Почему ты позволяла ему?

– Не знаю… Потому что он был добр ко мне. Я была совсем наивной. Он показал мне, что в жизни есть много всякого, помимо прилавка в маленьком городке… – Лили помолчала. – И, думаю, ленивой. Зачем восставать против него, когда он так заботился обо мне… – Лили подвинулась ближе. – Джонни, ты правда меня любишь? Да, я понимаю, что все началось странно – с кольца и всех этих дел Гарри, но ведь каким-то образом должно было начаться, да?

Понимая, что ей нужно, Гримстер притянул ее поближе и сказал:

– Ты знаешь, что я люблю тебя. Люди не выбирают, как им встречаться, сближаться и влюбляться. Не важно, как это происходит, просто радуйся.

Он физически почувствовал, как удовольствие разливается по ее телу. Мелькнула мысль: если повторять что-нибудь самому себе достаточно долго, это станет почти правдой – если быть такой, как Лили.

Из темноты к его плечу придвинулась щека, и Лили вдруг спросила:

– Джонни, у тебя много денег?

– Прилично. Хотя я не богач.

– А если я стану богатой – это будет иметь значение? Я ведь могу получить груды золота от бумаг Гарри?

Гримстер рассмеялся:

– Можешь. Только сначала получи. И в любом случае это ничего не изменит. А теперь все, тебе пора спать. Завтра у нас долгий день.

Но он сам заснул раньше ее. Лили лежала в темноте и думала, как ей повезло. Может, ей была уготована такая судьба – всегда приземляться на ноги. Сначала был Гарри, теперь – Джонни. Их, конечно, нельзя сравнивать. У нее ни разу не возникло чувства, что Джонни использует ее, как бывало с Гарри. Джонни всегда добр и внимателен, с ним ей хорошо, она чувствует себя личностью, и с того момента, как они начали спать вместе, она знала, что дело не только в ее теле. Он любил ее и хотел ее всю. В общем-то это неудивительно. Мужчине нужна женщина, чтобы любить, как и женщине нужен мужчина; с того момента, как он потерял Вальду, сам не зная того, он искал кого-то, как и она. В этом они очень похожи – они жаждали и искали любви. Когда-нибудь он расскажет о Вальде. Спрашивать не нужно. Он сам расскажет, когда будет готов, и тогда в нем не останется печали, не останется настоящих чувств к Вальде, как у Лили не осталось уже настоящих чувств к Гарри. Воспоминания – да. Но не чувства. И все же надо признать, что Гарри был добр к ней, хотел, чтобы у нее было все… Если она действительно получит деньги… Нужно быть осторожной первое время, если у нее будет больше, чем у Джонни. Мужчины иногда такие странные… Как ее отец – он буквально взбесился, когда мама устроилась на работу, пока его не было…

Лили в темноте строила безупречное будущее. О другом она и думать не желала.

На следующее утро они доехали до Эйлсбери и там пообедали. Лили с Гарри были здесь в феврале, когда темнело гораздо раньше. После Эйлсбери за руль села Лили и направила машину на северо-восток, в сторону Лейтон-Баззарда. Это название она сразу узнала, однако после Лейтон-Баззарда названий не помнила.

– Было еще местечко, куда мы заехали, – где-то недалеко. Не помню названия, но узнаю, когда увижу указатель в Лейтон-Баззард. Оттуда недалеко – миль шесть-восемь.

Гримстер не стал настаивать, память у Лили была хорошая, только спросил:

– Который был час, когда вы приехали туда?

– Ну, было темно, часов в шесть-семь. Помню, за Лейтон-Баззардом Гарри велел остановить машину, и мы просидели час или больше. И помню, в машине стало холодно, так что мы завели мотор, чтобы включить печку.

В Лейтон-Баззарде – было примерно полчетвертого – Лили сразу нашла среди указателей нужный.

– Вот он. Вот куда мы ездили. Вуберн.

Она направила машину налево – в сторону севера, и Гримстер сказал:

– Странно, что ты не запомнила такое название.

– А что, в нем что-то особое?

Гримстер улыбнулся:

– Пока забудь. Сколько вы ехали после Вуберна?

– Недолго, милю или две. Я наверняка вспомню дорогу; мы остановились у коттеджей. Там тоже было забавное название. Увижу – узнаю.

Вуберн. То, что название ничего не говорит Лили, удивило Гримстера. У самого города располагалось Вубернское аббатство и обширное имение с парками и озерами – собственность герцога Бедфордского, который создал громадный комплекс и открыл его для публики, превратив в знаменитый аттракцион для туристов. Но удивление удивлением, а Гримстер был доволен, что посадил Лили за руль, и ждал, куда она теперь его завезет. Затем ему вспомнилось, как Прингл упомянул, что работал в дорожно-строительной компании в Блетчли. А Блетчли всего в нескольких милях от Вуберна, на границе Бедфордшира и Бакингемшира. И Диллинга поймали пьяным за рулем в этих краях…

Гримстер частенько ставил себя на место другого, пытался мыслить так, как мыслил бы другой, с его воспитанием, друзьями и характером. Теперь он знал Диллинга. И, похоже, знал, почему Принглу достаточно было бы только карты-схемы.

Въехали в Вуберн, в самый центр.

– Ты уверена, что нам сюда? – спросил Гримстер.

Лили кивнула:

– Я помню эти ворота. Сейчас слева должна быть какая-то вода, вроде озера. Помню, светила луна. А может, звезды.

Ее глаза были устремлены на дорогу, по которой вместе с ними двигалось несколько машин – посетить аббатство. Но, достигнув правого поворота к аббатству, Лили не повернула, а поехала прямо.

– Здесь мы точно поехали прямо. А что это за аббатство? Что-то вроде парка отдыха?

– Вроде того.

После некрутого подъема впереди показался левый поворот; машины впереди сворачивали туда. Лили тоже повернула и пристроилась в растянувшуюся очередь. На указателе значилось: «Вуберн. Царство диких животных». Слева от дороги земля уходила вниз, и виднелась вереница машин, ползущих вдоль высокой сетчатой изгороди – границы «Царства диких животных». Потом деревья загородили обзор, и Лили без всякого оживления сказала:

– Вот здесь. Там что-то вроде гостиницы; прямо позади мы и остановились.

Впереди и справа от дороги стоял невысокий белый домик. Подъехав, они увидели табличку «Приют Трусселера».

Лили спросила:

– Что теперь?

Поворот налево вел к «Царству диких животных», но Гримстер велел Лили ехать прямо.

Она не задавала вопросов. Что бы Гримстер ни велел, она повиновалась. Она помогала ему. И ее единственная радость – делать все, что он скажет.

Немного дальше они вернулись в Вуберн и сняли комнату в «Бедфорд Армс». Гримстер оставил Лили – принять ванну и переодеться к ужину, – а сам спустился в бар. В коридоре он подобрал несколько брошюр, где описывались подробности аттракционов и достопримечательностей Вубернского аббатства и «Царства диких животных». Допивая первый стакан бренди, Гримстер уже окончательно понял, почему Принглу хватило бы карты из перстня, чтобы найти место, где Диллинг спрятал чемоданчик, знал, почему Диллинг сделал надпись «Que será, será» сверху карты, а главное – зачем нарисовал внизу червеобразное существо. И еще Гримстер знал, что похоронить чемоданчик Диллингу было не в пример проще, чем теперь достать его.

Глава 13

На следующий день Гримстер сказал Лили, что ему нужно утром уйти одному.

– Я пока не могу объяснить, почему не беру тебя с собой, расскажу, когда вернусь. Все, что тебе нужно знать – ты и сама наверняка понимаешь, – дело связано с чемоданчиком Гарри. Полагаю, у нас есть шансы его найти.

Лили было этого довольно. Он вел себя, как Гарри когда-то. Если ей следует что-то знать, он в свое время сообщит. И правильно. В конце концов – и их личные отношения тут ни при чем, – он государственный служащий, он должен выполнять свою работу, а совать свой нос в мужскую работу ни к чему. Она с удовольствием почитает журнал или книгу в вестибюле гостиницы – до утреннего кофе, а может, поедет займется волосами. Впрочем, Джонни посоветовал из гостиницы не выходить.

С утра лишь редкие машины проезжали мимо больших загонов «Царства диких животных», где на свободе разгуливали африканские антилопы, водяные козлы и белые носороги, мимо обнесенных густым проволочным забором владений гепардов и львов и дальше, мимо обезьяньего леса. Повсюду висели напоминания – не открывать окна машин, но, как и во всех подобных заповедниках, можно было остановиться и наблюдать за животными.

Гримстер дважды проехал по кругу, выехал на ближайшее шоссе М1 и поехал в Лутон – за покупками. Возвращаясь назад, он съехал с общественной дороги в аббатство и выпил чашку кофе в кафе «Летучая герцогиня», названном так в честь матери нынешнего герцога Бедфордского. Потом снова подъехал к воротам «Царства диких животных» и зашел в администрацию, выудив из бумажника карточку «Пресса». Он объяснил, что работает в лондонской газете и хочет получить информацию для серии публикаций. Ему дали всю необходимую информацию, он пообещал предупредить, когда материал будет готов к печати, и снова поколесил по «Царству». Уже трижды он проехал в двадцати ярдах от места, где покоился чемоданчик Диллинга. Откопать его официальным путем не составило бы труда. Достаточно разрешения от сэра Джона и телефонного звонка людям в аббатстве. Но официальных ходов Гримстер хотел меньше всего. Он должен достать чемоданчик сам, тайно.

После обеда он объявил Лили, что чемоданчик Диллинга спрятан в загоне львов в «Царстве диких животных» и что будут предприняты официальные шаги.

Она сказала:

– То есть ты нашел его только потому, что я тебя сюда привезла?

– Главным образом – да. Была и еще кое-какая информация… Как только ты показала, где остановил машину Диллинг, все совпало.

– Озарение? – Лили улыбнулась.

– Скорее, совпадение, – улыбнулся в ответ Гримстер. – Завтра мы достанем чемоданчик, и если внутри действительно такая ценность, как говорил Гарри, останется лишь договориться с Департаментом. Это, конечно, займет какое-то время, потому что они будут все проверять.

Лили подошла и села на ручку кресла Гримстера.

– Я разбогатею?

– Похоже на то. – Гримстер легко сжал ее колено.

– Ты не против, чтобы я была богата?

Совершенно искренне, хотя Лили этого не поняла бы, Гримстер ответил:

– Мне все равно. Хотя сейчас, ради твоего же спокойствия, вряд ли стоит заглядывать далеко вперед.

Лили рассмеялась:

– Осторожный Джонни! Говори что хочешь. Я заглядываю – и сколько вижу, ты там со мной. Что думаешь?

Гримстер притянул Лили себе на колени, обнял и поцеловал в подбородок.

– Если бы не нужно было идти заниматься делами, я бы тебе устроил…

Лили обнимала его и целовала, гладя грудь под пиджаком, и Гримстер не чувствовал к себе отвращения за роль, которую играл. Ее радость была искренней; теперь ему надо добиться, чтобы она получила то, что ей причитается. Когда он оставит Лили, она просто перейдет от роскоши счастья к роскоши крохотного горя. Чувства ее, конечно, всколыхнутся, но не настолько, чтобы вызвать сильный дискомфорт. Какое-то время она будет наслаждаться новой ролью, а потом снова станет обычной Лили. Сейчас она жила воображением, легкомысленно не замечая правды. Настоящее дитя. Однажды, почти наверняка, она полюбит настоящей любовью и познает ее истинные горести и радости… А может, и нет, ведь ее главные радости, похоже, всегда будут рождаться из притворства. Гримстер, хотя и был теперь свободен для любви, не любил Лили, однако порой, когда она отдавалась ему, а он – ей, она была нужна Гримстеру – немного приглушала голод от предвкушения встречи с сэром Джоном. Когда темнота смыкалась над кроватью, Гримстер погружался в предложенные тепло и страсть, и на время все мысли его покидали, и не было никаких чувств, только бурное плавление плоти. Вспыхнуло желание, и, хотя у него были дела, которые следовало сделать до ночи, он поднял Лили и отнес в постель, и они занялись любовью. Лили сначала смеялась и дразнила Гримстера, а потом ее вдруг охватил неутолимый голод. Как и его.

Он сидел в машине в двухстах ярдах от «Приюта Трусселера». Слева тянулась вереница машин к «Царству диких животных». По ту сторону дороги, за полосой травы шириной ярдов пятнадцать, шло высокое проволочное заграждение. Гримстер вынул из кармана карту из перстня и поднес зажигалку, подождал, пока пламя догорело до пальцев, и бросил остаток в пепельницу. Диллинг любил секреты, но обязательно оставлял четкие указания для того, кто понимал их или мог раскрыть с помощью настойчивости. Принглу хватило бы одного взгляда на карту. Для самого Гримстера в карте не было особого смысла, пока он не изгнал Диллинга из разума Лили и она не отвезла его к стоянке позади приюта. Оказавшись здесь, увидев парк, прочитав названия «Аббатство Вуберн» и «Бедфорд», Гримстер все понял. «Que será, será» – фамильный девиз Бедфордов. В Вуберне шагу нельзя ступить, чтобы не уткнуться в герб Бедфордов. «Что будет, то будет». Эти слова немедленно указали бы Принглу место, а точное положение было обозначено головастым изогнутым червяком внизу карты; Гримстер выяснил, что это знак зодиака – Лев. Прингл понял бы без труда; теперь, когда Лили его сюда привезла, понимал и Гримстер. За забором он видел засаженный дубами песчаный склон к извилистой дороге, проложенной через львиный загон, и петлю дороги, проходящей по флангам невысокого холма с песчаным карьером с западной стороны – заштрихованный участок на карте Диллинга. У вершины росли рядом два боярышника, а ниже по склону – еще два. К северу от верхней пары боярышников, обозначавших вершину равностороннего треугольника со стороной в тридцать дюймов, было место, где покоился чемоданчик – в песке, не глубже пары футов. Из расспросов в администрации Гримстер знал, что «Царство диких животных» открылось в мае этого года. В феврале, когда Диллинг приезжал закапывать чемоданчик, сетчатый забор еще не был завершен, а львов в загон привезли только за две недели до майского открытия.

Видимо, фирма Прингла обустраивала тут ограды и дороги, и он иногда привозил Диллинга поглядеть. Они оба очень интересовались животными. Диллинг, видимо, отметил место в загоне для львов, где можно спрятать чемоданчик. Всего-то и нужно было – приехать ночью, когда рабочих нет, ведь охрана еще не приступила к обязанностям. От Диллинга требовалось лишь совершить прогулку – двести ярдов от того места, где сидел сейчас Гримстер, вниз по холму, через пару тропинок и вверх к боярышникам. Теперь совсем иное дело. Внешний забор из проволочной сетки двенадцати футов в высоту, за ним – футах в восьми – другой забор из такой же проволоки высотой примерно четыре фута, с полосой колючей проволоки поверху. А за заборами – львы, лениво растянувшиеся на солнце или шастающие неугомонно по склону и среди деревьев; некоторые бродили среди машин, с безразличием к запертым существам, двигающимся по их владениям. Видимо, Диллинг решил доставить себе удовольствие, схоронив свое сокровище среди львов, – он сам был Лев по знаку зодиака.

Проникнуть внутрь было затруднительно, но не невозможно. Каждую ночь, когда уезжали машины посетителей, всех львов и львиц патрули на «лендроверах» загоняли в ночные вольеры и запирали. После заката загон был свободен от львов – раз в два-три часа снаружи периметра проезжали патрульные с дробовиками и винтовками.

Гримстер собрался идти сегодня ночью. Луны не будет – и хорошо. Он уже в четвертый раз рассматривал местность, и все подробности отпечатались в памяти – склоны и провалы в земле, расположение каждого дерева и куста.

Гримстер выехал из парка, на тихом проселке остановил машину и начал доставать все, что купил утром в Лутоне: сотню ярдов тонкой, крепкой нейлоновой веревки, рулетку, моток толстой, но гибкой проволоки и остро отточенный нож. В машине остались заточенная саперная лопатка и кусачки. Гримстер взял моток веревки и начал резать ее и связывать куски. Он увлеченно работал в уединении – только птицы перекликались и иногда шуршал кролик в зарослях утесника, – припоминая, когда в последний раз ему доводилось этим заниматься. В Веллингтоне, с Гаррисоном, после долгих усилий они наконец навязали петель и узлов, получив длинную веревочную лестницу – мальчишки собирались свесить ее с края местного карьера, чтобы добраться до гнезда пустельги, где появились птенцы. Гаррисон, даже в те дни большой и грузный, с огромным трудом спустился по лестнице… Гримстер и сейчас помнил ругань друга, когда тот обнаружил, что они опоздали и птенцы покинули гнездо. Всю школьную жизнь Гаррисон страстно мечтал поймать молодую пустельгу и дрессировать ее, всю жизнь его тянуло к запретному и опасному… Запутавшийся, самодостаточный Гаррисон, который недавно положил конец их дружбе.

Гримстер потратил два часа; потом забрался на сосну и привязал один конец лестницы к ветке, проверяя каждый узел, каждую ступеньку. Он давно привык ничего не упускать.

…И все же ни один человек не может жить изолированно, оставаться самодостаточным – даже самый осторожный и предусмотрительный. Сколько бы он ни проверял, ни узнавал, всегда остается вероятность ошибки – там, где приходится сталкиваться с другими людьми. Гримстер тщательно готовился к ночному походу, все проиграл в своем воображении, знал заранее каждый шаг. Он наблюдал и выспрашивал. Однако всегда найдется вопрос, на который был дан неполный ответ – без злого умысла, просто отвечающий не видел за вопросом истинного смысла. Правда, что каждый вечер львов загоняют в вольер и запирают. Так и сделали, пока Гримстер и Лили пили кофе после ужина в гостинице. Но у каждого правила бывают исключения. Когда у львицы начинается течка и у самца собственнический инстинкт достигает пика, самца в ночной вольер не запирают, потому что он будет бросаться на любого, кто подойдет близко к его львице. Льва оставляют в одиночестве снаружи. И в эту ночь, окутавшую склоны в львином загоне, один лев остался незапертым. Он лежал под деревом на дальней стороне загона, за песчаным холмом с боярышниками, недалеко от ночных вольеров, протянувшихся вдоль внутренней ограды.

В десять вечера Гримстер вышел из гостиницы, надев под пиджак темный свитер. Он оставил Лили в холле, сказав, что ему нужно ехать на встречу по поводу извлечения чемоданчика. Ждать его не нужно, вернется поздно.

Лили сидела в холле, читала книгу и спорила сама с собой – выпить ли еще, прежде чем ложиться спать. В конце концов она решила себя побаловать. Она проделала такой путь от прилавка в Акфилде! Наивная провинциалка стала искушенной женщиной, поездившей по миру и вовлеченной в такое увлекательное дело, что у остальных посетителей в холле глаза на лоб полезли бы, если бы они проведали. Она выросла и изменилась. Теперь она личность, жизнь добра к ней и, несомненно, будет еще добрее. Это начал Гарри – и она будет всегда ему благодарна. Но и только. Место Гарри занял Джонни – и, безусловно, подумала Лили, перемены к лучшему. Гарри бывал непредсказуемым и неразумным, а Джонни прямолинеен и внимателен. И тело у него другое: у Гарри тело было мягкое, почти женственное, а у Джонни мышцы тугие и крепкие… Лили прикрыла глаза, трогая пальцами рюмку ликера «Гран-Марнье», и вспоминала тело Джонни, вспоминала, как они занимались любовью, пока не осадила себя. Вот еще, кто-нибудь может решить, что ее интересует только это. Нет, Джонни – настоящий мужчина во всем, ее привлекают его характер, доброта и внимательность. И в отличие от Гарри он джентльмен, сразу видно. Как сразу видно, что миссис Хэрроуэй – леди. Несомненно, скоро Джонни расскажет ей о своей семье, школьных годах, университете – обо всем… Времени полно. Торопиться некуда. Не нужно приставать с расспросами. Джонни не такой человек. Все в свое время. Даже ожидание приятно. Лили представила, как он рассказывает ей о Вальде… останавливается, чтобы понять – нет ли в ней ревности. Ни следа. Внимательно слушая, она не будет думать, какое сделать лицо, какие говорить слова. Слова придут сами, потому что она любит Джонни и понимает его. Правда. Не важно, что все началось с дурацкого гипноза; она не знала, когда догадалась, в чем состоит блок, однако благодаря здравому смыслу выбрала правильный момент, пусть даже Джонни и подумал, что она торопится… любовь должна как-то начаться. И теперь, вспоминая, Лили была уверена, что все началось, как только она увидела его, сильного, аккуратного, ухоженного – и будто есть в нем что-то, что отталкивает грязь и пыль. Конечно, когда она получит деньги за бумаги Гарри, нужно быть осторожной. У мужчин собственная гордость. Джонни обеспечен, но у нее будет больше… намного больше. Может, он надумает оставить государственную службу, может, он втайне о чем-то мечтает – у большинства мужчин есть мечта. Она поможет ему обустроить ферму или еще что-нибудь. Лили быстро представила ферму, где солнце сияет все лето, и квартиру в Лондоне – когда им надоест и захочется перемен. Господи, какая она счастливая, далеко-далеко от Акфилда и грязных парней с суетливыми руками. Такая жизнь не для нее, это ясно… У нее явно благородное происхождение.

Лили закурила, расслабилась и отпила «Гран-Марнье». Да вот, например, она знает, как что выбирать и заказывать. Названия, которые совсем недавно ничего ей не говорили. «Гран-Марнье», «Куантро», «Драмбюи», белое вино – к рыбе, красное – к мясу, «соле бон фам», «торнедо Россини»… Завтра, решила Лили, нужно пойти и побаловать себя, потратить немного авансом и купить самый большой флакон «Джой» Жана Пату. А почему нет? Она здесь с Джонни. И всегда будет с Джонни. Лили закрыла глаза и почувствовала, как тело сжимается от желания.

Ночное небо затянуло тучами. Решетка в воротах парка коротко громыхнула под колесами машины. Ночью невозможно полностью отгородить земли парка, потому что через него проходит общественная дорога. По пологому склону Гримстер поднялся до перекрестка на вершине холма, миновал поворот налево, ведущий к плато над загоном львов, проехал еще двести ярдов и припарковался в траве под купой деревьев. Выключив огни, Гримстер закурил. То и дело его освещали фары проезжавших мимо машин. Времени было полно. Гримстер ждал, пока движение прекратится. Его машина не привлечет внимания. Любой решит, что там прячется влюбленная парочка. Потребуется не больше часа с момента выхода из машины, все спланировано и проверено. Возбуждения Гримстер не чувствовал. Он вообще больше не чувствовал возбуждения – только в постели с Лили. Возбуждения не приносила даже мысль о том, что он собирается перехитрить сэра Джона, а потом убить его. Все это просто восстановление нарушенного равновесия. Он любил Вальду, а сэр Джон ее убил. Возможно, на месте сэра Джона он поступил бы так же. Но это не важно. Равновесие нужно восстановить. Сэр Джон забрал жизнь Вальды, а ее жизнь – единственное во всем мире, ради чего Гримстер, представься ему выбор, отдал бы собственную жизнь. Прежде он порой ненавидел сэра Джона, и его грело ожидание мести. Но теперь он не чувствовал ничего. Этого человека необходимо убить, чтобы чаши весов снова уравновесились. Никакой этики, никакой морали. Ему и прежде доводилось убивать. Ему приходилось видеть и делать такое, во что обычный человек просто не поверил бы. Так что Диллинг вполне справедливо не доверял сэру Джону и Коппельстоуну. То, что Департамент будет обманывать и убивать, когда сочтут необходимым сэр Джон и его начальники, раньше Гримстера не беспокоило; не беспокоит и теперь. Система возникла давным-давно, он принял ее, однако решил из нее выйти. Раньше он принял бы обман и убийство Лили; она для него никто. Но ей повезло, именно благодаря ей стала известна правда о смерти Вальды. Этот долг он должен вернуть, прежде чем займется сэром Джоном.

Гримстер взглянул на часы – одиннадцать, – потушил сигарету и вылез из машины, оставив пиджак в салоне. По щеке скользнул ветерок от летучей мыши, пролетевшей низко под деревьями. Он положил рулетку и кусачки в карманы брюк, обмотал веревочную лестницу и проволоку вокруг лопатки и взял сверток под мышку. Затем медленно пошел по пощипанной скотом траве, весь настороже, к дороге в трехстах ярдах впереди. Дорога вела к «Приюту Трусселера» через холм на земле львов. Могучий дуб чернел на фоне светлого ночного неба. Гримстер лег за большим стволом, чтобы видеть дорогу, уходящую вдоль забора к приюту. Через двадцать минут из-за сторожки появился «лендровер» с включенными фарами. Машина шла медленно, луч прожектора метался по ограде. Машина миновала дуб, повернула за угол забора и двинулась вниз по склону. Через несколько минут она вернулась, снова проехала мимо дуба к воротам и исчезла в лесу. Может, она в эту ночь проедет здесь еще раз, может, нет. В любом случае времени у Гримстера предостаточно.

Он поднялся, взял сверток, расслабил плечи, затекшие от лежания; высоко из-за туч донесся шум самолета. Спокойно, но осторожно, ловя любой звук или признак движения, он прошел через дорогу к углу ограды. Пройдя вдоль наружного забора, параллельно дороге, сотню ярдов, Гримстер остановился. За двумя заборами, на вершине холма, стоял еще один дуб – Гримстер уже выбрал это место, чтобы перебраться через ограду.

Он развернул веревочную лестницу и прикрепил один конец к нижней перекладине высокого забора. Привязав к другому концу саперную лопатку, бросил ее через верхнюю перекладину. Лопатка упала на землю в нескольких футах за оградой. Гримстер подтянул проволокой с крючком свободный конец лестницы к себе и за несколько секунд накрепко привязал к ограде – когда он полезет наверх, он не перетянет дальний конец лестницы через забор.

Гримстер вскарабкался по лестнице, перевалил через верх ограды и нащупал веревочные ступени. Спустившись до половины, спрыгнул на землю. Приземлившись, замер. Вдалеке раздался крик то ли зверя, то ли птицы. Фары машины, въезжающей на холм, пальцем ткнулись в темное небо. Гримстер отвязал лопатку от лестницы.

Преодолеть внутренний забор не составило труда. Гримстер срезал часть колючей проволоки поверху, наполовину перелез, наполовину перепрыгнул ограду с лопаткой в руке и быстро юркнул под защиту большого дуба. Звезды отразились в луже слева от него.

Глаза давно привыкли к ночной тьме; дорога, еще недавно загруженная машинами туристов, бледно-серой змеей огибала подножие холма с песчаной ямой. Плотно прижавшись к коре дуба, Гримстер почувствовал кислый животный запах и понял, что львы привыкли точить здесь когти. Несколько месяцев назад Диллинг, видимо, стоял, прижимаясь к этому самому дереву, и проверял, чтобы вокруг не осталось ночных рабочих. Он держал в руках чемоданчик, довольный сам собой и тайной, которой окутывал свои действия, и наверняка предвкушал насыщенный сексом гипноз Лили – может, и кольцо с зарянкой было у него на руке, и он предположить не мог, что жить ему осталось меньше суток. Que será, será.

Далеко справа остались ворота с крытым дранкой домиком охраны – там дорога переходила из загона гепардов в страну львов. Даже если ночью дежурит охранник, его нечего опасаться – домик не виден за гребнем песчаного холма, где стояли два боярышника. Завтра вновь сотни машин с туристами хлынут через украшенные двумя желтыми львами ворота с электроприводом… и завтра – начало свободы от обязательств перед Лили… Каждый шаг к сэру Джону будет опасным, потому что сэр Джон знает и понимает Гримстера, умеет читать малейшие сигналы и так же полон коварной интуиции, как и сам Гримстер.

Гримстер пересек нижнюю дорогу и, держась под защитой песчаного гребня, двинулся к двум боярышникам. Они стояли в тридцати дюймах друг от друга – на этом основании рассудительный Диллинг построил равносторонний треугольник, в вершине которого и покоился чемоданчик.

На песчаной почве местами пробивалась трава. Гримстер достал рулетку и очертил большим пальцем большую дугу вокруг восточного боярышника радиусом тридцать дюймов. Затем повторил процедуру с западным боярышником. Там, где две дуги пересеклись, он воткнул лопатку.

Он немного постоял – тень среди теней, – прислушиваясь. Потом начал копать, встав на колени, чтобы уменьшить силуэт, и отбрасывая песок вниз по склону. Через два фута лопатка ткнулась в край чемоданчика. Гримстер бросил лопатку и расчистил песок руками.

Когда Гримстер поднялся с чемоданчиком в руках, в ночном вольере на дальнем конце загона кашлянул и рыкнул лев, ему коротко ответил другой. Оставив лопатку у ямы, Гримстер двинулся вниз по склону к дороге, держа чемоданчик под мышкой. Он перешел дорогу, поднялся через папоротник по склону к дубам и дальше – к верхней дороге. До главного забора оставалось ярдов пятьдесят. Высокая тень большого дуба у внутренней ограды чернела на фоне неба с редкими тучами. Завтра найдут лопатку, яму и веревочную лестницу, которую он собирался оставить на месте, и родится легенда. Гримстер улыбнулся, представив, какую рекламу раскрутит благородный герцог… Очереди машин вырастут еще больше, дорогу под песчаным холмом закроют, а величие львов померкнет в глазах публики по сравнению с тайными раскопками.

Гримстер почти достиг большого дуба, когда из-за ствола вышел человек и двинулся навстречу вниз по склону. Человек стоял к нему лицом, большой и тихий; ночной мрак не мешал узнать его, тьма не скрыла отблеск звездного света на пистолете в руке. Разделенные четырьмя ярдами травы и папоротника, двое друзей смотрели друг на друга.

– Джонни, умный Джонни… – тихим и приятным голосом произнес Гаррисон.

Гримстер шевельнулся, чтобы взять из-под мышки чемоданчик в другую руку.

Гаррисон покачал пистолетом.

– Держи под мышкой. Не хочу, чтобы в меня опять что-нибудь бросали.

Гримстер весело сказал:

– Небось решил физкультурой заняться, что за мной пошел.

– Нет. Но если Джонни куда-то входит, он не обязательно выходит. На сей раз шансов нет, могу предложить только один вариант.

– Один?

– Да, во имя прежних дней. Просто брось чемоданчик на землю, спустись по холму и подожди несколько минут, пока я не уйду.

– А если я не соглашусь?

– Будет жалко – ведь тебе вовсе не обязательно умирать. Просто брось чемоданчик и отойди.

– Как ты нашел? Прингл?

– Не меняй тему, Джонни. Время играет не на тебя. Но я не дам тебе умереть, страдая от любопытства. Так нам уходить не пристало. – Гаррисон шевельнулся, большие плечи двинулись под пиджаком. – Да, Прингл. Он тут работал. Диллинг интересовался проектом. Прингл несколько раз его сюда возил. Рассказывать дальше?

– Нет. – Лишние подробности, обычная разыскная рутина. Каждому бармену, горничной и официанту в каждом отеле в радиусе двадцати миль вручили фотографии Гримстера и Лили и номер телефона – позвонить, как только хоть один из них объявится, пообещав сотню фунтов премии. В каждом отеле хоть кто-то из обслуги был подключен. Такая возможность приходила в голову Гримстеру, но выхода не было. А теперь все возможности свелись к одному простому действию: бросить чемоданчик и отойти.

– Хватит размышлений, Джонни. Брось и отойди – или тебе конец. – Гаррисон коротко махнул свободной рукой вниз по холму.

Гримстер опустил чемоданчик на землю.

– Отойди, – сказал Гаррисон.

– Не нужно. – Гримстер ткнул чемоданчик мыском ботинка. – Я все равно нес его тебе. Они убили Вальду. Я просто хотел найти его первым, чтобы иметь возможность торговаться. Поэтому и не особенно прятался. Поэтому и остановился прямо здесь, в Вуберне, а не в пятидесяти милях отсюда. Мне требовалось только время, чтобы выбраться отсюда с чемоданчиком, и…

– Джонни! – Гаррисон произнес это еле слышным шепотом. – Хватит болтать. Ничто тебе не поможет. Ты нам не нужен. Однако ты можешь идти и жить дальше… вдруг успеешь добраться до сэра Джона. Шевелись, Джонни.

Последние слова прозвучали громче, и Гримстер понял, что времени не осталось. Он и сам убивал людей после предъявления ультиматума. Ты стоишь с пистолетом и можешь немного поболтать, давая человеку несколько спокойных мгновений, а потом настает момент, когда ясно, что нужно стрелять, и мысленно начинаешь отсчитывать от двадцати, десяти, пяти – столько, сколько подскажет тебе холодное милосердие. Все это промелькнуло в мозгу Гримстера, и тут же он увидел, как за спиной Гаррисона, на папоротниковом склоне, медленно шевельнулась длинная тень, рыжая, ставшая серой под бледным ночным небом, – мускулистые лапы и грива на опущенной голове, большое тело, припавшее к земле; древний ритуал подкрадывания перед убийством, перед коротким страшным прыжком.

Напряженным голосом, молясь, чтобы молчаливый отсчет Гаррисона не прекратился, Гримстер сказал:

– Дики, ради бога, послушай меня. Быстро повернись и готовься выстрелить – за твоей спиной в двадцати шагах лев.

Большое тело Гаррисона дрогнуло, и он тихо рассмеялся.

– Не выйдет, Джонни, не выйдет. Хоть ты и назвал меня Дики – впервые за…

– Обернись, кретин!

– Не выйдет, Джонни.

Рука с пистолетом поднялась, свет блеснул на стали – и тут с тропинки позади Гаррисона взвился длинным прыжком лев, пронесся в воздухе, подняв большую голову и выставив когти. Когда зверь коснулся спины Гаррисона, тот выстрелил; лев и человек слились в движущуюся массу. Короткий, острый крик агонии Гаррисона, в ответ – глубокое рычание льва. Взметнулись песок и листья папоротника.

Гримстер поднял чемоданчик, повернулся и побежал к забору, прочь от кошмара за спиной, перемахнул через внутреннюю ограду, тяжело плюхнувшись на землю. Страх гнал его к веревочной лестнице. Инстинктивно, не соображая, он перекинул чемоданчик над высоким забором и принялся карабкаться по лестнице. Потом благополучно спрыгнул с высокого забора и несколько мгновений лежал, уткнувшись в землю лицом, чувствуя, как вытекает страх… Гримстер встал и обернулся. Место, где они стояли у высокого дуба, было пусто; ни звука, ни шевеления. Потом возникло движение: лев, черный на фоне дороги, шел, высоко подняв голову; мышцы шеи напряглись под ношей, передние лапы растопыривались по бокам добычи, которую он волочил.

Гримстер отвернулся, поискал глазами чемоданчик и, нагнувшись за ним, вдруг вздрогнул.

Через пятнадцать минут его руки на руле еще дрожали, как ни старался он подавить бунт мышц; пришлось остановиться на придорожной площадке через несколько миль. Он выключил весь свет и открыл бардачок. Достав фляжку с бренди, поднес ее ко рту и опустошил. Бренди наполнил тело, унял дрожь и успокоил дыхание; в конце концов мозг Гримстера остыл и освободился от всех чувств, всех образов, только стоял перед глазами поднявший пистолет Гаррисон и летящий на него лев.

Гримстер лежал в постели. В окна с отдернутыми шторами виднелся косой дождь. Лили вышла из ванной в халате, улыбнулась и включила радио – послушать новости. Затем прошла по комнате – халат свободно распахивался, но она теперь чувствовала себя голой перед Гримстером. Пока он смотрел, как она, отставив чашечку кофе, надевает платье, причесывается и начинает макияж, по радио стали передавать короткие новости: «…изуродованный труп неизвестного… Вубернское «Царство диких животных»…»

Нет Гаррисона, подумал Гримстер, Гаррисона, с которым они дрались на берегах Блэкуотера, стреляли уток на озере в колледже. Когда назовут имя покойного, вздохнут многие женщины, работодатели найдут ему замену, и все. Примерно неделю шумиха и тайна продержатся, а потом утихнут. Гаррисон ушел, а мог уйти он сам… Однажды придет его черед, но сейчас он твердо знал, что боги, любящие насилие, берегут его… Ничто не остановит его на пути к сэру Джону.

Лили подошла и налила ему еще чаю.

– Вчера ты вернулся очень поздно, милый.

– Потребовалось больше времени, чем мы думали.

– Все в порядке?

– Да.

– Ты достал?

Гримстер кивнул.

Лили улыбнулась, протянула ему чашку и провела по его носу кончиком пальца.

– И больше не о чем беспокоиться?

– Не о чем.

Она отошла с легким сердцем, и Гримстер улыбнулся ей вслед. Лили лепила мир согласно своим желаниям и фантазиям.

Глава 14

Покидая гостиницу, он позвонил в Департамент. Сэр Джон уехал на выходные в Девон рыбачить. Коппельстоун был в Хай-Грейндже. Гримстер попросил передать сэру Джону, что доклад по бумагам Диллинга будет скоро представлен.

Гримстер отвез Лили в Лондон и оставил ее на квартире миссис Хэрроуэй, сказав, что вернется часа через два. Его очень позабавила ее фраза «значит, беспокоиться больше не о чем». Как и с Диллингом, она принимала все, что говорил Гримстер. В мужские дела она не лезла – только если ей не давали понять, что можно. Всю дорогу она болтала о пустяках. Ее слух был настроен только на то, что она желала слышать, глаза видели только то, что она хотела видеть, и если ее уюту что-то угрожало, Лили находила способ ничего не замечать.

Вернувшись в свою квартиру, Гримстер открыл чемоданчик Диллинга. Он просмотрел бумаги и мало что понял в приложенных чертежах. Зато пояснительная записка, подготовленная Диллингом, была вполне понятна. Диллинг изобрел новое пехотное оружие, на основе совместного использования локатора и лазера, которое позволило бы вести стрельбу ночью с той же простотой и точностью, как и днем. Это оружие ночью могло обнаружить и зафиксировать наличие живых и металлических целей, захватывать их, сопровождать в движении и автоматически определять расстояние, склонение и направление. Устройство получилось компактное – для ношения солдатом – и требовало от оператора минимальных умений. Гримстер не сомневался, что Департамент купит. Лили станет богатой.

После обеда Гримстер поговорил с глазу на глаз с миссис Хэрроуэй. Миссис Хэрроуэй, высокая, строгая, сидела в красном бархатном кресле и пила кофе. Она предложила чашку Гримстеру. Он отказался и положил на стол чемоданчик Диллинга, еще в песке.

Миссис Хэрроуэй взглянула на него укоризненно, словно протестуя против неуместности предмета среди богатой обстановки.

Гримстер сказал:

– Содержимое чемоданчика принадлежало Диллингу. Он хотел продать бумаги Департаменту, который пытался получить их бесплатно. Поместите чемоданчик в свой банк, сегодня до закрытия. Лили будет богата, и вы нужны ей как союзник.

Миссис Хэрроуэй кивнула. Этой женщине не требовалось много объяснять – сказывались опыт и интуиция.

– Помощь ей нужна только вначале, а потом все будет хорошо. Она сказала, что любит вас и что вы любите ее.

– И то и другое – неправда.

– Так я и полагала. Но вы чувствуете некоторые обязательства? – Миссис Хэрроуэй кивнула на чемоданчик.

– Да.

– Профессиональные?

– Совсем наоборот. Департамент мог заграбастать бумаги и объявить их бесполезными, а от Лили избавиться, чтобы спрятать свой обман. Так обычно и поступают при первой возможности.

– Мне муж часто говорил об этом. Давным-давно прошло время, когда наш мир был только запачкан по краям, мистер Гримстер. Теперь он весь насквозь серый.

– Я сделал копии с бумаг. В Департаменте я скажу, что оригиналы у вас и что Лили тоже у вас. Проблем не возникнет. Они упустили возможность.

– А это не повредит вашему профессиональному положению?

– Дальше уже некуда.

Она улыбнулась.

– Я не спрашиваю, что они вам сделали. Что-то личное и отвратительное.

– Для них это в порядке вещей.

– Хотите попрощаться с Лили?

– Надо.

– Я пришлю ее. Вряд ли стоит вываливать все напрямую. Ей повезло – она выросла на полуправде и родилась в розовых очках. – Миссис Хэрроуэй поднялась и в дверях остановилась. – Можно задать личный вопрос, мистер Гримстер?

– Если хотите.

– Вам много приходилось убивать?

Гримстер смахнул несколько песчинок с крышки чемоданчика.

– После первого перестаешь считать.

– Вы не боитесь смерти?

Гримстер улыбнулся:

– Я хотел бы жить долго.

– Вы знаете, что я посоветовала бы вам?

– Знаю, но, боюсь, не смогу последовать вашему совету.

Миссис Хэрроуэй пожала плечами и удалилась. Через несколько минут в комнату вошла Лили.

– Джонни, – сказала она и обняла его.

Чуть отстранив девушку, Гримстер произнес:

– Я должен уехать в Девон на несколько дней. Ты останешься с миссис Хэрроуэй.

– Хоть какая-то перемена после сельской местности. Но, Джонни, я буду скучать, не уезжай надолго. – Через его плечо Лили увидела чемоданчик Диллинга на столе. – Это он, да?

– Да. Миссис Хэрроуэй позаботится о нем, пока я улажу дела с Департаментом.

Лили подошла и положила руку на чемодан.

– Точно, как я помню. Дорогая вещь?

– Достаточно.

– Знаешь, Джонни… тогда… когда мы в первый раз… Я ведь не из-за этого. – Лили покосилась на чемоданчик. – Все было взаправду. Ты ведь знаешь? Я хочу сказать, ты тоже это чувствовал?

Гримстер улыбнулся, взял ее за плечи и поцеловал.

– Разумеется. Ты вовсе не такая.

– Что бы там ни примешивалось, любовь главней всего. – Лили улыбнулась и торопливо продолжила: – «Люби меня ради любви, / И сколько б еще ни любил, / Пусть вечною будет любовь». Элизабет Баррет Браунинг, 1806–1861. И это правда, Джонни, чистая правда. Все остальное не важно. Только одно… любить ради любви. Разве это не прекрасно?

Гримстер выслушал ее и поцеловал на прощание. Выйдя на улицу, он уже точно знал, что она будет делать после его ухода. Вернется в комнату и, глядя на чемоданчик, будет грезить наяву… видеть розовые сны. Миссис Хэрроуэй права. Лили повезло.

Из квартиры он отправился в Департамент. У кабинета сэра Джона он оставил секретарше конверт с непроявленной пленкой – у себя в квартире он переснял все бумаги Диллинга – и письмо, где объяснял, что оригиналы находятся у миссис Хэрроуэй, которая и будет вести переговоры от имени Лили. Потом Гримстер пошел в свой кабинет, взял четыре фальшивых паспорта, которые когда-то изготовил для профессиональных нужд в частном порядке. Из сейфа он вынул заначку денег и пистолет. В банках за границей у него денег предостаточно. Потом он позвонил в Хай-Грейндж и поговорил с Крэнстоном – объяснил, что должен задержаться в Лондоне до завтрашнего утра, так что появится в Хай-Грейндже только после обеда.

Было четыре часа. Гримстер сел за стол и начал вязать муху на лосося – она называлась Королевский Соверен, с милостивого одобрения Королевы, – сверяясь по рыболовному журналу на столе. Но руки и глаза работали машинально. С Лили он попрощался, пленка и письмо ждут преемника сэра Джона – скорее всего Коппельстоуна, который, несмотря на отвращение к Департаменту и некоторые профессиональные минусы, был не лишен амбиций; Гримстер был свободен и думал только о своих планах. Гаррисон в львином загоне не послушал искреннего предупреждения, потому что не поверил. Чтобы убить такого человека, как сэр Джон, необходимо не попадать в ситуацию, где можно пропустить хоть тень предупреждения. Они с сэром Джоном мыслили одинаково, инстинкты вели их сходными запутанными тропами. Гримстер знал, что сэр Джон постоянно будет ждать малейших знаков, малейших изменений поведения с его стороны. Малейший знак, вроде легчайшего движения травинки, – сэр Джон отнесется к нему со всем вниманием. Сэр Джон не допустит ни малейшего риска. Не должен допустить и Гримстер. Даже то, что сэр Джон уехал на осеннюю рыбалку в Девон, а не ждет в Лондоне доклада по делу Диллинга – может, это не значит ничего, а может, он решил провести встречу на своей территории. А есть ли место лучше Хай-Грейнджа? Наматывая аккуратные золотые витки на муху, Гримстер понимал, что сам должен выбирать место. Все в Хай-Грейндже ждут его завтра после обеда. Но он поедет ночью. Сэр Джон не останавливается в Хай-Грейндже, а всегда снимает комнату в «Лисе и гончих», дальше по реке, и его утренние привычки практически неизменны. Он поднимется рано, проедет по Барнстейпл-роуд до стоянки у железнодорожного переезда, оставит машину, дойдет до реки и час будет рыбачить. Затем вернется к машине, поедет в Хай-Грейндж, где позавтракает, а потом час будет заниматься делами. Когда завтра в половине восьмого сэр Джон подъедет к стоянке у железной дороги, Гримстер будет его поджидать. Если повезет, тело не обнаружат пару часов – больше ему и не нужно. Как у всех его коллег, у Гримстера были контакты и маршруты, неизвестные Департаменту – в случае провала одного из известных адресов или контактов, опасно не иметь своих собственных. Через шесть часов он покинет страну. А дальше – сложная задача выживания; нужно слиться с фоном, когда пятна леопарда становятся игрой света и теней в лесу…

Гримстер закончил муху, упаковал чемоданчик и пошел в пункт связи. Предупредил дежурного: если придет сообщение из Хай-Грейнджа, то пусть отправят посыльного к нему на квартиру – до половины восьмого, когда он отправится в Девон.

Дежурный кивнул и спросил:

– Вы ведь знали Гаррисона?

– Да.

– Только что пришла информация: его опознали в человеке, убитом вчера ночью львом в Вуберне.

Гримстер изобразил изумление:

– Гаррисон? Зачем он туда полез?

Дежурный рассмеялся:

– Не знаю. Но точно не за женщиной.

Через полчаса Гримстер ехал на запад. По радио тихо играла музыка. Пепельница еще была наполовину полна окурков с отметинами помады Лили; то и дело в теплом воздухе машины проплывал ее аромат. Лили и Гарри, потом Лили и Джонни, а в будущем – Лили и многие другие? Она будет любить всех – многих или немногих, а может, одного-единственного. Будь жив Диллинг, он оставил бы ее в конце концов – его тело было столь же неугомонным, как и мозг. Хитроумный, блестящий и практичный Диллинг. Доверял лишь немногим и даже им оставил проблемы. Он был прав. И миссис Хэрроуэй была права. Мир стал серым насквозь. Он сам стал серым. Холодным и серым – лишь однажды его коснулись тепло и цвет, с Вальдой. Сэр Джон допустил ошибку с Вальдой. Но даже лучшие люди ошибаются. В других обстоятельствах он сам поступил бы так же. Сейчас он собирался убить сэра Джона. Простой акт холодной мести. Это необходимо сделать, потому что, освободившись от Лили, надо освободиться от сэра Джона и жить дальше – пусть эта страница памяти побуреет и чернила поблекнут.

Гримстер поужинал в придорожном кафе; меняя в полночь в Тонтоне арендованную машину, он поймал себя на том, что думает о Гаррисоне – снова вспоминал, уже без эмоций, момент львиного прыжка. Гаррисон любил женщин. Возможно, чересчур. Интересно, была ли в его жизни одна, особая… Мысли вернулись к дням в Веллингтоне, к каникулам, которые они проводили вместе. Гаррисон знал своих родителей; обоих ненавидел и отвергал. Гримстер никогда не знал отца и давно уже потерял желание знать. Они с Гаррисоном были странной парой – ни в чем не схожие, они что-то давали друг другу. Что? Комфорт странных отношений, общее отвращение к работе, которой занимаются? Гримстер сухо улыбнулся, вспомнив, как впервые попал к сэру Джону в качестве кандидата в Департамент. Господи, тот Гримстер совсем не похож на этого, который собирается убить сэра Джона, на хладнокровное разумное животное. Да, сэр Джон прекрасно его выдрессировал, превратил в то, кто он сейчас…

Погруженный в мысли, Гримстер не заметил в зеркале заднего вида полицейский автомобиль. Тот внезапно обогнал его, мигая огнями, и рука из окошка велела ему затормозить. В этот поздний час других машин не было.

Гримстер заглушил мотор и сидел, ожидая. Двое полицейских вышли из патрульного автомобиля и пошли к нему. Один, высокий, остановился перед машиной и пригнулся, проверяя номер. Второй подошел к двери. Гримстер опустил стекло.

– Добрый вечер.

Полицейский улыбнулся и кивнул:

– Добрый вечер, сэр. Обычная проверка. Назовите, пожалуйста, номер машины.

Гримстер обратил внимание, что клапан левого верхнего кармана у полицейского не застегнут. Он назвал регистрационный номер.

– Спасибо, сэр. Это ваша машина?

– Нет, арендованная.

Высокий полицейский подошел и коснулся рукой фуражки.

– Вы можете сказать, куда вы направляетесь, сэр?

– В окрестности Барнстейпла. Еду из Лондона.

Первый полицейский спросил:

– Вы знаете, что у вас не работает один задний фонарь?

– Нет, не знаю.

– Лучше взгляните, сэр. Что-то с контактом, или лампочка перегорела. Если не можете исправить сами, дальше по дороге есть гараж.

Полицейский открыл дверцу. Гримстер повернулся на сиденье, спустил ноги на землю, но почему-то замер. Полицейские чуть разошлись, чтобы водитель, выйдя, оказался между ними. Гримстер осознал, хоть и поздно, что это вовсе не обычная проверка; он понял, что даже если бы не замечтался, сделать уже все равно ничего не смог бы. Сэр Джон шел за ним шаг в шаг, а теперь нанес упреждающий удар.

По-прежнему сидя на сиденье, Гримстер произнес:

– Это не обычная проверка.

– Нет, сэр.

Высокий полицейский слева сдвинулся, мешая закрыть дверцу. Мимо прогрохотал большой грузовик; когда шум стих, второй полицейский сказал:

– Протяните руки, сэр. Думаю, вы понимаете.

Гримстер понимал очень хорошо. Достать пистолет не успеет, убежать невозможно. Их двое – и еще один за рулем автомобиля. Скорее всего они не полицейские или полицейские, получившие особые инструкции. Он и сам много раз действовал подобным образом.

Он протянул руки, и ему надежно застегнули на запястьях наручники. После этого полицейские, похоже, успокоились. Дело сделано, работа почти закончена, дальнейшее их мало интересовало.

Коротенький вежливо произнес:

– Садитесь на заднее сиденье, сэр. Мы застегнули наручники спереди, чтобы вы могли курить, если захотите.

Гримстер выбрался из машины, ему открыли заднюю дверцу, и он проскользнул на сиденье. За руль сел высокий, который надевал наручники, второй обошел машину и сел рядом с Гримстером.

Машина тронулась и проехала мимо полицейского автомобиля. Водитель приветственно поднял руку. Гримстер в заднее стекло увидел, что полицейская машина разворачивается, чтобы ехать обратно.

Человек рядом с Гримстером снял фуражку и пригладил волосы. Он был средних лет, темное лицо избороздили глубокие морщины, седые брови словно подернул иней, вокруг темных глаз – частые морщинки.

– Сигарету? – предложил он.

– Нет, спасибо.

Полицейский закурил. Впереди водитель снял фуражку и бросил ее на сиденье рядом.

– Из Департамента? – спросил Гримстер.

Его сосед кивнул:

– Вы меня не вспомните. Я ходил на лекции, которые вы как-то читали. Четыре года назад. Извините, мистер Гримстер.

Водитель, не отрывая глаз от дороги – вел он быстро и аккуратно, – добавил:

– И меня тоже.

Гримстер улыбнулся:

– Но не более того?

Коротенький сказал:

– Я часто пытался представить – что может сбить меня с пути.

– А я и знать не хочу. – Водитель одной рукой расстегнул полицейский китель. – Чертовски неудобная штука.

– Там в бардачке фляжка с бренди, – произнес Гримстер. – Я же теперь не за рулем.

Его сосед перегнулся через переднее сиденье и достал из бардачка фляжку. Открутив колпачок, он протянул ее Гримстеру. Гримстер сделал глоток и вернул фляжку.

– Скажете, если еще захотите. – Сосед завинтил колпачок. От улыбки у него вокруг глаз собрались морщинки. – Мы только доставка. Не исполнители.

– Я понял. Полиция помогала?

Водитель ответил:

– Вас проследили до Тонтона. Вся полиция графства сотрудничала и ненавидела каждую минуту. Вы же их знаете. Ребята корректные, но не любят, когда им выкручивают руки. Мы подключились в Тонтоне. Говорят, вы замешаны с Гаррисоном.

– Возможно.

Его коллеги. Им известны правила, оттенки, отвращение, которое перерастает в холодное бесчувственное согласие, а главное – они убедительно играли роль людей и вели теплый человеческий диалог. К Гримстеру они не испытывали чувств и не проявляли любопытства. Каждый укрывался в коконе от любых слабостей. И сейчас они могли быть исполнителями, а не доставщиками. Им все равно. У Гримстера была отличная репутация; теперь часть ее утрачена – они знали, что он допустил ошибку. Ошибки непростительны. Его холодный план убийства сэра Джона выстудил интуицию. Сэр Джон жаждал смерти не больше, чем Гримстер. А эти двое готовы сочувствовать, не испытывая никаких чувств.

Словно в ответ на его мысли, водитель сказал:

– Систему не победить. Даже если начать с верхушки.

Сосед Гримстера, словно не слыша, сказал:

– Иногда мне поручали следить за Гаррисоном. Черта с два за таким уследишь. Здоровенный, а способен двигаться, как тень, если захочет. Одних способностей мало. Нужен талант. У него был.

– Но везение закончилось, – вздохнул водитель.

Гримстер промолчал. Ему доводилось слышать эпитафии и похуже, причем насквозь фальшивые. Эта была почти правдива.

Они ехали через ночь; снова пошел дождь – седьмой день подряд. Река будет высокой. Без жалости к себе, даже без озабоченности, Гримстер подумал, что больше ему не рыбачить, не использовать Королевский Соверен ни в этой стране, ни в другой, не держать в руках удочку, не чувствовать и не слышать, как стремительно уходит леска, когда рыба бросается по течению… не видеть стойку сеттера и вспорхнувшую стайку куропаток… Ну, раз так, пусть так. Но сэр Джон все равно уйдет первым. Никаких доказательств не нужно. Достаточно холодной веры. Все ошибаются, ошибся и он.

Водитель включил радио. Джули Феликс пела «Судью Джеффериса». Чувствительное кантри разлилось по машине. «Судья Джефферис был злобный человек». Все люди злые. Серые насквозь. Он собирается убить сэра Джона.

Въехали в Саут-Молтон; потянулась серая главная улица с серыми в свете фар домами за завесой дождя. По радио Джули Феликс начала «Космическую девушку» – водитель отбивал такт пальцами на руле. «Сказали мне, что нужен будет бластер и ледяное ружье…» Слова напомнили о Диллинге. Новые технологии, новое оружие… Из-за Диллинга, через Лили, Гримстер оказался здесь и собирается убить сэра Джона, потому что ни один шаг не делается в вакууме… цепь последствий от ямы два фута глубиной.

– Коппельстоун еще в Хай-Грейндже? – спросил Гримстер.

– Да, – ответил его сосед.

Коппельстоун стоял на верхней ступеньке лестницы рядом с Крэнстоном, когда подъехала машина; оба стояли спокойно, лампа над дверью отбрасывала короткие тени.

Конвоиры вывели Гримстера из машины; дождь брызгал в лицо, пока они не оказались под навесом у двери.

– Добрый вечер, Джонни, – ласково сказал Коппельстоун, попахивая выпивкой, и забрал чемоданчик.

Крэнстон обратился к «полицейским»:

– Там для вас пища и вещи. Но сначала осмотрите машину. Все, что в ней есть, отнесите в мой кабинет. – Он посмотрел на Гримстера, тронул повязку и с неожиданной печалью произнес: – Ну и дурак ты, Джонни.

Двое сопровождающих пошли к машине, а Гримстера повели внутрь. Дежурный за столом по-птичьи вскинул голову и снова уставился в журнал. Коппельстоун обыскал Гримстера, отобрал весь немудреный скарб и стянул с пальца перстень с зарянкой.

– Приказ сэра Джона, – улыбнулся он. – Наверное, боится, что вы нас загипнотизируете.

Они прошли через холл и вниз по ступенькам – там располагались подвал и тир. Гримстер знал, куда его ведут. В дальнем конце тира была маленькая комнатка, которую называли «карцер», используемая нечасто, но совершенно надежная. Шаги по плиткам пола отдавались гулким эхом. Крэнстон отпер стальную дверь и вошел первым. По углам горели четыре зарешеченные лампы. Стены без окон были сложены из больших гранитных блоков. В трех футах от входа стальная решетка перегораживала комнату от пола до потолка. Крэнстон отпер стальную дверь в решетке, и Гримстер вошел. Внутри были стул, стол, двухъярусная кровать, с ночным горшком под ней, и узкая деревянная полка вдоль задней стены с четырьмя-пятью книжками. На столе стояли стакан, бутылка бренди, настольная лампа и коробка сигар. Показав на них, Гримстер спросил:

– Привет от руководства?

Коппельстоун кивнул. На лице Крэнстона мелькнуло смущение, но он тут же опустил голову, запирая дверь решетки. Вот почему Крэнстон управлял в Хай-Грейндже. Снаружи он не годился – слишком легко его охватывали печаль и смущение.

Отдав Коппельстоуну связку ключей, Крэнстон молча ушел, оставив дверь в тир широко открытой. Коппельстоун уселся на маленький табурет. Гримстер, стоя у стола, поднял бутылку бренди, налил себе и сел на койку, согревая стакан в скованных руках.

– Когда придет сэр Джон?

– Завтра. В обычное время. – Коппельстоун положил чемоданчик Гримстера на колени и открыл, едва заглянул внутрь и закрыл. – Что случилось с Гаррисоном?

– Он явился, когда я достал чемоданчик Диллинга, и не прислушался к намеку.

– Где бумаги Диллинга?

– Оригиналы у миссис Хэрроуэй. Я отснял их и оставил пленку в кабинете сэра Джона.

– Значит, нам придется заключить контракт с мисс Стивенс?

– Да.

– Благородно… Что же сбило вас с пути? Доказательства или голые гипотезы? Так мучили мысли о Вальде?

– Я просто принял решение. – Гримстер улыбнулся и сделал большой глоток бренди.

Коппельстоун поднялся с чемоданчиком в руках.

– Вы в беде, Джонни. Но все будет сделано прилично, по нашим меркам.

– Когда?

– Завтра. Послезавтра. Я не знаю. Ничего личного. Просто перестановки в Департаменте. Вы знаете, как бывает.

– Разумеется.

В дверях Коппельстоун повернулся:

– Сегодня я впервые за долгое время практически не пил. Вы разочаровали меня, Джонни. – Он вышел и запер за собой дверь.

Гримстер допил бренди и завалился на койку. Через полчаса он спал.

В семь утра двое «полицейских», уже в штатском, принесли воду и умывальные принадлежности. Через полчаса они пришли забрать умывальные принадлежности. Старший сказал:

– Поразительно, что можно сделать со скованными руками.

– Как будто молитесь, – не удержался молодой.

Когда Гримстера оставили одного, он сел читать «Дейли мейл». Там было фото длинной череды машин в Вуберне вокруг львиного загона, еще одно – двух боярышников и мутного пятна оставшейся ямы. Благородный герцог должен быть на седьмом небе… Как любой директор цирка. И тут нет ничего странного, дворяне всегда были шоуменами, приученными к эксцентричности и публичности. Смерть Гаррисона стала сенсацией. Когда уйдет сэр Джон, драматических публикаций не последует. Гримстер представил, какое письмо получит его мать. Он видел десятки таких извещений. «Глубокие соболезнования… долгая служба… величайшая преданность… невозможно заменить… мы скорбим». Во всем этом одна правда – долгая служба. Его мать будет гордиться извещением, горевать о сыне и лелеять память о нем. Но сначала он должен убить сэра Джона. Ничто его не остановит.

Крэнстон с охранником принесли ему завтрак. Крэнстон остановился в дверях. В нем больше не было смущения. Он бы гораздо дальше продвинулся по службе, если бы не испытывал смущения вообще.

– Бекон и сосиски, Джонни. Мы порезали их, чтобы вам было удобнее. Расстегнули бы и наручники, если бы не приказ сэра Джона.

Гримстера оставили одного, чтобы он поел. Допив чай, Гримстер зажег сигару и терпеливо стал ожидать сэра Джона. Время появления предсказать было нетрудно – сэр Джон никогда не изменял привычкам. Раз он в отпуске, сначала удовольствие – ритуал утренней рыбалки; все дела только после завтрака. Сэр Джон плохой рыбак – суетливый, нетерпеливый, спешит выводить рыбу на берег, но при всем при том ловит неожиданно много.

Сэр Джон явился через пять минут после рассчитанного времени. Он пришел один, прикрыл внешнюю дверь, не запирая ее, и сел на табурет.

– Доброе утро, Джонни.

На морщинистом лице мелькнула короткая улыбка.

– Как порыбачили, сэр Джон? – спросил Гримстер.

– Восемь фунтов. Река высокая, рыбы полно. Больше, чем в прошлом году. Один человек из «Лиса и гончие» взял вчера на двадцать фунтов в Нянькином Садке. Знаете Нянькин Садок?

– Рыбачил пару раз. Не повезло.

Сэр Джон сочувственно кивнул:

– И теперь не повезло, Джонни.

– Похоже, сэр Джон.

Гримстера не обманули приветливость и то, что его назвали по имени – обычно это означало конец разговора. Сэр Джон не ликовал, не торжествовал. Он просто – и довольно мило – проявлял доброту, потому что этого требовал ритуал прощания. Гримстер однажды присутствовал на такой церемонии.

– Вы понимаете, Джонни, что провалили дело Диллинга?

– Увы, Департаменту придется хоть раз поступить честно.

– Да, ничего не поделаешь. Мне говорили, что мисс Стивенс – милая девушка. – Сэр Джон достал портсигар и какое-то время молчал. Закурив, он два раза затянулся и неуклюже отвел в сторону руку с сигаретой. – Джонни, давайте всерьез.

Старый мудрый дрозд, распушивший перья.

– Как вам угодно, сэр.

– Хорошо. Причем на этой стадии уместны некоторые признания – разумеется, с моей стороны. У вас есть твердые доказательства, что мы убили мисс Тринберг?

– Для меня – есть.

– У вас могут быть только догадки. И все равно я понимал, что однажды вы начнете действовать. Я совершил ужасную ошибку, о чем искренне сожалею. Поэтому и солгал вам, поклявшись, что это был несчастный случай. Я хотел спасти вас, Джонни. В те дни я видел в вас своего преемника.

– А кто теперь будет после вас?

– Возможно, Коппельстоун. Конечно, он слишком много пьет, но что-то должно нам позволить оставаться наедине с собой. Вот уже несколько месяцев я каждую ночь думаю, когда и где вы решите действовать. Я был уверен, что Гаррисону вас не подтолкнуть; вы примете решение самостоятельно. Жаль Гаррисона. Способный малый. Однажды я дал ему шанс работать с нами. Он предпочел свободу.

– На кого он работал теперь?

– Ну, до такой степени признания не дойдут. В любом случае я рад, что не вы собираете толпы зрителей в Вуберне.

– Я заслужил бы только короткий абзац в «Уэстерн морнинг ньюс».

– Вы могли бы стать моим преемником и тогда получили бы четверть колонки в «Таймс».

– Маме понравилось бы.

– Все это очень печально.

– Вы имеете в виду – совершенно необходимо.

– Мало что совершенно необходимо. К счастью, всегда можно найти компромисс, чтобы избежать неприятной ситуации. Я сглупил с вами и Вальдой. Уходя с должности, я назвал бы вас своим преемником. С этими планами покончено. Но с вами – не обязательно.

– Вы предлагаете мне сделку, сэр Джон?

– Если хотите. – Сэр Джон сухо улыбнулся. – Как с профессионалом, с вами покончено. Тем не менее есть многое, чем вы можете заниматься. Вы – человек слова. Просто обещайте, что откажетесь от идеи убить меня, обещайте не заниматься профессиональной деятельностью – не важно на кого, и обещайте молчать о деятельности Департамента. Это щедрое предложение – никому другому я бы такого не сделал.

– И оно обезопасит вашу жизнь, когда я отсюда выйду.

– Если выйдете – да. Но я не слишком волнуюсь о собственной жизни, я волнуюсь о вашей жизни. Дайте слово – и выйдете отсюда.

– И тут же нарушу обещание и явлюсь по вашу душу.

– Если бы я так думал, то не сделал бы такого предложения. Мне достаточно вашего слова. Итак?

Гримстер покачал головой:

– Все просто, сэр Джон. Вы убили мою любимую, а я мстителен. Я запланировал убийство. И я убью вас. Никаких излишеств.

– Вы так меня ненавидите?

– Я хочу вашей смерти. И все. – Гримстер ясно видел машину, падающую с поворота дороги на холме, и другую – мелькнувшую мимо. Видел блеск торфа у озера внизу, голубое небо в наплывах больших облаков, видел, как падает, кувыркаясь, машина, проламывая дорогу по поросшему вереском склону.

Сэр Джон встал.

– Жаль, что все так повернулось.

Он вышел и запер за собой дверь. Гримстер двумя руками взял бутылку и налил себе бренди. Ему дали шанс, и он отказался. Между ним и сэром Джоном не может быть торговли. Тот ничего не может предложить. Идея мести расцвела холодной несгибаемой страстью. Некоторое облегчение может принести только смерть сэра Джона. А потом он решит, какой жизнью ему жить дальше.

Глава 15

В полдень Крэнстон и Коппельстоун принесли ему обед и сняли наручники. Потом заперли клетку, и Крэнстон ушел.

Гримстеру подали холодное мясо, салат и полбутылки белого вина. Не трогая пока пищу, он налил себе вина. Коппельстоун сел на табуретку и закурил. Крэнстон, уходя, запер внешнюю дверь.

– А вы чего остались? – спросил Гримстер.

– Приказ сэра Джона. Кто-то должен находиться здесь, пока вас не увезут.

– Когда?

– Сегодня вечером.

– Как?

– Вы упадете с высокой скалы в Скальный Пруд – поскользнетесь на сырых листьях, глядя сверху на воду. Тело обнаружит ночью поисковый отряд.

– И заключение судмедэксперта – несчастный случай на рыбалке. Знаю. – Он занимал высокую должность в Департаменте, нельзя пятнать репутацию.

– А вы спокойно все принимаете, – покачал головой Коппельстоун. – Впрочем, я не удивлен.

Гримстер отпил вина.

– В клетке есть «жучки» или видеонаблюдение?

– Нет. Если человек сюда попал, значит, нам известно о нем все, что нужно.

– Сэр Джон будет присутствовать?

– Зачем? Вас повезем мы с Крэнстоном. А он завтра утром получит отчет.

– Его ждет разочарование.

Коппельстоун снова покачал головой и потрогал пальцем высохший порез на подбородке.

– Я был бы не против, если бы вместо вас ушел он.

– Чтобы вы заняли его место во главе Департамента?

– Возможно. Я ненавижу Департамент, но больше у меня ничего нет. Эта работа – моя жизнь, и она убила во мне все человеческие чувства. Даже при нас сэр Джон превысил свои полномочия. И его предшественники так поступали. Поэтому Департамент стал таким, какой он есть. Власть развращает. Наверное, в глубине души я лелею мысль, что смогу что-то немного очеловечить.

– Или окончательно дискредитировать и разрушить?

Коппельстоун, не шелохнувшись, ответил:

– Ну, на такое я не замахиваюсь.

– Хотя мысль приходила.

– Порой.

– Мы могли бы договориться.

– Надежда умирает последней только для обычных людей, Джонни. Я думал, что для человека с вашими знаниями она умерла первой… Никаких сделок – ни по дружбе, ни из амбиций.

– Я говорю не о надежде. Я говорю о фактах.

Коппельстоун бросил окурок и раздавил его мыском ботинка.

– Как вино, Джонни?

– Хорошее, жаль только полбутылки… Факты, Коппельстоун, строгие факты. Вы правы насчет надежды. Я давно перестал иметь с ней дело; последняя умерла, когда разбилась Вальда.

– Несчастный случай, который вы возвели в ранг убийства. Вы начали подавать сигналы, Джонни, и сэр Джон их заметил. А как же? Он их ждал. Но вы, Джонни, хотели найти доказательства, чтобы у вас появилась причина убить сэра Джона, – и плевать на последствия. Вы хотели его смерти, потому что он представлял собой все, за что вы стояли, все, кем вы стали. Я знаю, потому что чувствую то же самое. Но я не такой упертый, как вы. Я хочу быть главой Департамента, но я не смогу найти в себе достаточно сил, чтобы поднять руку на сэра Джона.

Гримстер вылил в стакан остатки вина.

– Я ничего не выдумывал о смерти Вальды. Я знаю, что убить ее приказал сэр Джон. Он сам подтвердил это здесь – совсем недавно. И я знаю, что вам это известно. Без доказательств я бы долго еще собирался. Возможно, я так и не начал бы действовать. Однако я получил доказательства.

Коппельстоун покачал головой:

– Знали только трое. Один уже мертв. Остальные двое – я и сэр Джон. Недавно я сказал «несчастный случай». Но это было убийство. Теперь и я могу это признать. Какая уже разница.

Над подносом с обедом прожужжала привлеченная холодным мясом муха. Гримстер посмотрел на нее, потом, взмахнув рукой, поймал и раздавил.

– Вы признаёте не сейчас, Коппельстоун. Вы сообщили мне об этом давно.

– Я? – Коппельстоун поднял взгляд; впервые он был озадачен, почувствовав какой-то подвох. Он находился здесь по приказу. Не вступать в разговор было бы неучтиво, и Гримстер ему нравился, но до сих пор он считал беседу пустой болтовней – незамысловатым способом провести время.

– Прошлой ночью вы были здесь. Помните?

– Я не до такой степени был пьян, Джонни.

– Достаточно пьяны, чтобы ослабить защиту. Достаточно, чтобы прийти в восприимчивое состояние. Помните кольцо Диллинга?

– Конечно.

– Пусть я хочу смерти сэра Джона, но я преклоняюсь перед ним, перед его умом. Он велел отобрать у меня кольцо, как только меня доставят. Вы знаете почему?

– Да. По-моему, это перестраховка.

– Сэр Джон ничего не упускает. Он знал, что я сделал с помощью кольца с Лили. Простая логика подсказала ему, что я, возможно, попытаюсь повторить это с кем-нибудь еще – загипнотизировать и приказать отпустить меня. Может, и перестраховка – но именно поэтому он забрал у меня кольцо. Вот только он опоздал, Коппельстоун. Сильно опоздал. Я использовал кольцо на вас, когда вы напились. Вы отключились, как ребенок – а ведь вы не психопассивный тип. Психоактивные – замечательный объект, если сбрасывают защиту и готовы сотрудничать. А вы были готовы, потому что в душе хотели, чтобы я разделался с сэром Джоном и расчистил для вас верхнюю ступеньку лестницы.

– Не верю.

– Я могу доказать. Я не идиот, Коппельстоун. Думаете, я не сознавал, что, каким бы умником ни считал себя, получив доказательства убийства Вальды, начну подавать сигналы? Конечно, сознавал – и поэтому решил кое-что припрятать в рукаве. Просто на случай, если что-то пойдет не так. И не зря.

– Вы хотите сказать, что гипнотизировали меня?

– Да. Практически любого можно загипнотизировать. Мы все хотим отключиться и расслабиться. А зачем еще, черт побери, мы спим? Вы отключились, Коппельстоун, потому что хотели расслабиться. Для этого вы и пьете по вечерам.

Коппельстоун пожал плечами.

– Хорошо. Я уснул и сказал вам, что Вальду убили, и вы нацелились на сэра Джона. Но теперь вы сидите здесь, Джонни, – и уже ничего нельзя поделать.

– Можно. И здесь вступаете вы. Мы говорили не только о Вальде. Говорили еще кое о чем.

– О чем?

– О вашей связи с Гаррисоном.

– Ложь, черт подери!

– Ну нет. Вы сами мне сказали. Я рассматривал такую возможность, поэтому и спросил вас. Думаете, я не знаю, как работал и мыслил Гаррисон? Он всегда хотел завербовать кого-нибудь из верхушки Департамента. Его ждало большое вознаграждение в случае успеха, и много лет назад он выбрал на эту роль меня. Вообще-то он мог преуспеть. Но вы с сэром Джоном спутали ему карты. Вы убили Вальду. Гаррисон понимал, что будет со мной, когда я узнаю, и понимал, что я узнаю – рано или поздно. Он продолжал играть, дразнить меня, зная, что я обо всем докладываю сэру Джону. Но я его уже не интересовал. Он знал, что я нацелюсь на сэра Джона, а ему нужен был кто-то, кто останется в Департаменте, даст его людям все, что требуется, и, если повезет, долго будет вне подозрений. Продолжая делать вид, что обхаживает меня, он переключился на вас – и подсек очень быстро, правда? Потому что вы этого хотели. Вы хотели оказаться на вершине, когда я убью сэра Джона, чтобы тихо, тайно разодрать и уничтожить Департамент. Ради вашего же блага надеюсь, вы не солгали мне, говоря, что здесь нет «жучков».

– Не солгал. И у меня нет связи с Гаррисоном.

– Не спорьте. Есть.

– В любом случае сэр Джон сочтет ваши слова последней попыткой отчаявшегося человека.

– Это не просто мои слова. В ту ночь я хотел узнать только о Вальде. Потом я решил проверить свои мысли по поводу Гаррисона и спросил вас, потому что это могло стать козырем, – но мне нужны были реальные доказательства. Я принес из своей комнаты магнитофон, и мы прошли всю процедуру заново. Существует запись. Если хотите ее получить, вы должны помочь мне.

Коппельстоун помолчал.

– Я не помогу вам, Джонни. Мне плевать на запись, потому что мне плевать на себя. Можете вызвать сэра Джона и отдать запись ему. Но, закопав меня, себе вы не поможете. От него вы ничего не получите, только уничтожите меня, – а это вам ни к чему. Вам нужны свободные руки – добраться до сэра Джона, и в этом я вам не помогу, хоть и желаю ему смерти. Позвонить ему и сказать, что вы снова хотите его видеть?

Гримстер неожиданно рассмеялся.

– Не беспокойтесь, записи нет. Только мое слово.

– Рад слышать. Я подозревал, что вы блефуете.

– Попробовать стоило.

– В вашем положении стоило попробовать все. Но вам ничего не поможет. Надо было принять предложение сэра Джона. Он говорил мне. Не ожидал, что он так расщедрится.

Гримстер спросил:

– Как вы собираетесь это сделать… там?

– На вас снова наденут наручники, отвезут на место. Перед тем как снимать наручники, мы сделаем инъекцию. Вы знаете, она убивает мгновенно. Потом мы сбросим вас вниз. Один из наших докторов подпишет свидетельство. Смерть через утопление.

Гримстер прождал день и вечер. Какое-то время с ним сидел Крэнстон – он больше молчал, то и дело нервно трогая повязку на глазу. После дежурили два охранника. Гримстер смотрел на них без всякого интереса. Его глубокая одержимость не позволяла думать о гибели. Он спасется. Он пытался получить помощь от Коппельстоуна, но тот отказал. Гримстер и не рассчитывал на него особо, так что не был разочарован. Та же одержимость наполняла его гордостью – правильно, сам все сделает.

За ним пришли сразу после восьми. В этот час после ужина любой может отправиться рыбачить в надежде на большой улов – до темноты. Пришли два охранника, Коппельстоун и Крэнстон. Руки Гримстеру сковали наручниками спереди, потом охранник снял с него ботинки и надел высокие болотные сапоги. Пленника провели в холл и на улицу. Гравий еще не высох после недавнего дождя, небо на востоке оделось серым перламутром. На западе солнце только коснулось края дальних холмов за Тау, затенив склоны. Где-то пел жаворонок. В лужах прыгали воробьи. Гримстер вспомнил Лили – и тут же забыл о ней. Кто-то уже закрепил удилище в специальных захватах на крыше его собственной машины. Гримстер вспомнил, как, приехав домой из Веллингтона, обнаружил удилище «Папа» – мать купила его в магазине подержанных товаров. Мысль о матери не вызвала никаких чувств. Он не должен ей ничего, кроме доброты. Нынешние моменты родились из моментов, которые она провела с младшим сыном какого-то знатного семейства. Мать Гримстера была одержима стыдом своей любви. Он одержим смертью своей любви.

Гримстер сел на заднее сиденье между охранниками. Крэнстон сидел рядом с Коппельстоуном, который был за рулем.

Два охранника остались на ферме у машины. Чтобы Гримстер не вздумал убежать по пути через лес, Коппельстоун привязал веревку ему на запястья – выше наручников – и, сделав на втором конце петлю, надел ее себе на руку. Крэнстон взял удочку и рыбацкий мешок. Охранники у машины закурили, молча глядя им вслед.

Они шли мимо пасущегося скота по тропинке к лесу. Свободные голенища высоких сапог хлопали Гримстера по бедрам; он задумался, что сейчас делает сэр Джон в отеле «Лис и гончие». Он приезжал каждый год в это время и всегда останавливался в одном и том же номере. Возможно, ужинает в одиночестве; в последнюю неделю отпуска к нему присоединяется жена – пухлая, добрая женщина, которая любит спокойно читать газеты, посадив на колени йоркширского терьера. Трудно представить сэра Джона в домашней обстановке, с двумя взрослыми сыновьями – один военный, другой служит в Сити.

У края леса Коппельстоун остановился и повернулся к Гримстеру.

– Сэр Джон велел передать, что его предложение еще в силе.

Гримстер покачал головой.

– Не будьте дураком, Джонни, – сказал Крэнстон. – Ради бога, никто из нас этого не хочет.

Гримстер снова покачал головой.

Крутая узкая тропинка вела к вершине утеса над прудом и поворачивала под прямым углом вдоль реки, опускаясь к воде у самого устья пруда. Остановились за четыре шага до поворота – Гримстер уже видел и слышал реку. Коричневая вода стояла высоко и заливала противоположный берег, где Гримстер на глазах у Гаррисона играл с лососем. Вот бы Гаррисон порадовался, если бы увидел, подумал Гримстер. На мгновение стужа в душе дрогнула – интересно, неужели и на долю других приходится лишь несколько моментов любви, как у него… Прежде всего – любовь Вальды; извращенная и язвительная привязанность Гаррисона; любовь Лили – хрупкая и мимолетная… Неожиданно ему ужасно захотелось, чтобы именно Гаррисон был здесь. Затем все чувства вновь угасли, оставив только твердость.

Стоящий сзади Крэнстон внезапно сбил Гримстера с ног, и он оказался сидящим на земле.

– Извините, Джонни, нам не нужны фокусы.

Коппельстоун передал свой конец веревки Крэнстону.

– Держите, я все сделаю.

Крэнстон опустился на колени позади Гримстера, дернул веревку на запястьях вверх, подтянув руки к горлу и начал оборачивать петлю вокруг шеи. Почувствовав веревку на коже, Гримстер понял, что осталось мгновение до того, как Крэнстон завалит его, полупридушенного, на спину, чтобы Коппельстоун сел ему на ноги, не давая двинуться, и достанет шприц. Гримстер не планировал этот момент; его одержимая уверенность в себе, неумолимая ясность, что он убьет сэра Джона, говорили, что в нужный момент сработают инстинкты. Гримстер просто ждал. Он превратился в смертельного зверя.

Прежде чем Крэнстон успел обернуть веревку вокруг его шеи, Гримстер резко ударил головой назад и почувствовал, как затылок врезался в лицо Крэнстона. Потом Гримстер рванулся вперед – веревка выскользнула из рук Крэнстона – и вскочил на ноги. На мгновение они с Коппельстоуном оказались лицом к лицу – Гримстер ощущал его дыхание и видел прожилки в широко раскрытых глазах. Он вцепился в пиджак Коппельстоуна и толкнул к краю утеса. Коппельстоун споткнулся и начал падать. Гримстер упал сверху, продолжая держаться скованными руками за пиджак, и перекатился, увлекая противника по скату к краю обрыва.

Они полетели вниз – пятьдесят футов – и рухнули в бурную воду, которая повлекла их по течению. Коппельстоун потянулся руками к горлу Гримстера, но тот мотнул головой, яростно ударив лбом в мокрое, багровое лицо. Они снова нырнули, крутясь в быстром потоке.

Замедляясь, река оттеснила тела от утеса к противоположному берегу. Гримстер, борясь с течением и тяжестью воды в сапогах, начал искать опору. В пяти футах от берега он нащупал дно и, волоча за собой Коппельстоуна, начал пробиваться к берегу. Полуживой после удара в лицо, Коппельстоун на мгновение заставил Гримстера вспомнить смутную фигуру льва в Вуберне, который тащил через дорогу Гаррисона.

Гримстер добрался до берега и вытащил свою жертву по травянистому склону на поле. Коппельстоун, постанывая, неподвижно лежал на земле. Гримстер опустился рядом на землю и, сцепив руки, ударил Коппельстоуна в висок. Потом схватил мокрый край правого кармана и оторвал его. Он заметил, что Коппельстоун убрал туда ключ от наручников, когда его заковывали в клетке. Клапан кармана отлетел в сторону, на землю вывалился ключ – и черная картонная коробочка, хорошо знакомая Гримстеру. Он поднял коробочку и неуклюже запихнул в собственный карман, потом подобрал ключ, зажав его в правой ладони. Из-за реки донесся крик – это был Крэнстон; впрочем, ему требовалось время найти переправу. Крепко зажав ключ, Гримстер перекатился на спину и высоко задрал ноги. Вода из сапог хлынула на него потоком; он поднялся и побежал к далекой железной дороге.

Он бежал и чувствовал не восторг и не торжество, а только неизбывную целеустремленность. Он убьет сэра Джона. Ничто его не остановит. Снова перед глазами мелькнул лев, уносящий Гаррисона. Гримстер с холодной отрешенностью понял, что стал зверем. Он хотел лишь одного: выследить и убить; пока он не убьет, не будет ему покоя, не сможет он вернуться к жизни и найти себе место.

Он преодолел проволочное ограждение перед железной дорогой, пересек пути и перебрался через ограждение на той стороне. Там сел в высокой траве и дал дрожащему телу несколько минут – успокоиться. Затем, крепко стиснув ключ зубами и подняв руки, начал работать ртом и запястьями, чтобы попасть ключом в замок.

Освободившись от наручников, Гримстер зубами развязал узел на веревке. Поднявшись, снял пиджак и рубашку и выжал их. Потом снял сапоги и проделал то же самое с брюками.

Через несколько минут он достиг шоссе Эксетер – Барнстейпл и двинулся по дороге в долину. Сейчас он был в безопасности. Крэнстон перейдет через реку к Коппельстоуну. Им потребуется время, чтобы добраться до Хай-Грейнджа; там они позвонят сэру Джону, чтобы получить инструкции, а сэр Джон почти наверняка спустился к реке за отелем – час он будет рыбачить. Если они захотят получить помощь полиции, понадобится вмешательство сэра Джона – это означает дипломатические объяснения, по крайней мере с начальником полиции графства, прежде чем что-то будет сделано. Получив сообщение, сэр Джон тут же упакует вещи и вернется из отеля в Хай-Грейндж. Он поймет, что в отеле оставаться опасно, пока Гримстер на свободе. Есть только одна надежда завершить дело быстро – добраться до отеля, прежде чем сэр Джон уедет. Если не повезет… что ж, тогда придется думать снова. Но пока что ему везет. На отдыхе сэр Джон – раб привычек, после ужина он обязательно спускается к реке. Гримстер взглянул на небо. Стемнеет через полчаса. Сэр Джон будет рыбачить, пока не угаснет свет.

Гримстеру все еще везло. Ярдах в пятистах по дороге у ворот на поле был припаркован фургончик. Подойдя, Гримстер увидел на поле человека, пасущего овец. Ключ зажигания был в замке. Гримстер скользнул на сиденье и тронулся. До «Лиса и гончие» пятнадцать минут езды.

Гримстер припарковал фургончик под навесом рыболовной лавки и посмотрел на машины, выстроившиеся перед гостиницей. Среди полудюжины автомобилей стоял и черный «даймлер» сэра Джона. Значит, он или в гостинице, или спустился по полям за гостиницей к реке.

В это время года здесь останавливались только постоянные посетители; они не просто приезжали каждый год в одно и то же время, но и занимали одни и те же номера. Только в двух номерах были ванные – на первом этаже и на втором. Оба номера были двухместными, и сэр Джон всегда брал верхний, выходящий окнами на внутренний двор, потому что в последнюю неделю его отпуска к нему обязательно присоединялась жена.

Гримстер прошел в двери и поднялся по лестнице. Никто бы не обратил внимания, что он в болотных сапогах. Дверь в комнату отдыха была открыта – там несколько человек пили кофе. Гримстер прошел к номеру сэра Джона. Проблемы с ключом не возникло – в гостинице просто не было ключей. Только изнутри номера можно было задвинуть щеколду и уединиться. Гримстер знал об этом, потому что несколько раз в прошлом приезжал сюда из Хай-Грейнджа к сэру Джону.

Еще снаружи он убедился, что в номере нет света. Он открыл дверь и вошел. Одна постель была разобрана на ночь. На приготовленной кровати лежала записка: «Пусть сэр Джон позвонит в Хай-Грейндж как только появится. Срочно».

Гримстер положил записку, задернул шторы и сел в кресло в дальнем углу комнаты. Он достал из кармана картонную коробочку, включил на несколько мгновений настольную лампу и рассмотрел шприц – тот был полон. Гримстер положил шприц на туалетный столик рядом с собой. По окну вдруг забарабанили капли дождя, и хлынул ливень. Во двор въехала машина, раздались голоса и лай собак.

Гримстер сидел в темноте и ждал; напряжение и усталость покидали его. Он провел рукой по лицу – лоб ныл от удара в лицо Коппельстоуну. Коппельстоуну, который помог Гаррисону заманить его в ловушку, который сделал это, возможно, потому что ненавидел Департамент. После смерти сэра Джона Коппельстоун станет главой Департамента, но протянет недолго. Сознавая это, он постарается принести вреда как можно больше и как можно быстрее. Коппельстоун, как и сам Гримстер, нацелен на разрушение. Они оба, придя в Департамент, ощущали гордость, от того, что попали в маленький элитный отряд – работа поначалу привлекала и манила, затем потребовала холодной, нечеловеческой преданности и, наконец, поскольку им не удалось придушить в себе человечность до конца, стала отвратительной, так что каждый из них по-своему должен был выбирать – уничтожить или бежать. Хотя сэр Джон ни намеком этого не выдавал, Гримстер знал, что он сам испытывает примерно те же чувства. Но, попав в ловушку, из нее так просто не выберешься.

Из коридора донеслись шаги; кто-то остановился перед дверью номера, коротко кашлянув. Дверь открылась, загорелся свет, и в комнату вошел сэр Джон в зеленых резиновых сапогах. Он прошел прямо к кровати, увидел записку и поднял ее. Затем обернулся, когда Гримстер встал и подошел сзади.

Они оказались лицом к лицу – молодой с разбитым, окровавленным лицом и старый, с морщинистым лицом, бледным, исчерченным сосудиками, с седыми усами все еще в капельках дождя. Они были одного роста, и когда-то сэр Джон, видимо, был так же силен и крепок, как Гримстер. Сэр Джон быстро прочитал записку, которую держал в руках, и снова перевел взгляд на Гримстера. Смяв бумагу в желтушном кулаке, он тихо спросил, покачивая головой:

– И что, по-вашему, я буду делать, Джонни? Молить о пощаде?

– Не будете.

– Нет. В отношении вас я потерял это право давным-давно. И не важно, как могло бы сложиться, все когда-нибудь кончается. – Сэр Джон пожал плечами.

В Гримстере не было ни жалости, ни гнева; только холодная одержимость и решение убить того, кто убил Вальду. Вальда месяцы спустя стала для него символом всего, что он желал в жизни. Вальда – любимая и любящая, место, куда можно возвращаться, где можно получать и дарить уют и понимание.

Не говоря ни слова, Гримстер ударил сэра Джона сбоку по тонкой шее стальным ребром ладони. Из горла сэра Джона вырвался тихий стон, он повалился на край кровати и затих.

Гримстер нагнулся, распахнул пиджак сэра Джона и воткнул иглу шприца через рубашку в плечо. Он нажал поршень и смотрел, как уходит из шприца жидкость. Затем убрал шприц и запахнул пиджак. Снова в его воображении мелькнула картинка – машина Вальды; и он понял, что это в последний раз! Машина кувыркается и несется по склону к длинному озеру внизу, падает, падает…

Он убрал шприц обратно в карман; не было ни облегчения от сделанной работы, ни каких-то изменений в нем самом. Не было торжества, не было отвращения.

Гримстер взял с табуретки у окна чемоданчик сэра Джона и положил на вторую кровать. Они были почти одного роста и телосложения, а Гримстеру требовались одежда, обувь и деньги. Он подошел к гардеробу и подобрал что нужно: пиджак, брюки и рубашки, носки и пару растоптанных коричневых башмаков. Методично отбирая нужное, он упаковывал все в чемоданчик.

Очередной порыв дождя ударил в окно. Гримстер подошел к сэру Джону, проверив карманы, нашел ключи, полез во внутренний карман. Там оказался сильно потертый бумажник из крокодиловой кожи с серебряными уголками. Все содержимое Гримстер выложил на кровать рядом с головой сэра Джона: десять банкнот по пять фунтов, три – по одному, водительские права, лицензия на рыбалку от Рыболовного совета Девона, выданная отелем на две недели, счет магазина «Харди» на рыболовные принадлежности и прозрачный чехол – в таких добрые люди носят семейные фотографии.

Гримстер положил деньги себе в карман, задумался, глядя на мертвого. Суровые стально-голубые глаза сэра Джона были открыты, губы под усами чуть разошлись в гримасе. Не зная почему, Гримстер прикрыл сэру Джону глаза. Голова повернулась набок, щека почти коснулась прозрачного чехла. Гримстер невольно посмотрел на него и увидел верхнюю фотографию.

Он нагнулся, подобрал чехол и стал рассматривать верхнюю фотографию. Потом вынул остальные и пролистал их. Полдюжины фото, в основном жена сэра Джона и два его сына. Гримстер убрал фотографии в чехол, оставив две, чехол вернул в бумажник, а бумажник положил в карман сэра Джона. Постоял над мертвецом и кончиками пальцев правой руки едва коснулся тыльной стороны левой ладони сэра Джона – она еще не остыла; под кожей прощупывались кости. Внезапно Гримстер схватил всю ладонь, крепко пожал ее и отвернулся.

С чемоданчиком в руках он вышел из комнаты и спустился по лестнице, ни с кем не встретившись. Дверь в комнату отдыха была закрыта, изнутри слышались голоса. Гримстер вышел в темноту, под завесь легкого дождя. Свет лился из двери рыболовной лавки и из окон бара на дальнем краю двора. Два местных ирландских сеттера явились из мрака, когда Гримстер подошел к машине сэра Джона, один ткнулся ему в ладонь.

Он отпер дверцу машины, положил чемоданчик на заднее сиденье и поехал по длинному неровному склону к дороге на Эксетер, мимо темнеющего вокзала в Эггесфорде, через узкую долину Тау, бежавшую по правую руку. Гримстер вел машину без мыслей, без чувств – холодный угрюмый человек, который ждал, когда настанет успокоение. В таком настроении он ехал быстро, точно зная, куда ему нужно; все возможные пути отхода были просчитаны, и оставалось только действовать. Гримстер пришпоривал машину, как живое существо, несущееся через темную ночь по блестящей от дождя дороге; и она словно давала ему слабое обещание успокоения, которого он ждал и которое либо омрачит остаток его налитых мукой дней и полных отчаянными снами ночей, либо позволит жить и не сталкиваться ни с чем из запретного прошлого.

Через милю фары выхватили у начала соснового бора по левую руку сельский трактор, устало выползавший, словно жук, с мутными фарами, с проселка на шоссе. Гримстер увидел его за пятьдесят ярдов – трактор наполовину выдвинулся на шоссе. Гримстер направил «даймлер» правее, чтобы объехать трактор, но тут же почувствовал, как задние колеса заскользили. Он попытался рулем исправить занос. Ни страха, ни тревоги он не почувствовал – подготовка в Департаменте включала долгие часы на спецтреке со скользким покрытием. Однако сейчас – и он так и не узнал правды – руки на руле приняли решение, то ли переоценив свои способности, то ли поддавшись вернувшимся мыслям и чувствам, но какое-то решение было принято слишком быстро – Гримстер не успел понять его, только тело инстинктами плоти приветствовало судьбу, которую, возможно, несколько секунд спустя приветствовал бы и ум.

Хвост тяжелого «даймлера» занесло на шоссе, машину развернуло и швырнуло через хлипкое ограждение на правой стороне дороги. Сияя фарами, машина понеслась по изрытому кротовыми норами склону. Гримстер успел разглядеть сверкание реки за кустами и деревьями в конце луга, увидел арку каменного моста выше по течению реки – и тут машина врезалась в толстый ствол дуба на берегу.

Гримстера выбросило через лобовое стекло – он врезался в широкий ствол с такой силой, что сломал шею и умер мгновенно. Однако в мгновения перед смертью он видел не деревья, не реку, не неминуемый конец, то ли случайный, то ли подстроенный. Он вновь стоял перед сэром Джоном и слышал: «В отношении вас я потерял это право давным-давно… все когда-нибудь кончается». Теперь он полностью понял эти слова. За миг до смерти он глядел на мертвеца, держа в руке две фотографии. На одной – сам Гримстер и Гаррисон мальчишками, на речном берегу, оба улыбаются, держа рыбу. Его мать сделала эту фотографию на каникулах в Ирландии. На обороте было написано: «Думаю, тебе понравится это фото нашего Джонни (справа)». Чернила поблекли, но почерк матери нельзя было не узнать. Вторая фотография была старее, на толстом картоне – его мать, восемнадцатилетняя девушка. Эта же фотография, увеличенная, висела в гостиной – блузка с рукавами-фонариками, под горлышко и с маленькой брошью-камеей. На обороте этой фотографии едва читалась совсем уж выцветшая надпись тем же почерком: «Моему дорогому Джону, с бесконечной любовью – навсегда. Хильда».

Когда тело доставили в Хай-Грейндж, Коппельстоун нашел фотографии и уничтожил их. Гримстера обыскивали, прежде чем вести на реку, так что стало понятно, что он взял фото у сэра Джона, что Гримстер, не зная того, убил собственного отца – отца, который никогда не признавал сына, но помогал ему, приблизил его к себе, как только мог, собирался оставить ему свое место, направлял и пестовал его карьеру, желал быть рядом с ним, но не мог открыться.

Департамент пришел в движение. Сэр Джон умер от сердечной недостаточности в возрасте пятидесяти девяти лет. Гримстер погиб в автокатастрофе. Сэр Джон получил свои четверть колонки в «Таймс», Гримстер – абзац в «Уэстерн морнинг ньюс».

В квартире миссис Хэрроуэй, узнав новости, оплакивала потерянную любовь Лили. Сквозь печаль она видела себя в черном у могилы и думала, когда будет прилично поговорить с миссис Хэрроуэй насчет подходящего наряда. Ее чувства были искренни, но не глубоки. Две ночи она засыпала в слезах, зная, что никого уже не полюбит так, как любила Джонни, и решала, не написать ли матери… и уговаривала себя, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается… Жизнь должна продолжаться, потому что ведь нечестно по отношению к мертвым вечно жить прошлым. Две недели она наслаждалась уютным страданием трагической фигуры, потом забеспокоилась, когда не пришли месячные, потом успокоилась, когда через неделю пришли… А затем постепенно стала прежней Лили. Лили и ее несчастные любовники… сначала Гарри, потом Джонни… бедный Джонни… Никто не сможет занять его место, никогда, никогда…

Секреты Рейнбердов

Диане – с любовью посвящается

Глава 1

На низком столике в центре холла стояла широкая, неглубокая ваза с синими и розовыми гиацинтами: до ненатуральности жесткими и скорее подходящими для геральдики цветами. Рядом с вазой лежал небольшой замшевый мешочек, оптика, какой пользуются ювелиры, и очень точные весы. Теперь уже совсем скоро, подумал Буш, из холодной мартовской ночи выйдет некто и проверит содержимое мешочка. Кто бы это ни был, приедет он на машине. Было два часа ночи. Установленные снаружи мощные прожекторы заливали подъездную дорожку к зданию офицерской столовой Учебного центра армейской авиации болезненно-желтым, лимонным светом. Вертолет, с которого сняли рацию, ждал в ста ярдах отсюда на футбольном поле. Пилот наверняка сидит в кабине и пытается согреть озябшие руки, получив строгие указания неукоснительно подчиняться. Любое проявление самостоятельности, как и попытка поддаться порыву стать героем, будет стоить ему жизни.

Буш обошел вокруг столика, встал у камина и закурил. Над каминной полкой висел цветной портрет королевы. Над очагом поместили большой веер из зеленой декоративной бумаги. Он заметил, что одна из его нижних складок прожжена небрежно брошенным окурком. Буш был обучен подмечать любые детали и складировать их в памяти до момента, когда они могли пригодиться. Ему давно перевалило за тридцать. Плотного телосложения, с редеющими темно-русыми волосами, карими глазами и румяной белой кожей лица, которую не брал никакой загар. Причем обычное выражение этого лица казалось мягким, даже добрым, что не отражало подлинного характера Буша. Он действительно производил впечатление приятного человека, но только когда сам хотел добиться подобного эффекта. А вообще мог принять любое обличье в зависимости от того, какое задание предстояло выполнить.

Он принялся разглядывать вазу с гиацинтами. В прошлый раз вазу почему-то наполнили выращенными в горшках бронзовыми хризантемами. И нижние листья двух растений успела подпортить зеленая тля. Тогда среди ночи появилась женщина в плаще-дождевике. Нижнюю часть лица по самые глаза прикрывал шелковый шарф. Сегодня, предчувствовал Буш, это будет мужчина. Как в первом случае, так и сейчас использовалось кодовое имя Торговец, а привычным клише для прессы становилось: «Торговец совершает очередное похищение». Мысль о шумихе в средствах массовой информации, намеренно раздуваемой Торговцем, злила Буша. Первое похищение прошло для него успешно, а женщине дали уйти. И в любом случае, даже если бы они схватили ее, нарушив условия договора и рискуя, что заявленную угрозу приведут в исполнение, Буш был уверен: от нее ничего добиться не удалось бы. Или почти ничего. На сей раз мужчина придет сам, движимый тщеславием, гордостью самца или просто радостью предпринимателя от удачно проведенной сделки, ставшей его детищем.

Грандисон стоял у противоположной стены холла рядом с дверью. Он изучал заключенный в рамку план центра и его тренировочных зон. Буш знал, что все подробности плана усердно запоминаются и четко фиксируются в сознании шефа. Грандисон повернулся и подошел к нему.

Он напоминал типичного пирата прошлого, хотя не имел ни деревянной ноги, ни кожаной заплатки на глазу. Место заплатки занимал монокль, и его красный шелковый шнурок завитками ниспадал на петлицу отворота пиджака из плотного твида. Огромная фигура не казалась неуклюжей. Он был черноволос, чернобород, а его широкое лицо покрывали морщины и складки, оставленные пятьюдесятью годами бурной и не лишенной радостей жизни. Сейчас Грандисон пребывал в добродушном настроении, хотя при желании мог нагнать страха даже на членов Королевского тайного совета. К его мнению прислушивались люди, облеченные самой высокой властью. Раз в две недели он ужинал с каждым из премьер-министров, под началом которых ему доводилось работать.

– История вот-вот повторится, – сказал Буш.

Грандисон кивнул:

– Это неизбежно. Повторение есть воспроизведение. А воспроизведение – основа выживания. Ты понимаешь, что на сей раз это будет мужчина?

– Да.

– А на кого поставишь в третий раз?

Грандисон вскинул густую бровь, и монокль упал ему на грудь.

– Уж ты-то должен был давно начать мыслить на перспективу, Буш. – Он кивнул на замшевый мешочек. – Первый раз и сегодня – предварительная стадия. Причем Торговец лично отправляет письма в прессу, нуждаясь в максимальной огласке своих действий. С какой целью? В каждом случае ради кучки алмазов? Которым тысяч двадцать фунтов – красная цена? Слишком скромно. Никто не затевает подобных игр за столь мизерные деньги. Ты не мог не прийти к выводу, что обязательно будет и третий раз.

– Если честно, то я об этом не задумывался. – Никто в департаменте не обращался к Грандисону, используя формальное «сэр». По его собственному распоряжению.

– Так задумайся, черт возьми! Самое время. – Голос все еще звучал доброжелательно. – Когда мы покончим с этим маленьким дельцем, подложи соломки под свою задницу, для чего тебе нужно написать для меня логически обоснованный прогноз. – Он усмехнулся и вставил монокль на место. – Впрочем, не совсем справедливо отправлять тебя одного на каторжные работы. Хочешь подсказку?

– Что ж, я…

– Бессмысленная присказка «что ж». Дань слабости. Пустой звук для получения ненужной отсрочки. Просто скажи «да» или «нет».

– Да.

– Власть печати, сила общественного мнения, – Грандисон смотрел на портрет королевы, – это даже увлекательно. Ты пускаешь в ход оружие других людей против них самих, используешь их мелочный страх утратить свой статус, и весь мир падает к твоим ногам.

На столе рядом с дверью зазвонил телефон. Трубку снял непосредственный начальник Буша, заместитель директора департамента Сангуилл, задравший очки в роговой оправе на лоб и переместивший сигарету в самый угол рта.

– Алло! – Он слушал, поджав губы и тихо постукивая пальцами по поверхности стола. – Хорошо. Задержите машину на выезде.

Буш улыбнулся. Все прекрасно знали, что у ворот автомобиль непременно задержат. Но Сангуилл любил делать акцент на вещах совершенно очевидных. А потому никогда не подвергался никакому риску. Rond-de-cuir[3]. Типичный бюрократ. Приятный, обходительный служащий, Сангуилл был своего рода управляющим делами, без которого не обойтись ни одной организации.

– Подъезжает, – произнес он. – Судя по тому, что мне сказали, нас ждет настоящее веселье. – Он вздохнул и опустил очки на глаза.

Через стеклянные двери Буш видел подъехавший автомобиль. Это было нечто вроде такси по вызову, и рекламное табло с названием фирмы полумесяцем сияло на крыше. Фары перевели в режим ближнего света. Грандисон показал на дверь, и Буш вышел наружу.

Мартовская ночь. Сильный западный ветер раскачивал обнаженные ветви глицинии, росшей перед зданием. На небе ни облачка. Звезды сияли бриллиантовой россыпью. Луна в первой четверти. Вышедший из машины мужчина отлично вписывался в ночную картину. Водитель, опершись локтем на дверцу, ухмылялся, чтобы скрыть робость, а потом хрипло спросил:

– Мне вас подождать, сэр?

За приехавшего ответил Буш:

– Нет. Не надо.

Они, разумеется, тормознут шофера на выезде. Выдавят из него все, что только смогут, но это ничего не даст, не поможет. Посетитель проводил взглядом отъехавшую машину, а потом повернулся и поднялся по ступенькам.

Буш осмотрел его, подмечая каждую деталь – пять футов и шесть дюймов ростом, стройный, подвижный. Все виделось четко в свете яркого фонаря над входной дверью. Начищенные черные ботинки, серые фланелевые брюки, а поверх них полоскались на ветру полы однобортного плаща. На нем был еще черный шарф, какими любят обматывать шеи на случай дождя игроки в гольф и рыбаки. А лицо закрыто чем-то вроде клоунской маски – грубо изготовленной из папье-маше, красной, с носом-картошкой и с толстыми щеками участника карнавала. Особенно нелепо смотрелись темные обвислые усы. В общем, им подставили вульгарный и злобно-издевательский фасад. Буш не выдал своего удивления. Он отступил в сторону, распахнул дверь и дал мужчине войти внутрь. Эластичная полоса шириной в дюйм крепилась по сторонам маски и обтягивала затылок мужчины. Торчавшие из-под нее волосы были светлыми и длинными. Скорее всего парик. Буш подумал, что нужно разглядеть цвет волосков на запястьях, когда посетитель вынет руки из карманов. На нем, конечно же, будут перчатки, но, если повезет, недостаточно длинные, и тогда хоть что-то удастся приметить.

Когда входишь со свежего ночного воздуха в холл, в нос сразу бьет сладкий и насыщенный аромат гиацинтов. Грандисон расположился у дальнего конца приземистого стола с моноклем в глазу. Выражение его лица осталось неизменным при виде мужчины. Они жили в мире фантазии, и ничто не было им внове. Сангуилл встал под портретом королевы. Его белесые брови поднялись под толстой оправой очков. Уставший от старых шуток отец семейства решил отмочить новый номер. Посетитель вынул из кармана правую руку. Левая оставалась на месте, и в ней, как был уверен Буш, лежала рукоятка автоматического пистолета.

– Вы промахнулись с нарядом ко Дню Всех Святых на несколько месяцев, – заметил Грандисон, а потом вытянул длинный указательный палец в сторону замшевого мешочка.

Посетитель молча вынул из кармана пистолет и положил его на край вазы с цветами. Причем все было проделано очень аккуратно: ни один лепесток, ни один лист не шелохнулся. Пистолет почти полностью скрылся в цветах, и Буш не сумел определить его марку. Может, одна из скрытых камер зафиксирует это. На мгновение у него возникло искушение бросить взгляд на декоративное украшение потолка, чтобы проверить, работает ли аппаратура.

На мужчине были длинные черные перчатки из хлопковой ткани. Он взял замшевый мешочек, ослабил стягивавший горловину шнурок и высыпал камушки на стол. Все они были – согласно договоренности – необработанными голубовато-белыми алмазами. Сейчас они выглядели невзрачно. Только огранка и полировка придадут им подлинную прелесть. Зато их можно продать, не вызвав лишних расспросов, в сотнях различных мест по всему миру. Затянутым в перчатку пальцем ночной гость раскатал алмазы по столу. Затем выбрал один, небрежно подбросил на ладони, присмотрелся и вернул к остальным. Медленно он ссыпал камни обратно в мешочек.

– Ваше доверие к нам не может не льстить, – произнес Грандисон.

И снова мужчина промолчал. Они прекрасно понимали, что он не произнесет ни слова, как не сделала этого в первом случае дама. Никаких даже самых кратких «да», «нет» или «может быть», чтобы их записали магнитофоны, а потом по голосовым вибрациям определили акцент – иностранный либо провинциальный – или хотя бы намек на принадлежность к определенному слою общества. Подобную информацию уже можно было бы прогнать через компьютер Сангуилла и в сочетании с обширной подборкой других факторов выделить несколько сотен образцов, чтобы отследить и напасть на верный след. Но мужчина не заговорит даже на борту вертолета. Он поступит так же, как поступила женщина: достанет блокнот, карандаш и начнет писать свои распоряжения крупными печатными буквами, не дав пилоту ни шанса завладеть блокнотом и забрав его с собой, когда их путешествие завершится. Этого человека могли подвести лишь собственные ошибки. Но он просчетов не допускал. Его безопасность была гарантирована тем, что в его руках находилась жизнь или смерть другого мужчины… Того, кто в неведомом месте ждал сейчас освобождения из плена. Однако похитителю не придется идти на крайние меры. Люди, которым подчинялся Грандисон, приняли такое решение.

Если бы право решать предоставили самому Грандисону, он все сделал бы иначе. Люди гибли повсюду, в этом не было ничего необычного. Даже мысль о собственной смерти не слишком беспокоила его. Буш прекрасно знал взгляды босса. Отвечай на угрозы ударами, а потом отправляй телеграммы с соболезнованиями членам семей ни в чем не повинных жертв. Ни одно общество не сможет существовать спокойно на основе здравого смысла и в реальной безопасности, как только признает главенство над собой любой преступной тирании. Миру пора наконец усвоить, что смерть предпочтительнее бесчестия, а зло невозможно уничтожить ни молитвами, ни выкупами. Только пожертвовав жизнью или даже многими жизнями, можно наладить безопасное существование для всех остальных, а становился ты жертвой или благополучно доживал свой век – вопрос удачи, судьбы, жребия, который выпадает каждому из нас. Это, конечно, не по-христиански. Но для Грандисона, Буша, Сангуилла, как и для остальных офицеров департамента, христианство сохранилось в памяти лишь как примечание мелким шрифтом к самому первому учебнику тактической подготовки. Люди перерастали подобные идеи. Они отслужили свое, принесли пользу и отошли на задний план. Нравилось тебе это или нет, но жизнь намного усложнилась с тех пор, как человеку для выживания достаточно было просто собирать в джунглях бананы. Теперь разрастались иные джунгли, грозившие медленно охватить весь мир.

Буш проследил, как мешочек исчез в правом кармане. Пистолет подобрали и сунули в другой карман. Не обращая ни на кого внимания, мужчина направился к двери. Он открыл ее движением плеча и придержал, выжидая. Буш двинулся вслед за ним, как прежде последовал за женщиной. Они прошли по ярко залитой светом дороге и свернули на тротуар, наполовину погруженный в сумрачные тени, отбрасываемые лишенными листьев, но густыми зарослями кустов. Теперь Буш держался впереди, направляясь к футбольному полю, где ждал вертолет.

Вскоре машина оторвалась от земли. Поток воздуха от лопастей примял высокую траву за линией поля, затем вертолет слегка качнуло, он набрал необходимую высоту и полетел на восток.

Буш вернулся в холл. За время его отсутствия принесли поднос с напитками и поставили на стол. Грандисон откинулся в черном кожаном кресле. Большой стакан чистого виски стоял у него под рукой на журнальном столике. Сидя в кресле глубоко и чуть сгорбившись, он читал книгу в кожаном переплете и с золотым обрезом страниц. Где бы он ни оказался, у него всегда имелась при себе какая-нибудь книга. Сейчас он полностью отстранился от остальных, потому что в течение двух или трех часов заняться ему было нечем. Сангуилл, поставив рядом с собой высокий стакан с виски, щедро разбавленным водой, по-прежнему сидел около телефона, внимательно слушая, усмехаясь и свободной рукой делая записи.

Буш тоже смешал себе виски с содовой. Сангуилл выяснял подробности о водителе автомобиля. Реклама на крыше гласила: «Автомобильный сервис Ривердейла. Рединг». Как догадался Буш, их зловещий гость прямо с поезда вышел на привокзальную площадь, поднял руку, поймал машину и сел в нее. Никаких иных предположений строить не имело смысла. Сангуилл получит все данные, но толку от них не будет никакого. Он нашел свободный стул, тяжело опустился на него, сделал большой глоток своего напитка, а потом стал разглядывать потолок, размышляя о том, как все получится в третий раз. Буш был настойчивым, амбициозным и удачливым. И с каждым годом службы ставил перед собой все более высокие цели.

Джордж Ламли стоял у низкого окошка своего коттеджа и чуть подогнул коленки, чтобы лучше разглядеть, какую погоду сулило наступившее утро. А утро выдалось типично мартовским. Дождь лил как из ведра. Бешеный западный ветер раскачивал рощицу старых вязов, росших вдоль протянувшейся полем тропы. Стайка грачей взлетела, но тут же пропала из виду, сметенная куда-то потоком воздуха. Обрывок обугленной бумаги носило на фоне серого неба. Как поэтично! Джордж чувствовал себя полным жизненных сил. Секс рано утром всегда оказывал на него бодрящее воздействие. Но не на Бланш. Та снова откинулась на подушки. Три глубоких вдоха, и она проспит еще как минимум час.

Джордж повернулся к кровати и посмотрел на Бланш. Нужно купить кровать побольше. Эта женщина обожала спать лежа по диагонали. Надо подыскать что-нибудь на распродаже. Найти настоящего монстра из красного дерева, на котором легко заблудиться. Тогда она сможет спать по диагонали, по горизонтали или по вертикали – без разницы. По всем направлениям стрелки компаса. Проблема лишь в том, что такую кровать не протащить наверх по узкой лестнице. Роскошная, но разболтанная женщина, подумал он. Бланш состояла из прекрасно округлых, но немного расплывшихся форм. Размягченная – так можно было охарактеризовать ее всю. Но только не ум. Здесь он не мог не отдать ей должного. Джордж склонился и поцеловал правый сосок, а потом нежно заправил гладкую и массивную грудь опять под защиту зеленого шелка ночной рубашки, откуда она небрежно свесилась.

Бланш издала тихий звук, похожий на щенячий визг, и улыбнулась во сне.

Он спустился вниз по неудобным крутым ступеням. Когда у него заведутся деньги, нужно непременно поставить электрический подъемник. Альберт спал на своей подстилке около лестницы. Когда Джордж переступал через небольшого и не слишком породистого песика черно-белой масти, тот даже не шелохнулся. Отличный из Альберта сторож, ничего не скажешь. Чтобы он залаял, грабителю придется, наверное, прыгнуть на него. Но Альберт к тому же еще и хитрый. Даже не пошевелится, пока не услышит из кухни, как консервный нож вскрывает банку собачьих деликатесов. И он, конечно же, редкостный счастливчик: повиляй иногда хвостом, лизни хозяину руку, и ты пожизненно обеспечен домом, пищей и лаской. Как с Бланш. Да и то лишь временно. Все с ней временно. И всегда было. В этом-то и проблема.

Негромко насвистывая, Джордж отправился в кухню. Это его территория. Переварить яйцо вкрутую до полной несъедобности, подпалить самые лучшие тосты – легко! Чем он не новый Эскофье[4]? Ах, какой соус! Сплошной восторг! Громко рассмеявшись над собственной неудачной шуткой, Джордж взялся за приготовление завтрака.

Это был крупный и неуклюжий мужчина, утверждавший, что ему еще не скоро исполнится сорок лет. А лучшие годы впереди – в этом он был уверен. Успех постоянно поджидал Джорджа где-то впереди, за следующим поворотом. А формы, какие успех мог принять, постоянно изменялись, маня его как мираж. Но он понимал, что сумеет чего-либо добиться лишь при наличии денег. Причем сразу крупной суммы. Настоящих денег! А не жалких подачек, которые ему удавалось выбивать с помощью адвокатов из своей семьи, прочно поставившей на нем крест. Началось это давно. С того дня много лет назад, когда его застукали в постели с несовершеннолетней девчонкой. Та училась в третьеразрядной школе, откуда Джорджа выгнали под зад коленом.

Иногда, пропустив пару стаканов чего-нибудь крепкого, он пытался вспомнить, как все случилось, но не мог. Была она блондинкой или брюнеткой? Он запомнил только одно: никакого удовольствия получить не удалось. Его переполняло желание, но он ничего не умел, как несмышленый жеребчик, которого подпустили к кобыле. Ладно, проехали. Лучшие времена еще наступят. Об этом Джордж прочитал в своем гороскопе, опубликованном вчера в «Дэйли мейл».

Дожидаясь, пока кофе разогреется, он включил электробритву и снял со щек щетину, тихо бормоча что-то себе под нос. «Я как Винни-Пух, – подумал он. – Неужели было время, когда мама читала мне сказки?» Она не была к нему так жестока, как остальные, но тоже не слишком жаловала. Хотя старик-отец все равно не позволил бы ей приголубить сына лишний раз. А ведь старикан жив. И неплохо себя чувствует. Покончив с бритьем, Джордж осмотрел свою физиономию в кухонном зеркале.

Кожа гладкая, как попка у младенца, подумал он. Только парочка сосудов полопалась. Обыкновенное, но вполне привлекательное и дружелюбное лицо. Оно внушает людям доверие. Джордж улыбнулся и взглянул на зубы. Ровные, крепкие, здоровые. Конечно, не жемчуг, но все же… Нужно поставить пару пломб, но с этим придется повременить. Он не оплатил предыдущий счет, присланный дантистом. Джордж вовремя повернулся к плите, чтобы успеть снять кастрюльку с молоком, которое чуть не убежало. Кофе, тост и джем. Не совсем тот завтрак, к какому Бланш привыкла у себя дома: омлет из двух яиц, три ломтика бекона и сосиска. Но она знала, чего ожидать здесь. Поэтому никогда и не выйдет за него замуж. Слишком уж разборчива. Да Джордж, собственно, и не рвался жениться на ней. Один раз уже испытал семейную жизнь по полной программе, спасибо большое! Катастрофа. Хорошо, что нашелся тип, который влюбился в его бывшую жену и увел ее. Отличный малый. Менеджер какой-то типографии в Уэйкфилде. Но, видимо, глуповат, если решился на подобное.

Джордж выглянул в окно, осмотрев неопрятный задний двор своего коттеджа. Вдоль одного из заборов протянулась длинная проволочная сетка птичника. Но ни одной птицы он не увидел. Ни волнистых попугайчиков, ни пестрых фазанов, отбившихся от стаи, и подранков – пернатых друзей. В такой день они попрятались по своим деревянным домикам. Джордж – повелитель птиц! А он ведь собирался сколотить состояние на их разведении и продаже. С тех пор минуло два года. Какой провал! Но ему все равно захотелось оставить у себя нескольких особей. Что за жизнь, если она бесцветна?

Протянув руку, он достал банку собачьих консервов и принялся открывать ее. В кухню тут же на негнущихся, словно деревянных, ногах приплелся Альберт.

– Что, проголодался? – спросил Джордж.

Пес вяло вильнул коротким хвостиком.

– Ничего не получишь, пока не принесешь газету. Газету, понимаешь?

Альберт выполнил с трудом усвоенную когда-то команду, вышел из кухни в узкую прихожую и вернулся, подобрав с половика у входной двери свежий номер «Дэйли мейл». Газета оказалась влажной и мятой, попав под дождь в сумке мальчика-почтальона. Альберт выпустил ее из зубов у ног Джорджа.

– О, благородный мастер своего дела! Прими же скромное вознаграждение за свои усилия! – с издевательской интонацией произнес Джордж.

Он склонился за газетой, потрепав Альберта за ухом. Все-таки собака – лучший друг человека, заключил он, хотя сам не слишком в это верил.

За приготовлением очередных трех тостов Джордж оперся на раковину и стал просматривать газету. Начал, как всегда, с комиксов, потом узнал спортивные результаты, бегло ознакомился с биржевой сводкой и убедился, что его скромный пакет акций находится все в том же состоянии: в устойчивой стагнации со склонностью к падению котировок. Закончил быстрым взглядом на заголовки главных новостей. Бланш всегда изучала газету детально – от первой до последней полосы. А он узнал нужную информацию за шесть минут, успев при этом дать подгореть трем тостам.

Единственное, что заинтересовало его в сегодняшних новостях, – завершение очередного фортеля Торговца. Высокочтимый Джеймс Арчер, член теневого кабинета от лейбористской партии, был похищен двумя неделями ранее, но теперь вернулся к любящей семье и в ряды оппозиции за выкуп в двадцать тысяч фунтов, выплаченный в виде необработанных алмазов. Репортер написал об этом целую эпопею, хотя было заметно, что фактами его снабдили скудно. Но, если читать между строк, становилось ясно, что полиция и близко не подошла к раскрытию преступления. Сыщиков оставили в дураках второй раз подряд, и ни газетчики, ни широкая публика не позволят им забыть об этом. Впрочем, Джорджа особо привлек лишь денежный аспект проблемы. Совершать столь дерзкие и опасные фокусы за ничтожные деньги – это ему казалось странным.

Он поставил завтрак на поднос и неловко взобрался с ним по ступеням лестницы. Бланш уже сидела в постели. Ее рыжие волосы зачесаны назад, широкие плечи покрыты ночной сорочкой с короткими рукавами, радостные искорки сверкают в зеленых глазах. Глядя на нее, Джордж опять подумал, какая же это роскошная женщина, Мать-Церера, рог изобилия житейских наслаждений… Тридцать пять лет и сто восемьдесят фунтов теплой молочной женственности. Вот какая муза пригодилась бы Вагнеру! Джордж и Бланш были знакомы два года и хорошо подходили друг другу во всем.

Джордж поставил поднос рядом с ней и произнес:

– С хмурым утром! Март снова настал и принес собачий холод. А Джордж опять пришел и принес тебе еду, как официант. С добрым утром, любовь моя! Или я уже это говорил?

– Да, ты что-то такое сказал, хотя выразился иначе.

Голос Бланш был столь же внушительным и зрелым, как и ее тело. В нем звучала и простота ярмарочной торговки, и хрипотца любительницы выпить в баре, и мощь, чтобы подгонять с трибун скачек свою лошадь.

– Только убери отсюда этого шелудивого пса, – попросила она.

– Он тебя не побеспокоит, любимая. Он знает, что переступать порог ему запрещено.

Альберт действительно сидел на верхней площадке лестницы и наблюдал за ними. Джордж намазал маслом и джемом тост для Бланш и налил ей именно тот кофе, какой она любила. Причем делал это с нежностью, с глубокой привязанностью. Ему нравилось делать для Бланш все… Почти все, а сейчас он понял, что одна из тех вещей, которые были не по душе, предстояла ему сегодня. Джордж всегда предчувствовал это, когда она внезапно смотрела мимо него, полностью сосредоточенная, настраивавшаяся на нечто, не поддающееся определению или описанию. Она превращалась из просто Бланш Тайлер – надежной подруги и горячей штучки в постели – в мадам Бланш. В женщину, чей портрет каждую неделю красовался на рекламной полосе журнала «Новости парапсихологии». «Мадам Бланш Тайлер. Ясновидение, связь с ушедшими, конфиденциальные визиты, группы, встречи в семейном кругу, исцеление. Уилтшир, г. Солсбери, Мэйдан-роуд, дом 59».

По-прежнему не глядя на него, держа ломоть тоста приподнятым в руке, как некий священный тотем, она сказала:

– Это только что явилось мне во сне.

– Что именно?

– Название. Его подсказал мне Генри. Не лично. Я слышала его голос. А еще видела чудесное синее облако с огромной сверкающей звездой в центре.

– Опять тебя заносит, Бланш!

За время их знакомства Джордж все еще не привык и немного пугался, когда на нее находило подобное настроение. Нет, он не считал, что это розыгрыш и фальшивка. Было здесь нечто, чего нельзя списать на один лишь обман. И между прочим, исцеление в первую очередь. Бланш снимала головную боль или приступ застарелого фиброзита как по волшебству. А ему доводилось слышать и наблюдать много чего, и объяснение не так-то просто было найти. Бланш приподняла тост, словно салютуя небесам, и произнесла вибрировавшим от экстаза тоном:

– Он будет называться «Храм Астроделя»!

Но, сделав заявление, немедленно вернулась с небес на землю. Откусила немного поджаренного хлеба и, пережевывая его, ласково улыбнулась Джорджу.

– Ты меня совершенно сбила с толку, – заметил он. – Повтори, что там насчет какого-то храма?

– Моего храма, дурашка. Ты иногда бываешь туповат, Джордж! Я же говорила тебе о нем на прошлой неделе.

– Не помню.

– Я разговаривала об этом с миссис Куксон. Боже мой, будь у меня хотя бы часть ее денег, я бы основала его сегодня же. Но она скупая, что, впрочем, неудивительно. У нее очень плохая аура.

Джордж налил себе кофе, прикурил сигарету и присел рядом с Бланш на кровать.

– Ты собираешься возвести храм? Как царь Соломон?

– Можешь сколько угодно отпускать свои шуточки, но я так и поступлю. Построю собор, церковь спиритизма «Храм Астроделя».

– А название не кажется тебе странноватым, милая?

– Оно явилось мне из синего облака.

Джордж хихикнул:

– Жаль, оттуда не свалилось ничего более существенного. Например, денег на проведение работ. У меня есть кореш – профессиональный строитель. Он бы мне хорошо откатил, если бы я добыл для него подряд.

– Деньги найдутся, – заявила Бланш. – Генри обещал. – Она взяла Джорджа за руку. – Знаешь, ты очень хороший мужчина. Причем хорош ты не только для меня самой, когда мне надо расслабиться после эзотерического стресса, а просто хороший человек. У тебя восхитительная аура.

– Ты мне уже сообщала об этом. На сколько она потянет, если перевести в наличные?

Бланш не обратила на его шутку внимания.

– Энергичная, доброжелательная аура, успокаивающая и утонченная. Я вижу ее в виде теплого янтарного сияния лишь с легкой рябью красного пламени по краям. Очень редкая.

– Нелегко постоянно таскать такую ауру на себе.

– Мой дорогой Джордж! – Бланш поцеловала его руку.

– Меня не проведешь. Тебе что-то нужно.

Она кивнула и потянулась за вторым ломтиком пожаренного хлеба.

– Мне нужны деньги на проект. Для моего храма, и скоро наступит день… Да, милый, очень скоро придет день, когда денег станет достаточно. А пока не мог бы ты снова немного поработать для меня?

– О, Бланш, нет! Не хочу.

– Всего лишь раз.

– Ты всегда говоришь одно и то же.

– Пожалуйста!

Джордж пожал плечами. Главная проблема с Бланш заключалась в том, что ей невозможно было в чем-либо отказать. Иногда Джордж даже подумывал, не лучше ли ему по-настоящему влюбиться в нее? Может, тогда все изменится? Стань она его женой, он наверняка нашел бы в себе силы отказывать ей.

– Вот теперь я узнаю своего доброго милого Джорджа. На сей раз я заплачу тебе двадцатку.

Он вытянул руку ладонью вверх.

– Десять монет вперед, и все накладные расходы за твой счет. Тогда договоримся.

Бланш перегнулась и выудила свою сумочку из-под груды одежды, сваленной на стоявшем рядом с кроватью кресле. Достала тугую пачку пятифунтовых купюр, отсчитала две и вложила ему в руку.

Не сводя глаз с пачки денег, Джордж воскликнул:

– У самой-то их вон сколько!

– Мне приходится тяжело трудиться, исцеляя людей и принося им душевный комфорт. Ты же знаешь, Джордж, работа – главное в моей жизни. Она всегда сияет впереди, как путеводная звезда. Деньги вторичны. А у тебя наоборот.

Джордж не сдержал улыбки:

– Плутовка!

– Плутовка, но отчасти. И тебе все известно, хотя ты не хочешь признавать этого. Позволь заметить, что если бы у тебя хватило терпения посидеть спокойно полчаса, не щелкая беспрерывно телевизионными каналами, не убегая в паб за кружкой пива и не затаскивая меня в койку, я сумела бы все тебе объяснить.

– Я поддался на твои чары два года назад в баре «Красный лев». – Он изобразил шутливое восточное приветствие. – Вы изволили потереть лампу, мадам? Ваш покорный слуга слушает и повинуется. Что или кто это будет на сей раз?

– Ее зовут мисс Грейс Рейнберд. Адрес: Рид-Корт в Чилболтоне. Ей лет семьдесят, и она чертовски богата. Чилболтон недалеко отсюда. Ты не смог бы заняться этим сегодня же?

– Но мы собирались посвятить весь день друг другу.

– Успеешь собрать предварительную информацию и вернуться к шести часам. У нас останется целый вечер, а потом – в постель. Пока тебя не будет, я наведу хоть какой-то порядок в бардаке, который ты устроил у себя дома. Прихвати с собой Альберта. Не хочу, чтобы он обмочил здесь все углы.

– Как насчет его ауры? Скверная, а?

Но Бланш его уже не слышала. Она смотрела куда-то вдаль, а на ее крупном привлекательном лице расплывалась блаженная улыбка. Воздев руки вверх, отчего халат соскользнул с плеч и ее груди во всем великолепии свесились из глубокого выреза ночной рубашки, Бланш принялась напевать:

– «Храм Астроделя», «Храм Астроделя».

Джордж вздохнул и поднялся. Ему ничего не оставалось, кроме как одеться и тронуться в путь. Жаль, потому что порой после завтрака они возвращались в постель вместе и изобретательно доставляли друг другу наслаждение до того времени, когда наступал час предобеденного аперитива.

Коттедж Джорджа, построенный из камня, но с соломенной кровлей и очень неудобный, хотя в него провели электричество и устроили канализацию в виде опрятной и очищаемой хлоркой выгребной ямы, располагался в пяти милях к югу от Солсбери. Он стоял в самом конце проселочной дороги в обрамлении рощи высоких вязов и совсем рядом с тем Эйвоном, который находится в Гемпшире. Джордж купил его в краткий период процветания десять лет назад. Солома на крыше давно нуждалась в обновлении. Иногда он задумывался об этом, но легкомысленно отметал заботу в сторону, понимая, что ему негде взять тысячу фунтов, необходимую на ремонт. Вот и сейчас Джордж невольно вспомнил о худой кровле, пока вел машину сквозь жуткую мартовскую непогоду. Сильный дождь найдет лазейку в потолке маленькой гостевой спальни, а предупредить Бланш, чтобы подставила под течь ведерко, он забыл.

Рядом на пассажирском сиденье свернулся калачиком Альберт, а Джордж вновь стал размышлять о Бланш. Она была умной. Такой умной, что иногда беспокоила его. Ему не по душе пришелся ее любимый спиритизм и общение с покойниками, но за время знакомства с Бланш Джордж поднабрался кое-каких знаний из этой области и даже практического опыта. Его личные воззрения сводились к тому, что если жизнь после смерти действительно продолжалась, то хотелось бы, чтобы в ней оставалось место для удовольствий жизни обыкновенной. Что же касалось посмертного существования, то Джордж уже привык считать необходимым его условием размягчение мозгов. Потому что большинство сообщений от покойников, которые Бланш получала либо напрямую, либо через своего «наставника» Генри, были, прямо скажем, глупыми и пустяковыми. Ведь можно было бы ожидать, например, что кто-то вроде сэра Оливера Лоджа, Артура Конан Дойла или какого-нибудь там Бенвенуто Челлини выступит с авторитетным заявлением с того света, наставляя живущих на путь истинный. Но из потустороннего мира лилась пустая болтовня. Правда, однажды Генри передал через Бланш для миссис Куксон сообщение от самого Джорджа Вашингтона. Миссис Куксон приходилась Вашингтону очень дальней родственницей, и великий президент нес какую-то чепуху о том, что миссис Куксон не следует особенно беспокоиться в данный момент о так называемой главной проблеме ее жизни, причем о сути проблемы не было сказано ни слова. Но Джордж и Бланш прекрасно знали, что уже много лет богатая вдовушка не могла решиться, выходить ли ей снова замуж. И если выходить, то за кого из полдюжины претендентов на свои руку и сердце. Дело обернется счастливым финалом уже к концу нынешнего года, заверил Джордж Вашингтон. Полная ерунда для столь выдающейся личности. Зато миссис Куксон осталась довольна. Ведь не мог же такой человек вводить ее в заблуждение.

Джордж усмехнулся, протянул руку и почесал Альберту загривок. Бланш умна, ничего не скажешь. Надо было так умаслить миссис Куксон, которая теперь, несомненно, расщедрится на дотацию в пользу проекта храма! Кстати, что такое Астродель? А теперь еще эта мисс Грейс Рейнберд… Состоятельная старая дева. Новая клиентка. Непременно новая, а иначе Джорджу не пришлось бы сейчас гнать машину под проливным дождем по шоссе в сторону Чилболтона. Бланш, если только появлялась возможность, предпочитала собрать как можно больше предварительных данных о новых клиентах. Объясняла, что подобная информация помогала ей устанавливать с человеком надежный духовный контакт, и потому она нуждалась в сведениях об обстоятельствах его жизни. Если же ты являлась с бухты-барахты, ничего не зная, мир духов мог холодно встретить твои попытки…

Он снова усмехнулся. Ему предстояло проделать уже знакомую работу. Разведка на месте. Старый добрый Джордж не подведет. Сумеет разговорить кое-кого за пинтой пива в пабе. Побеседует с владельцем заправочной станции и автомастерской. Закинет удочку на почте и в главном местном магазине. Проработает церковь и погост при ней. Чего только не узнаешь там, если семья прожила в одном городке долгое время! О, Джордж уже знал все нужные приемы! Люди легко доверялись ему. А почему нет? Такой с виду приятный, общительный мужчина, который к тому же всегда готов заплатить за выпивку из денег на накладные расходы. Джордж принялся насвистывать. Жизнь хороша. Только так ее и следовало сейчас воспринимать. Ведь наступит день, когда и его кораблю придется встать на вечный прикол в тихой заводи.

Чилболтон располагался в нескольких милях севернее Стокбриджа, в долине речки Тест. Это был вытянутый в длину и хаотично застроенный поселок, состоявший в основном из белых и розовых коттеджей с соломенными крышами, но и с достаточным количеством солидных домов. Опрятный и ухоженный, городок свидетельствовал, что у его обитателей водились немалые деньги.

И Джордж принялся за дело.

Для начала он нашел Рид-Корт. Эта усадьба находилась на удалении от центра. С шоссе разглядеть ее не представлялось возможным, потому что она занимала собственный участок земли, скрытый высокими деревьями. Джордж проехал по крытой гравием подъездной дорожке почти к самому дому, медленно миновал его и, не останавливаясь, вернулся на шоссе. На все ушли считаные секунды, но он был наблюдателен и знал, на что в первую очередь обратить внимание. От Рид-Корта вернулся в городок и припарковался рядом с пабом «Митра аббата». Четыре кружки пива – и его досье на мисс Грейс Рейнберд существенно пополнилось.

Из паба он отправился на заправку, залил в бак бензин, купил в магазине пачку сигарет и решил обойтись без визита на почту, потому что уже в нем не нуждался. Оставалась церковь на окраине поселка.

Божий дом произвел на него не столь сильное впечатление, как Рид-Корт. Эту мрачную и даже невзрачную постройку из песчаника венчал слегка покосившийся деревянный шпиль. Наверху под флюгером значилась дата – 1897 год. Не самый лучший период в истории английской архитектуры. Джордж прогулялся по кладбищу, сопровождаемый трусившим вслед за ним Альбертом. Погост содержали в образцовом порядке. Несколько каштанов, толстый ствол старого тиса, а на заднем плане открывался живописный вид на луг. Джордж умел замечать красоту. И хотя здание церкви разочаровало его, Чилболтон в целом представлялся теперь местом, куда, имея сбережения, можно удалиться на покой, чтобы провести остаток жизни в умиротворенной и созерцательной тишине. Ему попался на глаза церковный сторож, водивший по одной из дорожек граблями. Поначалу служителю церкви не понравилось присутствие на погосте Альберта, и Джордж быстро сунул пса себе под мышку. Ему удалось задобрить старика, и они провели приятную беседу. Для не слишком искушенного сторожа говорливый, обходительный и хорошо одетый Джордж сошел за благородного джентльмена, а сам Джордж, в животе которого приятно булькали четыре пинты «Гиннесса», готов был в тот момент возлюбить весь мир. Однако чем больше он узнавал о семье Рейнберд, тем сильнее проникался завистью к их прошлому богатству и нынешнему положению. Без озлобления, но все же подумал, что, не подвернись ему та сексуальная нимфетка в школе и не помешай ряд других неприятных событий, он вполне мог бы сейчас вести такой же образ жизни. Конечно, ему бы не достались хоромы Рейнбердов. Но Джордж занял бы чуть более скромное жилище в этом маленьком райском уголке и окружил бы себя вещами, удобными, как мягкий и шелковистый кокон.

В свой коттедж он вернулся, когда уже темнело. Бланш не застал. Она оставила записку, что уехала в Солсбери сделать для него кое-какие покупки. Сам Джордж выбирался в магазин, только если лез в шкаф за едой и обнаруживал, что он совершенно пуст.

За стаканом виски с содовой он принялся записывать добытую информацию. А ее набралось много. Можно было надеяться, что теперь удастся избежать повторного визита для сбора дополнительных сведений. Хотя с Бланш ни в чем нельзя быть уверенным. Пока же свои двадцать фунтов Джордж заработал легко и честно. Но если ей покажется мало, придется продолжить работу, причем сумма гонорара останется прежней – это даже обсуждению не подлежит. Впрочем, Джордж не возражал бы. Он ведь почти любил Бланш. Она всегда хорошо относилась к нему и даже сама догадалась подставить ведерко под протечку в гостевой спальне.

Пока Джордж сидел за стаканом виски у себя в коттедже, Буш с таким же напитком под рукой перечитывал тексты двух рапортов, подготовленных им для Грандисона. Сделал он это у себя дома – то есть в небольшой квартире рядом с мостом Челси, из окон которой открывался вид на реку и на угол картинной галереи «Тейт». Жена уехала в Норфолк погостить у родителей. В последнее время она часто гостила у папы с мамой. Ее отец был отставным генерал-майором. Буш уже знал, что однажды она попросит развода. Если бы ему хотелось, он давно бы выяснил, к кому жена уезжает на самом деле, когда говорит, что хочет побыть с родителями. Его женитьба была ошибкой, поспешным шагом, а теперь она уподобилась хрупкому растению, пожелтевшему осенью и ждущему, чтобы первый же мороз надломил его стебель. Любовь, которая, как казалось, соединила их поначалу, очень быстро исчезла. Причем Бушу своей жены не было жаль. У нее обнаружились физические и общественные потребности, не представлявшие для него интереса. В действительности он знал только одну любовь – двуединое целое, которое составлял он сам и его работа. А о настоящей работе жена не ведала. Считала, что он какой-то клерк в министерстве иностранных дел. И хотя Буш формально числился сотрудником Отдела исследований в области ограничения вооружений и разоружения, он не проработал там ни дня и даже в здании МИДа побывал не более десятка раз. Примерно так же обстояло с Сангуиллом. Но тот значился ответственным служащим министерства внутренних дел в должности старшего офицера Управления делами и организационного департамента. Грандисон не числился нигде, зато у него был офис на Бердкейдж-уок, поблизости от Веллингтонских казарм, и из кабинета открывался прекрасный вид на парк Сент-Джеймс и большой пруд. Вот под его руководством работали и Буш, и Сангуилл, и еще с полдюжины сотрудников, неброских с виду, преданных делу и умеющих молчать, очень тщательно отобранных лично Грандисоном.

Буш снова перечитал свой первый рапорт. Это был подробный анализ фактов, сопутствовавших двум преступлениям, совершенным Торговцем в последние восемнадцать месяцев. Сравнение двух похищений известных политических деятелей не давало оснований сделать вывод, что их департамент добился в расследовании данных дел прогресса. Зато не было недостатка во множестве противоречивых и хаотично обработанных данных, собранных полицией. Полицейским не нравился департамент, поскольку в иерархии он располагался выше, чем они, пользуясь привилегией находиться в личном подчинении премьер-министра и получать указания от него. Впрочем, официально о департаменте никто ничего не должен был знать. Но на практике знали и ненавидели. Порой между полицией и департаментом вспыхивал такой огонь страстей и взаимной ревности, что эти вулканические выбросы удавалось гасить только на уровне кабинета министров. Однако никто не осмеливался открыто подвергать сомнению целесообразность существования подобного тайного департамента. Он сохранял анонимность, работал чисто и мог прибегать к методам как внутри страны, так и за ее пределами, которыми никогда не рискнули бы воспользоваться полицейские. Главным же оправданием создания секретного департамента стала высокая степень организованности современного преступного мира. Противодействовать ему мог только теневой правоохранительный орган, не скованный традиционной этикой, порой мешавшей полиции доводить свою работу до конца. И за восемь последних лет департамент, действуя без жалости и снисхождения, добился крупных успехов. Широкой публике о них так ничего и не стало известно.

Второй рапорт, составленный Бушем, представлял собой прогноз развития ситуации, который понадобился Грандисону.

До настоящего момента Торговцем совершены два похищения. Оба организованы одним человеком, но при участии двух или трех сообщников. Были выдвинуты требования выплаты скромных по размерам выкупов. Жертвы – известные политические деятели мужского пола. Торговцем обеспечена широчайшая огласка путем отправки сообщений в прессу от своего имени. Подобная работа со средствами массовой информации поставила в затруднительное положение полицию и правительство, поскольку привела к критике в отношении работы как полицейских и других официальных организаций, так и отдельных известных личностей из политических кругов, руководителей полиции и других служб безопасности. Методы осуществления упомянутых двух похищений позволяют сделать прогноз относительно дальнейшего развития ситуации:

1. Следующее похищение станет основной операцией для преступника. Первые два были призваны создать для нее соответствующую атмосферу.

2. Следующей жертвой окажется гораздо более высокопоставленный деятель, чем двое предыдущих.

3. Дело не предадут огласке. Торговец на сей раз будет настаивать на соблюдении полной секретности, разрешив, видимо, только сообщить прессе, что жертва больна и прикована к постели, чтобы объяснить долгое отсутствие ее на публике.

4. Власти будут вынуждены пойти на соблюдение выдвинутых условий с целью сохранения жизни жертвы, а также, разумеется, ради спасения репутации отдельных личностей в правительственных и правоохранительных кругах. Их репутации уже оказались под угрозой в силу растущего общественного недовольства фактом, что Торговцу удалось выставить представителей власти на всеобщее посмешище.

5. Запрошенный выкуп окажется очень крупным. Возможно, от четверти до полумиллиона фунтов.

6. Если выкуп не заплатят, жертву умертвят. Оценка черт характера Торговца и методы совершения им двух предыдущих преступлений не оставляют в этом сомнений. Он не затеял игру ради игры.

7. Его жертва будет иметь такой высокий статус, что, по моему мнению, полиция и правительство пойдут на выполнение всех условий и выплату выкупа, а происшедшее никогда и не станет достоянием гласности.

8. Торговец совершит свое последнее похищение в ближайшие шесть месяцев. Чем ближе по срокам оно окажется к предшествовавшему преступлению, тем более охотно власти согласятся на сохранение дела в тайне от средств массовой информации.

9. Успешно завершив операцию, Торговец прекратит похищения людей.

10. В данный момент мы не располагаем информацией, которая позволила бы напасть на след Торговца.

«А кто бы не отошел от дел, имея полмиллиона на безбедную жизнь?» – подумал Буш. Интересно, какой линии будет придерживаться Грандисон во время завтрашнего совещания? Он может отдать приказ сидеть и выжидать третьего похищения или распорядиться приложить все усилия для поимки Торговца до того, как он снова нанесет удар. Наверняка к этому времени сам составил прогноз, имел возможность обсудить его в вышестоящих инстанциях и уже, вероятно, получил их дальнейшие указания. Лично для Буша было бы предпочтительнее начать поиски Торговца незамедлительно. Где-то в том множестве данных, которые у них уже имелись, должно было таиться нечто, пусть крайне незначительное, за что можно уцепиться как за ниточку. Буш встал со стаканом в руке у окна, глядя на видневшуюся между деревьями и углами зданий реку. Наступил прилив, и по мощному коричневатому потоку прибывавшей воды летели крупные капли мартовского дождя. Если бы ему удалось сделать важное открытие, если бы он сумел добраться до Торговца, Грандисон не только оценил бы это по достоинству, но и поделился своей оценкой с облеченными властью людьми. На босса можно положиться… Если он возьмет Торговца, то сразу взлетит очень высоко. И не обязательно в пределах данного секретного департамента. Существовали иные сферы применения своих талантов. Золотые перспективы… Он снова увидел, как женщина с закрытым платком лицом поднимается по ступеням. Как их преодолевает мужчина в издевательской маске. И горячо пожелал, чтобы Грандисон не получил инструкций занять выжидательную позицию. Буш жаждал действий.

Глава 2

Утро выдалось спокойное и теплое. Порывистый ветер, бушевавший последние два дня, стих. Черный дрозд, пристроившийся на вершине гигантской секвойи, росшей по противоположную сторону от подъездной дорожки к дому, закончил краткий речитатив. Из окна своей гостиной мисс Рейнберд наблюдала, как тени от облаков медленно проплывали по зеленым лужайкам, уже усеянным побегами ранних нарциссов. Снова весна. Весна будет приходить всегда, а вот люди продолжат покидать этот мир, и через несколько лет наступит и ее черед. Впрочем, она подумала об этом отстраненно, словно мысль не имела к ней прямого отношения.

В свои семьдесят три года мисс Рейнберд перестала придавать значение смерти. В ней еще оставалось достаточно сил. А хандра и пустые тревоги – удел слабаков. И ей трудно было представить, чтобы сидевшая напротив нее мадам Бланш тоже страдала депрессиями и беспокойством. Эта женщина, казалось, излучала довольство собой и энергию. Шолто, который бывал порой невыносимо вульгарен, назвал бы ее соблазнительно грудастой бабенкой. Лет тридцати пяти, почти светящаяся от полноты жизни. Мисс Рейнберд не так представляла себе медиумов и вообще людей, связанных с миром спиритизма. Шолто окинул бы ее восхищенным взглядом, а потом беззвучно свел бы ладони вместе, будто аплодируя представшему перед ним зрелищу. Она никогда не любила Шолто, но в нем по крайней мере не было лицемерия. Он открыто говорил и делал то, что считал нужным.

Мисс Рейнберд, склонная иногда недооценивать собственную прямоту, жестко произнесла:

– Я хочу, чтобы вы усвоили кое-что, мадам… Бланш.

– Будет лучше, если вы станете называть меня просто мисс Тайлер. Другое мое имя – профессиональное.

Она улыбнулась, зная, что здесь ей не следует принимать близко к сердцу ничего. Эта старушка обладала острым, как игла, умом.

– А мы еще не достигли нужной стадии отношений. Более того, думаю, вы уже решили, будто совершили ошибку. И отнесли ее, вероятно, к настойчивым уговорам миссис Куксон.

Мисс Рейнберд оценила ее слова. Она, безусловно, отвечала определению «грудастая бабенка», но и с мозгами у нее все обстояло как надо… И с пониманием ситуации тоже. Это произвело должное впечатление.

– Да, возможно, так оно и есть. Однако, как я сказала, мне бы хотелось кое-что прояснить. Во мне заложено инстинктивное недоверие к… мировоззрению, представительницей которого вы являетесь. Я посещаю церковь, однако это лишь удобная внешняя модель поведения. В глубине души я – агностик. И теперь могу признаться: да, я уже сожалею, что пригласила вас приехать.

Бланш кивнула:

– Это меня не удивляет, мисс Рейнберд. Встречи со многими людьми начинаются подобным образом. Если вам будет угодно, могу удалиться прямо сейчас. Но прежде чем покинуть вас – и, уверена, вы поймете меня правильно, – должна сказать, что… Это дело обоюдоострое. Мне очень скоро становится понятно, могу ли я человеку чем-либо помочь. И если вижу, что не могу… Тогда просто ухожу. Я не актриса, устраивающая представление за плату. Мое призвание – помогать людям. С некоторыми требуется немного времени, чтобы наверняка увидеть, что помочь нельзя. Вы можете оказаться одной из таких персон, мисс Рейнберд. Пока я в этом не разобралась.

Все это было изложено хорошо поставленным голосом, тоном, который специально предназначался для подобных домов и их обитателей. И интонация, и необходимые речевые конструкции появились в результате усвоенных много лет назад уроков красноречия, хорошего от природы слуха и внутреннего умения чувствовать слово. Но этот дар нельзя было назвать наследственным. Бланш родилась в фургоне передвижного балагана из Ноттингема. А потому наедине с Джорджем или в компании близких друзей любила расслабиться.

Наблюдая, как на лице мисс Рейнберд появилось удивленное выражение, она уже знала, что уйти сразу ей не дадут. Все они одним миром мазаны. Они чего-то хотели, а она действительно могла им это дать, но сначала каждый воздвигал перед ней препятствия. Видимо, чтобы замаскировать собственное смущение.

Внезапно мисс Рейнберд поняла, что ей нравится эта женщина. В ней не просматривалось ни малейшего ханжества или лукавства. Говорила прямо, не робела. И хотя мисс Рейнберд изначально не хотела показывать излишнего любопытства, у нее помимо воли вырвался вопрос:

– Вы действительно глубоко и искренне верите в свое… призвание?

– Конечно. Другое дело, что к нему примазывается слишком много… сомнительных личностей. Клоунов, которых интересуют только деньги. Прочитайте любое серьезное исследование в области парапсихологии, и вы обнаружите множество примеров обмана и мошенничества в данной сфере. Но если бы я захотела стать актрисой, мисс Рейнберд, поверьте, с успехом выступала бы на театральных подмостках. Но случилось так, что судьба наградила меня даром. Бесценным. Не заставлять духов являться людям и не наполнять затемненные комнаты трубными гласами – этого я не умею. Просто я родилась с повышенной способностью к налаживанию связей между двумя мирами, но, что гораздо важнее, с подлинным пониманием человеческой натуры и ее особенностей.

Это была заранее заготовленная речь, но Бланш верила каждому своему слову. Джордж мог сколько угодно подтрунивать над ней. Порой она добывала для себя предварительную информацию, чтобы облегчить начало, но во всем остальном… Дар существовал, и ей следовало пользоваться им.

– Но помощь, какую вы оказываете, мисс Тайлер… Она ведь связана с миром духов, не так ли?

– По большей части да. Но мир духов охватывает все аспекты жизни. Мы ведь с вами тоже в каком-то смысле духи – но пока земные, еще не расставшиеся с этим прекрасным миром. Иногда люди обращаются ко мне не потому, что хотят что-либо узнать о своих родных и близких, ушедших в мир иной, а в связи с собственными насущными проблемами. И я пока не уверена, мисс Рейнберд, какого рода помощь вы хотели бы от меня получить. Но было бы глупо с моей стороны не понимать, что вы на что-то надеетесь. Мое присутствие в доме по вашей просьбе делает это очевидным. Хочу лишь сразу предупредить, что гаданием по стеклянному шару я не занимаюсь.

Легкий оттенок упрека или даже вызова на мгновение заставил взыграть взрывной темперамент мисс Рейнберд. Она была властной, привыкшей к беспрекословному подчинению, и если чувствовала необходимость установить свои правила, то непременно делала это.

– Но ведь нечто подобное вы проделали для миссис Куксон, – произнесла мисс Рейнберд. – Я знаю о ее излишней впечатлительности. Порой она выглядит полной дурой. Она рассказала, как по ее просьбе вы связались с духом Джорджа Вашингтона. Естественно, я понимаю, что это чепуха – пусть она и связана с той семьей отдаленным родством.

Бланш улыбнулась. Вот она и разговорила старушенцию. Мисс Рейнберд ожидала увидеть перед собой образец типичной угодливости типа: «Да, мэм, нет, мэм, как мэм пожелает». Дай ей возможность, и мисс Рейнберд станет откровенно груба. Ну и что же? Пусть проявит себя во всей красе. Нужно сохранять невозмутимый приятный тон, улыбаться и не позволять ей насмешек.

– Миссис Куксон отличается от вас. Если начистоту, то она излишне простодушна. Но ее нужда в духовном комфорте не делается от этого менее сильной. Здесь я должна пояснить для вас, что ушедшие от нас люди не теряют черт характера, какими обладали при жизни. Мой наставник – человек незаурядных способностей, которого зовут Генри, – всегда был наделен чувством юмора и умением уважать великих людей прошлого. Естественно, он бы никогда не потревожил такого человека, как Джордж Вашингтон, тривиальной проблемой, беспокоившей миссис Куксон. А все, что ей хотелось знать, это за какого из трех или четырех знакомых мужчин выйти замуж. И надо ли думать о замужестве вообще. Но она нуждалась в подсказке и получила ее от самого Генри. Сделал то, что часто делают для нас добрые души почивших людей. Поставил перед миссис Куксон ту же проблему, но в иной форме, возложив бремя решения на нее. Ду́хи ведь не всегда общаются с нами только для того, чтобы предельно облегчить нам жизнь, мисс Рейнберд. Со своими земными сложностями мы обязаны научиться справляться сами. Вот и миссис Куксон справится со своей самостоятельно еще до конца года. Причем останется убеждена, что ей помог Джордж Вашингтон. Что ж, в этом нет вреда. Он бы сделал то же самое, но через Генри. Но у Джорджа Вашингтона и в его новой жизни есть проблемы поважнее. – Бланш рассмеялась звучно, сочно, очень по-земному.

– Но все же, мисс Тайлер, если верить в их существование, то каких советов или иной помощи можно от них ожидать?

– Они действительно существуют, спешу вас заверить, мисс Рейнберд. И основная помощь, которую они оказывают тем, кого оставили на земле, состоит в передаче им знания о том, что есть жизнь и после смерти, а общение с ними обычно действует на людей успокаивающе. Но в отдельных случаях они способны решить вполне земные проблемы, если видят, что человек не может с ними совладать сам.

– Понятно. И вы обращаетесь к ним за помощью в любое время, когда пожелаете?

– Нет, но попытаться могу. Мы ведь для них как дети. А даже в нашем мире, мисс Рейнберд, как бы родители ни обожали своих чад, они не готовы выполнить любую их прихоть. Если только не чувствуют, что дело действительно серьезное.

– А вы не могли бы попытаться здесь и сейчас? То есть я хотела спросить, не нужны ли вам какие-то специальные приспособления или условия? Ну, например, затемненная комната или круг людей, которые должны держать друг друга за руки?

Бланш снова рассмеялась.

– Нет, ни в каких особых условиях нет нужды. Они действительно помогают охотнее, если вызов исходит от группы. Но я не смогу ничего сделать здесь и сейчас, как вы изволили выразиться.

– Почему?

– А потому, мисс Рейнберд, что вы должны искренне пожелать, чтобы я вам помогла. А вы пока далеки до принятия решения, следует ли воспринимать меня всерьез. Вы – образованная, умная и практичная женщина. В социальном и экономическом смысле вы обитаете в мире, уровень которого значительно выше моего. Мадам Бланш Тайлер. Медиум. Не обижайтесь, но я догадываюсь, как весело вы хихикали над такой чепухой, какой, с вашей точки зрения, я занимаюсь. Вы и сейчас не понимаете, как позволили миссис Куксон уговорить себя назначить мне встречу. – Бланш встала. Настал момент, который ей доводилось переживать сотни раз. – Думаю, будет лучше, если вы несколько дней поразмыслите обо всем, а потом сообщите мне о своем решении. Пока же вы настроены скептически. Я не в обиде. Но вы даже не знаете, хотите ли попытаться или нет. А я ничем не помогу, если в вас не зародится надежда на мою способность эту помощь оказать и готовность смириться с разочарованием, если меня постигнет неудача.

– Вы необычный человек, мисс Тайлер.

И хотя в голосе мисс Рейнберд звучал сарказм, в нем угадывались и иные нотки. Нечто похожее на восхищение. Бланш это уловила и поспешила записать себе в актив. Она уже знала: в этот дом ей предстоит вернуться.

– Тогда сделайте одолжение, мисс Рейнберд, сообщите мне о своем решении в ближайшие дни. А пока, чтобы от моего нынешнего визита осталась хоть какая-то польза, обещаю, что вас не будут тревожить обычные неприятные сны. По крайней мере, несколько ночей подряд.

Ничем не выдав удивления, мисс Рейнберд произнесла:

– Странное заявление!

– Я ни о чем не заявляла, мисс Рейнберд. Просто передала вам сообщение. Генри незримо присутствовал в комнате несколько последних минут, и это его слова. Но он, конечно, тоже только повторил сказанное ему кем-то другим.

Когда Бланш ушла, мисс Рейнберд налила себе бокал сухого хереса и уселась в любимое кресло у окна. Это была миниатюрная, хорошо сложенная женщина. Когда-то ее считали красавицей, но теперь у нее провалились щеки, а морщинистая кожа обтянула лицевые кости, не оставив ни намека на прежнюю мягкость и округлость черт. Волосы поседели, но большие карие глаза сохранили былую овальную форму. В ее внешности просматривалось что-то от эльфа, правда, сильно постаревшего, от поизносившейся феи, хотя прежде всего это была маленькая старушка, привыкшая в жизни всегда стоять на своем и редко кому-либо уступавшая. Но Бланш удалось повергнуть ее в изумление. Ида Куксон, дура редкостная, уговорила ее встретиться с Бланш. Начиналось все как шутка, потому что она всегда издевалась над верой Иды в спиритизм. Только когда ей начали сниться кошмары, впервые задумалась об этом. А сейчас, оглядываясь назад, не могла вспомнить, по какой причине дала согласие на встречу, с чего вдруг приняла такое решение. Дурные сны посещают всех, а у ее кошмаров имелось здравое и логичное объяснение. Мисс Рейнберд тревожили и расстраивали сны о Гарриэт. Но они либо пройдут, либо она смирится и научится уживаться с ними. Она и не понимала, зачем пригласила к себе Бланш. У этой женщины оказалась правильная речь с едва заметным отголоском принадлежности к своему общественному классу. Беседа с ней получилась занятной. Ида успела порассказать ей легенд о молодых годах мадам Бланш. Но все это следовало сразу сбросить со счетов. Мисс Рейнберд не обманешь. Она заметила, как мадам Бланш пыталась нащупать свой обычный подход к людям ее типа. Мисс Тайлер была умна, сообразительна и быстро подстраивалась под изменяющиеся обстоятельства. Но откуда ей стало известно про сны? О них знала только сама мисс Рейнберд. Добыть подобную информацию у кого-либо было невозможно.

Мисс Рейнберд продолжала сидеть с бокалом сухого хереса, рассеянно наблюдая, как садовник вилами окучивает клумбу под розы. Гарриэт, конечно, была дурой. Причем с самого начала. Теперь она и Шолто оба покойники. И если действительно возможно общаться с потусторонним миром, то именно Шолто следовало призвать к ответу. Вот только он не пойдет на контакт. Шолто никогда не жалел ни о сказанном, ни о сделанном. Упрямый мерзавец! И все же, наверное, следует попробовать. Ведь Гарриэт знает сейчас гораздо больше, чем при жизни. Вот будет смеху, если Гарриэт разговорится, а Шолто будет торчать рядом, не в силах помешать ей… Нет. Нонсенс. Но как, черт возьми, мадам Бланш догадалась, что ей снятся дурные сны? Гарриэт, завывающая по ночам, заламывающая руки и постоянно твердящая о том, что было бы «правильно сделать для всей семьи». И это Гарриэт, из-за которой возникли все проблемы. Она оказалась слабовольным и бесхребетным созданием! Мисс Рейнберд любила Гарриэт, однако приходилось признавать, что та была ничтожной и никчемной женщиной. Ни смелости, ни желания бороться… Одни только большие голубые глаза вечно на мокром месте. Кстати, почему этот остолоп-садовник взялся вскапывать клумбы, не закончив подрезку деревьев? Мисс Рейнберд протянула руку и нажатием кнопки звонка вызвала к себе Ситона, дворецкого.

На обратном пути в Стокбридж, где ей предстояло прихватить с собой Джорджа, Бланш чувствовала довольство собой. Мисс Рейнберд позвонит ей. Старую крякву удалось заинтересовать. Бланш ведь почти открытым текстом бросила ей упрек, что она не готова принять ничего нового. Старая надменная склочница, мисс Рейнберд теперь не успокоится. Джордж проделал отличную работу. Особую пользу принесли церковный погост и сторож. На кладбище обнаружилось полдюжины надгробий Рейнбердов. Два последних установили в память о Гарриэт Рейнберд и о Шолто Гарольде Рейнберде. Шолто был единственным мужчиной в семье, старым холостяком, умершим два года назад в возрасте семидесяти шести лет. Гарриэт Рейнберд почила шестидесяти пяти лет от роду на два года раньше брата. Их родители покоились на том же погосте. Трое детей, каждый из которых, можно сказать, родился в сорочке. Рид-Корт – огромный особняк в георгианском стиле – принадлежал семье с незапамятных времен. Прежде Рейнберды являлись крупными землевладельцами. Теперь у них остались лишь десять акров, на них располагался Рид-Корт, но при этом в деньгах они не потеряли. Все внутри и вокруг Рид-Корта свидетельствовало о богатстве. Ухоженный сад, дом в отменном состоянии, дворецкий, две горничные, садовник с мальчиком-помощником, личный шофер, а в гараже «роллс-ройс» и еще один автомобиль. Как же ловко умел выуживать информацию Джордж! Все-таки умен, мерзавец… Порой даже слишком умен. И ленив, если не надавить как следует. Но хорош. Ему бы немного приличного воспитания, чуть-чуть поработать над манерами, и Бланш, пожалуй, вышла бы за него замуж. А в таком виде – нет уж, спасибо! Она ставила перед собой иные цели… И они могли стать достижимыми благодаря мисс Рейнберд. Огромное, баснословное состояние, средний ребенок в семье, вероятно, подавляемая невыносимым эгоистом Шолто (о нем кое-что порассказали завсегдатаи в местном пабе), а потом, когда одинокий тиран умирает, ей в наследство достается все. Сейчас мисс Рейнберд по-настоящему свободна. Она будет с тобой необычайно щедра, прольет на тебя золотой дождь, если удастся что-то сделать для нее… Но только очень важное. То, что значит для нее больше всего в жизни.

Об этом поведал Генри, когда Бланш продолжала валяться в постели, отправив Джорджа в Чилболтон. Он заполнил собой всю комнату, а она открыла ум и душу для него, чтобы все понять. Как присутствовал он затем и в гостиной Рид-Корта. Эта финальная реплика о снах. Она и сама не была так уж проста. Ведь Генри не всегда облегчал ей задачу. Лишь порой его речи звучали внутри ее, как журчание ручья, и лились прямо из ее уст. У старушки под глазами наметились небольшие темные мешки от недосыпа, а в остальном она выглядела совершенно здоровой, как навозная муха. Все в порядке с организмом, полный ажур в делах, но она озлоблена и недружелюбна – могла бы, например, предложить гостье хереса, заметив, что уже половина двенадцатого. А значит, она плохо спала из-за дурных снов. Именно в этот момент Генри четко произнес: «В самую точку, моя дорогая! Дурные сны. Скажи ей, я избавлю ее от них на несколько ночей». Иногда Генри напоминал ей Джорджа. Великий шутник Генри. Нарочно поддразнивал ее. Но ведь Генри до того, как почил еще в девятнадцатом веке, был очень серьезным человеком – квалифицированным инженером-железнодорожником. Работал под началом самого Брунеля. Бланш отыскала статью о нем в Большой энциклопедии. И там же ей попались несколько строк о помощнике Брунеля, которого звали Генри Риз Мортон. Ее Генри.

Старая лицемерка сумела скрыть изумление, когда она сказала ей о снах. Но Бланш часто встречались люди, прятавшие эмоции с искусством опытных игроков в покер, стоило задеть их за живое. Особенно люди такого типа. «Только не думайте, будто обведете меня вокруг пальца» – примерно так они мыслили. «Все это фокусы с зеркалами и сбор окрестных сплетен, уж я-то понимаю». А почему нет? Генри не помогал ей там, где элементарные вещи она могла найти под собственным носом. Генри, как и другие, являлся, когда в нем действительно нуждались. Но дурные сны? Какого рода кошмары могли мучить мисс Рейнберд? Она была старой девой, как и ее сестра Гарриэт. Вероятно, обе считали, что мужчинам нужны только их деньги. А престарелый Шолто? Тоже прожил вечным холостяком. Но прославился большим охотником до женского пола. Видимо, решил получить все радости жизни, не обременяя себя женитьбой. Какие сны могла она видеть? Генри все отлично знает. Но не нарушит конфиденциальности. Ему необходима уверенность, что мисс Рейнберд хотела бы этим поделиться, прежде чем он откроет рот. Безупречный джентльмен. Таким он был, вероятно, при жизни, и унес благородство чистой души в мир иной.

Но в одном сомневаться не приходилось. Генри недвусмысленно дал ей понять, что именно с помощью состоятельной мисс Рейнберд она получит свой вожделенный «Храм Астроделя». Великолепный величественный собор. Ничего похожего на тесные клетушки, которые Бланш иногда посещала, зажатые между пабом и общественной уборной, а внутри обставленные как дешевые бордели. Неудивительно, что они не добивались там хороших результатов, если немного не мошенничали с ними. Для чего душам, отправившимся к манящему ослепительным вечным сиянием другому берегу, являться в столь затрапезные земные заведения? А в «Храме Астроделя» все будет пурпурным, белоснежно-белым с вкраплениями позолоты, и денег на поддержание блеска хватит всегда. Чтобы не приходилось с тоской пересчитывать пожертвованные жалкие медяки после каждого проведенного сеанса.

Джордж дожидался ее в баре отеля «Гровнор» в Стокбридже, сидя за столом с бокалом пива. Он приветствовал ее широкой улыбкой, обнял и прижал к себе. Милый, неуклюжий и такой теплый Джордж! Заказал ей бокал стаута[5], а Бланш сдернула с головы шляпку и тряхнула рыжей шевелюрой. Для визита к мисс Рейнберд она оделась нарочито сдержанно. Никаких ярких цветов, какие ей нравились! Простое коричневое платье и в тон ему плащ, которые с трудом скрывали пышные округлости ее соблазнительных форм. Рубенс поспешил бы сразу раздеть такую женщину, а глаза живописца наполнились бы слезами восторга и умиления.

– Ну, как все прошло? – поинтересовался Джордж.

– Мы добились определенного прогресса.

– Подцепила ее на крючок? – лукаво подмигнул он.

– Мне не нравится, когда ты так говоришь.

– Тебе нужен высокий слог? Профессиональный жаргон и этикет. Но меня-то ты не одурачишь, любовь моя. Ты подсекла ее, и скоро она окажется в твоем сачке. Отлично сработано. Но признай, что и я потрудился для тебя неплохо.

Бланш выпила пиво залпом, наслаждаясь каждым глотком, от которого пульсировала ее сливочного оттенка кожа на шее. Поставив бокал на стол, заметила:

– Дело далеко от завершения, дорогуша Джордж. Закажи мне вторую порцию, и я расскажу, что еще тебе придется для меня сделать.

– О нет, – простонал Джордж.

– Да!

В комнате их было трое. Шторы плотно задернули. Снаружи вовсю бушевал северо-восточный ветер, сопровождаемый сильным дождем, грохотавшим каплями, как осколками шрапнели по крыше. Порой от особенно сильных порывов начинали дребезжать оконные стекла. Непогода свирепствовала в Гайд-парке и в Зеленом парке, потрясая лишенные листвы деревья, проносилась, тревожа пытавшихся устроиться на ночь водоплавающих птиц, в парке Сент-Джеймс, а потом с шумом обрушивалась на непоколебимую громаду стоявшего над рекой величавого здания парламента. Грандисон вслушивался в звуки ветра с дождем, и они ему нравились. Он прерывал свою речь, но не для того, чтобы подобрать нужные выражения для продолжения, а улавливая злобный вой ветра. Ветер – это мощь, не подвластная ничему и никому стихия. Он мог завалить на борт самый большой океанский лайнер. Грандисон любил мощь и власть. Не стыдясь этого. Но собственную никогда не демонстрировал, если не вынуждали. Он был к тому же надменным и заносчивым. Но и этого не выставлял напоказ. Неспешно перемещался по почти пустой, как монастырская келья, комнате и говорил, а медали и прочие знаки отличия на его фраке издавали чуть слышный мелодичный звон. После встречи Грандисон собирался посетить оплаченный министерством иностранных дел банкет в честь получившего образование в Оксфорде главы одного из африканских государств, чей папаша в племенных и личных интересах принес в свое время немало человеческих жертвоприношений. Впрочем, многие операции, разработанные в этой комнате, преследовали ту же цель.

Сангуилл и Буш наблюдали и слушали.

– Составленный нами прогноз… – подобное выражение стало данью заслугам Буша, – … был изучен, обдуман, обсужден и подвергся всем действиям, для которых у вас найдется определение. Его крутили, вертели, но приняли за основу. Затем каждому дали кратко высказать свое мнение, но окончательную черту подвел, как всегда, наш великий государственный муж лично. Третьего похищения случиться не должно. Если оно произойдет, им придется снова выполнить все условия ради… А, к черту! Мне не нужно вам этого объяснять, верно? Скажу просто: теперь дело за вами, Буш, потому что я должен взвалить бремя на ваши плечи – Торговца необходимо остановить. Найдите его вместе с сообщниками, а уж мы с ними разберемся. – Он улыбнулся и поскреб бороду. – Сделать все необходимо тихо, негласно, покончив с этим раз и навсегда. Кстати, в вашем прогнозе я обнаружил неточность. У меня такое чувство, что в вашем распоряжении не будет шести месяцев, чтобы справиться с заданием. Думаю, три максимум. Торговцу ни к чему лишние проволочки. Время ему требуется только на подготовку. И чем скорее он нанесет третий удар после второго, тем лучше для него. Ему легче будет требовать на сей раз соблюдения полной секретности. Согласны?

– Да.

– Сангуилл снабдит вас всем необходимым. Прежде всего вам следует обратить особое внимание на улики, которые показались нам не имевшими значения при первом рассмотрении. Через полгода они могут наполниться новым важным смыслом. Если дать возможность человеку проанализировать пережитое им тяжелое испытание, то зачастую это помогает выявить мелкие факты, восполнить пробелы в памяти, которые случились во время бесед непосредственно после освобождения. Человеческое сознание – несовершенный инструмент, и, восстанавливая в памяти события, оно отвергает или даже прячет детали, поскольку их затмевают значительные и весомые факты, которые кажутся имеющими отношение к делу. Уверен, вы понимаете это, но, как всякий педант, я получаю удовольствие, повторяя прописные истины.

Буш улыбнулся. Последняя фраза шефа стала характерным для него извинением за многословие, в котором нет нужды.

Позднее, уже у себя в кабинете, Буш признал, что хорошо осознавал только первый из затронутых аспектов. Второй не приходил ему пока в голову, хотя это не означало, что он не мог задуматься о нем в другое время. Буш снял трубку, позвонил Сангуиллу и попросил назначить для него завтра встречу с двумя мужчинами, которые подвергались похищениям. Однажды он уже беседовал с каждым из них. Теперь ему хотелось свести их вместе.

Буш посмотрел на часы. Семь вечера. Он позвонил в приемную, заказал кофе с бутербродами и взялся за кипу папок в оранжевых обложках. В них содержались записи и рапорты в связи с работой, проделанной как полицией, так и его департаментом в связи с делами о похищениях.

К полуночи он тщательно изучил материалы и составил список вопросов, требовавших дополнительного расследования. Затем наговорил на диктофон текст, где отдельно выделил три задачи, какие хотел поставить перед Скотленд-Ярдом. Остальное ему предстояло взять на себя.

Три пункта для Скотленд-Ярда были такие:

1. Провести проверку списков членов гольф-клубов «Крауборо бикон» и «Тивертон» за последние три года, отметив фамилии мужчин или женщин, которые числились членами обоих одновременно.

2. Проверить гостевую книгу записи посетителей клубов, выделить личности, «засветившиеся» в обоих.

3. Фотографию карнавальной маски Торговца показать всем производителям подобной продукции в стране с целью опознания. Если производитель будет установлен, составить список точек розничной продажи на внутреннем рынке и за рубежом.

Три пункта для личной проверки были сформулированы следующим образом:

1. Звук оживления (шелеста бумаги) и звонок маленького колокольчика?

2. Ограничение радиуса перемещения поездом или автомобилем. От Ньюбери до Рединга после телефонного звонка. Два часа в первом случае, час – во втором.

3. Вода?

По окутанным ночной тьмой улицам Буш вернулся домой, принял ванну и лег спать. На следующее утро с почтой доставили письмо от жены. Она сообщала, что возвращаться к нему не собирается. Выражала готовность подчиниться его выбору (поскольку это могло негативно повлиять на его профессиональный статус или на перспективы в будущем) и либо самой предоставить основания для развода, либо позволить сделать это ему. Буш сунул конверт в карман, не испытав никаких эмоций. Вскоре у него, наверное, найдется время все обдумать и дать ей ответ. Сейчас же его мысли занимали иные проблемы.

Мисс Рейнберд проснулась, снова не увидев ночью никаких снов. Чувствуя себя свежей и отдохнувшей, она пришла к разумному выводу, что глупо позволять каким-то снам доводить себя до взвинченного состояния. Всех посещали странные сны. И нужно научиться не обращать на них внимания. И теперь она не понимала, каким образом Иде Куксон удалось уговорить ее встретиться с этой сомнительной и вульгарной особой – мадам Бланш.

Когда горничная принесла ей утренний чай и открыла шторы, мисс Рейнберд велела передать шоферу, чтобы готовил «роллс-ройс» к половине десятого. Она поедет в Лондон. И побалует себя парой часов выбора покупок в «Хэрродсе». Мисс Рейнберд все еще получала удовольствие, зная, что вернется из центра города ближе к вечеру и не подвергнется унизительному допросу помрачневшего Шолто, где она была, сколько денег истратила и на что. В последние годы жизни Шолто стал совершенно невыносим. Как же ей повезло, когда однажды он так напился, что свалился с лестницы дома и погиб!

А Джордж тем же утром снова ехал в Чилболтон и сожалел о прекрасной погоде. Если ты возникал на пороге, поливаемый сильным дождем и обдуваемый холодным ветром, забиравшимся за воротник, мало кто удержался бы, чтобы не пригласить тебя в дом на чашку чая, за которой дело быстро доходило до пересказа местных сплетен. Его всегда поражало, как люди любили откровенничать с незнакомым человеком. А все от одиночества. Годился кто угодно, лишь бы потрепать языком с полчасика. Ты доставал свой солидный с виду блокнот. Это был, видите ли, опрос общественного мнения для крупной лондонской компании, занимающейся консультациями в области рекламы. Редко кто хотя бы пытался понять, о чем ты вообще толкуешь. Какую ежедневную газету вы выписываете? А какие журналы? О да. Очень интересно. Вы у меня только вторая за утро, мэм, кто читает подобное издание. Качественная полиграфическая продукция. А ваши детки и остальные члены семьи? Тебе все подробно рассказывали. Чем занимается ваш супруг? Данный вопрос вызывал фонтан информации. Ты узнавал, кем он работал в прошлом, кем был сейчас и кем ему следовало бы стать наряду со всеми его слабостями и привычками. Семейная картина как на ладони.

– Знаешь, что получается, Альберт, – сказал он и потрепал пса по голове, – в одном из домов ты натыкаешься на старого хрыча, а он, оказывается, прежде работал в Рид-Корте. Или на любителя собирать всякую грязь вообще, провонявшего пивом козла, который расскажет тебе обо всех скандалах и самых невероятных слухах, гуляющих по поселку. Но пойми, Альберт, оттого, что умею все это выведать лучше многих, я все равно не получаю удовольствия. Ведь многие из них – свиньи и подонки. Они обожают облить дерьмом соседа. А еще, Альберт, приходится быть начеку с женщинами. Понимаешь почему? Такому-то симпатичному малому, как я. Это не шуточки. Помнишь ту девку в школе? Как же ее звали? Там уже прошлись четверо, целая очередь выстроилась, но поймали почему-то именно меня. Право, мне жаль, что нет сегодня ни того ни другого.

Он принялся насвистывать себе под нос. Что поделать, если хоть что-то изменить не в твоей власти?

В тот вечер мужчины, ставшие жертвами похищений, пришли на встречу с Бушем в гостевую комнату его департамента. Оба являлись членами парламента, однако понятия не имели об истинных функциях данного секретного подразделения. Для них оно представлялось чем-то вроде малоизвестного отдела министерства внутренних дел, координировавшего работу полиции по всей территории страны. Но они догадывались, что здесь не следует задавать лишних вопросов. Все, о чем говорилось в комнате, открыто записывалось на магнитофон.

Ричард Пэйкфилд принадлежал к правому крылу лейбористской партии. Это был типичный выпускник Итона, лет сорока. Высокий мужчина с широко открытыми глазами, подвижный, энергичный, легковозбудимый, полный невыполнимых идей. Несмотря на трубку, которую он почти не выпускал изо рта, Пэйкфилд производил впечатление школьника-переростка, развитого не по годам.

В вечер своего похищения он решил прогуляться пешком до своего отеля в Саутгемптоне, где выступал на политическом митинге. Пэйкфилд пересекал не слишком ярко освещенную площадь перед гостиницей, когда его окликнули по имени со стороны припаркованных автомобилей. Он подошел ближе и увидел за рулем машины женщину, опустившую стекло. Ему запомнилось только, что она была в темном плаще с высоким воротником, скрывавшим лицо. Шляпы не носила, и волосы показались ему короткими и светлыми. Стоило ему склониться и спросить, что ей угодно, как кто-то – предположительно мужчина – приблизился сзади. Пэйкфилд почувствовал острую боль в верхней части левой руки и лишился сознания, не успев даже выпрямиться. Угнанный «ровер» был обнаружен на следующее утро на обочине шоссе в трех милях от Саутгемптона. Автомобиль принадлежал коммивояжеру, остановившемуся в том же отеле и рано отправившемуся спать, а потому похитители могли быть уверены, что об угоне никто не узнает до наступления нового дня. Пэйкфилд очнулся в помещении, где его продержали до той самой ночи, когда он был освобожден.

Со второй жертвой, высокочтимым Джеймсом Арчером, все развивалось примерно по такому же сценарию. Арчер входит в число старейшин лейбористской партии. Ему уже перевалило за шестьдесят. Умный, проницательный, никогда не витающий в облаках и не скрывающий своих взглядов на жизнь бывший профсоюзный вожак, он начал трудовой путь на одной из угольных шахт в Йоркшире. В свое время ему довелось даже стать членом кабинета министров.

Арчера выкрали в один из выходных дней, которые он проводил у друзей в деревне рядом с Хай-Уикомом. Он часто гостил здесь, и у него вошло в привычку каждую ночь на сон грядущий совершать пятиминутную прогулку по аллее и дышать свежим воздухом. Арчер поравнялся с машиной, стоявшей в стороне от проезжей части в тени деревьев, стекло опустилось, а сидевшая за рулем дама поманила его к себе. Более осмотрительный, чем Пэйкфилд, Арчер остался на месте и окликнул женщину, спрашивая, что ей нужно. Но она еще не успела ответить, как Арчер услышал звук приближавшихся шагов и начал поворачиваться. Его крепко схватили сзади, и он успел лишь мельком заметить маску на лице нападавшего. Потом последовал укол в плечо, и он мгновенно лишился чувств. Арчер пребывал в твердом убеждении, что его атаковал с тыла мужчина. Хотя ростом человек был невысок, его скрутили одной рукой с такой силой, какой не обладала ни одна женщина. Что же до леди в машине, то шляпы на ней снова не оказалось, вот только Арчер четко запомнил, что она не была ни блондинкой, ни просто светловолосой. Ее волосы показались ему черными или темно-русыми. «Вольво» нашли на следующий день в лесном проселке неподалеку от Мэйденхеда. Ее угнали со стоянки при больнице в Хай-Уикоме, а принадлежала она молодому врачу, который только что заступил на ночное дежурство в отделении травматологии и заявил о пропаже утром. Попытки снять с обоих автомобилей отпечатки пальцев ничего не дали. Преступники действовали в перчатках, а транспортные средства подбирали с таким расчетом, чтобы полицию не поставили в известность об угоне в течение нескольких часов. Столь же очевидным представлялся факт, что в обоих случаях похитители приезжали на место преступления в своей машине, которую оставляли поблизости, чтобы затем пересадить в нее своих жертв.

Похищенные приходили в себя в одном и том же помещении. Данные ими описания своей тюрьмы и жизни, которую им приходилось там вести, полностью совпадали. В их распоряжении были две комнаты без окон. Внешняя комната походила на гостиную с деревянным столом и двумя креслами, из которых одно представляло собой скорее дешевый высокий обеденный стул с подлокотниками, а второе, обитое то ли дерматином, то ли кожей, действительно удобную мебель для отдыха. Во внутренней комнате гораздо меньших размеров установили раскладушку с постельным бельем. За занавеской располагались унитаз и раковина для умывания с горячей и холодной водой. Над ней повесили небольшое зеркало и установили розетку для электробритвы. Бритва фирмы «Филипс» прилагалась. Освещались комнаты лампами под потолком. Пленники могли включать их и выключать по своему усмотрению. В потолке находились вентиляционные решетки, а на случай холодов в каждой комнате был предусмотрен обогреватель. В стену гостиной врезали репродуктор с пультом управления. Днем и в вечерние часы пленник при желании слушал классическую или популярную музыку. Но вот контроль за вторым громкоговорителем, расположенным выше, осуществляли сами преступники. Через него пленникам передавали информацию и указания. Перед тем как доставляли еду, им приказывали удалиться в спальню и закрыть дверь. Хотя замка в ней не было, оба сразу же поняли, что, оказавшись внутри, открыть ее сами уже не могут. Пэйкфилд изучил ее в открытом состоянии и обнаружил по всей высоте косяка выдвижные стержни. Те приводились в движение электричеством откуда-то извне и, видимо, точно входили в пазы по боковой поверхности самой двери. Как уже знал Буш, кто-то хорошо потрудился, чтобы обеспечить себе безопасность, и не допускал ни малейшего риска. Инструкции по системе внутреннего радио оглашал мужской голос, но он всегда звучал на фоне электронных помех, причем иногда таких сильных, что трудно было расслышать и понять суть сказанного.

Дверь, ведущая из гостиной во внешний мир, была изготовлена из крепкого дерева, ручка внутри отсутствовала, а вверху было вмонтировано квадратное зеркало размером два на два фута. Оба заключенных скоро догадались, что зеркало с противоположной стороны – окно, позволяющее вести за ними наблюдение. Пэйкфилд попытался разбить зеркало, используя обеденный стул, но лишь сломал сам стул, который без каких-либо комментариев или упреков заменили на такой же. Их хорошо кормили и снабдили большой подборкой журналов для чтения, хотя ничего нового к первоначальному набору не добавлялось.

Пленникам не давали газет и ни разу не сообщили новостей по поводу их похищения, хотя оба понимали, что за них непременно должны были потребовать выкуп. Так что они, по крайней мере, пребывали в счастливом неведении об угрозе смерти, нависавшей над ними в том случае, если выкуп не заплатят в оговоренные сроки.

Вечером перед освобождением для обоих мужчин повторяли одну и ту же процедуру. Через громкоговоритель сообщали о предстоявшем освобождении, но, если они хоть на шаг отступят от полученных указаний, выход на свободу будет отменен. Любая попытка проявить героизм продлит их пребывание в застенке. Естественно, оба сделали все, как им приказали. Каждый должен был взять черное одеяло с постели, плотно закутать себе голову и встать посередине гостиной. Мужчины подчинились, и, насколько могли потом судить, в комнату заходил только один человек. Их брали за правую руку и делали укол шприцем с гиподермической иглой, после чего они теряли сознание. Когда обоих мужчин подбирал потом полицейский вертолет, они находились под воздействием сильнодействующего препарата. Анализ крови Арчера, которому почему-то не сообразили подвергнуть Пэйкфилда, показал, что наркотик представлял собой сложную смесь нитрата тиопентала и хлорпромазина – лекарств, обычно недоступных для обычных граждан.

Вертолет, присланный за Пэйкфилдом, приземлился у первой лунки гольф-клуба «Тивертон» в Девоне, рядом с шоссе. Арчера подобрали у двенадцатой лунки клуба «Крауборо бикон» в Суссексе, который лишь полоса лесопосадки отделяла от оживленной автомагистрали. И женщина в первом случае, и мужчина во втором указали пилотам на их цель, а затем, прикрывая отход автоматическими пистолетами, растворялись в ночи, предоставляя вертолетчикам без посторонней помощи самим грузить обездвиженных пленников на борт. Похитителям на завершение дела требовалось всего несколько секунд. Используя опыт, полученный в первый раз, пилоту второго вертолета полицейские приказали выждать несколько минут и вслушиваться, не донесется ли звук отъехавшей машины. Тогда, подобрав свой груз, он мог бы попытаться начать преследование автомобиля с целью определения марки и принадлежности. Но никаких звуков не прозвучало. Мужчина исчез в темноте. Это не удивило Буша и Грандисона. Похититель прекрасно знал опасность, которую мог представлять для него вертолет, как только он покидал его, и принял меры предосторожности.

И сейчас, вновь прослушивая записи предыдущих допросов жертв, Буш не мог не восхищаться мастерством и продуманностью похищений. Жертвы не только были предварительно хорошо изучены, но и помещены в место, о каком они мало что могли рассказать после освобождения, причем тщательное планирование не исключало риска, которым, как был уверен Буш, похититель даже наслаждался. Всегда существовала вероятность возникновения непредвиденных обстоятельств, случайного сбоя в схеме, чреватого катастрофой. И это давало Бушу то, чего он так хотел. Где-то среди деталей преступлений наверняка притаилась подробность, за которую его ум мог ухватиться. Отголосок звука или неожиданный взгляд на происшедшее могли дать ему необходимый след. И он был преисполнен решимости на такой след напасть, потому что, как профессионал и амбициозный человек, намеревался добраться до Торговца.

Когда пленки предыдущих бесед закончились, Буш сказал:

– Вот как обстоят дела, джентльмены. Прошу прощения, что заставил вас прослушать все это заново, но вам должны были сообщить о том, в чем мы почти уверены: Торговец может совершить новое преступление. Никто не предпринимает столь масштабных действий, чтобы получить в виде выкупа всего сорок тысяч фунтов.

– Но ведь это огромные деньжищи, приятель, – заметил Арчер. – Спросите любого члена моего профсоюза. Это они устроили сбор средств для освобождения. А ведь столь солидная сумма могла пойти на более важные цели.

– Важны не сами по себе деньги, – сказал Пэйкфилд. – Это вопрос принципа. Для моей семьи сумма не оказалась непосильной. Но корень зла в ином. Когда известные политики подвергаются опасности, хотя в силу самой природы своей деятельности они…

Буш подавил вздох, но вынужден был прервать его:

– Да-да, мы все понимаем, сэр. Но сейчас предмет нашего интереса состоит в другом. Вы прослушали записи. Нашему департаменту показалось возможным, что, обдумав сказанное прежде в спокойной атмосфере, снова все вспомнив, у вас появится шанс, пусть даже минимальный, обнаружить нечто упущенное прежде. Самую мелкую деталь. А потому мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. И если, отвечая на них, вы почувствуете, как в вашей памяти всплывает нечто новое, я был бы весьма признателен, если бы вы поделились свежим воспоминанием со мной. И неважно, что это может выглядеть пустяком, запечатлевшимся лишь смутно. Факты не обязательны. Мы говорим о впечатлениях, ощущениях, идеях, приходивших вам в голову.

– Задавайте свои вопросы, – произнес Арчер.

Пэйкфилд раскурил трубку и кивнул.

– Спасибо, – сказал Буш. – Начнем с самого простого. Что вы можете сообщить о воде, которой пользовались? Была она жесткая или мягкая?

– Мягкая, – ответил Пэйкфилд. – Совершенно определенно. А ведь как любопытно получается, верно? Теперь стоит вам определить районы страны с мягкой водой, и тогда…

– Притормозите, коллега, – вмешался Арчер. – Мистер Буш все это понимает. Давайте просто отвечать на вопросы, а дедукцию предоставим ему. Вам, наверное, хочется поиграть в сыщиков-любителей, но моя цель – поскорее все закончить и вернуться к работе в палате общин. Да, вода была мягкая.

– Вы помните марку мыла, которым вас снабжали?

– Оно было желтоватое, но им пользовались прежде, а потому название фирмы стерлось, – произнес Пэйкфилд. – А запах неприятный.

– Дегтярное мыло компании «Райт», – безапелляционно заявил Арчер. – Оно знакомо мне с детства. Помню, мама отскребала меня им в корыте.

– Теперь о помещении, – продолжил Буш. – Оно явно было приспособлено для определенной цели. Как вам показалось, над ним поработали профессионалы или же кто-то все оборудовал самостоятельно?

– Дело рук дилетанта, – ответил Пэйкфилд. – Проводка для освещения и громкоговорителей была небрежно протянута по потолку и стенам. А стенка между гостиной и спальней возведена в спешке с перекошенной местами кладкой. Все у них было продумано и функционально. Все разумно, но без излишеств.

– Вы оба рассказывали, что иногда к еде вам подавали белое вино. Нет соображений по поводу сорта?

– Простое белое вино, – проговорил Арчер. – На мой вкус, чуть более сухое, чем нужно.

Пэйкфилд откинулся в кресле, вынул трубку изо рта и устремил взгляд в потолок.

– Не понимаю, как вам поможет сорт вина. Но лично у меня сомнений нет. Я бы сказал, что это было «Пуйи-Фюиссе» урожая 1966 года. А вот еда, как я уже отмечал, оставляла желать лучшего. С точки зрения кулинарии ваш человек…

– Не знаю, не знаю, – перебил Арчер. – Лично мне понравилась камбала с жареным картофелем. Да и йоркширский пудинг был вполне сносный.

– Мне пришла в голову одна мысль, – произнес Пэйкфилд. – Мне показалось, что за главной дверью с зеркалом располагалось что-то еще. Например, другая дверь. Из спальни, дожидаясь еды, ты мог слышать некий посторонний звук, прежде чем открывалась основная дверь. А иногда даже в гостиной слышался такой же звук и, если только это не игра моего воображения, менялся цвет зеркала или характер его подсветки с противоположной стороны. Могу предположить, что мы находились в помещении, состоявшем из нескольких подвалов, а вход к нашей тюрьме был каким-то образом замаскирован. Его прикрыли фальшивой перегородкой на случай появления нежданных посетителей. Этот человек, как нам известно, предпочитал избегать любых случайностей. Ведь он где-то сейчас спокойно живет и ничем не отличается…

– Из чего были сложены стены вашего помещения, сэр? – нетерпеливо спросил Буш.

– Из каменных плит.

– Какой камень?

– Я понятия не имею. Быть может…

– Известняк. Обыкновенный известняк, приятель, – вмешался Арчер. – Уж кому знать, как не мне. И уже слежавшийся. Если мы находились в подвале, то далеко не нового дома. Что наводит меня на другую мысль. Туалет и раковина. Никаких проблем со стоком. Вода уходила мгновенно. Это для подвального помещения удивительно. Вероятно, дом находится на вершине или склоне холма.

И снова инициативу в разговоре взял на себя многословный Пэйкфилд:

– Мне кое-что пришло в голову. После того как вы призвали нас вспомнить все до мельчайших деталей. До самых ерундовых и внешне не относящихся к делу подробностей. Это как раз можно отнести к подобной категории мелочей. Вы, вероятно, удивитесь, но я – человек сентиментальный. Мне нравятся памятные вещицы. Отправляюсь на отдых и непременно привожу с собой что-нибудь эдакое… Короче, в том месте мной овладело сходное желание. Если я выберусь отсюда живым, подумал я, то мне хотелось бы иметь нечто, чтобы повесить в рамочке у себя в кабинете или положить на каминную полку. И тогда я припрятал одну из чайных ложек. Столовые приборы и посуда там были самые простые, дешевый ширпотреб.

– Но у вас ее забрали, сэр?

– Да, когда мне сделали инъекцию и я отключился, она лежала у меня в кармане. А вернувшись домой, я ее не обнаружил.

Арчер усмехнулся:

– Как с моим перышком. Я нашел его на полу гостиной после того, как принесли еду. Сунул в карман, чтобы сохранить на память. Но оно тоже потом исчезло.

– Какое это было перо, сэр?

– Вроде тех, что используют на рыбалке. Небольшое перышко из горлового оперения птицы. Я ведь сам в юности держал голубятню. Но не стану даже гадать, какой птичке оно принадлежало. Оно было серовато-бурое.

– Ясно, что они тщательно обыскивали нас, когда усыпляли, – сказал Пэйкфилд. – А о той ложке я сейчас очень жалею. Со временем я бы показывал ее своим детям как памятную реликвию.

– Хочу спросить вас теперь о другом, сэр, – обратился Буш к Пэйкфилду. – Вы обмолвились прежде, как слышали нечто через один из динамиков. Не могли бы мы поговорить об этом подробнее?

– Да, конечно. Очевидно, что связь через тот динамик была двусторонней. Нижний громкоговоритель служил для передачи записанной музыки. Мне показалось, будто записи домашние. Банальная пошлятина, уже набившая оскомину. Днем и ранним вечером ее можно было слушать, стоило только нажать кнопку. Верхний динамик молчал, пока они не включали его сами. Раздавался щелчок тумблера, и через несколько секунд мужчина – это всегда был только мужчина – начинал говорить. И однажды произошло нечто непредвиденное. Мужчина завел свою речь о том, что сейчас подадут пищу, а мне следует перейти в маленькую комнату, как вдруг его что-то прервало. И я услышал, как он произнес какие-то злые слова… Нет, скорее, раздраженные. Как возглас, когда вы отмахиваетесь от осы. И еще послышались звяканье и шелест. А вскоре и он продолжил говорить.

– Если бы вас попросили высказать догадку, что это, по вашему мнению, могло быть, сэр?

– По-моему, он что-то опрокинул. Кипу бумаги или какой-то стеклянный предмет. Что-то, лежавшее на его столе.

– Но сначала вы сказали, будто звон напоминал колокольчик.

– Теперь я не уверен на сто процентов.

– А других звуков никто из вас не слышал? Например, шум автотранспорта или самолетов?

Мужчины покачали головами. Потом Арчер добавил:

– Я только запомнил, что тарелки, на которых нам подавали еду, всегда были чистыми и теплыми. Приносили все на открытом подносе, а значит, кухня у них располагалась где-то рядом.

– И у вас не осталось никаких воспоминаний о том, как вас доставляли на место или увозили оттуда?

Но о проделанных путешествиях ни тот ни другой ничего не могли вспомнить. Этикетки с постельного белья осмотрительно срезали, и оно не имело особых примет. К трапезам подавались простые белые бумажные салфетки.

Когда они ушли, Буш снова прослушал запись разговора. Он не ожидал услышать от них ничего важного и не услышал. А потому разочарования не ощущал. В его работе необходимо держать эмоции в узде. Ни радости, ни огорчения, лишь трезвый анализ и сопоставление фактов. Дом – если это вообще был дом – мог находиться в одном из районов, где главным строительным материалом служил известняк. Помещение для похищенных людей располагалось в подвале. Причем в подвале немалых размеров или даже в системе подвалов. Что подразумевало значительные размеры дома. Шум транспорта или пролетавших самолетов неизбежно должен был слышаться, пусть отдаленно и по ночам. А если не слышался, это означало, что дом с подвалом находился где-то в сельской глуши. Ведь Торговцу ни к чему было бы привлекать к себе внимание соседей. Дом мог стоять на холме или высоко на склоне. Шелестящий звук. Ветер или все-таки упавшая на пол бумага? Звяканье или звон? Свалившееся со стола украшение или дребезжание оконного стекла?

Буш встал и принялся медленно расхаживать по комнате. Да, это будет сложное дело, работа на износ. Наверняка использовался микроавтобус торгового назначения и полностью закрытый. На угнанной машине можно было проехать, ничем не рискуя, несколько миль. А потом опасность многократно возрастала. Ему нужно будет снова свериться со своими картами и с разбивкой событий на отрезки по времени. Торговец направился к северу от Саутгемптона и на юго-восток от Хай-Уикома. Что, впрочем, ничего не означало. Торговец никогда бы не воспользовался прямым путем, но даже он не мог стать полностью независимым от факторов места, времени и расстояний. Тивертон находился в Девоне, а Крауборо – в Суссексе. Более чем в двухстах милях друг от друга.

Буш налил себе виски и стал размышлять о пере. Занесло сквозняком, когда дверь открыли, чтобы принести поднос с едой? Прилипло к подошве ботинка или каблуку туфли, а потом осталось в комнате похищенного? Попало туда непосредственно из кухни? Но в наши дни мало кто сам ощипывал птицу в собственной кухне. Хотя все возможно, если речь идет, допустим, о ферме. Естественно, Торговец обыскал мужчин, прежде чем отпустить. Найти и изъять ложку казалось логичным. Но перышко… Зачем забирать простое перо? Из принципа? Похищенных возвращали в том виде, в каком захватили? С ложкой все ясно. Она могла послужить уликой, навести на след. Но бурое перышко в дюйм длиной? Если бы оно ничего не означало, стал бы Торговец беспокоиться из-за него? Отсюда следовал вывод: он либо придерживался общего принципа, либо понимал, что перо может иметь значение… В руках опытного орнитолога, например. И где, черт возьми, Торговец разжился нитратом тиопентала и хлорпромазином? Кстати, если это было перо курицы, утки или индюшки, то пользы из него не извлек бы никто. Но допустим исключительный случай. Пусть перо принадлежало какой-то редкой или необычной птице, и тогда орнитолог сделал бы определенное заключение. Итак, Торговец был или человеком железных принципов, либо же он мог владеть или иным образом вступать в контакт с пернатыми, которых нельзя отнести к числу повсеместно распространенных.

Глава 3

Три ночи мисс Рейнберд спала без тревоживших душу сновидений. На четвертую Гарриэт вернулась. И следующим утром, когда мисс Рейнберд кормила пестрых водоплавающих птиц в небольшом пруду, расположенном на территории усадьбы Рид-Корт, у нее созрело решение послать за мадам Бланш. Она была по-прежнему исполнена скептицизма относительно способности мадам Бланш помочь ей, однако заставила себя проявить широту мышления и пойти на эксперимент, предоставив ей возможность хотя бы попытаться. Но при этом настроилась не позволить себя одурачить, став источником легкого заработка для обыкновенной шарлатанки.

Мадам Бланш приехала в шесть часов вечера. Ситон провел ее в гостиную. Шторы в комнате плотно задернули на ночь, а в центре поставили небольшой столик с графином хереса и вазочкой, полной печенья, обычно подающегося к коктейлям. На сей раз, отметила мисс Рейнберд, мадам Бланш оделась менее скромно, чем к своему первому визиту. Она была в пурпурно-черном платье с туфлями в тон к нему, в длинных бусах из крупного искусственного жемчуга, ниспадавших на ее обширную грудь. Мисс Рейнберд уже сообщила ей по телефону, что плохой сон вернулся. Но в подробности не вдавалась. Прежде всего она не собиралась облегчать этой женщине задачу. Ей хотелось своими глазами убедиться в том, что мадам Бланш обладала хотя бы частицей дара, который приписывала ей миссис Куксон.

Тем не менее, предложив Бланш бокал хереса, мисс Рейнберд объяснила:

– Этот сон посещает меня часто. Но в данный момент я готова сообщить вам только, что он касается человека, который умер и был мне очень дорог. Если я расскажу подробнее о нюансах наших отношений, это заставит вас прийти к далеким от истины предположениям и выводам. Вы не возражаете, если я подойду к вашей миссии именно с таких позиций?

Бланш отхлебнула хереса из своего бокала и улыбнулась. Из этой женщины получилась бы отличная директриса школы для девочек. Она часто изъяснялась так, словно всю жизнь и проработала ею. В словах открыто звучало недоверие. Но Бланш это не раздражало. Цыганки-гадалки, ярмарочные колдуны, предсказательницы будущего по стеклянным шарам, а в старые времена даже актеры считались людьми не слишком надежными и добропорядочными. И все всегда воздвигали между ними и собой барьеры, которые рушились до основания, стоило правильно выбрать момент.

– Мне нужно лишь знать, мисс Рейнберд, появился ли в вашем сердце хотя бы проблеск надежды на мою помощь. Заметьте, я не прошу безоглядно верить. С вашей стороны требуется только справедливость и готовность судить обо мне по результатам работы. Скажу сразу, не исключено, что я не сумею помочь вам установить контакт.

– С кем?

– С человеком, о котором вы говорили.

– Ясно.

– Но мы можем попытаться, верно?

– Здесь и сейчас?

– Вы ведь для этого меня и позвали.

– Да, конечно.

Мисс Рейнберд почувствовала, что потеряла уверенность в себе, и вместе с тем у нее возникло ощущение легкого стыда из-за своей предвзятости к этой женщине, которая ответила на ее скептицизм и почти враждебность доброжелательностью и пониманием.

– Мне важно, – продолжила Бланш, – чтобы вы не пережили чрезмерное потрясение в самом начале. Налаживание контакта – неизбежный стресс. Я могу застонать, или вам покажется, будто мне очень больно. Пожалуйста, не обращайте внимания и не прикасайтесь ко мне. Уверена, миссис Куксон рассказывала, как это происходит.

– Да.

– Тогда давайте попробуем?

Заметив недоуменное выражение лица мисс Рейнберд, Бланш рассмеялась:

– Не надо удивляться. Я вовсе не отношусь ко всему легкомысленно. Просто для меня это один из даров, которыми я наделена. Обычное зрение – чудо. Как и слух. Но они всего лишь часть нашей жизни. И способности экстрасенса тоже часть жизни. В этом мире и в более обширном мире по ту сторону. На самом деле они едины. Я просто вижу и слышу немного больше, чем люди. А сейчас мне бы хотелось, чтобы вы откинулись в своем кресле, расслабились и забыли обо мне. Думайте только о том человеке, предайтесь теплым воспоминаниям. Кстати, должна предупредить: иногда, придя в себя, я не помню о том, что происходило или было сказано. Можете не рассказывать мне об этом. Но, естественно, если это будет нечто, о чем вы сможете говорить без стеснения и неудобства, мне бы хотелось знать все, потому что информация поможет нам в дальнейшей работе. Договорились? Готовы?

Мисс Рейнберд медленно расплылась в улыбке, а потом даже рассмеялась. Когда она смеется, подумала Бланш, становится понятно, какой хорошенькой девушкой она была в молодости. Не такая уж это гнусная старая щучка, какой кажется на первый взгляд. Несмотря на богатство и высокое положение в обществе, жизнь сложилась не слишком удачно, не была чередой радостей и веселья. Она должна была выйти замуж, завести детишек, регулярно трахаться со своим муженьком, а сейчас получать удовольствие, видя, как подрастают внуки. Только люди, целиком посвятившие себя святому делу, как сама Бланш, могли сознательно отказывать себе во всем этом.

– Вот так уже лучше, – произнесла она. – Теперь расслабьтесь.

Мисс Рейнберд еще глубже уселась в кресло и закрыла глаза, собираясь с мыслями, стараясь сконцентрировать их на милой сердцу Гарриэт. Неожиданно ее сознание заполнили воспоминания о Шолто. Ведь все проблемы возникли из-за него, проистекали из его искаженного понимания сути хорошей семьи и необходимости защиты ее доброго имени. Гарриэт была лишь куклой в его руках. Мисс Рейнберд с раздражением вспомнила, что ни о чем не подозревала, пока два года спустя ей не рассказала обо всем Гарриэт. Ее глаза оставались закрытыми, когда она услышала голос Бланш:

– В вас вскипает злость. Избавьтесь от нее. Она сбивает меня с толку и мешает.

Приоткрыв глаза, мисс Рейнберд увидела, что мадам Бланш сидит в своем кресле прямо и ровно, почти скованно. Ее пальцы ухватились за длинную нитку фальшивого жемчуга вокруг шеи и сжались в кулачки. Голову она вскинула вверх, а глаза закрыла.

– Прошу прощения, – сказала мисс Рейнберд.

Мадам Бланш улыбнулась:

– Злоба – высокая черная стена без ворот. Только в любви можно найти и вход и выход. От нас к ним, от них к нам.

Перед мысленным взором мисс Рейнберд возникла картина с широкими воротами кованого железа, через которые можно было попасть из закрытого сада Рид-Корта по длинной зеленой лужайке к замысловатой формы искусственному пруду, куда она ходила нынешним утром. Она увидела, как Гарриэт направляется туда же и подол платья из синего поплина шелестит по залитой солнцем траве, а в руке за ленточку она держит соломенную шляпку. Гарриэт девятнадцать лет. Легкий летний ветерок колышет растрепавшиеся пряди ее светлых волос. Воспоминание доставило ей удовольствие. И словно мадам Бланш могла действительно разделить с ней благостность памяти, на ее лице заиграла улыбка.

Мадам Бланш стала учащенно дышать, будто ее ноздри втягивали в себя ароматы какого-то потаенного сада. Она медленно отпустила свои жемчуга и поднесла руки к вискам, поглаживая их в направлении лба, и издала глубокий вздох. Руки опустились на подлокотники кресла. Это движение привлекло внимание мисс Рейнберд, до которой дошло, что руки мадам Бланш не лежали на подлокотниках, а вцепились в них с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Она задышала еще чаще, мышцы напряглись, словно внутри ее происходила борьба. Мисс Рейнберд даже испугалась. Не за мадам Бланш, а за себя, за свой здравый смысл, за то, что оказалась в дурацком положении, позволив себе допустить мысль о пользе от столь нелепого эксперимента. Гарриэт мертва. От нее остались лишь воспоминания. И Шолто мертв, оставив менее приятный след в памяти. Только она жива, и никто не может заставить ее пуститься на такую безумную авантюру… Даже Гарриэт, являвшаяся ей во снах.

Неожиданно мадам Бланш громко сказала:

– Здесь кто-то есть. Не близко и не по своей воле. И это… Нет, это не один человек… – Она замолчала и издала протяжный, странный, почти звериный стон. Затем отрывисто и резко вскрикнула: – Нет. Их двое. Но они очень далеки… Там, там, на краю необъятного пространства, но я их вижу. Пожилой мужчина и немолодая женщина. – Она сделала паузу и хрипло спросила: – Генри? Ты тоже здесь? Да, конечно. Теперь я улавливаю твое присутствие. Добро пожаловать, милый! В чем проблема? Почему они держатся так далеко друг от друга?

Мисс Рейнберд, заинтригованная неожиданной переменой в поведении и тоне мадам Бланш, когда та приветствовала Генри и заговорила с ним, теперь не сводила с нее пристального взгляда. Руки Бланш расслабились, а спина обмякла. Она была крупной, красивой, но рыхлой и вульгарной женщиной.

Мадам Бланш снова рассмеялась и произнесла:

– Брось эти штучки, Генри. Не надо показывать свой норов. Надеюсь, сегодня не один из тех дней, когда тобой овладевает апатия? Скажи мне, дорогой, что их тревожит. Почему они не хотят сойтись ближе?

Мадам Бланш помолчала, потом дернулась всем телом и заговорила снова, но только по-другому. Звучал голос мужчины. Не очень низкий и басовитый, но твердый, лишенный эмоций, с чуть заметным акцентом. Когда мисс Рейнберд услышала это, у нее мурашки пробежали по спине.

– Всегда есть место прощению, – раздался голос. – Вот, что им нужно. Срубленный лес оставляет шрамы на склоне холма. Но деревья вырастают опять, и холм заживляет раны, становясь краше прежнего.

Мадам Бланш усмехнулась:

– Со мной человек, Генри, он нуждается в помощи. Прибереги свой поэтический настрой для другого времени. Почему они стоят так далеко друг от друга?

– Она знает, почему они стоят далеко друг от друга, – ответил Генри. – Они не сойдутся – хотя сейчас между ними уже установились мир и прощение, – пока не будут знать, что этого хочет она сама. Пусть не обижается, но ее эгоизм разделяет их.

Мадам Бланш резко повернула голову в сторону мисс Рейнберд:

– Это правда?

Уязвленная мисс Рейнберд ответила заносчиво:

– Все человеческие существа эгоистичны. А для Шолто это типичный предлог, чтобы… – Помимо воли она оказалась под впечатлением от мадам Бланш, однако не собиралась выдавать лишней информации.

Мадам Бланш улыбнулась и сказала:

– Нам надо проявить терпение, Генри, душка. Мисс Рейнберд не из числа тех, кто в нас верит. Мы пока не можем ожидать от нее этого.

Генри произнес ровным, почти небрежным тоном:

– Что ж, для некоторых путь лежит через слепую веру. А в других вера прорастает, как мучительно пытается пробить себе путь наверх зимний цветок. Благородная женщина, сидящая рядом с тобой, должна согреть свой скептицизм любовью. И вера в ней расцветет.

– Ты, вероятно, много общаешься там с поэтами, Генри, – заметила Бланш. – Но сам-то ты прежде всего инженер. Выражайся точнее.

Затем она издала типично мужской смех, и снова прозвучал голос Генри:

– Ты бываешь излишне напориста, Бланш. Спроси ее, знает ли она, что это за люди.

Мадам Бланш обратилась к мисс Рейнберд:

– Эти люди вам знакомы?

Та, уже приспособившись к необычным обстоятельствам, ответила:

– Я знаю, кем они были. Но не могу сказать, кто это такие сейчас.

– Ты слышал ответ, Генри, – произнесла мадам Бланш.

– Примерно этого я ожидал. Объясни ей, что людской эгоизм слабее стремления к справедливости. Впрочем, ей известно. Поэтому к тебе и обратилась. Передай, что оба желают свершения справедливости, но не могут ничем помочь, пока она сама не готова к этому. Пусть усвоит: только семья, возглавляемая мужчиной, имеет право назваться семьей в полном смысле слова.

Мадам Бланш повернулась к мисс Рейнберд:

– Вы понимаете, о чем говорит Генри?

– Разумеется. Я наизусть знаю все банальности…

Генри расхохотался устами мадам Бланш, а мгновенная смена женского голоса на мужской так поразила мисс Рейнберд, что она растерялась и даже испугалась. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы представление скорее закончилось.

– Почему они уходят, Генри? – спросила Бланш. – Они отвернулись друг от друга.

Тот принялся торжественно вещать:

– Они не смотрели друг на друга с самого начала. Мы обладаем любовью и пониманием. В нашей власти дотянуться до чего-то важного в прежней жизни. Но нам не дано ничего изменить в человеческом сердце. Я инженер и мог когда-то протянуть трубопровод для воды на тысячи миль, чтобы заставить цвести безжизненную пустыню. Но ни я, ни кто другой не может внушить кому-то в вашем мире любовь, как если бы он просто чиркнул спичкой и повернул газовый кран.

Мадам Бланш усмехнулась:

– Ты отстал от реальности, Генри. Мы давно пользуемся электричеством.

– От старых представлений отвыкнуть трудно, – отозвался он. – Как и отказаться от предубеждений.

Мисс Рейнберд заметила дрожь, пробежавшую по плечам мадам Бланш, словно она оказалась под потоком ледяного ветра.

– Мужчина ушел, Генри. Почему задержалась женщина?

– Любовь гирями повисла на ее ногах, Бланш. Две любви. Та, что она отдала, и та, которую убила.

Мадам Бланш повернулась к мисс Рейнберд:

– Вам это понятно?

– Да, – тихо ответила та. Затем она внезапно уронила голову на грудь и добавила, почти задыхаясь: – Попросите его сказать ей… Передать ей… О нет! О нет!

Она отчаянно боролась с собой, чтобы не разрыдаться. И эта борьба рвала ей душу.

– От слез пустыня в сердце может покрыться цветами, – заявил Генри. – До свидания, Бланш… До свидания…

– До свидания, Генри, – эхом повторила мадам Бланш.

Мисс Рейнберд сидела, пытаясь успокоиться. Она подняла голову и увидела, что мадам Бланш с комфортом откинулась в кресле, но глаза ее были закрыты. Руки медленно поднялись и снова ухватились за бусы. Она еще долго сидела с закрытыми глазами, и мисс Рейнберд, уже контролировавшая свои эмоции, решила, что она уснула.

– С вами все в порядке, мадам Бланш? – спросила она.

Та разомкнула веки и улыбнулась. Она глубоко вздохнула и воскликнула:

– Боже милостивый! Что это было? У меня такое ощущение, словно меня измочалили. Вы не будете возражать, если я… – Она взглядом указала на серебряный поднос с графином хереса.

– Разумеется, нет. – Мисс Рейнберд поднялась и налила херес им обеим.

Какое-то время они сидели молча, потягивая вино. Потом мисс Рейнберд спросила:

– Вы помните, что произошло?

Бланш покачала головой:

– Нет, не помню. Знаю только, что Генри наверняка был здесь. Он всегда оставляет меня в таком состоянии, если его действительно что-то глубоко трогает. – Она рассмеялась. – Вы не поверите, но мне порой хочется убедиться, не осталось ли на моем теле синяков. Он человек открытый и прямой, хотя иногда говорит напыщенно.

– И вы не помните ни единой подробности?

– Нет, мисс Рейнберд. Генри намеренно отключает меня. Он очень сдержанный и скрытный. Вам это хоть чем-то помогло?

Мисс Рейнберд допила остатки хереса и пристально посмотрела на Бланш. Она находилась под сильным впечатлением от сеанса, но отнюдь не была легковерной старой дурочкой. Да, она готова признать, что в мире существуют явления, о которых ей ничего не известно. «Есть многое на свете, друг Горацио…» Но прежде чем мисс Рейнберд согласилась бы принять нечто новое, его следовало продемонстрировать наглядно, не оставив места сомнению. В данном случае сомнения не развеялись окончательно. Мадам Бланш могла действительно впасть в транс медиума, а потом честно заявить, что ничего не помнит. Но мозг и память даже в состоянии транса функционировали подобно тому, как если бы это был всего лишь сон, хотя и на ином уровне. Мисс Рейнберд слышала о возможностях телепатии. Уже накопилось много данных научных исследований, подтверждавших существование подобного феномена. Люди необъяснимым образом улавливали чужие мысли и душевные порывы. И насколько она знала, кое-кто из обладателей таких способностей использовал их, чтобы дурачить людей.

А потому она нарочито небрежно сказала:

– Вероятно, мадам Бланш, вы многое узнали обо мне и о моей семье от миссис Куксон.

– Да, конечно, – с улыбкой ответила Бланш. – Порой болтовню миссис Куксон невозможно остановить. Она рассказала мне, кто вы такая и что у вас были старший брат и младшая сестра, которые умерли. По ее словам, вы были очень привязаны к сестре, а вот к брату… вы не питали теплых чувств. Вот, собственно, и все, мисс Рейнберд.

Ида Куксон была, разумеется, сплетницей. Но, если разобраться, особых поводов для сплетен они ей не давали. Если говорить о репутации Шолто, то она ни для кого не составляла тайны. А случившееся с Гарриэт осталось тщательно охраняемым семейным секретом для всех. Ида Куксон не могла ничего об этом знать. И уж совершенно точно, никто не догадывался, что именно Гарриэт тревожила миссис Рейнберд во снах. Двое людей, стоявшие на большом удалении друг от друга… Несомненно, по разные стороны безбрежного небесного пространства. И они не желали сближаться, не соглашались на общение друг с другом, если она не выполнит своего долга – пусть ценой невероятного унижения и дискомфорта для себя – и не удовлетворит слезливых и мелодраматических просьб Гарриэт. А ведь если бы Гарриэт умела отстаивать свои права как личности много лет назад, мисс Рейнберд не пришлось бы выносить всей этой глупости, а напротив нее не сидела бы вульгарная, пухлая, перезрелая красотка мадам Бланш с сочувствующей улыбкой на лице! Не помнит она ничего… Нонсенс! Она попросту устроила здесь… Да, назовем это прямо – устроила спектакль, основанный на крупицах собранных фактов и, надо отдать этой даме должное, на превосходном знании человеческой психологии. А ее Генри… Более претенциозных пошлостей с намеком на поэтичность мисс Рейнберд давно не слышала.

Она поднялась, намекая гостье, что аудиенция окончена, и сказала:

– Должна поблагодарить вас за согласие приехать, мадам Бланш. Как вы поняли, я не из тех женщин, которые колеблются, прежде чем сказать «да» или «нет». Но, признаюсь честно, в данный момент я не разобралась в своих чувствах. – Она направилась к двери, а Бланш встала. – Мне необходимо время, чтобы все взвесить. Но речь не идет о моем неверии в вас лично или в ваш дар. Мне предстоит принять решение, продолжать ли начатое, однако к вам оно не имеет никакого отношения. Я сообщу вам, и если эта встреча окажется для нас последней, то мною будут даны указания соответствующим образом вознаградить вас за оказанные услуги. – Она нажала кнопку звонка трижды, чтобы сигнализировать Ситону об уходе гостьи.

– Все правильно, мисс Рейнберд. Но только если это наша последняя встреча, никаких денег я с вас не возьму. Это знаете, как… Как многие товары – неделя пробного пользования без обязательств со стороны покупателя. Мне понятны ваши сомнения и чувства. Все это необычно, тревожно, а потому наполняет душу смятением, вызывает желание разобраться в себе и во мне. Если вы мне больше не позвоните, я не обижусь. Поверьте, проблема у меня только одна: выкроить время для всех, кто реально нуждается в моей помощи.

Как только мисс Рейнберд открыла дверь, на пороге возник Ситон. Бланш вышла, и дворецкий помог ей надеть плащ. А затем, продолжая улыбаться мисс Рейнберд, последовала за ним через холл мимо длинной и широкой лестницы с дубовыми перилами, которая вела на второй этаж. У нижней ступени мадам Бланш вдруг замерла, будто чья-то невидимая рука вытянулась ей навстречу, крепко уперлась в грудь и лишила возможности двигаться дальше. Бланш словно окаменела, после чего медленно повернулась, посмотрела на мисс Рейнберд и произнесла:

– Здесь что-то произошло. – Ее взгляд скользнул вверх по изгибу лестницы. – Случилось нечто ужасное. Я отчетливо ощущаю это.

Ее плечи содрогнулись, когда она двинулась дальше вслед за Ситоном. И как только дворецкий закрыл за ней входную дверь, мисс Рейнберд поспешила уединиться в гостиной. Она подошла к столику с графином и налила себе еще бокал хереса. Ее переполняло беспокойство. При обычных обстоятельствах мисс Рейнберд никогда не позволила бы себе такого количества спиртного. Излишества, которым предавался Шолто, казалось, навсегда вселили в нее стремление к умеренности во всем.

А все-таки необыкновенная женщина! Как она могла что-то почувствовать? Ведь только сама мисс Рейнберд и доктор Харви знали, как пьяный до чертиков Шолто свалился с вершины лестницы. И при том, что он умер, у него не оказалось ни единого перелома, ни одного заметного телесного повреждения, если не считать мелких ссадин. Однако сердце не выдержало шока от падения. И доктор Харви – их личный врач на протяжении сорока лет – ради сохранения доброго имени семьи и во избежание ненужных слухов в округе засвидетельствовал смерть от сердечной недостаточности. Но даже с того света мерзавец Шолто продолжал приносить ей одни неприятности, а теперь эта дурища Гарриэт хотела стать его помощницей и единомышленницей. Как смели они утверждать, что лишь ее эгоизм не позволял им снова сблизиться! Мисс Рейнберд не была эгоисткой. По крайней мере никогда не заходила в себялюбии слишком далеко. И кто поставит ей в вину желание прожить свои последние годы в мире и покое, которые она обрела слишком поздно? И ей уж точно не нужен был в этом доме еще один мужчина… Можно представить, какие разговоры пойдут среди соседей, какими глазами все будут смотреть на нее… То есть на них. Но главное, она легко могла вообразить, что за человек вырос из того, чьей матерью была Гарриэт. А отцом – непутевый и никчемный командир танка, погибший во время войны в египетской пустыне. Нет, пусть и дальше стоят по дальним краям небесных кущ. Их уже не было в живых, а она продолжала жить и хотела оставаться в доме одна.

Джордж проснулся среди ночи и сразу понял, что она здесь. Он лежал не шелохнувшись, но внутренне посмеивался. Ну что за женщина! Когда он засыпал, целая армия могла промаршировать через спальню, не потревожив его сон. И верного Альберта тоже. Лучшего и самого сонного друга человека! Он знал, что Бланш не спала, но ни за что не стала бы его будить, пока он сам не проснется. Ему живо представилось, как все произошло. Приехав поздно вечером к себе домой в Солсбери, Бланш поняла, что ей одиноко и нужна компания. Его компания. Захотелось отойти от мира ду́хов. Генри ведь никак не годился на роль мужчины из плоти и крови. Генри были доступны все тайны жизни и смерти, он умел слышать музыку высших сфер, однако не мог сравниться с ним, с Джорджем. Потому что он, Джордж, был частью теплого, беспорядочного и такого непредсказуемого мира, где ты не знал, что ждет тебя завтра. И если мир иной не являлся копией этого мира, то он и слышать ничего о нем не хотел. Просто проснуться сейчас, как он часто делал раньше, и ощутить у себя под боком полный энергии рог изобилия наслаждений – такие минуты стоили тысяч лет ленивого блаженства на мягком облаке под звуки божественных гимнов и мелодичных арф.

Джордж протянул руку и прикоснулся к Бланш. Она пальцами обвила его ладонь и громко вздохнула. Поняла, что это его рука, а он пустил ее в путешествие по знакомым местам, по округлым тучным холмам и манящим долинам, которые были ее владениями. Ему нужно обзавестись более широкой постелью. Они с Бланш созданы для свободы и простора, где движения ничем не ограничены. Крупные люди, титаны любви. Для окончательного, абсолютного совершенства не хватало всего лишь десяти тысяч в год после уплаты налогов. Когда Джордж медленно стягивал с Бланш ночную рубашку, она снова вздохнула, нашла губами его губы, а он прижался к ней всем телом.

Над неухоженным садом, давшим приют на зиму мышам и кротам, мелькнула тень, сова-сипуха мягко опустилась рядом с занавешенным окном и стала вслушиваться в скрип пружин матраса. Позднее, возвращаясь с заливных лугов, сова плавно пролетела мимо окна, и наступила тишина.

Переполненный приятными ощущениями, Джордж спросил:

– Тебе было хорошо?

Бланш лениво отозвалась:

– На твоем месте я бы запатентовала это, любимый. Заработаешь целое состояние. Иногда все превращается в музыку, а порой – в цвет. Огромный пурпурный веер, внутри которого поблескивают жемчуга.

– У тебя что-то не сложилось с мисс Рейнберд?

– Почему ты так подумал?

– Потому что ты здесь. Приходишь к Джорджу за успокоением. Всегда к услугам. Особый ассортимент для вас. Даже старому Генри не сподобиться ни на что подобное.

– Не надо вмешивать сюда Генри.

– С радостью. Трое – это было бы уже слишком. Так что она?

– Прошла стадию номер два. Она позвонит мне послезавтра, когда мысли улягутся, а сон повторится. Почему ты не сообщил мне, как именно умер ее брат?

– Тот старый развратник?

– Да.

– Я тебе рассказывал о нем.

Джордж передвинул ногу и положил ее по диагонали на широкое и удобное поле ее необъятных бедер.

– Да, но ты только сказал, что он умер от сердечной недостаточности.

– Так оно и было.

– Верно, однако сердечко подвело его, когда он свалился с главной лестницы дома в холл. Во мне это просто криком отозвалось, когда проходила мимо того места. Разве ты не знал об этом?

– Одна из моих болтливых старушек все растрепала. Я не мог не упомянуть об этом.

– Теперь уже не важно, но не упомянул. Ты должен сообщать мне обо всем, Джордж. Самые мелкие подробности. А ты умолчал.

– Неужели? Иногда что-то ускользает из моей памяти.

– Вероятно, семейный доктор замял дело. Старый гуляка перебрал и споткнулся не там, где нужно. Но скандала они бы не допустили. Это для нее очень важно, хотя она никогда не признается вслух. Семья Рейнберд. Гордость и безупречная фамильная честь. Нет, с ней сложностей не возникнет.

Поскольку их тела все еще тесно соприкасались, он почувствовал, как по ней внезапно пробежала дрожь.

– Что такое, дорогая?

– Странный сеанс. Даже не пойму, почему Генри так поступает со мной. Он же знает, что, по большому счету, мне на все плевать. Я только не люблю ощущения потерянности, если потом не могу ничего вспомнить.

– После Генри тебе и вспомнить нечего. Но обо мне-то ты этого сказать не можешь. – Рука Джорджа скользнула по Бланш и принялась ласкать грудь. Она лежала безмятежно, принимая его неспешные ласки, а потом, когда почувствовала, как он повернулся и прижался крепче, спросила:

– Ты хочешь еще?

Джордж провел кончиком носа по ее щеке:

– А ты возражаешь, любимая? На сей раз мы увидим жемчужное пламя с вкраплениями пурпура, и пусть Генри обгрызет себе все ногти от зависти.

Буш был человеком амбициозным, однако его трудно было причислить к оптимистам. Ему в голову не приходила мысль, что какая-то чистая случайность поможет им в работе над делом Торговца. Все получится только после упорных трудов и анализа фактов. Но от недостатка оптимизма легко впасть в отчаяние. Буш долго сидел над своими картами и расписаниями времени, но вынужден был признать, что ни к каким важным умозаключениям прийти не сумел. Более того, если бы все это представил ему в виде рапорта один из подчиненных, он бы жестоко высмеял его перед всеми.

Сейчас он сидел за своим письменным столом, наблюдая в окно за идущими обедать служащими и за движением водоплавающих птиц в пруду. Сам Буш обедать не собирался. Неудовлетворенность работой уничтожила аппетит, хотя он даже в лучшие времена не бывал хорошим. На лежавшей перед ним карте Англии был изображен прямоугольник. Его левый верхний угол располагался к западу от Кардиффа в Уэльсе, а правый – в Вулидже на востоке Лондона. Перпендикулярные линии из этих точек тянулись через Трентон на западе и Крауборо на востоке, а в рамке между ними и нижней чертой, проведенной южнее острова Уайт, находилась почти вся Южная Англия, включая Лондон! Буш посмотрел на карту и поморщился. Вероятно, где-то в этом огромном районе держали в плену двух похищенных членов парламента. В сельской местности на склоне холма стоял дом, построенный скорее всего из известняка. В доме мягкая вода, но кто сказал, что это была естественно мягкая вода? Из водопровода вполне могла литься жесткая, но пропускаться через специальные смягчающие фильтры. В дом птичье перышко занесло ветром или оно попало в подвал, прилипнув к подошве обуви. Уже немного изучив изощренную натуру Торговца, легко было прийти к любому из возможных выводов. Перо могло принадлежать обыкновенной домашней птице, либо редчайшей разновидности пернатых. Или же – черт возьми! – оно попросту выпало из перьевой метелки для очистки углов от пыли, из обыкновенного матраса, наконец. Где-то в этом огромном, очерченном им стоге сена скрывалась иголка. Через час Бушу предстояло выступить на совещании перед руководством Скотленд-Ярда, где никого из его департамента не ожидал теплый прием, обрисовать ситуацию и попросить, чтобы каждому констеблю было дано указание… Нет – жесткий приказ… Предоставить информацию о любом подходившем под описание доме. У Буша сжималось сердце, когда он представлял саркастические взгляды, скривленные в усмешках губы, исподволь воздетые в потолок взгляды. Кто-нибудь непременно спросит, следует ли им проверить всех старушек с попугаями, канареек пенсионеров, родственников королевской семьи, каждый из которых непременно держал пруды с множеством самых экзотических водоплавающих, скворечники в лесах и парках, как и голубятни на задних дворах. Он будет выглядеть круглым идиотом. И деваться некуда. Отнюдь не будучи дураком, ты им окажешься в глазах этих людей. Он уперся лбом в непрошибаемую стену. Возникло искушение снять трубку, позвонить Грандисону в Париж, где тот принимал участие в конгрессе Интерпола, и попросить об отмене встречи в Скотленд-Ярде. Но Буш заранее знал, что услышит от Грандисона: «Если это все, чем ты располагаешь, значит, им придется работать с твоими куцыми материалами. Если ты при этом выставишь себя дураком, что ж, так тому и быть. Но только настоящий глупец попытается отстраниться и не делать вообще ничего». А потом бросит расслабленно, чтобы подсластить пилюлю, чувствуя раздражение Буша, какой-нибудь банальный вздор: «Помни: вековые дубы тоже вырастают из крохотных желудей».

Сквозь окно он наблюдал теперь за двумя девицами из соседнего офиса, проходившими мимо в своих мини-юбках, открывавших длинные голые ноги, несмотря на кусачий мартовский холод. За ними шествовал юнец в джинсах и кожаной куртке с бахромой – длинные патлы разметались по плечам. И почему-то при виде этих молодых людей Буш разозлился. Бесстыжие наглые бездельники… Лишенные всяких понятий о приличиях, никчемные и смехотворные! А затем вспомнил о зловещей маске, которую напялил на себя Торговец. В Скотленд-Ярде животики надорвут. Такие маски производились десятками тысяч – и Торговец знал об этом, а купить их можно было в сотнях магазинов Лондона и Южной Англии.

Буш встал, подошел к шкафчику в дальнем углу комнаты и налил себе виски. Сначала свою обычную дозу, а затем удвоил ее.

Глава 4

Во время своего последнего визита в Чолболтон с целью выяснить читательские пристрастия населения Джордж напал на подлинную золотую жилу в человеческом облике. Звали ее миссис Грэдидж, и внешне она напоминала Мафусаила, хотя утверждала, что ей всего-то шестьдесят девять лет от роду. Седовласая, с клоунским красным носом-картошкой, словоохотливая, она была хорошо информирована, выписывая ежедневную газету «Дейли мейл», «Ньюс уорлд» по воскресеньям и еще один еженедельный бульварный журнальчик «Субботние мелочи». И как раз всевозможные мелочи скрашивали одинокую старость миссис Грэдидж. Ни одной задернутой днем шторы, ни единой местной девицы с задержкой месячных, ни намека на скандал или сплетню, склоку или свару, покупку кем-то нового телевизора или автомобиля – ничего подобного не могло произойти, чтобы миссис Грэдидж не узнала, хотя она редко покидала крытый соломой коттедж. Целыми днями она просиживала в покрытом лоскутным одеялом кресле у окна, выглядывая из-за вазы с пластмассовыми розами, стоявшей на подоконнике. Это была старуха с головой, забитой самыми грязными мыслями, отвратительное существо, которое получало истинное наслаждение от несчастий других. Джордж сразу пришелся ей по нраву. Подхихикивая и шамкая ртом с гнилыми зубами, она рассказала ему, каким успехом пользовалась у парней в молодые годы. Уж она взяла от жизни свое, а теперь могла назвать ему имена многих, кто ныне воротил от нее нос, но, видимо, забыли, как в былые дни затаскивали в сарай и уходить не хотели, так соблазняли их ее прелести. Джордж подавлял приступы тошноты, изображал зачарованного принца и в результате был вознагражден сполна.

Ее муж, давно сошедший в могилу (или сведенный, как невольно подумалось Джорджу), когда-то служил егерем у Рейнбердов в Рид-Корте, заодно присматривая за их речной лодкой для рыбалки. Да и сама миссис Грэдидж порой подряжалась туда на работу. То горничной, то помощницей по хозяйству. И если она сама чего не знала, то уж супруг знал все наверняка. Она подслушивала под дверями или просматривала приходившую хозяевам почту, а ее муж украдкой пристраивался к группе джентльменов-охотников во время привала для ленча на свежем воздухе или таился в потертом камуфляжном костюме посреди рощицы или в зарослях кустов, чтобы наблюдать, до чего же походили приемы ухаживания и спаривания у людей на так хорошо знакомые ему повадки зверей, рыб и птиц.

От нее Джордж в подробностях узнал о том, как обходился Шолто с горничными, гостившими в доме дамами и женами окрестных фермеров. Сам Шолто, впрочем, никогда не настаивал на droits de seigneur[6], но оно частенько добровольно признавалось за ним. А еще он пил с завидным постоянством с десяти часов утра и до тех пор, пока не заваливался мертвецки пьяный спать глубокой ночью.

Джордж подпалил в своей кухне очередной ломтик хлеба, вспоминая о миссис Грэдидж, и был уверен, что рассказал Бланш о том, как старый гуляка свалился в пьяном виде с лестницы. Или не рассказал? Что ж, по крайней мере собирался, но мог забыть об этом факте, такую массу полезных сведений пришлось ему изложить. Боже, до чего же омерзительной ведьмой оказалась старая миссис Грэдидж! Он надеялся, что Бланш не захочет узнать еще больше и не пошлет его к ней снова.

Самым богатым ответвлением золотой жилы оказалась история Гарриэт – младшей сестры мисс Рейнберд. Из уст миссис Грэдидж Джордж узнал необходимые детали, а пробелы помогло восполнить его богатое воображение.

Обе сестры были хорошенькими, даже красивыми, но в то время как Грейс Рейнберд отличалась ладной миниатюрной фигуркой, Гарриэт выглядела чрезмерно рослой и неуклюжей. В разительном контрасте с изящными светскими манерами Грейс сестра страдала от почти патологической застенчивости и неуверенности в себе. Когда Гарриэт перевалило за тридцать (у миссис Грэдидж оказалась фантастическая память на даты – она могла вспомнить день, месяц и год практически любого события), в обществе уже все были твердо уверены, что ни одна из них не выйдет замуж. Грейс с ее утонченным и критическим взглядом на жизнь многих мужчин отпугивала, а если ей кто-нибудь нравился, она убеждала себя, что претендента интересует только ее приданое. А застенчивость и чрезмерная скромность Гарриэт создавали непреодолимый барьер для возникновения любых романтических отношений. В тех же исключительных случаях, когда возникал мужчина – действительно влюбленный или же привлеченный запахом денег, – который проявлял к ней интерес, то на горизонте возникал Шолто. Ценивший комфорт жизни в доме, где хозяйничали две молодые и ловкие девушки, предоставляя ему возможность без помех пьянствовать и волочиться за каждой юбкой, он мгновенно пускал в ход все свое влияние на сестру, чтобы холодным неодобрением уничтожить любое нарождавшееся чувство. Шолто был жестоким и эгоистичным, прятавшим свой истинный характер под маской грубоватого внешнего добродушия.

Но вот года за три до начала Второй мировой войны у Шолто возникли проблемы с почками, его на три недели уложили в больницу. И мать-природа сполна воспользовалась этим временем, чтобы внести свои коррективы в жизнь семьи. Однажды Грейс и Гарриэт отправились на благотворительный танцевальный вечер, проводившийся в соседнем военном гарнизоне, в кои-то веки без привычного надзора Шолто. И если Грейс лишь от души повеселилась, то Гарриэт получила приглашение поужинать от стеснительного молодого ирландского офицера-танкиста, выпила гораздо больше вина, чем следовало бы, решила, что все вокруг прекрасно и удивительно, после чего была соблазнена на заднем сиденье офицерской машины, пока Грейс отплясывала «Пол Джоун»[7]. Гарриэт сохранила все в секрете от сестры, испытывая головокружительное наслаждение от прежде неведомых отношений, и три недели встречалась с возлюбленным в лесочке у реки, что осталось тайной для Грейс, но не для старого Грэдиджа. За день до выписки Шолто из больницы офицера вместе с подразделением отправили к новому месту службы на Ближний Восток. Гарриэт никогда больше не виделась с ним и даже весточки не получила. С Грейс она так ничем и не поделилась, но, как только ей самой стало ясно, чем все грозит закончиться, призналась Шолто. Тот, выждав подходящее время, когда Грейс не оказалось дома, поднял настоящую бурю негодования и заставил сестру быстро собрать вещи и отправиться с долгим визитом к своему надежному приятелю в Нортумберленд. Там в положенный срок Гарриэт родила младенца, матерью для которого пробыла ровно двадцать четыре часа, после чего ребенка у нее отняли, чтобы она даже встречаться с ним не смогла и не знала, куда и кому его передали на воспитание.

Только много лет спустя она рассказала Грейс о своей тайне. К тому времени танкист-ирландец уже погиб, получив смертельное ранение в сражении при Тобруке.

Вот какую историю поведала Джорджу миссис Грэдидж, а он слово в слово передал Бланш. Причем миссис Грэдидж находила особое удовлетворение в том, что скелет из семейного шкафа Рейнбердов давно разгуливает на свободе.

И, как намекнула миссис Грэдидж, ей были известны многие другие сальные подробности, если они кому-то интересны. Но, конечно, рассказывает она обо всем неохотно, поскольку сама терпеть не может сплетен и скандалов. А потому только Джорджу выдала она по секрету факт, что любовники частенько встречались в старой рыбацкой хижине, где старик Грэдидж хранил солому для починки кровли. И они были там далеко не первыми прелюбодеями. К этому моменту Джордж почувствовал, что с него довольно, и сбежал в «Митру аббата», где тремя стаканами виски с трудом смыл дурной привкус во рту.

А сейчас, поедая пережаренный тост с джемом и прихлебывая кофе, он раздумывал о Гарриэт и о той грязной работе, какую выполнял для Бланш, чувствуя отвращение к этому делу. Его созвездия явно заняли на небе неверное положение. Подобные гнусные дела предназначались судьбой кому-то другому. Как и вся эта неряшливая беспорядочная жизнь. Кому-то, кто искренне хихикал бы и посмеивался вместе с миссис Грэдидж над чужими бедами и злорадством. Какой-то идиот там, наверху, мог запросто запутаться в своей картотеке и по ошибке уготовить ему чужой удел. Ведь если бы его, Джорджа, тянуло на странный образ жизни, он бы точно выбрал что-нибудь более романтическое и мужественное… Он не возражал бы, например, поменяться местами даже с тем ирландским командиром танка – исключив только печальный конец в африканских песках. Или стал бы секретным агентом: умным, проницательным, вечно окруженным красотками с континента и с утонченным вкусом собирателя старинного фарфора. Джордж видел себя в роли спасителя женщин и детей, которого потом ждали высокие награды и почести, защитника слабых и обездоленных, борца с тиранами и злодеями.

Он посмотрел вниз, где на кухонной подстилке улегся Альберт, и вдруг резко спросил:

– Какого черта ты там делаешь?

Пес со смаком жевал утреннюю «Дейли мейл», которую сам же принес из прихожей. Джордж выхватил газету из собачьей пасти, разгладил влажные от слюны листы и… принял решение. Ему необходимо в корне изменить свою жизнь. Он талантлив, недурен собой, умен и наделен своеобразным чувством собственного достоинства. Хватит уже ходить на коротком поводке. К дьяволу! От таких, как миссис Грэдидж, Джорджа выворачивало наизнанку. А с Бланш и ей подобными он тоже, если честно, чувствовал себя неуютно. Он ведь даже не знал, фальшива она насквозь, только наполовину или действительно полностью помешалась на своем спиритизме и парапсихологии. В общем, Джордж не желал дурачить пожилых леди, чтобы вытряхнуть из них деньги на идиотскую идею возведения «Храма Астроделя», будь он трижды неладен! Кем, черт возьми, Бланш себя возомнила? Дочерью царя Соломона? А этот ее Генри? Где она раскопала его мощи? Откуда он вообще взялся? Наверное, прочитала о нем в альбоме «Детишкам об истории британских железных дорог» или еще где-нибудь. Нет, с него хватит. Он много сделал для нее. Они останутся друзьями, но подстраиваться под Бланш он больше не будет. Поедет в Солсбери, прогуляется там вокруг собора и обдумает свою новую жизнь. Лучше места для медитации не найти. Потом пообедает в «Красном льве» и отправится к Бланш, чтобы поговорить и выложить все начистоту. Может, удастся и ее уговорить начать жизнь заново…

Джордж посмотрел вниз на Альберта и сказал:

– Теперь здесь все станет по-другому, вот увидишь.

Пес вздернул серые брови и вильнул хвостиком.

Пока Джордж завтракал и строил планы реорганизации своей жизни, мисс Рейнберд тоже сидела за утренним столом, глядя на еду без аппетита, чувствуя себя скованной и все еще усталой после очень тревожно проведенной ночи. Гарриэт снова явилась к ней во сне и вела себя настойчиво. Любопытно, что порой она приходила в облике молодой женщины, а потом вдруг в старческом возрасте. И мисс Рейнберд это приводило в замешательство. Но вот в том, чего Гарриэт добивалась, никаких сомнений не было. «Найди моего мальчика. Найди его и прими в семью. Он ведь тоже Рейнберд!» Часто, когда она произносила слова «Он тоже Рейнберд!», ее голос резонировал странным эхом.

Да, это была скверная ночь с Гарриэт, завывавшей и стенавшей с гулким эхом, как плохая актриса в любительском спектакле. Вот уж проблема на ее голову, найти сына Гарриэт! И привезти его в Рид-Корт, чтобы все здесь досталось ему после ее смерти… Десять к одному – если мисс Рейнберд найдет его, он окажется личностью, совершенно непригодной на роль продолжателя рода. А привезти его сюда – значит предать огласке историю. Впрочем, не так уж она глупа, чтобы не понимать – среди соседей были люди, знавшие о случившемся. Какой же идиоткой оказалась Гарриэт! Нет, не потому что влюбилась, если это была действительно любовь, а не простое физическое влечение. Просто повела себя как обычная деревенская простушка. Заниматься любовью в старой рыбацкой хижине! Неслыханная неосторожность с ее стороны! И почему-то она не сделала ничего для предохранения… Впрочем, любой, даже не самый искушенный мужчина, принял бы меры предосторожности. И что выросло из этого сукина сына? Ничего путного, разумеется. Нет, это несправедливо. В конце концов, если его удастся разыскать, не нужно сразу заявлять о себе. За ним можно понаблюдать и, если он окажется никчемным человеком, закрыть вопрос и забыть о нем навсегда. Или внести анонимный взнос в его пользу, сделать нечто полезное для него, что утихомирит Гарриэт и отчасти удовлетворит ее желания.

Мисс Рейнберд удивилась, поняв, что думает о Гарриэт как о живом человеке, как о силе, с которой необходимо считаться. Это уже выходило за рамки нормальности.

Мисс Рейнберд прикурила первую из четырех сигарет, которые позволяла себе за день, снова наполнила чашку кофе и предалась грустным размышлениям о том, насколько она одинокий человек. У нее не было ни одного настоящего друга или подруги. Знакомых полно. Глупышек вроде Иды Куксон или даже вполне разумных мужчин как врач, адвокат, финансовый советник, биржевой маклер. Но не друзей. Не с кем хоть изредка поговорить по душам.

Мисс Рейнберд звонком вызвала Ситона и, когда он явился, сказала:

– Через полчаса мне понадобится машина. Я еду в Солсбери.

Буш завтракал в своей квартире. Стакан натурального грейпфрутового сока, кукурузные хлопья без сахара в миске с молоком и яблоко – явно импортное, потому что он едва смог осилить половину: на вкус оно отдавало слегка ароматизированной ватой. Настроение было омерзительное, и вдалеке от посторонних глаз он мог сполна дать себе волю. Схватив оставшуюся половину яблока, Буш в ярости метнул его через кухню, и оно липкой массой размазалось по двери холодильника. Но облегчения этот порыв не принес. Воспоминания о вчерашнем совещании в Скотленд-Ярде все еще болезненно отзывались в нем. Они поджарили-таки его на медленном огне. Вежливо, но с наслаждением. Заместитель комиссара, два помощника заместителя комиссара и двое начальников отделов. Любимчик Грандисона из департамента – сам чародей и волшебник Буш – от имени всех остальных недоумков, окруживших себя повышенной секретностью и поставленных над полицией, просил их, как сформулировал сладчайшим голосом один из присутствовавших, «найти, из какого матраса в Южной Англии выпало перо, которого к тому же ни у кого не было»! Но звучали фразы и похуже, потому что прямо относились к делу. Впервые за время работы на Грандисона из Буша сделали круглого идиота. Они прекрасно понимали, с чем он столкнулся, и им очень нравилась его беспомощность. Нравилась тем больше, чем сильнее ненавидели они его департамент. Когда Буш произнес, что вопреки скудным уликам, имеющимся по данному делу, сама его серьезность не допускает возможности бросить расследование и умыть руки, один из остроумцев елейным тоном спросил: «Мягкой или жесткой водой?»

Воспоминание об этой реплике заставило Буша поморщиться. И не имело значения, что полицейским ищейкам все равно придется ему подчиняться и делать все от них зависящее. У них не было выбора. Проблема заключалась в ином – они убеждены в провале предстоявшей операции. Именно это радовало их больше всего. И как же он скрасил для них омерзительный, почти по-зимнему холодный и мрачный мартовский день!

Буш прошел в гостиную и сел за стол. Отчаяние ощущалось физически, словно извивавшаяся змея, которая сбрасывала с себя старую кожу. Он написал жене письмо в холодных бесстрастных выражениях, информируя ее, что в его намерения не входит предоставлять ей основания для развода, и еще меньше склонен он принимать основания, которые способна выдвинуть она сама. Если она не собирается к нему возвращаться, то пусть высидит отведенный законом период в пять лет раздельной жизни, после чего сможет легко развестись и снова выйти замуж. Пусть помается, мстительно думал Буш. Он не желал ее возвращения, но существовала вероятность, что не связанный узами брака ее новый возлюбленный к ней охладеет, и придется ей пожить в одиночестве, пока не подыщет замену.

Закончив письмо и заклеив конверт, он сидел и разглядывал его. А между тем Торговец где-то готовился нанести третий удар. Расчетливо, эффективно и с полным основанием надеяться на успех. А он, Буш, скован по рукам и ногам. Когда он сегодня доберется до своего кабинета на работе, отчеты по гольф-клубам будут дожидаться просмотра и анализа. Но, как нетрудно предположить, толка от них не окажется никакого.

Прежде чем отправиться в Солсбери, мисс Рейнберд позвонила Бланш и убедилась, что та готова принять ее. Дом Бланш находился в тихом и благополучном с виду жилом квартале, раскинувшемся на возвышенности в северо-западной части города. В нем устроили угловой балкон наверху, откуда открывался вид на расположенный по ту сторону игровых полей Олд-Сарум[8] и на долину реки Эйвон. С левой стороны, как остро заточенный карандаш, торчал поверх крыш домов шпиль городского собора. По ночам на его верхушке включали красный маячок как предостережение для самолетов.

Мисс Рейнберд усадили в гостиной. Она ожидала оказаться в комнате, убранство которой будет хотя бы отчасти отражать склонность мадам Бланш к ярким краскам в одежде и макияже. Она и сейчас – в одиннадцать часов утра – надела длинное фиолетовое платье с глубоким вырезом в виде острого угла. Талию прихватывал ярко-красный шарф из натурального шелка. Те же жемчуга сегодня несколькими кольцами плотно обвивали ее шею, а рыжие волосы (красивые волосы, подумала мисс Рейнберд, тщательно расчесанные и ухоженные) были распущены по плечам, придавая ей юный, почти девичий вид. Но сама комната была обставлена со вкусом и вполне достойно. Стены украшали две очень приличного качества акварели с видами старинных кварталов Солсбери.

Бланш сидела и внимательно слушала мисс Рейнберд. Причем манера поведения старушки претерпела перемену. Но для Бланш это не явилось сюрпризом. Ей и прежде доводилось наблюдать подобные перемены настроений у женщин. Теперь уже с полной откровенностью мисс Рейнберд сначала подробно описала сны о Гарриэт, а затем перешла к истории любовной интрижки сестры и тех мер, какие принял Шолто, чтобы разобраться с затруднительной ситуацией. И хотя Гарриэт давно умерла, Бланш прониклась сочувствием к ней. Понимала, как с ней могло произойти такое. Годы одиночества, а потом встреча с молодым офицером, которому достались все накопившиеся эмоции, вся нерастраченная нежность. Шолто рисовался при этом полнейшим мерзавцем.

– Как я теперь поняла, мои сны стали результатом мук совести, – продолжила мисс Рейнберд. – Ребенку, если он жив, сейчас лет за тридцать. Но самое главное – он Рейнберд. А еще важнее, что у меня нет ближе родственника, чем он. Все, чем я владею, должно достаться ему. Но это не радует меня. Не сам по себе факт, что придется сделать его своим наследником, а необходимость разыскать его, а потом в известной степени сделать частью моей жизни в Рид-Корте. Это означает неизбежные расспросы, слухи по всей округе и огласку случившейся с Гарриэт неприятности.

Бланш кивнула:

– Вам прежде не хотелось нарушать налаженное и спокойное течение вашей жизни. Это естественно. Но теперь вы готовы взглянуть правде в глаза, чтобы успокоить муки совести?

– Да, именно так. Вот почему я приехала к вам.

– Хорошо ли вы все продумали? Вам ведь может и не понадобиться моя помощь. Чтобы найти племянника, достаточно нанять частного сыщика, умеющего держать язык за зубами.

– Я все тщательно взвесила. И есть одна или две детали, которые делают такой вариант нежелательным для меня. Каким бы искусным ни оказался частный детектив, ему непременно придется наводить справки. Причем опрашивать людей в соседнем городке. И я не настолько наивна, чтобы думать, будто местное население не имеет понятия о случившемся. Для этого даже не обязательно знать подробности. Все выглядит просто как дважды два, исходя из чего уже можно строить любые предположения и догадки. Мысль, что друзья и окрестные жители узнают о моих поисках, не слишком приятна. Но даже если бы мне удалось справиться с этим чувством, существует более серьезная проблема. Когда Шолто умер, я просмотрела его личные архивы в надежде найти документы, наводящие на след того, как он поступил с ребенком.

– И вы ничего не обнаружили?

– Нет. Если бумаги существовали, то он успел их уничтожить. Мой брат был с большими странностями, однако относился с почтением к доброму имени нашей семьи. И для него стало навязчивой идеей, целью жизни – полностью устранить ребенка из жизни Гарриэт, восстановив в Рид-Корте мир и покой. Гарриэт он, конечно, так никогда и не простил.

Бланш улыбнулась:

– Теперь уже простил, я уверена. Вы когда-нибудь обсуждали с ним данную тему?

– Нет. Однажды я сделала попытку, но Шолто дал мне понять, что от него я ничего не узнаю.

– А его друзья в Нортумберленде? Им что-нибудь известно?

– Только одна женщина из той семьи до сих пор жива. Недавно я навестила ее и затронула этот вопрос. Но она ничего не знает. Гарриэт поместили в родильное отделение местной больницы под видом замужней женщины. А когда младенец появился на свет, Шолто и акушерка через два дня забрали его и куда-то увезли. Жестоко по отношению к Гарриэт, но Шолто решился на такой шаг. Ни о каком сопротивлении со стороны Гарриэт и речи не возникало. Ей не хватило бы характера – так уж она была устроена. Вот и подумайте, что сделал бы частный детектив, не имея отправной точки для начала поисков… По крайней мере…

– Вы хотели сказать, по крайней мере в материальном, физически существующем мире. Вот почему приехали сюда и все рассказали.

– Да.

– Но вы пока не верите, что подобное возможно осуществить?

После некоторого колебания мисс Рейнберд ответила:

– Трудно преодолевать предрассудки, с которыми прожила жизнь. Но если это можно сделать без огласки, то я готова попробовать. – Она улыбнулась. – Я ведь не получаю удовольствия от того, что Гарриэт постоянно является мне во снах, мадам Бланш. Я хочу спать спокойно. Если ребенок – то есть теперь уже взрослый мужчина – может быть найден, я приму его и отдам ему должное. При том условии, что он не окажется существом нестерпимым.

– Что ж, – Бланш встала, – тогда нам лучше сразу взяться за дело. Давайте послушаем, что думает обо всем этом Генри.

Заметив изумление на лице мисс Рейнберд, Бланш мягко дотронулась до ее плеча:

– Вам пора бы привыкнуть к моему отношению к подобным вещам, мисс Рейнберд. Для меня они – часть жизни. Дар, которым я наделена, кажется вам чудесным, странным, даже пугающим. Но, уверяю вас, в нем нет ничего необычного. Каждый человек обладает способностью выйти за пределы своего тела и проникнуть в иной мир. Но лишь немногие умеют пользоваться им, потому что для этого необходимы убежденность и вера. Генри так же реален, как я и вы, сидящая сейчас в кресле. Мы разговариваем с Генри как обычные люди, шутим, смеемся, спорим. И нам нужно сейчас немного поболтать с ним, узнать его мнение. Он присутствует здесь.

Подавив внезапное желание оглядеть каждый угол комнаты, мисс Рейнберд произнесла:

– Но почему вы в этом уверены?

Бланш улыбнулась и отбросила прядь длинных волос с плеча.

– Я чувствую его запах, мисс Рейнберд. – Она усмехнулась. – Только не надо удивленно смотреть на меня. Если бы вас посадили в комнату с завязанными глазами и с затычками в ушах, а туда вошла сильно надушенная женщина, вы бы сразу поняли, что в помещении есть кто-то еще. Иногда я ощущаю вибрации эфира, создаваемые Генри, своим особым зрением я вижу его ауру, улавливаю исходящий от него аромат. А у него свой, ни на кого не похожий запах – смесь вереска и пряного древесного дыма. Мужественный и явно привнесенный извне. – Бланш подошла к окну, но задернула не штору, а только тюль. – Я сделала это, – объяснила она, – потому что комната просматривается с противоположной стороны улицы. Нам нужно не затемнение, а изоляция от посторонних глаз. Однажды… Когда у меня будет достаточно денег, я возведу подходящее место для отправления культа и помощи людям. Храм свободного общения, где будет происходить постоянный обмен взаимной любовью, пониманием и советами между нашим миром и тем, что остается для большинства невидимым и непостижимым.

Поддавшись порыву, мисс Рейнберд воскликнула:

– Мадам Бланш, вы необыкновенная женщина!

Бланш покачала головой:

– Вовсе нет. Это вы необыкновенная женщина, мисс Рейнберд. А я самая заурядная, которая научилась пользоваться Даром Господним. И вы тоже получили такой подарок, как и все люди, но только они почему-то не заметили его на самом дне своего рождественского носка, отвлеченные и обрадованные тем, что показалось им более ценными и блестящими презентами. А теперь давайте повторим уже проделанное нами прежде. Вы будете спокойно и расслабленно сидеть на своем месте, и мы проверим, есть ли что нам сказать у старины Генри. Остается только надеяться, что у него сегодня не слишком поэтичное настроение.

Мисс Рейнберд откинулась в кресле. «На сей раз я полностью расслаблена», – убеждала она себя. Сделан новый важный шаг, принято ответственное решение. Хотя мисс Рейнберд не до конца верила в происходившее. В ее планы не входил полный отказ от здравого смысла, но она не могла не признать, что тайная сила и глубокое понимание сути вещей, исходившие от мадам Бланш, есть нечто, с чем она столкнулась впервые в жизни. Можно было даже ощутить своего рода блаженство, отказавшись от постоянного самоконтроля… Отдавшись под власть воли другого человека.

Она видела, как мадам Бланш тоже откинулась на спинку кресла с закрытыми глазами. На мгновение она кончиками пальцев провела по бусинам у себя на шее, но потом ее руки опустились. Она взялась за концы шарфа и держалась за них. Дышала очень глубоко, грудь и плечи вздымались и опадали при каждом вдохе и выдохе. Вскоре дыхание стало спокойнее и наконец сделалось почти незаметным. Мадам Бланш сидела как восковая фигура, но мышцы на лице так обмякли, что у нее приоткрылся рот, и мисс Рейнберд заметила слюну в уголках ее губ.

Внезапно мадам Бланш громко окликнула:

– Генри?

Наступило молчание, после чего она произнесла раздраженно:

– Генри! Не надо так поступать со мной! Не смей! Здесь присутствует человек, нуждающийся в помощи. Тебе известно, кто он.

Снова воцарилась тишина, а потом она начала говорить, явно поддерживая диалог с кем-то, чьих ответов слышно не было:

– Да-да, понимаю… Изображения? Но слова были бы уместнее… Да, понимаю. Они должны приготовиться… Есть трудности, которые нужно преодолеть… Да, вижу отчетливо. Молодые женщина и мужчина на берегу реки… Женщина – блондинка, держит в руке шляпку… Соломенную шляпку. А мужчина в военном мундире. Да, я вижу мальчика… Боже мой, Генри, какой он растрепанный и неряшливый! – Бланш рассмеялась. – Впрочем, как все мальчишки. Что у него на запястье, Генри? Не могу разглядеть, что это… Ох, Генри, это как рассматривать старый альбом с семейными снимками, когда никто не может тебе ничего объяснить. И эти фото… Некоторые изображения я почти не различаю. А вот это здорово! Мне нравится. Малыш на руках у женщины. Она кажется счастливой, и младенец улыбается. Гарриэт? Нет, на нее не похоже… Вряд ли это она. У Гарриэт были светлые волосы… О нет!

На лице Бланш отразилось разочарование.

– Почему ты так странно себя ведешь сегодня, Генри? Пожалуйста, постарайся. Она очень хочет знать, что случилось с ребенком. Где он сейчас? Тебе нужно подвести их поближе… Спроси у них… Почему? Ладно, если не можешь, то я не собираюсь давить на тебя. Но пусть даже они не идут на контакт, ты все равно должен хоть что-нибудь знать… Он счастлив сейчас? Ах, так все-таки счастлив… Женат?

Внезапно она грустно вздохнула.

– Подобное пережили многие люди. Но ты мог сказать мне сразу, а не листать перед глазами все эти фотографии… Да, разумеется, она тоже поймет… – И голос мадам Бланш постепенно затих на сонной, но мелодичной ноте.

Мисс Рейнберд наблюдала за ней. Мадам Бланш теперь полулежала в кресле и дышала ровно, как во сне. Через несколько секунд глаза открылись, а потом, дернувшись всем телом, она пришла в себя и взглянула на мисс Рейнберд с ослепительной улыбкой.

– Что поделаешь, такое порой случается! – воскликнула она. – Я застала Генри в неудачный для него день. – Мадам Бланш встала и подошла к столику. – Не знаю, как вам, мисс Рейнберд, а мне нужно что-то успокоительное. Налить вам?

Та кивнула и молча смотрела, как Бланш наливает им по бокалу хереса.

– Я ничего не поняла. Что произошло?

Бланш подала ей бокал с напитком.

– Так бывает, когда возникают помехи на телефонной линии. Генри всегда ведет себя по-джентльменски в таких случаях, берет вину на себя. Хотя виновата я.

– Но на сей раз вы помните, что было?

– Да, конечно. Сейчас я все помню.

– Тогда, может, объясните ситуацию?

– Постараюсь, но не всегда и не все этому верят. Главное здесь то… Даже не знаю, как лучше выразиться. Понимаете, люди, оказавшиеся там, еще не достигли финальной стадии своего окончательного состояния. В их существовании все подвижно, нет постоянства и статики. Они непрерывно развиваются. И потребуется много времени, прежде чем к ним придет полное понимание великой мистерии. Они обладают властью, но не абсолютной и не всеобъемлющей. Так бывает поначалу со всеми. Вот что дает основание многим людям научного склада ума и откровенным скептикам с иронией вопрошать, почему во время спиритических сеансов сообщения, приходящие с той стороны, не содержат точных ответов на вопросы о жизни и смерти, которые им задают. А объяснение простое. Большинство из тех, кто покинул нас давно, еще не овладели полнотой знания об этом. Согласитесь, многие из живущих в этом мире не в состоянии объяснить с точки зрения техники, как работает радар или обычный телевизор. Так же обстоит дело и в ином мире. Покинувшие нас близкие люди подвержены влиянию окружающей их обстановки и сменам настроений. Поэтому и общение сегодня оставляло желать лучшего. Брат и сестра тесно ассоциируют вас с Рид-Кортом. Увидев вас здесь, они ощутили отчуждение и удалились. Думаю, в будущем мне лучше все-таки приезжать к вам.

– Полагаете, это поможет?

– Да. А сегодня моему милейшему Генри удалось получить лишь своеобразный взгляд на собрание семейных образов. На нечто вроде альбома с фотографиями. Но мы узнали, что ребенок Гарриэт жив и счастлив.

– Тогда почему эта дурочка Гарриэт не может сказать, где он?

Бланш рассмеялась:

– Я же объяснила, что они пока не достигли высшей власти. Что-то они уже знают, но многое им нужно выяснить. А бывают случаи, когда даже если это им удается, Генри не пропускает полученную информацию.

– Почему?

– Удивлена вашим непониманием таких простых вещей. Вы даете ребенку сладости до того, как он выполнил порученное ему задание? Мне бы не хотелось сказать вам ничего обидного, но, если откровенно, я почувствовала в Генри неуверенность в вас. Видимо, он улавливает исходящие от вас вибрации скептицизма. Или не убежден в вашей искренности. Наверное, нечто подобное чувствуют Гарриэт и Шолто. Гарриэт не поможет вам при участии Генри, если между вами будет стоять барьер неверия.

– Слишком сложно и лишено логики.

– Не забывайте, что речь идет об ином мире, мисс Рейнберд.

Мисс Рейнберд пришлось признать весомость последнего аргумента, хотя она не могла избавиться от чувства, что мадам Бланш ведет с ней ловкую торговлю, пытаясь подороже сбыть свой товар.

– Вы сказали, будто видели изображение мальчика, – произнесла она.

– Да. Такой взлохмаченный, в перепачканной одежде. Как любой паренек, проведший целый день в своих забавах.

– И заметили у него что-то на руке или на запястье. Вы разглядели, что именно?

– Нет, картинка оказалась размытой.

– Нечто крупное или мелкое?

– Достаточно большое. Я сначала даже подумала, уж не ракетка ли это для настольного тенниса.

Мисс Рейнберд пообещала Бланш позвонить через пару дней и сообщить, хочет ли она новой встречи с ней в Рид-Корте. Но по дороге домой – маленькая фигурка, почти незаметная на огромном заднем сиденье «роллс-ройса», – она уже не сомневалась, что ей понадобится помощь мадам Бланш. Хотя она ни словом не обмолвилась об этом сегодня, мадам Бланш произвела на нее сильное впечатление своим описанием внешности мальчика. Когда речь шла о Гарриэт и молодом офицере, прогуливавшихся у реки, она живо представила эту сцену. Но вместе с ней в памяти всплыла незначительная на первый взгляд подробность, которой Гарриэт поделилась с ней, рассказывая о своем романе. Ирландский возлюбленный страстно увлекался соколиной охотой и однажды принес с собой пустельгу, которую в то время натаскивал. Они прогуливались по берегу, а птица охотилась на дроздов. Сын мог унаследовать увлечение отца. Мисс Рейнберд была уверена, что серое пятно на руке было одной из разновидностей сокола. И когда мадам Бланш описывала мальчика, он нарисовался в ее воображении. Растрепанный школьник, несущий на руке хищную птицу. Потрясающе!

Глава 5

Послеполуденный свет постепенно меркнул. Солнце уже стояло низко и к тому же спряталось за грядой сгустившихся с западной стороны неба облаков. Зато на севере сквозь прозрачный и чуть морозный воздух Мартин Шебридж видел серый блеск полосы моря с впадавшей в него рекой, где с одной стороны вздымался до самого устья скалистый Крутояр, напротив которого вырисовывался приземистый участок плоского бережка. Пройдет час, и солнце опустится еще ниже, чтобы осветить обширную дельту реки Северн. А через два часа Мартину нужно отправляться обратно в школу-интернат после коротких выходных. И хотя он, конечно же, предпочитал проводить больше времени с семьей, мысль о школе не расстраивала его. Он научился принимать жизнь такой, какая есть. Что-то в ней нравилось, а что-то приходилось стоически переносить.

Мартин медленно взбирался по длинному склону известнякового холма. Ирландский красный сеттер следовал за ним по пятам, ястреб-тетеревятник в накинутом на голову мешочке, похожем на монашеский капюшон, расположился на затянутой в перчатку руке. Под ногами ощущалась промерзшая, основательно поеденная овцами короткая трава, старая холщовая сумка мягко била по краю спины. Его глаза замечали и оценивали малейшее движение, самое незначительное изменение освещенности, уши улавливали все звуки, которые приносил с собой поток северо-восточного бриза. Вот что он любил по-настоящему: одинокие прогулки с ястребом и собакой. Любил не в последнюю очередь потому, что такими же были пристрастия отца. Они понимали подобные ощущения, даже никогда не обсуждая в домашних разговорах.

На гребне холма ветер с силой задул ему в лицо, взъерошивая синевато-серое оперение крыльев ястреба. В долине Мартин видел дороги, деревни и отдельно стоявшие фермерские дома, как и тусклое свечение воды в озерах Блэгдон и Чу-Вэлли. Они с отцом часто ловили искусственно разведенную форель. Ему нравилась и такая рыбалка, хотя гораздо больше пришлась по душе рыбная ловля в небольших, но бурных горных речках Уэльса. На срединной части противоположного склона холма раскинулась роща высоких буков. В пятидесяти ярдах от опушки рощи Мартин остановился. Свободной рукой, помогая себе зубами, он развязал тесемки на капюшоне ястреба и отпустил в полет. Он воспитывал и использовал птицу по своим правилам. Его отец был в этом смысле строгим сторонником инструкций. Сейчас Мартин наблюдал, как ястреб низко промчался над землей, а потом взмыл вверх – длиннохвостый и короткокрылый, – чтобы усесться на высокой ветке ближайшего дерева. Птица устроилась поудобнее, а собака за спиной Мартина издала короткий вой. Он заставил замолчать ее прикосновением руки к влажному носу. Ему не нравились правила, продиктованные другими. Всегда и во всем нужно искать свой способ действовать. И если он лишался птиц, отпуская их летать при сильном ветре, значит, лишался, но никогда не носил с собой кожаных витых ремешков, чтобы привязать к столбу или натянутой проволоке. Они были созданы летать свободно.

Мартин направился в рощу, даже не глядя на ястреба. Тот будет перелетать, следуя за ним, с дерева на дерево, а он услышит негромкий, но резкий звон колокольчика у него на шее. Мартин пустил собаку вперед, проверить кусты и низкий подлесок, как и высокие заросли бурой зимней травы, где под мертвыми прошлогодними листьями таились поваленные стволы старых буков.

Уже в пятнадцати ярдах от него собака подняла зайца, и Мартин издал возглас:

– Хэй!

Но не для того, чтобы дать команду затаившейся пока птице, а просто из любви к подобным охотничьим выкрикам. И увидел ястреба уже впереди себя, низко стелившегося между деревьями, мощно работавшего крыльями, петлявшего и кружившего до тех пор, пока не пришел момент резкого нападения на зайца. Птица вцепилась в зверька на бегу, и несколько ярдов шерсть и перья одним комом катились вперед.

Мартин подозвал пса и направился к месту схватки. Заяц был мертв, задушенный длинными когтями ястреба. Он снова взял птицу на руку, выдал в награду кусочек мяса из мешка, а потом поднял зайца за задние ноги и с размаху ударил головой о дерево. Сунул добычу в одно из отделений сумки, а ястреба пустил в полет. Тот взлетел к вершине одного из деревьев, а охотник с собакой двинулись дальше.

Они легко перемещались вниз по склону, окруженные деревьями. Взяли еще одного зайца, сильно отощавшего за зиму, упустили лесного голубя, быстро вспорхнувшего и спрятавшегося в густой кроне, зато от них не ускользнула сорока, засевшая в кусте остролиста, и после короткой борьбы лишь черные перья взметнулись и были унесены ветром. Мартин не испытывал никаких эмоций, видя гибель живых существ, не искал себе оправданий в том, например, что зайцы все равно пошли бы на корм хищникам в полях, а сороки разоряли чужие гнезда. Он, ястреб и собака просто вышли на охоту. И именно в завершенности этого процесса таилось удовольствие, которое никогда не приедалось. Они занимались делом, оно было естественным занятием для охотничьей птицы, собаки и человека. И каждый раз, когда ястреб садился на его сжатый кулак в перчатке, чтобы получить награду за убийство, Мартин воспринимал это и как награду для себя за недели терпеливого обучения, результатом которого становились подобные мгновения. У него бывали птицы получше, и будут другие, но сейчас существовал только этот красавец ястреб.

У дальней опушки рощи Мартин позвал его, и он прилетел, в своей обычной манере дважды описав узкие круги над головой, прежде чем сесть на руку в ожидании кусочка призового мяса. Мартин нацепил на головку птицы мешочек, и они покинули рощу, снова поднимаясь по склону холма, чтобы, перевалив через узкий отрог, выйти на проселок, ведущий к дому.

Через час, уже поужинавший и переодетый в школьную форму, Мартин стоял у машины, прощаясь с отцом. Обычно отец и мачеха вместе отвозили его в школу, расположенную в пятидесяти милях от дома. Сегодня ему предстояла поездка только с мачехой. У отца нашлись неотложные дела. Мартин относился ко всему с пониманием. Отец отпустил дежурную шутку по поводу возвращения в тюремную камеру. Он улыбнулся. Ему нравилась приемная мать, но отец всегда оставался единственным человеком в мире, кого он по-настоящему любил. Мартин уселся на сиденье рядом с ней, а сеттер мгновенно запрыгнул назад, чтобы составить женщине компанию на обратном пути. Мачеха включила радио, и Мартин откинулся на сиденье, погрузившись в размышления о своих хорьках. Ему придется подыскать для них новое место, потому что школьный куратор запретил держать в школе грызунов. Пока надо будет найти заброшенный коттедж или ферму, а в конце учебного года он привезет их домой. Мартин хотел попробовать совместную охоту с хорьком и ястребом на диких кроликов, уcтраивавших себе норы на склонах холмов. А это означало, что птице нужно дать возможность привыкнуть к хорькам. Иначе она поубивала бы их… Он отправится на конюшню и поставит клетку с хорьками рядом с ястребом, чтобы он мог видеть их, а запах грызунов не был для него чем-то новым.

Эдвард Шебридж проследил, как задние габаритные огни автомобиля скрылись за поворотом, и направился в дом. Он запер входную дверь и прошел через длинную и широкую прихожую к дубовой двери, за которой располагались ведущие вниз каменные ступени. Слева, сразу же у подножия лестницы, находилась дверь его кабинета-мастерской. Он шагнул внутрь и защелкнул замок.

Это была просторная комната. Часть задней стены занимал экран для кинопроектора. Вдоль всей стены слева протянулась низкая скамья. Часть ее занимал самодельный пульт управления. Правую стену покрывали ряды книжных полок, и только в самом ближнем углу располагался большой буфет. Именно позади него находилась дверь, которая вела внутрь системы потайных подвалов.

Шебридж уселся рядом с пультом и включил проектор. Минут пятнадцать он смотрел разрозненные фрагменты фильма, нажимая кнопку стоп-кадра, чтобы сделать какие-то записи в лежавшем на коленях блокноте. Фильм был снят скрытой камерой, в основном с заднего сиденья машины, а отчасти из-за какого-нибудь естественного укрытия. Иногда съемка велась либо с очень близкого расстояния, либо использовался хороший телескопический объектив. Главным объектом почти всех фрагментов являлся один и тот же мужчина. Не первой молодости – ему, наверное, перевалило за шестьдесят, – он обладал импозантной внешностью, в его манерах бросались в глаза властные привычки, а лицо отражало интеллект и сообразительность. Когда пленка закончилась, Шебридж достал карту, какой обычно пользуются артиллеристы, с масштабом в одну милю на дюйм, и листок с нанесенными на него цифрами, обозначавшими время и расстояния. Потом прикрепил поверх карты кальку и начал неторопливо и аккуратно прочерчивать на ней несколько маршрутов. Он работал сосредоточенно, ни разу не позволил себе отвлечься. Шебридж не курил, на пальцах не было ни пятнышка никотина. Светловолосый, голубоглазый, среднего роста, но под его простой одеждой угадывалась крепкая тренированная мускулатура. Хотя ему уже было за тридцать, он смог бы легко пробежать двадцать миль вдоль вершины холма, на котором жил. В свое время Шебридж намеренно развил в себе нечувствительность к боли и равнодушие к человеческим слабостям, подчиняясь исключительно своему острому уму. Его личные связи сводились всего к двум людям: сыну и второй жене. Он испытал нечто вроде облегчения, когда первая жена умерла, а мальчику едва исполнилось три года. Ему совершенно ни к чему была большая часть той цивилизации, которая, насколько он знал, окружала его. И через две недели он собирался совершить последний шаг, чтобы оказаться как можно дальше от нее. Ничто не могло его остановить. Если для этого потребуется лишить жизни человека, он убьет его. Вероятно, Шебридж представлял сейчас собой самое опасное из существ на нашей планете – наделенного интеллектом человека с не знающей жалости одержимостью побегом. Мечтателя, жаждущего устроить для себя рай на земле и готового на все, чтобы обрести его. Если бы кто-нибудь узнал об этом и назвал его сумасшедшим, он бы согласился, заявив, что предпочтет жить по законам, продиктованным своим безумием, нежели по извращенным правилам так называемого цивилизованного мира. Шебридж никогда бы не принял простого факта, что он являл собой всего лишь особый вариант многочисленных изломов человеческой психики, из-за которых оставались переполненными камеры тюрем и психиатрических лечебниц по всему миру. Даже тот мужчина, о котором он снял свой фильм, наделенный великой мудростью и обостренным чувством сострадания, не сумел бы переубедить Шебриджа.

Последние пять лет двенадцать человек одновременно являлись членами гольф-клубов «Тивертон» и «Крауборо бикон». Из них четыре женщины. За тот же период шестьдесят восемь человек, не будучи членами клубов, играли в гольф на правах гостей в обоих. Женщин насчитали среди них двадцать восемь. Адреса членов двух гольф-клубов были доступны. Что же до гостей, то их местожительство указывалось в редких случаях. Лишь иногда упоминался город или населенный пункт, но чаще всего указывалось название клуба.

Буш передал всю информацию Сангуиллу, чтобы тот поручил кому-нибудь из сотрудников провести негласное расследование в отношении людей с двойным членством и тех гостей, кого удастся разыскать. Буш знал, что на полную и детальную проверку уйдут недели, однако распорядился, чтобы ему ежедневно докладывали о ходе операции.

Пообедал он в столовой при департаменте, разгадав при этом кроссворд из «Дейли телеграф».

Джордж пообедал в «Красном льве», сидя за стойкой бара. Хлеб, сыр, маринованные овощи. Утро выдалось приятным, пока он разгуливал вокруг собора и его окрестностей, обдумывая новую жизнь, которую собирался начать. Джордж решил заняться бизнесом. Идея осенила его, когда он рассеянно осматривал гробницу сэра Джона де Монтакью, участника битвы при Креси, умершего в 1390 году. Посмертная статуя сего достойнейшего из рыцарей лежала теперь, почти лишившись всяких черт лица под воздействием неумолимого времени. Меч переломился, а ноги покоились на льве с отломанным хвостом. Вот тебе и крылатая колесница пламенных лет, подумал Джордж. Она уже оставила позади и его самого, чтобы он однажды тоже обратился в прах и тлен.

И мысль явилась ему подобием откровения. По всему графству строились сотни новых домов. Здесь, в Винчестере, в Саутгемптоне и в остальных городах. А каждому новому дому требовался сад, причем обустраивать его приходилось в большинстве случаев с нуля. Так вот, он станет ландшафтным садовником и будет работать по контрактам с мелкими домовладельцами, которые окажутся либо слишком занятыми, либо чересчур ленивыми, чтобы самим вгрызаться лопатой в девственную почву. Ему понадобится микроавтобус, оборудование и мускулистый малый в помощники. Возможно, позже он наймет еще людей, купит больше транспорта… В общем, расширит дело, добившись настоящего успеха. А пока придется засучить рукава самому и вкалывать вместе с помощником. Ничего, это пойдет ему на пользу. Пора избавиться от позорного брюшка и обрести хорошую физическую форму.

Сделав быстрые подсчеты на оборотной стороне конверта в баре, Джордж прикинул, что для начала придется вложить сотен пять. Подержанный микроавтобус, подержанное оборудование, никакой зарплаты для себя – он всегда мог рассчитывать на пособие от семьи, – а контору устроит у себя в коттедже. Лучше места не найти. У Джорджа было полтора акра собственного сада, и пусть сейчас он находился в запустении, когда дело пойдет на лад, он сможет прямо там открыть центр образцового садоводства. Всего в нескольких милях от Солсбери и рядом с оживленной трассой! Да это же золотое дно! И всего-то нужно – пятьсот фунтов стартового капитала. Джордж владел несколькими акциями, которые мог продать. Например, монет за двести. Значит, оставалось добыть всего три сотни. Сложностей не возникнет. Бланш одолжит их ему и даже не заметит, что ее кошелек похудел. Хотя черт ее поймет! Иногда, если речь заходила о деньгах, она вела себя странно. Что ж, если не она, то разве нет других кредиторов? На том же обороте конверта Джордж принялся составлять список друзей, у которых мог попытаться одолжить деньги. Записал пять фамилий, потом четверых вычеркнул. У этих можно перехватить пятерку, но не триста фунтов.

Он купил пару булочек с сосисками и вернулся к машине, чтобы скормить их Альберту по дороге к дому Бланш. Все же рассчитывать он мог только на нее. А не выждать ли более удобного момента, когда она сама нанесет визит к нему в коттедж? Взять ее в полном смысле голыми руками… Нет, надо сразу разобраться с этим делом. Не терять времени. Ведь весна наступала стремительно. Лучше времени для занятий садами не бывает. В пути Джордж начал насвистывать, размышляя, в какой цвет покрасит свой фургон и какая надпись украсит его борт: «Эксперт-садовод Ламли»? «Дж. Ламли, садовод-подрядчик»?

Когда он добрался до дома Бланш, выяснилось, что у нее на приеме посетители. Джордж зашел в кухню, чтобы скоротать время, пока Бланш освободится, и поболтать с ее старухой-матерью. Та уже многие годы жила с дочерью, и хотя престарелая «девушка» придерживалась самых либеральных взглядов, Бланш именно из-за нее запрещала Джорджу оставаться у нее на ночь. Существовала, впрочем, и вторая, более веская причина. Бланш опасалась, что мощные, земные и чувственные вибрации нарушат спокойствие эфемерной атмосферы, которая была необходима, когда ее услуги требовались приходящим к ней клиентам. Но Джордж догадывался: на самом деле Бланш просто не хотела лишних сплетен о себе среди соседских кумушек.

Миссис Тайлер родилась в полуцыганской семье артистов ярмарочного балагана. Дом Бланш она содержала в образцовом порядке, оставаясь подвижной и работящей даже в шестьдесят восемь лет. Но и сейчас ею порой овладевала тоска по свободе и воле бесконечных дорог, веселью под куполом шапито, глубокому сну в постели между четырьмя колесами повозки, рядом с которой паслась старая кляча, таскавшая ее за собой. Она сварила для Джорджа чашку кофе, и, попивая его, он положил на стол монету в пятьдесят пенсов, а потом вытянул руку ладонью кверху. Это стало для них неизменным ритуалом, когда они встречались одни в кухне дома Бланш. И Джордж не уставал поражаться, какую богатую событиями жизнь сулила ему судьба устами старой гадалки миссис Тайлер, сколько вариантов будущего открывалось перед ним.

Но сегодня, поглощенный мыслями о своем садоводческом бизнесе, он едва слушал, как она бормотала свои извечные предсказания. Лежит ему дальняя дорога через море-океан. Там повстречает он темного незнакомца, который даст ему совет… Плохой совет. И еще ему лучше держаться подальше от лошадей. Лошади могут принести большие несчастья на его головушку. Джордж ненавидел лошадей с детства. Стоило ему приблизиться к одной из них, как у него начиналась сильнейшая аллергия – и старуха была прекрасно осведомлена об этом. Но в итоге его ожидало счастье в жизни, много детишек. Вот только один из них умрет совсем маленьким.

Джордж прикурил сигарету, позволив старушке плести языком дальше, пока он размышлял о своем. Он поместит рекламу в местные газеты, встряхнет всех собутыльников в «Красном льве», чтобы те на каждом углу давали ему наилучшие рекомендации. Завтра же достанет каталоги механических садовых устройств и инструментов. Конечно, не обойтись без питомника, откуда ему станут поставлять саженцы деревьев и кустов и прочую рассаду. Но за оптовые закупки ему будет причитаться скидка или даже комиссионные. Внезапно сквозь пелену окутывавшей его задумчивости прорвались и привлекли его внимание какие-то слова старухи-гадалки.

– Простите, что вы сказали, мэм?

– Ты меня совсем не слушал? – проворчала миссис Тайлер.

– Стал бы я швыряться половиной фунта просто так, ничего ценного не получая взамен! Я только не понял вашей фразы про новое предприятие. Что имелось в виду?

– Я сказала, что ты затеешь новое предприятие. Захочешь заниматься чем-то другим.

– Ну, учитывая, что сейчас у меня нет никакого предприятия, оно точно будет новым и другим. Но что за предприятие?

– Нечто вроде обхода чужих домов. Много разговоров с незнакомыми людьми.

– Может, сбор налогов? Или продажа страховых полисов? Нет уж, спасибо, мэм.

– Держись подальше от высоких мест. Мне не нравится линия твоего сердца. Видишь, она здесь над лунным бугром? Высокие места – опасайся их.

– Что имеется в виду под словом «высокий»? Прием на высшем уровне у лорд-мэра или типа горы Эверест?

– Смейся, смейся…

– Но ведь моя ладонь с прошлой недели не изменилась. Почему же вы мне ничего не рассказали в тот раз? Кстати, хочу спросить. Вы, случайно, не видите на моей ладони множество цветов и пышные сады? Или миленький желтый микроавтобус с зеленой надписью на боку?

Старуха окинула его испепеляющим взглядом, отпустила руку и сунула монету в карман. Помолчала, а потом произнесла:

– Микроавтобус я, положим, вижу. Но только он не яркого цвета. Темный, почти черный, а ты сидишь в нем, и тебе очень хочется сбежать.

Джордж рассмеялся:

– Что ж, с каждым может случиться. Кто из нас не попадал в «черный воронок»?

Он услышал стук входной двери и понял, что Бланш прощается с клиентами. Он оставил миссис Тайлер и вышел в прихожую, чтобы застать там Бланш. Затем отвел ее в гостиную, усадил в кресло, склонился и поцеловал.

– Прошу, посиди и послушай меня. Я хочу заново построить свою жизнь, любимая. И для этого мне нужны всего пятьсот фунтов. Только в виде долга и даже под проценты. Или четыре сотни в самом крайнем случае. А задумка у меня вот какая.

Джордж с энтузиазмом пустился в рассказ, а Бланш его терпеливо слушала. Он нравился ей, пока оставался ее простым и добрым Джорджем. И нравился даже больше, когда ему в голову приходила какая-нибудь вздорная идея и он принимался рассуждать о ней. Бланш видела мальчишеские черты в этом давно уже взрослом мужчине. Понимала, как искренне он верил в свои жалкие затеи, которым не суждено сбыться, и сердце наполнялось приятным теплом любви и нежности к этому недотепе. Старый милый Джордж. Он никогда не изменится. Пока у него есть коттедж и скромное пособие, он останется прежним. На мгновение она даже подумала: если построю «Храм Астроделя», пожалуй, выйду за него замуж. Чтобы присматривать за ним… Но нет. Этого случиться не должно. Она же станет верховной жрицей. Хороша жрица, у которой по храму болтается муженек! Нет, Джордж останется на стороне, встречаться с ним Бланш сможет только тайно. В такой роли он ей сгодится. Но не законного супруга.

– Ну, что скажешь? По моим подсчетам, с самого начала стану получать от сорока до шестидесяти фунтов чистыми в месяц. И смогу скоро окупить затраты на оборудование и вернуть долг с процентами. А потом не будет пределов совершенству. – Джордж поцеловал Бланш, и она догадалась, что он ел маринованный лук на обед в каком-то баре. Вероятно, в «Красном льве».

– Просто выпиши чек, киска моя, и я примусь за дело.

Некоторое время Бланш молча смотрела на него. Заметила, как в нем шевельнулось сомнение, потом на лице начало вырисовываться выражение грусти и разочарования.

– Передай мне сумку, – попросила она.

Джордж взял сумочку со стола и подал Бланш. Она достала чековую книжку, авторучку, выписала чек и протянула ему. Джордж увидел сумму: пятьсот фунтов. Но от него не укрылось, поскольку самому приходилось проделывать в трудные времена всевозможные махинации с чеками, что он не подписан.

Бланш испытала не самые приятные ощущения, когда он недоуменно посмотрел на нее. Ей было жаль прибегать к подобной уловке. Но приходилось заботиться о будущем «Храме Астроделя», а связываться с незнакомцем не входило в ее планы. Только Джордж был способен ей помочь.

– Джордж, любовь моя, ты получишь пять сотен не в долг, а в подарок. Но прежде чем я подпишу чек, тебе придется кое-что сделать для меня. То, в чем ты особенно искусен, то, о чем бы я не осмелилась попросить никакого другого мужчину.

Джордж нацепил маску добродушия, чтобы скрыть свое расстройство (О, уж он-то знал свою Бланш как облупленную!), и возразил:

– Но я уже делаю для тебя то, в чем особенно искусен, милая. Тебе не надо ни о чем просить других мужчин.

– Я не это имела в виду, Джордж. И кроме того, мне не по душе, когда подобные речи заводят у меня дома. Это место…

– Хорошо, я понял. Что тебе нужно?

– Чтобы ты немного поработал над делом мисс Рейнберд.

– Нет!

– Я всего лишь прошу тебя проявить христианское милосердие, Джордж. Эта женщина очень несчастна. Я хочу вернуть в ее жизнь немного радости.

– А я хочу, чтобы немного радости появилось и в моей жизни тоже. Обустраивать небольшие сады в пригородах. Сажать цветы, окапывать грядки, разбивать клумбы. Выкладывать дорожки из камня или плитки.

– Твоя идея кажется мне чудесной, и ты добьешься в своем деле большого успеха. Но если ты надеешься получить от меня пятьсот монет, то тебе придется еще немного потрудиться по моей просьбе.

Джордж не собирался сдаваться без борьбы.

– Это противно моей природе, Бланш. Разнюхивать, притворяться, выискивать грязь.

– Ни о какой грязи и речи быть не может. Это акт чистой благотворительности и милосердия. Мисс Рейнберд уже за семьдесят. И я хочу сделать ее последние годы на этой земле по-настоящему счастливыми.

– С чего бы это? – зло буркнул Джордж. – Ты же не устаешь твердить, насколько тот мир лучшего нашего. Нет, тебе просто нужен «Храм Астролябии», или как его там? Так заставь своего сладкоголосого бестелесного дружка Генри пошевелить задницей и немного поработать на тебя.

Бланш вздохнула:

– Твоя аура совсем померкла, Джордж. Ты как тот капризный мальчишка, который хочет получить подарки, хотя Рождество еще не наступило. – Она подошла и чмокнула его в щеку. – А теперь пора начинать вести себя разумно.

Джордж пожал плечами:

– Прости, Бланш, но я… Черт побери, я ненавижу таких тварей, как эта миссис Грэдидж!

– Я тоже, Джордж. Они – потерянные души. Но бывают нам полезны. Думай о мисс Рейнберд. Ты просто помогаешь ей. А это благородное дело. Оно не займет у тебя много времени. Неделя или две – максимум. Нужно будет отыскать следы племянника, сына ее сестры Гарриэт. Выяснить, где он сейчас. И когда ты это сделаешь… – она указала на чек в его руке, – когда все будет завершено, ты получишь то, чего хочешь. Восхитительную новую жизнь и профессию, которая принесет красоту и радость сотням людей. Договорились?

Джордж немного помолчал. Потом вдруг усмехнулся:

– Да, ты та еще штучка, Бланш. Сумела бы у ангела выменять на что-нибудь его крылья. Ладно, я возьмусь за это.

– Спасибо, Джордж. Я действительно от всего сердца благодарна тебе. – Бланш склонилась и забрала у него чек.

– Эй! – воскликнул Джордж. – Но он же мой!

– Безусловно, твой. Но я пока присмотрю за ним, чтобы у тебя не возникло соблазна подделать на нем мою подпись и обналичить.

– Можно подумать, я бы осмелился на такое! Впрочем, кто меня знает… С такой-то скверной аурой, как сейчас.

На следующее утро Джордж вновь посетил миссис Грэдидж. С предлогом для второго визита у него возникли проблемы, но легко преодолимые. Он накопил огромный опыт в поиске поводов и объяснений для своих действий в этой жизни и на сей раз не испытал затруднений. Джордж сразу предупредил Бланш, что накладные расходы, связанные с этой работой, окажутся выше обычных. Поскольку он все еще находился в расстроенных чувствах из-за сделки, которую она ему навязала, то решил увеличить сумму, причитавшуюся с нее за поездку, на десять процентов. Так он, может, купит себе новый микроавтобус вместо подержанной рухляди. Новый будет и удобнее, и прослужит дольше.

Миссис Грэдидж удивилась, вновь увидев Джорджа, но сюрприз стал казаться ей даже приятным, когда он бодро спросил, остался ли у нее тот превосходный чай, которым она его поила, и положил десятифунтовую бумажку рядом с ее вязанием и свежим выпуском «Субботних мелочей».

Пока миссис Грэдидж разглядывала деньги, Джордж сказал:

– Вас ждет еще десятка, если поможете мне. Но все это должно остаться строго между нами. Дело деликатного свойства.

– А какое это имеет отношение к газетам и журналам, молодой человек? – поинтересовалась миссис Грэдидж.

– Никакого… Мне просто… Я должен был сначала поближе узнать вас, вот и все. А на самом деле я занимаюсь частными расследованиями.

– Чем-чем?

– Ну, я вроде как частный сыщик.

– Мне не нужны неприятности с ищейками вроде вас.

– Что вы! Никаких неприятностей, миссис Грэдидж. Почему бы вам не заварить нам по чашке чая, и я обо всем расскажу?

За рассказом пришлось выпить три чашки ее крепчайшего терпкого чая, но Джордж не мог потом не признать, что справился с задачей блестяще. Когда он действительно хотел, то начинал говорить так, словно поцеловал камень Бларни[9]. Не забывал снабжать хозяйку сигаретами и обхаживал с почтением, растопившим ее сердце и заставившим довериться гостю. Молодой офицер, ставший отцом ребенка Гарриэт, носил фамилию Меган. Об этом Бланш сообщила сама мисс Рейнберд. И Джордж заявил, что его наняла богатая – очень богатая, подчеркнул он, – ирландская семья, которая давно пыталась разыскать дитя. Теперь уже, конечно, взрослого мужчину. Молодой Меган, прежде чем умереть от ран, полученных в танковом сражении, признался священнику, причащавшему его, что когда-то соблазнил невинную девицу из очень хорошей семьи, и она родила от него младенца. Его последним и самым горячим желанием было передать своим родным, чтобы они нашли сына и он тоже стал членом рода Меганов. К несчастью, офицер умер, не успев назвать святому отцу фамилию девушки.

– Жаль беднягу. Такой был молоденький! – сказала миссис Грэдидж.

Джордж не мог с ней не согласиться и продолжал рассказ о том, как многие годы семья прикладывала все усилия, чтобы разыскать его сыночка, но безуспешно. Пришлось эту идею оставить. Но вот в последний год Меган-старший, отец погибшего танкиста, теперь уже глубокий старик, которому недолго осталось жить, начал тревожиться, что последнее желание сына так и осталось неисполненным.

– Да, у католиков с этим строго, – заметила миссис Грэдидж. – Правда, скажу честно, я не очень-то одобряю эту их хитрость: греши, паскудничай, а потом сходи к исповеди и можешь продолжать как ни в чем не бывало. Удобная вера.

Джордж кивнул и объяснил, что его фирме поручили возобновить поиски и постараться найти мальчика. И им повезло. Они связались со старым фронтовым товарищем Мегана, знавшим про историю с Гарриэт. И вот вам причина… Потому он, Джордж, сюда и приехал. Но естественно (это была задумка подлинного мастера своего дела, пришедшая к Джорджу, когда он спалил у себя в кухне очередной тост), стоило почтенному старику, страдающему от тоски по утраченному внуку, узнать, как поступил с ребенком Шолто Рейнберд, как он пришел в неописуемую ярость. Он не хочет иметь с Рейнбердами ничего общего. Ему нужно найти мальчика – теперь уже взрослого мужчину, – но чтобы Рейнберды не знали об этом. Его внук был Меганом и должен вернуться в родную семью. В Ирландию, где унаследует огромное поместье и крупное состояние.

Миссис Грэдидж вздохнула:

– Прямо роман какой-то, верно? Мне нравится. Старикан с ума сходит, так хочет перед смертью обнять внука.

Джордж согласился. У него действительно получилась удивительная сказочка, которую он на скорую руку сочинил для какой-то старой карги. А теперь – и чтобы ни одна живая душа не узнала об этом – он хотел услышать от миссис Грэдидж известные ей подробности. До последней детали. Любая мелочь может иметь значение. Пусть только представит, как возрадуется старый джентльмен и какой удар втайне будет нанесен высокомерным и черствым эгоисткам вроде мисс Рейнберд, которые устраивали удобнее свою собственную жизнь, а на других плевать хотели. А кроме того, заверил Джордж, если старику сообщат о помощи миссис Грэдидж, то он отблагодарит ее. Пригласит ее к себе в замок и щедро вознаградит. Потому что очень хороший человек, даром что ирландец.

И она клюнула. Проглотила наживку вместе с крючком, леской и чуть ли не с удилищем. Слушая ее, Джордж проникался мыслью о невозможности жить в маленьком городе и хоть что-то сохранить в тайне. Людям, подобным миссис Грэдидж и ее покойному мужу мистеру Грэдиджу, не требовалось никакого ясновидения, к которому якобы прибегала Бланш. Они просто наблюдали и умели умножать два на два, чтобы предвидеть события до того, как они происходили. Миссис Грэдидж поделилась с ним всем, что ей было известно, и поклялась именем Всевышнего, что никто из соседей никогда не узнает о расследовании, проводимом Джорджем.

У Джорджа на сей счет имелись серьезные и небезосновательные сомнения, но он не беспокоился. Если даже слух дойдет до мисс Рейнберд, то пройдет много времени.

Прежде чем уехать, он отправился на погост при местной церкви проверить один из фактов, которым поделилась с ним миссис Грэдидж. В самом дальнем углу кладбища, почти у прибрежного лужка, отмечавшего его границу, он действительно обнаружил маленькое скромное надгробие. На нем была отмечена смерть в 1937 году Эдварда Шебриджа, шестимесячного единственного сына Марты и Роналда Шебридж, и добавлена эпитафия: «Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное»[10].

На следующий день Джордж (с Альбертом) поехал в Уэстон, чтобы провести денек на морском берегу и подышать свежим бризом с Бристольского канала, от которого рябью покрывались грязевые озерца в устье, поскольку пришло время отлива.

А Бланш позже в тот же день отправилась в назначенное время в Рид-Корт, вооруженная всеми данными, которые Джордж успел добыть для нее. По пути она размышляла, на какой из следующих стадий их общения с мисс Рейнберд Шолто и Гарриэт начнут прозрачно намекать сестре, что Бланш оправдывает свое предназначение, а ее выдающийся дар заслуживает щедрого вознаграждения. Нужно будет подловить старушку в подходящий момент. Бланш станет выжидать и надеяться на подсказку от Генри. Он желает возведения «Храма Астроделя» не меньше, чем она, и выберет удачное время.

Мисс Рейнберд выглядела иначе, чем обычно. Словно в ней произошла некая живительная метаморфоза. Щеки порозовели, она сменила губную помаду, а коричневая бархатная юбка в сочетании с жакетом поверх кремовой блузки отлично смотрелись на ней. В молодости она наверняка была очень привлекательной. Странно, что мисс Рейнберд не вышла замуж, подумала Бланш. Сегодня пожилая леди казалась посвежевшей и хорошо отдохнувшей. Похоже, последние несколько ночей ее не тревожили дурные сны.

Мисс Рейнберд сразу сообщила Бланш, чего хочет. А угодно ей было найти сына Гарриэт и сделать для него все, что в ее силах, причем в этом она готова довериться Бланш. У нее самой теперь не осталось сомнений, в чем заключался ее священный долг.

Бланш, внутренне торжествуя, внешне отнеслась к этой новости спокойно. Когда между ней и клиентами возникало взаимопонимание, становилось легко общаться и помогать им.

– Уверена, на той стороне отнесутся к вашему решению с огромной радостью, – сказала он. – Посмотрим, какие слова они найдут для вас. Но должна предупредить, мисс Рейнберд, что удивлюсь, если при нашем нынешнем или следующем общении они сумеют назвать вам новое имя ребенка и место, где он находится в данное время. Этого они могут пока не знать. Помните, что прошло более тридцати лет с тех пор, как его отняли у вашей сестры. Но одно мне совершенно ясно: он жив, иначе сестра не стала бы досаждать вам своими просьбами.

– Но почему они не могут прямо сообщить мне всю необходимую информацию? – тихо спросила мисс Рейнберд.

– Как я уже говорила, – терпеливо промолвила Бланш, – они пока сами не владеют ею. Сколько людей живут в нашем мире, мисс Рейнберд? Миллионы и миллионы. Ваши брат и сестра знают многое, что неведомо нам с вами, но им все равно придется вести поиски, прежде чем они найдут его. Представьте, как трудно даже для них сделать это, глядя сверху вниз на землю. Ушедшие от нас люди легко обнаруживают потом только своих родных и близких друзей, с которыми поддерживали при жизни тесные отношения, потому что их продолжают связывать друг с другом спиритические эфирные волны. Но как в огромной толпе найти незнакомца, если вы не представляете, как он выглядит, а он не догадывается о вашем существовании? Но пусть вас это не беспокоит. Они будут вести поиски, а Генри окажет им необходимую помощь. Хотите проверить, какова ситуация сейчас?

Мисс Рейнберд кивнула.

Было понятно, что в какой-то момент у нее возникло искушение подвергнуть сомнению логику в словах мадам Бланш, но она сдержалась. Следовало целиком довериться ей. Таковы были условия договоренности, и она чувствовала себя обязанной неукоснительно соблюдать их… По крайней мере какое-то время. Приходилось смириться с вынужденным отказом от собственных представлений о логике, как и от естественного для нормального человека скептицизма.

И все же мисс Рейнберд заволновалась, наблюдая, как мадам Бланш откинулась на спинку кресла и начала претерпевать уже знакомые трансформации. Видя напряжение на лице этой необыкновенной женщины, смену темпа дыхания, движение пальцев к нитке бус, мисс Рейнберд вспомнила, в каком ужасе замерла она у подножия лестницы, куда упал когда-то Шолто, как увидела мысленным взором мальчика с птицей на запястье… Подспудно мисс Рейнберд продолжала все-таки молить Бога не дать ей сделаться жертвой обмана. Хотя было бы глупо с ее стороны оставаться узколобой и наотрез отказываться принимать не до конца понятные ей потусторонние формы жизни и способы общения с ушедшими.

Медленно, размеренным тоном мадам Бланш произнесла:

– Это ты, Генри?

– Да, я здесь, Бланш, – раздался мужской голос, но исходил он из уст мадам Бланш, что мисс Рейнберд уже доводилось слышать прежде.

– Силы небесные, Генри! Мне не часто приходилось видеть на твоем лице ослепительную улыбку. Обычно ты слишком серьезен.

– Я улыбаюсь, потому что счастлив. Разве ты не ощущаешь радость, разлитую повсюду вокруг тебя? Она излучается через тебя, Бланш, но исходит от твоего друга – мисс Рейнберд. Ее сознание посетило умиротворение, в сердце поселилось теплое спокойствие, и она теперь видит, каким путем должна идти.

– Вы слышали это, мисс Рейнберд? – спросила мадам Бланш.

– Да, слышала, – ответила та, хотя ей не нравилось, когда ее называют другом мадам Бланш.

Неожиданно мадам Бланш сказала:

– Ты не должен называть мисс Рейнберд моим другом или подругой, Генри. Я всего лишь ее поводырь. Дружбу предлагают, если знают, что ее не отвергнут.

Генри рассмеялся:

– Когда мы смотрим отсюда, Бланш, ваши социальные и классовые различия представляются странными и даже забавными. Но со временем вы станете друзьями.

– Возможно, Генри. Однако сейчас нам необходимо решать иные задачи. И я не понимаю, почему ты закрыл вид на пространство. Ты расположился где-то в тени.

– Потому что Слово всемогуще, Бланш. И свет не нужен, чтобы наполнить слова смыслом.

– Ты имеешь в виду, что они не придут?

– Нет, пока не придут, Бланш. Истинной мерой любви к ним со стороны мисс Рейнберд становится сейчас то, что сможет сделать она сама. Ее усилия покажут подлинную искренность чувств. Помощь от них явится, но не следует ждать внезапных чудес. Они – всегда лишь порождения истинной веры и упорного, порой долгого стремления исполнить желания своих ушедших родных.

Мадам Бланш усмехнулась:

– Расплывчато, Генри. Ты хочешь сказать, что они сами ни в чем не уверены, но готовы поделиться с мисс Рейнберд своими нынешними знаниями и всем, о чем узнают в будущем?

– Да, Бланш. Пойми, – его голос зазвучал торжественно и даже величаво, – ни он, ни она не прониклись пока высочайшим сиянием. Очень многое для них недоступно. Но они дойдут до этого состояния. Со временем каждый достигает высочайшего света. Но до тех пор им придется столкнуться с немалыми трудностями. Однако мисс Рейнберд не должна отчаиваться. Если она сама придет к ним, они ей помогут.

– Генри! – воскликнула мадам Бланш. – Не начинай своих загадочных речей. Каким образом она может прийти к ним? Это немыслимо.

– Отчего же? Она способна посетить место их упокоения. И неподалеку от них обнаружит камень с именем ребенка, но только это дитя на самом деле не умерло. Прошлой весной она сама положила к его надгробию букетик нарциссов, а летом украсила траву вокруг него белыми розами. Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное. Спроси, понимает ли она, о чем я говорю.

В комнате было тихо, но мисс Рейнберд почувствовала, что ее зазнобило.

– Вы его понимаете, мисс Рейнберд? – обратилась к ней мадам Бланш.

С внезапно пересохшим горлом мисс Рейнберд выдавила:

– Да, да… О цветах мне все понятно. Но ведь тот ребенок мертв. Его нет на свете…

– Один человек умирает, но другой продолжает жить, – неожиданно перебил ее Генри. – Тело обращается в прах, но имя остается. Ты видишь мужчину, Бланш?

С раздражением, которое поразило даже мисс Рейнберд, мадам Бланш ответила:

– Ничего я не вижу, Генри! Ровным счетом ничего!

– Вглядись!

Мисс Ренйберд смотрела на Бланш, когда та поднесла руки к вискам, и заметила, что ее пальцы дрожат. Затем она издала протяжный, почти рыдающий звук и объяснила:

– Да, теперь вижу, Генри.

– Расскажи мисс Рейнберд, что ты видишь.

– Все не очень четко, Генри. Он появляется и пропадает. И рядом с ним что-то есть. Большое… А, вот так уже лучше. – Она рассмеялась. – Это автомобиль, Генри. Старомодный.

– Не обращай внимания на машину. Расскажи мисс Рейнберд о мужчине.

– Он в форменной одежде, Генри. Темного цвета, но не черной… Скорее оттенка шоколада. И он носит гетры. Выглядит почти франтовато. Ему лет тридцать. А машина белая, ослепительно-белая…

– Спроси у мисс Рейнберд, какого цвета его волосы. Он снял фуражку. Ты сама можешь их видеть. Спроси у нее.

– Если это тот, о ком я думаю, то волосы у него чернее угля, – жестко проговорила мисс Рейнберд.

С болью в голосе мадам Бланш воскликнула:

– Что происходит, Генри? Образ померк, и ты тоже отдаляешься. Почему ты уходишь, Генри?

Тот отозвался шепотом:

– Подобно тому, как грозовая туча скрывает солнце и лишает сияния красоты цветы и луга, так и злость в человеческом сердце изгоняет из него любовь и понимание… Любовь, но не злоба озаряет путь к истинному пониманию…

Голос делался все тише, пока не затих совсем.

Мисс Рейнберд поняла, что ее бесцеремонно отчитали, причем несправедливость упреков заставила сразу ожить всю внутреннюю силу ее характера. Вот уж действительно высочайшее сияние! Что ж, если нечто подобное существовало, ее не удивляло, что Гарриэт и Шолто не способны добраться до него, как ни стараются. А не разозлиться при мысли о Шебридже было невозможно. Верно, она иногда возлагала цветы на могилку малыша. Но только потому, что в городке не было ни одной другой живой души, чтобы сделать это. Простой акт милосердия. При посещении могил Гарриэт и Шолто. А все вместе представлялось полнейшей чепухой. Эта мадам Бланш, которая полулежит сейчас в кресле с закрытыми глазами, притворяясь совершенно изможденной, просто опытный манипулятор. Нет, так больше продолжаться не может. Оскорбление для ума и здравого смысла. Женщина получала информацию со стороны и скармливала ей. Гарриэт мертва. И все, что случилось с Гарриэт в прошлом, тоже умерло.

Неожиданно прозвучал голос Гарриэт:

– Типпи, дорогая… Ты доставляешь мне огорчение… – Но слова снова исходили из уст мадам Бланш. – Я огорчена из-за тебя, милая Типпи… Очень огорчена.

Мисс Рейнберд словно ударило током. Ее снова охватил озноб. Она уставилась в лицо мадам Бланш. В ее крупное и чуть вульгарно красивое лицо. Это ведь был голос Гарриэт. Или она начинает страдать слуховыми галлюцинациями? Типпи… Откуда было этой женщине знать, что Гарриэт дала ей такое нежное прозвище?

Бланш медленно открыла глаза, выпрямилась в кресле и с облегчением выдохнула.

– Уф! Генри снова вымотал меня, – пожаловалась она. – Я очень устала.

Она глазами указала на графин с хересом. Но мисс Рейнберд не отреагировала на этот намек и спросила:

– Вы все запомнили?

– Да.

– Помните последнюю из произнесенных фраз?

– Ясно и четко. Генри опять впал в поэтическое настроение. «Любовь, но не злоба озаряет путь к истинному пониманию…» И он прав, мисс Рейнберд. Время от времени в вас вспыхивают негативные эмоции. Это свойственно людям. Но для них, по ту сторону, бывает трудно отнестись к подобным порывам с пониманием и терпеливо выносить их.

Мисс Рейнберд промолчала. Потом поднялась, чтобы налить хереса им обеим. Что прикажете думать об этой женщине? Что думать?

Джордж и Бланш пили темное пиво в кухне ее дома в Солсбери. Миссис Тайлер уже отправилась спать. Альберт дрыхнул в припаркованной на улице машине Джорджа. Бланш его на порог не пускала. Как в чисто земном, так и в спиритическом смысле она не жаловала собак. Наступила ночь, и порывы ветра сотрясали оконные стекла в кухне. На столе перед Джорджем лежал большой блокнот в красной обложке. Он приобрел его на следующий день после первого визита к миссис Грэдидж, чтобы вести записи о мисс Рейнберд и связанных с ней делах. Память у него была отменная, но он давно заметил, что если ничего не записывать, то вскоре после беседы можно забыть подробности. А мелочи часто оказывались для Бланш важнее основной информации.

Сверяясь с блокнотом, Джордж сообщал Бланш обо всех фактах, собранных ранее в Чилболтоне, а потом в Уэстоне.

Роналд Шебридж работал в Рид-Корте водителем Шолто. Но его роль не сводилась только к этому. Если хозяину требовался собутыльник, Шебридж частенько составлял ему компанию и оказывал другие услуги, в особенности, когда Шолто использовал автомобиль для любовных утех с окрестными девицами и матронами. Сам Шебридж был не из местных. Он приехал из Лондона и привез с собой жену Марту. Его ближайшим другом в Чилболтоне был Грэдидж, который сам нередко ездил в машине во время охотничьих и рыбацких вылазок Шолто. За два месяца до того – миссис Грэдидж указала точно день и час, – как Гарриэт родила младенца, миссис Шебридж потеряла своего шестимесячного ребенка, мальчика, которого назвали Эдвардом. А перед тем как Гарриэт произвела на свет дитя, Роналд Шебридж неожиданно оставил службу у Шолто Рейнберда. Своему приятелю Грэдиджу он доверительно сообщил, что получил небольшое наследство и собрался уехать куда-нибудь, где сможет открыть автомастерскую. Но ни словом не обмолвился, куда именно. Однако не прошло и года, как движимый тщеславием (предположение Джорджа) Роналд прислал Грэдиджу письмо из Уэстона, в котором описывал свой новый бизнес, успех в делах, упомянув, что жена родила ребенка. Это заинтриговало Грэдиджей, потому что после рождения Эдварда Марта Шебридж рассказывала, какими осложнениями сопровождались роды и как доктор вынес вердикт – Марта едва ли сможет завести второго ребенка.

Грэдиджи, всегда умевшие видеть изнанку реальности и ничего не принимавшие просто на веру, пришли к выводу, что никакого наследства Роналд Шебридж не получал, а это Шолто Рейнберд купил для него автомастерскую подальше от Чилболтона при условии, что они с Мартой заберут с собой младенца Гарриэт и станут выдавать за собственного сына. Вероятно, поставили и еще одно жесткое условие: мальчик не должен ни при каких обстоятельствах узнать, кто его настоящие родители. Роналд Шебридж был из тех людей, которые честно исполнили бы любой договор, если их устраивала обозначенная в нем сумма отступных.

– Я нашел мастерскую, милая, – сообщил Джордж. – По телефонному справочнику. Это теперь целая фирма. «Автосервис Шебриджа». Первое заведение он действительно открыл в Уэстоне, но теперь у компании есть еще гаражи в Бриджутере и в Уэллсе. Во время войны Шебриджа призвали в армию, но его жена справилась с хозяйством при помощи наемного менеджера, слишком старого для армейской службы. А после войны они добились настоящего успеха, и дело стало разрастаться…

В точности, подумал он, как произойдет с его бизнесом, пусть только ему не придется больше заниматься сбором сплетен, и он целиком сосредоточится на садоводческом предприятии.

– Со временем он продал компанию за очень приличные деньги и перебрался в Брайтон. Я нашел приятного старика, кладовщика из мастерской в Уэстоне, работавшего там еще вместе с Шебриджем. Он давно ничего не слышал о прежнем владельце и думает, что тот умер, потому что раньше непременно присылал хотя бы открытку к Рождеству. Но он точно знает, что Шебридж переехал в Брайтон, вынашивая идею купить хороший отель, нанять толкового менеджера, а самому больше отдыхать. У меня есть его последний адрес в Брайтоне.

– А что мальчишка? – нетерпеливо спросила Бланш.

– Они опять назвали его Эдвардом. Вероятно, использовали свидетельство о рождении собственного умершего сына. Разница в возрасте составила месяцев восемь. Когда парню исполнилось лет десять или двенадцать, такое уже никому не бросилось бы в глаза. Они послали его учиться в частную школу, и если он поначалу немного отставал от других, это их не беспокоило. Мальчишка рос умненький. Отличный спортсмен. Любитель лесных походов. Птичек, цветочков и прочего. Сначала Шебриджи жили в квартире над мастерской, а потом купили небольшой загородный дом.

Джордж принялся листать свой блокнот.

– Тебе придется отправиться в Брайтон, дорогой мой.

– Знаю, милая. Завтра же. Мечтаю скорее покончить с данным делом. Так, что там у меня еще в записях? Не хочу упустить ничего, что ты смогла бы передать нашему обожаемому Генри…

– Хватит издеваться, Джордж!

– Налей мне еще пивка, разреши остаться здесь ночевать, и я больше никогда даже имени его не упомяну. – Он подмигнул Бланш, наполнявшей его кружку. – Ах да, еще о мальчугане. У него были светлые волосы и голубые глаза. Не всегда умел сдерживать темперамент. Вероятно, ирландская кровь играла. Ему было четырнадцать, когда Шебриджи уехали из Уэстона, а его отправили в интернат. То есть четырнадцать, если верить свидетельству о рождении. У миссис Шебридж имелись в отношении него амбициозные планы. Она души в нем не чаяла, как и ее муж. В Чилболтоне Марта Шебридж иногда подрабатывала у Рейнбердов швеей. Гараж они купили прямо на берегу моря. Что еще? А, старые записи по поводу прозвищ сестер.

– Каких прозвищ?

– Я тебе рассказывал о прозвищах, которые две мисс Рейнберд дали друг другу. Старая миссис Грэдидж знала и об этом.

– Мне ты ничего не рассказывал, Джордж, а это важная информация. Она очень помогает наладить взаимное доверие с клиентом и установить надежную линию коммуникации.

– Но я уверен, что говорил. Твоя мисс Рейнберд была Типпи, а Гарриэт она прозвала Флэппи.

– Постарайся впредь ничего не упускать из виду. Проверь прямо сейчас. Мне нужно знать все. Например, что шила Марта Шебридж для Рейнбердов?

– В основном помогала в бельевой. Представь, каково это – жить в доме, где есть даже отдельная бельевая комната! Она окантовывала и штопала простыни. Если в простынке появлялась дырка, разрезала ее пополам и сшивала заново. Старина Шолто не любил лишних трат на хозяйство. – Джордж перевернул несколько страниц. – Нет, обо всем остальном я тебе докладывал. Мы не обсудили лишь мои накладные расходы, но я повременю с этим до того момента, когда дело успешно завершится. – Он звякнул своим бокалом о край ее бокала и спросил: – Ну, так как? Я остаюсь на ночь, чтобы твоим соседкам было о чем посудачить?

Бланш покачала головой и сказала:

– А знаешь, что было на руке у мальчика? Я догадалась. У него на руке сидела птица. Какая-нибудь бедная подраненная птаха, которую он подобрал, чтобы спасти и выходить.

– Ты говоришь загадками, Бланш. Неужели видела паренька?

– Так же ясно, как сейчас вижу тебя.

– Тогда у него должно было висеть и ружье за плечом. Если верить старому кладовщику, он был просто помешан на охоте.

Бланш пристально взглянула на него.

– Почему ты мне не рассказал об этом?

– Черт побери, Бланш! Я не в состоянии всего запомнить. Ты понятия не имеешь, какие болтливые бывают люди. Начнут, и их уже не остановишь. Лучше послушай, какая идея меня осенила. Есть простой способ быстро решить все проблемы. Это нужно и тебе, и мне. Мальчик стал взрослым мужчиной. Причин менять имя и фамилию у него не было. Если завтра я не найду его в Брайтоне, нам нужно будет опубликовать объявление в одной из газет. В «Ньюс уорлд», например. Дать номер ячейки почтового отделения и обратиться к человеку по имени Эдвард Шебридж, сыну Марты и Роналда Шебридж, проживавшему в такое-то время в Брайтоне, сообщить о своем нынешнем местонахождении, что будет в его собственных интересах. Как тебе такая мысль?

– Не годится, – отрезала Бланш.

– Почему?

– Пораскинь мозгами, Джордж. Мисс Рейнберд может заметить объявление. А она уже догадалась о том, что ребенка сестры сдали на руки Шебриджам.

– Но такие, как она, не читают «Ньюс уорлд» – воскресную бульварную газету, где сплошной спорт и секс.

– Кто-нибудь увидит объявление и расскажет ей. Один из приятелей или соседей. «Шебридж? Разве это не фамилия шофера, когда-то возившего Шолто?» Тебе трудно представить подобную ситуацию? Но дело не только в этом. Она хочет, чтобы я нашла его, а он ничего не заподозрил. Милый мой, проблема в том, что он может оказаться непригоден для такой семьи, какой считали и считают себя Рейнберды. И наша старушка спустит дело на тормозах, забыв о нем навсегда. Ей сейчас нужен удобный предлог, чтобы ничего не предпринимать. Можешь мне не верить, но если оставить в стороне тему «Храма Астроделя», я теперь очень близко к сердцу принимаю заботы старушки. Она мне пришлась по душе. И я не хочу, чтобы ее жизнь разрушилась. Если Эдвард Шебридж окажется мерзавцем и негодяем, я собираюсь сообщить ей, что он уже умер и она может спать спокойно.

– Ну, ты даешь! – усмехнулся Джордж. – Ловкости и хитрости тебе не занимать. А почему бы тебе не стать настоящей преступницей? Тогда бы отгрохала себе второй Тадж-Махал.

– Джордж Ламли! Я могу простить эти слова, только принимая во внимание, что ты выпил четыре бутылки пива здесь и, несомненно, основательно накачался еще по дороге. А теперь выметайся к себе домой. Завтра тебя ждет Брайтон. И если волей случая ты обнаружишь там Эдварда Шебриджа, держись от него подальше, пока не получишь от меня новых инструкций.

Он пожал плечами:

– Как скажешь, моя дражайшая. Ты у нас босс.

Из двенадцати человек, которые когда-то были одновременно членами гольф-клубов «Тивертон» и «Крауборо бикон», четверо мужчин и две женщины уже умерли. Оставалось четверо мужчин плюс две дамы. Одна женщина последние два года постоянно жила с мужем в Родезии. Вторая – старая дева сорока четырех лет – по-прежнему обитала в Крауборо, но, с точки зрения Буша, читавшего ее досье, никак не могла попасть в число подозреваемых. Из четырех мужчин один жил в Тивертоне и был англиканским священником в возрасте семидесяти пяти лет. Второй, сорокалетний гражданин Крауборо, работал солидным биржевым маклером, имел жену и четверых маленьких детишек. Буш, который не бросал просто так ни одного из следов, заказал проверку, но был уверен, что она ничего не даст. Еще один любитель гольфа обслуживал нефтеналивные установки на крупном танкере компании «Эссо» и в данный момент находился на полпути между Лондоном и Бахрейном. Полиция установила, что и во время обоих похищений он тоже был в плавании. Что же до четвертого, то этим человеком, которому скоро исполнялось сорок лет, обладавшим скромным, но постоянным источником дохода и жившим в сельском коттедже в Уилтшире, где держал коллекцию заморских птиц – главным образом золотистых восточных фазанов и волнистых попугайчиков, – оказался не кто иной, как Джордж Ламли.

Глава 6

Мисс Рейнберд сидела в гостиной и думала о мадам Бланш, которая только что ушла, и об их сегодняшней встрече. Радовалась, что на ней больше не лежит бремя решения проблемы веры или неверия. Она полностью довольствовалась тем, что просто сидела, слушала, реагировала на вопросы или сама задавала их. Мисс Рейнберд знала: сейчас можно отстраниться от всего до того момента, когда альтернатива между верой и неверием разрешится сама собой.

Хотя встречу – у нее не поворачивался язык называть свои свидания с мадам Бланш сеансами – можно было считать прошедшей успешно, ее слегка раздражало, что для разговора с мадам Бланш через Генри явился только Шолто. Ей не нравилось, когда Шолто брал инициативу в свои руки. Брат всегда был беспокойной составляющей в ее жизни. Ему оставалось проделать немалый путь к достижению высочайшего сияния, зато имелись основания опасаться, что дурные черты своего характера и по крайней мере часть своего распутного нрава он сохранил и по ту сторону.

Мисс Рейнберд дотянулась до телефонного аппарата и набрала номер справочной. Шолто сказал, что ребеночка усыновила чета Шебридж, а он снабдил самого Шебриджа – ей никогда не нравился этот тип, в чьих глазах и манерах мерещилось нечто от рептилии, – существенной суммой денег, чтобы он уехал и открыл свое дело. Если Шолто не ошибался, его бывший шофер остановил свой выбор на автомастерской. Но в этом не было уверенности, потому что, как только они заключили сделку и наличные перешли из рук в руки, Шолто желал скорее забыть о существовании Шебриджа. И сразу после этих слов брат оборвал разговор и удалился куда-то в дальний конец бескрайнего потустороннего пространства, где даже Генри больше не различал его. Как это похоже на Шолто: просто все бросить и исчезнуть! Но, к счастью, на смену явилась Гарриэт. Причем она обозначила свое присутствие даже не в виде духа, а словно вынимая невидимой рукой снимки из не существовавшего семейного альбома, как это произошло раньше. Мелькали изображения автомастерской, виды приморского городка, длинный пирс, а потом образы маленького мальчика и коттеджа сельской местности. Красивые снимки, если верить описаниям мадам Бланш. Боже правый, ну почему приходится всегда долго ждать, чтобы в справочной ответили? Эти звенящие гудки уже начали раздражать барабанную перепонку! Мальчик, плавающий в реке, ищущий гнезда птиц, играющий с собакой, и, наконец, фото всей семьи, стоящей на железнодорожной платформе в окружении багажа и явно отправляющейся в отпуск. На заднем плане большая табличка с названием станции.

Она вспомнила слова Бланш: «Не могу четко разглядеть ее. Это Уэстон и еще что-то… Боже, там на платформе такая толпа! Вот… Теперь смогла прочитать – мужчина вовремя нагнулся за чемоданом. Это Уэстон».

Гудки прекратились, и диспетчер ответила:

– Справочная служба телефонной сети. Чем могу помочь?

Мисс Рейнберд попросила сообщить ей номер «Автосервиса Шебриджа» в Уэстоне. На картинке, описанной Бланш, была изображена современная мастерская по ремонту машин.

Через пару минут мисс Рейнберд продиктовали нужный номер. Она записала его в свою телефонную записную книжку, посмотрела на него и задумалась, что ей с ним делать. В Уэстоне след обрывался… Снимки поблекли, Гарриэт пропала, а Бланш пришла в себя. Она помнила все и надеялась, что в следующий раз им сообщат новую информацию. И мисс Рейнберд пришла к заключению, что сейчас лучше всего не предпринимать ничего. Ей никогда не нравился принцип «поживем – увидим», но теперь приходилось им довольствоваться.

Работа Джорджа в Брайтоне в тот день отняла много времени и дала чуть больше данных, но, как он понимал, явно недостаточно для целей Бланш. Удача улыбнулась ему, когда он, казалось бы, зашел в тупик. Полученный им прежде адрес Шебриджа в Брайтоне привел Джорджа к скромному, построенному уступами дому, который стоял примерно в двухстах ярдах от моря на той окраине, что была ближе к Хоуву. Это был высокий трехэтажный дом с узким фасадом, ухоженный, недавно покрашенный в зеленый цвет; медные детали входной двери до блеска отполированы. Открыла женщина, и Джордж попросил разрешения увидеться с хозяином или нанимателем жилья. Ему потребовалось пустить в ход весь свой шарм и красноречие, и его пригласили войти и проводили в гостиную.

В кресле у камина сидел хозяин дома, престарелый джентльмен. Перед ним лежала раскрытая книга, а вокруг кресла небрежно раскинулась россыпь ежедневных газет. На столике рядом с креслом стоял телефон, а по другую сторону камина на тумбочке – большой телевизор. Это был мистер Хансон, ушедший на покой мясник, владевший прежде небольшим магазином в городе. Мистер Хансон показался Джорджу самым тощим мясником, какого он когда-либо встречал, и – информацию об этом выдали быстро и охотно – страдал жестоким ревматизмом, а потому все дни проводил дома за чтением, просмотром телепередач и изучением по газетам сводок с бегов. Джордж сообщил, что является сотрудником юридической конторы из Солсбери, он разыскивает семью Шебридж в связи с делом о небольшом наследстве, оставшемся после смерти их дальнего родственника. Мистеру Хансону, уставшему от одиночества и жаждавшему общения, даже в голову не пришло проверить, есть ли у Джорджа подтверждавшие его историю документы. Он сразу сказал, что знал Шебриджей очень хорошо. После переезда из Уэстона они жили в этом доме, который старик Шебридж купил, пока глава семейства присматривался и приценивался к нужному отелю. В результате Шебриджу удалось-таки приобрести приличных размеров гостиницу на набережной, и тогда они всей семьей заняли апартаменты на ее самом верхнем этаже. Все это время мистер Хансон снабжал их кухню мясопродуктами и познакомился с этими людьми достаточно близко. И когда Шебридж выставил дом на продажу, Хансон купил его, переоборудовал два верхних этажа под наемные квартиры, а сам поселился внизу.

Отель Шебриджа назывался «Арджента». Он быстро наладил дело и превратил в весьма доходное предприятие. Через семь лет продал его и уехал из Брайтона. Мистер Хансон не знал, куда именно и что в дальнейшем происходило в семье. Помощи в «Ардженте» тоже ожидать не приходилось, поскольку два года назад здание снесли и на его месте возвели многоквартирный дом. По словам Хансона, Шебридж был прирожденным бизнесменом. Они стали приятелями. Оба состояли в местном «Ротари-клубе» и в Обществе сторонников консервативной партии. Продажа мастерской в Уэстоне оказалась прибыльной сделкой, а уж сбыв с рук успешно работавший отель, Шебридж заработал гораздо больше. Кроме того, он умело вкладывал средства в местный строительный бизнес и точно рассчитывал время продажи, чтобы получить максимальный доход от своих вложений. Это был не тот человек, который владел чем-либо слишком долго и оставался потом в убытке, поздно сообразив, что поезд ушел. Где сейчас обитала семья, Хансон понятия не имел. Вероятно, все уже померли, за исключением, конечно, мальчика. Хотя и тому сейчас уже перевалило за тридцать.

– Что собой представлял паренек? – спросил Джордж.

– О, с ним все было в порядке. Только характером немного диковат. Вообще-то для мальца ненормально жить в отеле даже на каникулах. В гостиницах ведь встречаются разные типы, если вы понимаете, о чем я.

– Чем он занялся, когда окончил школу?

– Работал на отца. Обучался основам ведения дела. Потом отправился заниматься таким же бизнесом куда-то еще. По-моему, сначала в Лондон, а затем за границу. Приятный молодой человек. Но до меня доходили слухи, что многие считали его дурным человеком. Мог наломать дров, если на него находило мрачное настроение. К тому же увлекался девчонками. Пару раз у него возникли неприятности из-за этого даже в «Ардженте». Мне все сплетни становились известны через кухню, куда я доставлял продукты. Новости всегда сразу узнают именно на кухне. У меня сложилось впечатление, будто он связался с юной девицей, и ему пришлось рано жениться. Скорее всего обстоятельства вынудили. Кто-то из бывших работников «Ардженты» – уже после того, как Шебридж продал отель, – случайно встретил парня в Лондоне. Вот, кажется, и все. Больше ничего не помню.

– В какой школе он учился?

– В колледже Лансинг. Это недалеко отсюда. Дальше по побережью. Старик Шебридж придерживался мнения, что мальчику лучше жить в интернате, чем болтаться по отелю. Там наверняка вам помогут.

– Каким образом?

– А разве не в каждом колледже существует ассоциация бывших выпускников? Поддерживают прежние связи. У них может быть его новый адрес.

Джордж усмехнулся:

– Из вас получился бы хороший детектив, мистер Хансон.

Неожиданно старик кивнул:

– А мне приходилось им бывать в прежние годы. Откроешь кредит с виду надежному клиенту, а тот возьми и пропади, не расплатившись по счетам. Вот и начинал я таких разыскивать. Некоторым, конечно, все сходило с рук, потому что у меня не хватало времени или было себе дороже преследовать их. Но никто не исчезает бесследно! – Он прищелкнул пальцами. – Уж точно не в наше время. Куда бы ты ни отправился, непременно наследишь, оставишь о себе память. О, я бы мог вам многое рассказать о хитростях, к каким они прибегали! И все из-за долга в жалкие три фунта.

И он рассказывал полчаса за стаканами виски с водой, которыми снабдила их приходящая домработница – та, что открыла Джорджу дверь. И Джордж был счастлив посидеть с ним. Из чувства симпатии. В знак благодарности за помощь. Да и виски пришлось в самый раз.

Позже в тот день Джордж и Альберт посетили Лансинг, где Джордж встретился с заведующим канцелярией колледжа. Поскольку они с Эдвардом Шебриджем были примерно одного возраста, он объяснил, что сдружился с тем, когда они оба занимались отельным бизнесом на юге Франции, а отпуск вместе проводили в Брайтоне. Но теперь он потерял след Шебриджа и попросил помочь разыскать его. Канцелярист охотно пошел ему навстречу, а полученная от него информация заставила Джорджа принять решение заночевать в Брайтоне и дальнейшее расследование провести на следующий день. Ни ему, ни Альберту все это не нравилось, но выбора не оставалось. Джордж хотел скорее завершить работу для Бланш и взяться за свою садоводческую миссию. Теперь ему виделся зеленый фургон с нарисованными на обоих бортах огромными желтыми подсолнухами с черной сердцевиной и названием компании по кругу. «Солнечные сады Ламли». Он заведет бланки с такой же эмблемой вверху. Непременно.

Пока Джордж вел поиски Эдварда Шебриджа, Буш, сам того не зная, разыскивал того же человека. Начали поступать рапорты из всех полицейских участков обозначенного им района Южной Англии, их данные заносили в память компьютера Сангуилла. Некоторые из местных защитников закона работали вполне добросовестно, насколько позволяла прочая нагрузка и наличие свободных людей. Другие слегка халтурили. Но особо упертые старшие констебли решили какое-то время вообще ничего не предпринимать, дожидаясь резкого окрика из штаб-квартиры Скотленд-Ярда. Зачастую провинциальный патрульный, в чьем распоряжении имелся велосипед или в лучшем случае мотоцикл, пасовал перед перспективой мотаться по округе в плохую погоду, а просто садился и описывал свой участок по памяти. Полученных рапортов насчитывалось сотни. Их обработка на компьютере протекала болезненно медленно, а любой вопрос, возникавший по ходу этой работы, еще больше осложнял дело. Буш по-прежнему искал иголку в стоге сена. Лично он занялся единственной задачей, которую мог решить сам, и сконцентрировал внимание на людях, чьи фамилии всплыли при проверке двух гольф-клубов. Делал он это только в силу свойственной ему тщательности и скрупулезности, а вовсе не потому, что видел шанс обнаружить необходимую нить для расследования.

Вот по какой причине, пока Джордж направлялся в Брайтон, один из офицеров управления уголовного розыска полиции Уилтшира получил приказ осмотреть жилище Джорджа.

С фальшивыми документами на руках, позволявшими выдать себя за страхового агента из новой компании, изучавшего спрос на страховки в своем районе, мужчина подъехал к коттеджу Джорджа через два часа после того, как тот отбыл в Брайтон. Он заметил, что крытая пристройка к дому, где Джордж парковал свой автомобиль, пустовала, однако решил нажать кнопку звонка. Ответа не последовало. Он обошел вокруг сада и небольшого огороженного участка за ним. Птицы Джорджа как раз выбрались на прогулку. Кормушки и поилки были полны. Стайка пестрых попугайчиков – бледно-голубых, зеленых и желтых – металась среди мертвых ветвей деревьев, которые Джордж прибил вместо насестов. Линялый фазан-альбинос грустно забился в самый угол птичника, игнорируя непрестанные наскоки воинственно настроенного золотистого фазана. Задний двор был сильно запущен и покрылся зарослями крапивы и щавеля. Саду, окружавшему дом, явно не уделяли должного внимания. Сам коттедж был крыт соломой, причем кровля нуждалась в замене. Построили его из каменных блоков, но был ли это известняк, констебль понятия не имел. Часть ограды сада оказалась сложена из того же камня, и он отковырял кусок, чтобы увезти с собой и показать специалистам. В одном можно было не сомневаться – подвала при доме не имелось. Река протекала неподалеку. Начни копать в таком месте, и скоро наткнешься на воду. Никакой дренаж не помог бы, поскольку возможность для естественного стока отсутствовала. Не говоря уже о том, что дренаж стоил дорого, а хозяин дома скорее всего едва сводил концы с концами.

Он вернулся к входной двери и снова позвонил. Опять не услышав никакой реакции, надавил на ручку, и дверь легко открылась. Полисмен вздохнул. Несмотря на предупреждения и рекламу в прессе, народ продолжал поступать по-своему. Люди уезжали, не потрудившись даже запереть дома. Добро пожаловать, грабители!

Он зашел в коттедж и быстро осмотрел внутренние помещения, убедившись в отсутствии подвала. Наметанным глазом полисмен многое узнал о Джордже Ламли. После беседы с местным участковым констеблем ему было уже известно о связи Джорджа с Бланш Тайлер. Полиция в Солсбери прекрасно знала и о том, что Джордж иногда выполнял ее «конфиденциальные» поручения. Но на саму Бланш за все время не поступило от клиентов ни единой жалобы. Делая свои записи, сыщик невольно вспомнил Закон о медиумах-мошенниках 1951 года, сменивший Закон о преступном занятии колдовством 1735 года. Согласно данному законодательному акту, любое лицо, с целью обмана выдававшее себя за медиума-спирита, осуществляло мошеннические манипуляции с телепатией, ясновидением и прочими феноменами, существование которых не подтверждено наукой, а также совершавшее вышеупомянутые действия с применением технических средств, подлежало уголовному преследованию. Проблема заключалась в том, что расследование в этой области должен был инициировать или хотя бы санкционировать лично генеральный прокурор. А поскольку подобные дела считались мелочовкой, полиция редко бралась за них. Однако… Ему поручили собрать все доступные сведения, и потому он решил, что будет лучше не обойти этот аспект вниманием. Местный констебль описал Бланш как «аппетитную бабенку, которая могла бы многих согреть и приласкать в постели». Что ж, если возникнет необходимость, он и ее допросит. А вдруг она сумеет предсказать, получит ли он когда-нибудь звание детектива-инспектора?

Проходя через кухню к выходу, полицейский попытался закрыть кран с холодной водой, из которого непрерывно капало, но безуспешно. Кран нуждался в замене. Нет, подумал он, Джордж Ламли не из тех, кто может что-то соорудить своими руками.

В тот же день Эдвард Шебридж тоже отправился в поездку на пятьдесят миль от своего дома, двигаясь на юго-восток к городку Дорчерстер, столице графства Дорсет, знаменитого в основном тем, что там родился Томас Гарди[11]. С собой он прихватил секундомер. Некоторое время провел, наблюдая издали особняк, расположенный к востоку от города, а потом уделил часть дня поездкам по окрестным дорогам и проселкам. Это был уже третий его визит сюда, совершенный через продолжительные промежутки, но в течение последних двух месяцев. Никаких записей или заметок он не делал. Все, что ему необходимо знать, прочно оседало в памяти. Даже фильмы, снятые уже давно и неоднократно просмотренные, были без следа уничтожены.

Эдвард Шебридж возвращался обратно довольный тем, что все готово. Предварительная стадия завершена. Оставалось дождаться дня, на который он наметил операцию. В следующий раз шумихи и огласки не будет. Дважды, не только не пытаясь избежать утечки информации в прессу, но и провоцируя ее, он выставил полицейских в глазах общественного мнения полнейшими дураками. Скотленд-Ярд, министерство внутренних дел, как и многие личности из числа их руководства, стали объектами оголтелой критики в печати. Вот почему сейчас он мог выдвинуть условие сохранения тайны – знал, что власти сами будут заинтересованы в этом и пойдут на сотрудничество. Но понимал и то, что вызовет взрыв яростной злобы, а она породит многократно усиленное стремление найти и обезвредить его.

Когда в следующий раз Шебридж или его жена войдут в здание учебного центра армейской авиации, там их встретят те же люди. Грандисона он знал по фамилии, поскольку тот был фигурой публичной и известной. Двое других оставались лишь безымянными лицами. Мужчина примерно одного с ним возраста, плотного телосложения, с напряженными уголками рта, выдававшими силу кипевшего внутри гнева, и человек постарше с очками, сдвинутыми на лоб, и с усталыми глазами утомленного чтением документов клерка. А на столе будут лежать камушки стоимостью в полмиллиона. Если ему создадут проблемы, заложник умрет. Они будут это знать. Соответствующие приказы получат все в округе, но ведь всегда может найтись тот, кто ослушается, пренебрежет инструкциями, захочет испытать судьбу; непредсказуемый безмозглый идиот, мечтающий о лаврах героя. Конечно, вероятность подобного развития событий мала, но ее приходилось принимать в расчет, и по дороге домой Шебридж обдумывал меры, какие мог принять против индивидуального кретинизма. Любой риск, пусть самый ничтожный, следовало заранее исключить. При быстро наступавшем закате он заметил ястреба-перепелятника, кружившего над вершинами деревьев рощи, располагавшейся впереди и чуть в стороне от дороги, а потом опустившегося ниже к стволам, высматривая свою добычу – мелких пташек. Быстрого взгляда оказалось достаточно, чтобы определить – это самка. И невольно подумал о дожидавшейся дома жене. Она хотела того же, чего он сам, подпитывала в нем это желание еще до того, как оно начинало вызревать. Жена отправилась за первым выкупом не для того, чтобы показать, что они ничем не рискуют – опасность существовала всегда, – а намеренно подставляя себя: в случае ее провала он мог продолжить дело один.

Джордж проснулся поздно, совершенно разбитый. Он занял номер в гостинице на набережной в Брайтоне, и сильный ветер с моря всю ночь ломился в окна, заставляя дребезжать стекла. Альберту не понравилось отведенное ему для ночевки место в небольшом кресле. Он дважды запрыгивал на кровать, но был безжалостно сброшен на пол. На третий раз Джордж все-таки позволил ему растянуться у себя в ногах. Ему не спалось из-за плотного ужина, и несколько часов он пролежал с закрытыми глазами, жалея, что не захватил с собой желудочного порошка, и стараясь думать о «Солнечных садах Ламли». Когда же сон все же сморил его, он проспал очень долго, и первое, что увидел, открыв глаза, был Альберт, задравший заднюю лапу у платяного шкафа.

Прежде чем принять душ, пришлось Джорджу наводить в номере порядок и высказать Альберту все, что он о нем думает.

Утро не задалось и продолжилось тоже скверно. Джордж заказал на завтрак кофе, а принесли ему чай. Яйца сварили по всем правилам, но ему и это не понравилось, потому что он любил, чтобы желтки получались жесткими. Бекон был недостаточно жирным. К тому же постояльцы успели расхватать все бесплатные номера «Дейли мейл», и Джорджу досталась «Дейли экспресс», отчего он почувствовал себя ущемленным. Он отвел Альберта в кухню ресторана, где ему насыпали в миску объедков. А какой-то мелкий поваренок спросил:

– Интересно, что это за порода такая странная?

Джордж, который обычно первым был готов признать, что его пес далеко не красавец и не может похвалиться родословной, на сей раз отреагировал раздраженно. Его подмывало соврать, что Альберт принадлежал к числу уникальных охотников за трюфелями, и таких собак, стоивших уйму денег, насчитывалось пять на всю страну, но даже на это не хватило сил. Джордж понял, что сегодня один из тех дней, когда он сможет обрести обычную блестящую форму только после пары пинт «Гиннесса» или двух больших порций джина. Да, такие дни порой выпадали. Даже мечты о «Солнечных садах Ламли» не улучшили настроения, когда он ехал по адресу, полученному от заведующего канцелярией колледжа Лансинг.

Эдвард Шебридж давно разорвал все связи с ассоциацией выпускников этого учебного заведения, и потому адрес ему дали тот, который Шебридж подтверждал как свой еще в течение семи лет после получения диплома: Смолфилд в районе Глиндеберна, усадьба «Зеленые столбы». Глиндеберн Джордж отыскал легко – он располагался в получасе езды к северу от Брайтона. Полчаса ушло на поиски Смолфилда, а потом хватило пятнадцати минут, чтобы найти «Зеленые столбы», где усадьбой и не пахло. Наоборот, дом оказался маленьким, сложенным из красного кирпича и крытым красной черепицей, а располагался в узком переулке. Зато сад был обширным, обнесенным аккуратно постриженной живой оградой из кустов остролиста.

Но в тот же момент, когда дверь на его стук открыли, Джордж понял, что утро продолжится так же нелепо, как началось. Одного взгляда на возникшую перед ним на пороге женскую фигуру Джорджу оказалось достаточно, чтобы интуиция подсказала, с кем придется иметь дело. Тип знакомый. В одиннадцать часов утра от нее на милю несло сладковатым запахом джина. Если бы Бланш знала, что ему приходится выносить ради нее! Ведь если он вообще разбирался в женщинах, здесь ему могли предложить нечто, от чего разумнее было бы отказаться. Нет, добрая порция джина не вызвала бы сейчас у Джорджа отвращения, но только один стакан, не более.

Это была полноватая, с обвисшей грудью, животом и щеками женщина лет сорока. В белой шелковой блузке с рюшами на рукавах и спереди. Черная юбка с трудом выдерживала напор ее бедер, причем разрез сбоку не снимал напряжения с ткани, зато при каждом повороте корпуса в нем открывался вид на обширный участок ее плоти, обтянутой чулком. Превосходный финал, подумал Джордж, для утра, начавшегося с чая вместо кофе, с «Дейли экспресс» вместо «Дейли мейл» и желтка, растекавшегося по тарелке вместо того, чтобы резаться ножом. Надо было захватить с собой из машины Альберта. Тот по крайней мере всегда мог пометить территорию и оставить в отместку свою визитную карточку. Хозяйка представилась Джорджу и пригласила войти.

Миссис Энгерс. Лидия Энгерс. Почти каждый бар в мире, насколько знал Джордж, имел в качестве постоянной клиентки свою Лидию Энгерс или похожую на нее женщину. Через минуту она рассмеется, и это будет смех, который он слышал прежде у сотен стоек баров и пабов. Джордж едва успел начать плести свою легенду о том, что разыскивает старого приятеля по отельному бизнесу, некоего Эдварда Шебриджа, когда крупная рука с пальцами в кольцах сняла с него шляпу. Его буквально втянули в прихожую, все стены которой были беспорядочно увешаны картинами с изображениями разных сортов роз. Дедушкины напольные часы подперли для равновесия в одном из углов тремя номерами «Журнала национального географического общества». Не дав Джорджу даже оглядеться, его препроводили в гостиную с креслами, обитыми ситцем, с небольшим канапе, с розовым ковром, сильно потертым у дверей и рядом с камином, с телевизором, поверх которого красовались три знаменитые бронзовые статуэтки. Столик был буквально завален какими-то бумагами, в вазе торчали давно увядшие хризантемы, а на серванте рядом с ними не оставалось пустого места от бутылок, графинов и бокалов, не слишком-то чистых.

Джорджу стоило усилий избежать дивана и пристроиться в кресле – глубокой продавленной яме со сломанными пружинами.

Да, она и ее муж хорошо знали Эдварда Шебриджа. Конечно, с ним водил более близкое знакомство супруг, поскольку они учились в одной школе, но, кстати, не хочет ли гость выпить немного спиртного, чая или кофе? Когда Джордж попросил кофе, миссис Энгерс не сделала даже попытки приготовить его. Она смешала себе джин с водой в высоком стакане, а потом, словно не расслышав просьбы Джорджа, приготовила такую же смесь для него.

Джордж взял стакан и вздохнул. Опять нарвался на одинокую женщину, еще одну представительницу неисчислимого клана Грэдиджей. Получившую хорошее образование, полностью обеспеченную материально, но страдающую от одиночества. Она прикурила сигарету с ментолом, и Джордж сообразил, какой запах ударил в нос, когда он вошел в комнату. От него не требовалось ничего. Иногда задавать уточняющие вопросы, хихикать, если миссис Энгерс отпускала шутку с намеком на флирт или позволяла себе фривольное телодвижение, и поглубже зарываться в кресло, казавшееся ему самым безопасным местом.

Ее муж занимается производством оборудования для отелей в лондонской фирме «Уорт и Фрин». Страшно занят на работе. Даже сюда, в деревню, выбирается редко. Снял небольшую квартирку в столице. После этого Джорджу ничего больше не требовалось знать о мистере Энгерсе. Положение дел стало ясным. А ее никакими силами не затащишь в большой город. Она обожала сельскую тишину… Свой дом, цветочки, а друзей у нее здесь множество. Эдвард Шебридж? Прежде этот дом принадлежал его отцу и матери. Переехали сюда из Брайтона. Энди (муж миссис Энгерс), частенько навещал Эдварда. Они с ним подружились. Нет, она уверена, муж не знает, где бывший приятель сейчас. Более того, он и сам бы хотел это выяснить. Вспоминает, как славно проводил с Эдвардом время. Они вместе работали в отельном бизнесе, но не долго. Началось все в Париже. Или в Штутгарте? Когда старики Шебриджи померли, Эдвард несколько лет сохранял дом за собой. Иногда сдавал внаем. Они с Энди как-то прожили в нем целый год. Поэтому Энди и решил выкупить его десять лет назад. Подумал, что для жены он станет подходящим пристанищем, если ей не нравилось в городе, а ему приходилось подолгу отсутствовать… Дом большой. Внутри гораздо просторнее, чем кажется со стороны. Она сейчас устроит экскурсию. Неужели Джорджу хочется только кофе? Миссис Энгерс налила себе еще джина, а потом забрала стакан у Джорджа и тоже наполнила, против чего он не возражал, но дал себе слово, что обзорных экскурсий по дому не допустит. Она наверняка рассчитывала, что уж в спальне наверху его не нужно будет заставлять силком взяться за дело.

Трижды миссис Энгерс спрашивала, уверен ли он, что они не встречались прежде, и перечисляла многочисленные злачные места, где их встреча могла произойти, прежде чем Джорджу удалось вернуться к главной теме беседы. Ему хотелось, чтобы она куда-нибудь села, а не маячила перед глазами, выставляя напоказ в разрезе юбки свое пышное и широкое бедро. Вскоре Джордж понял: миссис Энгерс стояла, потому что это позволяло держаться ближе к серванту, а при иных обстоятельствах вызывать вожделение у менее стойких и привередливых мужчин, чем Джордж. Если ему станут попадаться подобные клиентки, когда он начнет свой бизнес с «Солнечными садами», вряд ли он справится с ними. Может, подыскать другой род занятий.

Вообще-то миссис Энгерс не ладила с Эдвардом Шебриджем, и он ей не нравился. Наверняка потому, что не поддавался на ее чары и ни разу не попытался затащить в постель, решил Джордж. Странный тип. Замкнутый, весь в себе. Но умный и способный. Зарабатывал кучу денег. Доходы имел гораздо выше средних, это уж точно. Но холодный, как ледышка. Даже веселиться толком не умел. Порой в разгар вечеринки возникало ощущение, будто мыслями он далеко, в какой-то стране своей мечты. Да, холодный, как… Как рыба. Неудивительно, что из его женитьбы тоже ничего хорошего не получилось. Он взял в жены служащую отеля, рассказывал Энди. Сотрудницу службы размещения. После рождения ребенка (нет, она не помнила, мальчик у них был или девочка) жена Эдварда словно с цепи сорвалась и стала изменять ему направо и налево. Но ей это боком вышло. Эдвард с ней развелся, причем дитя оставил себе, а потом, по словам Энди, она погибла в автомобильной катастрофе, когда ребенку едва исполнилось три года. В общем миссис Энгерс его недолюбливала. Энди встречался с ним в городе после того, как они выкупили дом, а потом Шебридж пропал. Вот Энди – жаль, что его нет сейчас здесь, – был от Эдварда без ума. Можно сказать, он стал его героем и кумиром еще со школы. Да, Энди сделал Шебриджа образцом для подражания.

Миссис Энгерс направилась к серванту, хотя ее стакан опустел лишь наполовину, долила его до краев, открыла буфет и достала большой, сильно потертый по углам альбом для фотографий. Вернувшись, уселась на диванчик. Затем похлопала ладонью по диванчику.

– Пересаживайтесь и взгляните. Раньше Энди обожал снимать. Сейчас перестал. Времени не хватает. – Она похлопала по диванчику сильнее. – Идите же сюда. Здесь полно фото Энди Шебриджа.

Джордж перебрался на канапе, но сказал, взглянув на часы:

– Мне неудобно отнимать у вас столько времени. Вы и так были слишком добры ко мне, и я причинил вам…

Она потрепала его по плечу, улыбаясь и широко открыв глаза. Соски не скованных бюстгальтером грудей отчетливо просвечивали сквозь шелк блузки.

– Вы не причинили мне никаких неудобств. Всегда готова помочь одному другу найти другого. Ведь дружеские отношения – лучшее, что связывает людей, согласны? А в любви все иначе. В любви порой возникают сложности. Чистая дружба и взаимопонимание, – миссис Энгерс положила руку Джорджу на колено, – ценятся на вес золота.

Уходя в глухую защиту, Джордж кивнул и быстро прикончил остатки джина. Миссис Энгерс взяла стакан и встала, чтобы наполнить его. Когда она вернулась, у Джорджа на коленях уже лежал раскрытый большой альбом. Ему теперь грозили мимолетные прикосновения и ласки, но его честь находилась под не слишком надежным, но прикрытием.

Миссис Энгерс склонилась к нему и сказала:

– Давайте я вам покажу снимки Энди. Вам будет интересно.

Прижавшись жарким бедром к его ноге, она стала показывать фотографии, причем ее голос под воздействием выпитого срывался на визгливый смех. Джордж неуютно ежился, потел и думал: почему ему вечно попадается именно этот тип женщин? Лобовая атака даже без попытки сначала разогреть его чем-то типа легкого стриптиза? А ведь при работе на Бланш он встречался со многими. Джордж пытался сосредоточить внимание на фотографиях Шебриджа и на комментариях миссис Энгерс к ним, но это было трудно, если приходилось одновременно вежливо отражать ее наступление, которое велось с недвусмысленными намерениями. Она склонялась все ближе и терлась об него, как провонявший джином котенок, продолжая говорить и смеяться, демонстрируя ему листы альбома.

– Это – я. Нет, правда – я! Можете представить? Боже, только взгляните на платье! Сейчас трудно поверить, что когда-то мы носили такие вещи. А вот эта фотография мне нравится. Мы с Энди остались тогда на пляже одни. Он, конечно, расшалился, когда делал подобный снимок. Смело, вы не находите?

Миссис Энгерс радостно откидывалась на диванчике, ее груди подпрыгивали под похожими на безе рюшами блузки, глаза подернулись томной приглашающей поволокой, и Джордж уже начинал понимать, что ему едва ли удастся выбраться из этого дома, не переспав с очередной чужой женой. Нет, он не возражал против адюльтера в нужное время и в подходящем месте. Но альбом заканчивался, а Джордж откровенно завидовал Альберту, мирно спавшему сейчас на заднем сиденье машины. Джордж предвидел, что произойдет дальше. Миссис Энгерс закроет альбом, тот упадет на пол, она отпустит какую-нибудь пошлую шутку и, смеясь, откинется на спину, протягивая к Джорджу зовущие руки, распластав свое податливое тело, ждущее его нежностей, закатив глаза в блаженном предчувствии. И джентльмен, оказавшийся в подобном положении, не мог ничего поделать, не вызвав злобной ответной бури, потому что отвергнутая женщина…

В этот момент в холле зазвонил телефон.

– Кто, черт возьми, сюда звонит так рано? – воскликнула миссис Энгерс.

Но звонки упорно продолжались, и она неохотно встала с дивана. Спасен обычным звуком звонка! – подумал Джордж и, наблюдая, как миссис Энгерс, покачиваясь, бредет в сторону холла, задался вопросом, почему люди именно так реагируют на телефонные звонки. Рефлекс, как у собак Павлова, иначе не объяснишь.

Миссис Энгерс обернулась, улыбнулась и подмигнула со словами:

– Не скучайте, мой милый. Плесните себе еще джина. И мне налейте. – После чего изобразила подобие театрального взмаха рукой и чуть не упала.

Джордж мгновенно поднялся, шагнул к серванту, но не задержался около него, а устремился к окну. Открывая шпингалет, услышал восклицание:

– Энди! Любимый! Как приятно услышать твой голос… Ангел мой, я как раз сидела и тосковала. Одна-одинешенька. И думала о тебе…

Джордж выбрался в окно и, даже не закрыв его, опрометью кинулся к своему автомобилю. От дома он умчался на предельной скорости, но как только выехал на главную улицу, сбавил обороты. Не потому, что больше не опасался преследования, а из страха попасть в переделку с полицией, настолько накачался джином. Тест на алкоголь в крови после посещения Лидии Энгерс стал бы достойным венцом столь великолепного утра!

Альберт переполз с заднего сиденья на пассажирское, уткнувшись носом в руку Джорджа, что было редким проявлением нежности к хозяину.

– Ради всего святого, – проворчал Джордж, – хоть ты-то не лезь ко мне сейчас или, клянусь, я продам нашу с тобой дружбу, которая на вес золота, первому попавшемуся живодеру.

Пес собрался снова заснуть, но вздрогнул всем телом, потому что Джордж внезапно во весь голос заорал:

– Проклятие! Я оставил у нее свою любимую шляпу!

В шесть часов вечера Буш сидел в своем кабинете с видом на парк Сент-Джеймс и читал рапорт относительно Джорджа Ламли. Под документом лежало еще пятьдесят таких же, ожидавших ознакомления. Офицер из уголовного розыска полиции Уилтшира проделал тщательную работу. Ламли было тридцать девять лет. Что называется, паршивая овца в своей семье, иждивенец, который работал лишь время от времени, но сейчас нигде не числился. Пять лет назад продержался торговым представителем пивоваренной компании в Тивертоне. Годом позже стал партнером при открытии новой кофейни в Крауборо, но через шесть месяцев либо сам ушел, либо его изгнали из бизнеса. Разведен. Детей нет. Подрабатывал чем-то вроде частного сыщика у медиума мадам Бланш Тайлер из Солсбери. Коттедж Ламли был крыт соломой, сложен из песчаника, подвала не имел. В саду на заднем дворе располагался проволочный птичник размерами тридцать на десять футов, в нем содержались волнистые попугайчики, несколько разновидностей фазанов, две дикие утки с подрезанными крыльями, две курицы и петушок.

Дочитав и пометив папку для передачи на компьютер Сангуиллу, Буш услышал, как открылась дверь. Он повернулся и увидел, что в комнату вошел Грандисон. Начальник кивнул ему и приблизился к столу. Молча взял дело Ламли, бегло просмотрел и бросил в общую кипу.

– Они все похожи друг на друга, – заметил Буш.

– А ты удивлен? Они и не могут быть иными. Нам ничего не преподнесут в готовом виде на серебряном подносе.

– В Скотленд-Ярде уже вдоволь потешились над нами.

Грандисон улыбнулся:

– Вот и хорошо. Это поумерит их враждебность к нам. Да, мы выглядим группой законченных идиотов. Но действуем отнюдь не глупо. Хотя, вероятно, пытаемся хвататься за соломинки.

Он позволил моноклю выпасть из глаза и погладил бороду. Потом снова улыбнулся и неожиданно спросил:

– Тебе никогда не приходило в голову помолиться?

– Помолиться?

– Не изображай эхо, Буш. Ты возражаешь против хорошей молитвы? Искренней горячей молитвы, чтобы Бог помог нам одолеть зло? Мы в департаменте мало значения придаем Богу. Но ты, естественно, понимаешь, какого Бога я имею в виду?

– Едва ли вы говорите о христианском божестве.

– Верно. Есть только одна высшая сила, которая нас понимает и оказывает содействие – хотя реже, чем хотелось бы, – в решении стоящих перед нами проблем. Это бог случая, вседержитель удачи и случайных совпадений, владыка времени и места ведения поиска. И он порой реально помогает нам. Ты едва ли заметишь это, читая статистику раскрытия преступлений, но подобный фактор там незримо присутствует.

– Согласен. Но мы понимаем это после того, как получаем такое содействие.

– Да. И поскольку мы пока не имеем успехов вообще, самое время для серьезной молитвы. У меня есть предчувствие, что мы не продвинемся в данном деле ни на шаг вперед, если не вмешается счастливый случай. А потому молись о ниспослании нам его. А затем ознакомься вот с этим, – он положил перед Бушем лист бумаги, – и совместно с сотрудниками из министерства внутренних дел и полицейскими проверь, насколько надежно обеспечена безопасность перечисленных здесь личностей. Хотя совсем не обязательно, что среди них фигурирует жертва будущего похищения. Это зависит от того, как далеко распространяются аппетиты нашего друга. Тянут они на миллион, полмиллиона или же более скромную сумму.

Когда Грандисон удалился, Буш просмотрел список. В нем значилось более тридцати фамилий, включая наивысших чинов из числа руководителей страны. И мысли, что может быть похищен, например, один из великих герцогов, лорд-канцлер или сам премьер-министр, а это каким-то образом придется держать в тайне от всех, по секрету заплатив огромный выкуп, вытеснили из головы Буша воспоминание о такой незначительной фигуре, как Джордж Ламли. О никчемном иждивенце и добровольном помощнике никому не известной женщины-медиума Бланш Тайлер.

Когда тем вечером Бланш приехала в Рид-Корт, мисс Рейнберд мучилась от невыносимой мигрени. Она разыгралась сразу после обеда. И днем мисс Рейнберд даже хотела позвонить мадам Бланш и перенести встречу. Но решила ничего не менять. Так уж ее воспитали.

Прежде чем выехать из Солсбери, Бланш, которой Джордж позвонил накануне из отеля в Брайтоне и сообщил собранную информацию, теперь попыталась связаться с ним. Надеялась, что он успел вернуться с новыми полезными для нее данными. Но на ее звонок никто не ответил. Джордж по дороге домой сделал остановку для быстрого ланча, а потом съехал на обочину и два часа проспал за рулем. В коттедж он прибыл через десять минут после звонка.

Ситон в вестибюле помог ей снять пальто. Это был высокий седовласый мужчина с величавым выражением лица, который служил господам всю жизнь и тонко чувствовал классовые различия между людьми. С самого начала он естественным для себя образом отвел для Бланш место ступенькой ниже на социальной лестнице, чем собственное. При этом она ему нравилась. Хотя он был ровесником мисс Рейнберд, дворецкий не утратил способности ценить женские прелести и достоинства фигуры. Знал, какого рода дела связывают Бланш с мисс Рейнберд, причем для этого не прибегал к вульгарному и примитивному подсматриванию в замочную скважину и не слушал досужей болтовни любившей посплетничать прочей домашней прислуги. Ситон делал правильные умозаключения, строил предположения, а потом при случае подвергал свои догадки проверке на практике. Профессия Бланш Тайлер не являлась для него секретом, поскольку о ней много и откровенно болтала, приезжая в гости к хозяйке дома, миссис Куксон. Однако он испытывал привязанность и питал исключительное уважение к мисс Рейнберд.

Приняв пальто Бланш, Ситон откашлялся и произнес:

– Вероятно, мне следует предупредить вас, мадам Бланш, что сегодня хозяйка неважно себя чувствует. Поэтому с вашей стороны будет благоразумно не утомлять ее нынешним вечером.

– Очень мило с вашей стороны информировать меня об этом, Ситон.

– Благодарю вас.

И он удалился с ее пальто через руку, не слишком довольный тем, что его называла просто Ситоном персона, в жилах которой текла цыганская кровь.

Но если бы Ситон ей ничего не сказал, подумала Бланш, она бы сразу почувствовала и заметила, что у старушки сильно разболелась голова. Даже не будь темных кругов под глазами и особенно сгустившихся морщин в их уголках и на лбу, она бы все знала, поскольку умела чувствовать чужую боль. Могла случайно столкнуться в толпе с мужчиной или женщиной, мельком взглянуть на незнакомое лицо, и этого было достаточно. Она знала, что у человека проблемы со здоровьем – физическим или душевным.

Обменявшись с мисс Рейнберд приветствиями, она подошла к ней и сказала:

– Откиньтесь поглубже на спинку кресла, и мы избавимся от вашей мигрени, прежде чем начать.

Заметив удивленное выражение лица мисс Рейнберд, Бланш улыбнулась:

– Тело и душа человека обладают множеством голосов, с помощью которых они рассказывают нам о своих ощущениях.

– Вы все поняли, просто увидев меня?

Бланш рассмеялась.

– Конечно, ведь ваша боль отсвечивает пурпурно-зеленым цветом. Но помимо того, – она знала, как записать на свой счет еще одно очко, – даже если бы я ничего не заметила, мне бы все равно стало об этом известно, потому что ваш милейший дворецкий предупредил, что сегодня вам нездоровится. Откиньте голову на спинку кресла.

Мисс Рейнберд оперлась затылком о спинку кресла, а Бланш, встав позади, стала медленно водить пальцами вдоль ее лба. Уже после четырех или пяти таких пассов мисс Рейнберд почувствовала, как боль уходит. Когда же болезненные ощущения совсем исчезли, она еще некоторое время полулежала, размышляя о том, до чего же необычная женщина мадам Бланш. Не было необходимости упоминать о Ситоне. И будь она хотя бы отчасти склонна к мошенничеству, ей бы не избежать соблазна скрыть разговор с ним. И она определенно обладала незаурядным талантом. Ощущение создалось такое, словно она буквально вытянула боль из головы кончиками своих пальцев.

Закончив с процедурой, Бланш вернулась в свое кресло и спросила:

– Вам никто не делал ничего подобного прежде, мисс Рейнберд?

– Нет. Это чудесный дар.

– Да, если только люди разрешают мне пользоваться им.

– А почему кому-то могло бы взбрести в голову помешать вам?

– Есть личности, влюбленные в свою боль. И не хотят отпускать ее. Для таких я ничего не способна сделать. Изломанные жизнью души, извращенно счастливые благодаря своим страданиям. Чтобы помочь им, требуется очень много времени и сил. Я поделюсь с вами небольшим секретом, что было бы безумием с моей стороны, если бы брала с вас по пять гиней за каждый акт избавления от боли. В следующий раз, как только почувствуете приближение мигрени, откиньтесь в кресле, плотно закройте глаза и вообразите, будто я прикасаюсь пальцами к вашему лбу. Если воображение не подведет и образ получится достоверным, вы сами избавитесь от боли. Ну а теперь, – она резко сменила тон на деловой, – давайте узнаем, что готовы сказать нам Генри и ваши близкие, находящиеся по другую сторону от нас.

Мисс Рейнберд в очередной раз наблюдала, как мадам Бланш исполнила уже знакомые манипуляции. Ее больше не тревожили спазмы и напряжение, и она с нетерпением ожидала общения с Генри, Гарриэт и Шолто. Теперь ей не мешали скептицизм и критический настрой. Вера или неверие в ее нынешнем восприятии происходящего не играли никакой роли. Интеллект полностью отключался. И хотя порой мисс Рейнберд раздражалась во время сеанса, чувствуя недостаток ясности и определенности в диалогах, однако понимала, что достигла той стадии, когда могла просто получать удовольствие от подобного общения. «Я как маленькая девочка, – говорила она себе, – у которой есть свой потаенный, скрытый от других мир, пусть иллюзорный, но сладостный». И знала, что должна испытывать благодарность по отношении к мадам Бланш. Хотя бы за то, что в преклонном возрасте та помогла ей обрести новый опыт. И это на том жизненном этапе, когда мисс Рейнберд не верила в возможность испытать неведомые прежде ощущения.

Через несколько мгновений к ним прорвался Генри. Его голос, как всегда доносившийся из уст мадам Бланш, вибрировал и резонировал от переполнявшей его радостной энергии. На сей раз он не был склонен к поэтической образности и метафоричности.

– Передай своей подруге, – сказал он, – что ее брат и сестра не смогут прийти к ней сразу. Это произойдет, но только через какой-то промежуток времени.

– Почему они не могут прийти? – спросила мисс Рейнберд. Она уже привыкла к Генри и не нервничала, если приходилось задавать ему вопросы напрямую.

– Возникло затруднение… Вероятно, вы назвали бы его проблемой расхождения в принципах. В нашем мире мы именуем это двойственной природой доброты.

– Мы не сможем понять столь сложное явление без твоей помощи, – сказала мадам Бланш.

– Вам придется проявить терпение и подождать, – отозвался Генри. – Суд высшей справедливости скоро примет решение. Но твоя подруга не должна огорчаться. У меня есть для нее сообщение и ответы на вопросы, возникающие у нее в голове.

Мадам Бланш сидела в расслабленной позе с закрытыми глазами, но, как обычно, с полуоткрытым ртом.

– У вас появились вопросы, мисс Рейнберд? – спросила она.

– Да. Мы знаем, что этот тип Шебридж…

– Пожалуйста, будьте более мягки в выражениях! – перебил Генри.

– Прошу прощения. Мы знаем, что Роналд Шебридж усыновил мальчика, жил в Уэстоне и стал процветающим владельцем автомастерской. Но куда семья перебралась позднее?

К удивлению мисс Рейнберд, Генри ответил:

– В место, которое мне хорошо знакомо. Мы вместе с Сэмми однажды провели там отпуск.

– С каким еще Сэмми?

– С Брунелем. С Изамбардом Кингдомом Брунелем. Я всегда звал его просто Сэмми. Да, они переехали в Брайтон. Оглядываясь назад сквозь вуаль времени, я отлично вижу город. Сначала таким, каким он предстал передо мной и Сэмми, а потом в том виде, который город приобрел к моменту переезда туда семьи Шебридж. Вижу огромное здание на набережной. Отель. И выложенное крупными серебряными буквами его название на фасаде: «Арджента».

– Вы уверены? – произнесла мисс Рейнберд.

– Вопрос об уверенности или неуверенности не может даже возникать. То, о чем я вам рассказываю, существует или существовало. В данном случае существовало. Отеля на том месте больше нет.

– Значит, Шебридж владел отелем. А что произошло потом, Генри? Гостиницу продали? – спросила Бланш.

– Да, продали, а еще через несколько лет здание снесли. Роналд Шебридж был хорошим человеком, добрым отцом и честным предпринимателем, много сил отдавшим выгодной коммерческой деятельности.

Мисс Рейнберд с испугом подумала, что еще чуть-чуть, и Генри оседлает своего поэтического конька. Но она мысленно упрекнула себя за это и продолжила:

– Мне бы хотелось больше узнать о мальчике. Об Эдварде. Чем он занимался в Брайтоне?

– Там он посещал колледж. И по-настоящему возмужал, – с теплотой в голосе ответил Генри.

– Какой колледж? Если бы мы это узнали, то, вероятно, отыскали бы его.

– Пока суд высшей справедливости не вынес вердикт, о поисках мальчика не может быть и речи. Он посещал Лансинг, учебное заведение, расположенное вдоль побережья. Там он стал выше ростом, окреп физически, приобрел необходимые знания и из подростка превратился в мужчину.

– Не могли бы вы объяснить мне, – попросила мисс Рейнберд, – что такое этот ваш суд высшей справедливости и почему он должен рассматривать проблему, возникшую именно с этим мальчиком?

Генри усмехнулся:

– Свой суд высшей справедливости существует в сердце каждого человека. Но только когда индивидуум входит в иной мир, он начинает действовать эффективно. Доброта и справедливость в человеческом сердце – семена, которые дают полноценные ростки и расцветают, когда обычный мир остается пройденным этапом.

Насколько же типичный для Генри ответ, подумала мисс Рейнберд. Но эта мысль не сопровождалась острым недовольством или раздражением. Опять Генри посредством мадам Бланш сумел понять ее настроение.

– Твоя подруга погрязла в обыденной логике, Бланш. Она рассматривает жизнь как математическое уравнение. То же самое когда-то делал и я. Как и мой великий друг Брунель. Но теперь нам все видится в истинном свете.

– Как вы познакомились с Брунелем? – поинтересовалась мисс Рейнберд.

– Это случилось, когда ему было двадцать пять лет и он взялся за строительство подвесного моста через ущелье реки Эйвон в районе Бристоля. Я работал вместе с ним. Это был выдающийся человек. Он опережает меня во всем сейчас, насколько опережал тогда. Уже вошел в круг высочайшего сияния. Но… – Генри оборвал свой рассказ, чтобы спросить: – Ты ее видишь, Бланш?

Мадам Бланш издала легкий стон, а мисс Рейнберд заметила, как ее тело чуть сжалось в кресле, словно она испытывала боль.

– Ты ее видишь, Бланш?

Та вздохнула:

– Да… Да… Вижу. Она окружена ярким светом. Глазам больно смотреть. О-о-о!

Возглас, изданный мадам Бланш, и конвульсивное подергивание ее тела встревожили мисс Рейнберд. Это было нечто, с чем она прежде не сталкивалась. Но потом, подавляя любые тревоги, заставляя забыть беспокойство за медиума, до нее донесся голос Гарриэт, исходивший из уст мадам Бланш:

– Типпи? Ты меня слышишь, Типпи? Это я – Флэппи. Твоя Флэппи здесь, моя дорогая… Нет, не надо ничего говорить. Просто послушай. Типпи, милая, будь благосклонна к мадам Бланш… Ведь именно она принесет мир и покой в твою душу… Тот безмятежный покой, который ты желаешь обрести. Будь к ней добра, Типпи, потому что мадам Бланш тоже жаждет покоя, стремится к исполнению основного желания своего сердца…

Голос Гарриэт постепенно затих. Несколько минут мадам Бланш не шевелилась и молчала, а затем мисс Рейнберд увидела, как она приходит в себя, ее пышное тело постепенно утратило размягченность форм и напряглось. Вскоре она открыла глаза. Мадам Бланш смотрела на мисс Рейнберд, по-прежнему ни слова не говоря, а затем улыбнулась. Она взялась пальцами за жемчужные бусы у себя на шее и сказала:

– Меня переполняет огромная радость и удовлетворение. Уверена, произошло нечто очень хорошее. Расскажите мне обо всем.

– А вы сами ничего не помните?

– Нет. Но ощущаю восхитительную… Даже не знаю, как описать. Ощущаю усталость умиротворенного человека.

Мисс Рейнберд поднялась и стала наливать херес для них обеих. За этим занятием она подумала: «Мне необходимо пройти обследование головного мозга». Затем она начала рассказывать Бланш обо всем, что случилось во время сеанса. Обо всем, кроме последнего обращения к ней Гарриэт. Она воспринимала это как свое личное дело, в которое не обязательно посвящать медиума.

– Но я все же не поняла, что такое суд высшей справедливости и какой вопрос он сейчас решает, – заметила она.

Бланш с удовольствием потягивала херес. Ее нервировало, что она ничего не запомнила сама. Иногда Генри своевольничал и отключал ее по своему усмотрению. Это раздражало, поскольку ей необходимо было знать обо всем, что происходило. Как иначе могла она справляться со своей миссией? Мисс Рейнберд наверняка дала ей самый детальный отчет, но она могла упустить нечто важное.

– Это не так трудно понять, – ответила она. – Существует вероятность, что один из Шебриджей или даже оба уже покинули этот мир. Мы, кстати, попытаемся выяснить положение дел у Генри в следующий раз. И если это так, то они наверняка знают, где сейчас находится Эдвард Шебридж. Им будет известно, какой образ жизни он ведет, какие чувства испытывает. А это легко может стать источником конфликта. Ваша сестра хочет, чтобы вы разыскали его и снова сделали членом своей семьи. Но приемные родители способны посчитать это неверным шагом и занять враждебную позицию.

– Почему они должны так поступать?

– Предположим, мы находим Эдварда, вы приезжаете к нему и рассказываете правду о его происхождении. А он счастливо женат и воспитывает детей. И вот являетесь вы с известием, что вся его предыдущая жизнь строилась на обмане. Это не его вина, как и не ваша. Но обман остается обманом. Он не только не будет рад вашему приезду, напротив, сразу же отвергнет вас. Ведь, чего греха таить, правда, которую откроете ему вы, может сделать его дальнейшее существование невыносимым. Вот какой вопрос рассматривает сейчас суд высшей справедливости. Стремление вашей сестры вернуть Эдварда в родную семью против возможных возражений приемных родителей, которые хотят, чтобы его оставили в покое ради его же благополучия. Это понятно?

– Да, ваше объяснение многое прояснило. Странно только, что рассмотрение подобного дела требует продолжительного времени. Я готова согласиться с любым решением, лишь бы… – она хотела сказать «лишь бы заткнуть рот Гарриэт», но сдержалась и закончила фразу иначе: —…лишь бы оно оказалось мудрым и принесло благо моему… племяннику.

– Разумный подход, он делает вам честь, – произнесла Бланш.

В глубине души, однако, она прекрасно понимала, что старушку обрадует возможность умыть руки и избавиться от проблемы, если Гарриэт перестанет навязчиво преследовать ее. Что ж… Поживем – увидим. Ей были известны случаи, когда суд высшей справедливости принимал необъяснимые и странные решения. Человеческая логика – одно, а логика эфемерного мира – нечто иное.

Прежде чем Бланш уехала, мисс Рейнберд подошла к бюро и вернулась с конвертом, который подала ей. Бланш знала, что обнаружит внутри, однако с удивлением спросила:

– В чем дело, мисс Рейнберд?

– Вы уделили мне очень много времени, проявили симпатию и оказали бесценную помощь, мадам Бланш. И потому мне представляется необходимым хоть чем-то отблагодарить вас. В данном случае это всего лишь плата за труды.

Бланш покачала головой:

– О том, чтобы вы платили мне лично, и речи быть не должно, мисс Рейнберд. Мне самой деньги не нужны. Все услуги я вам оказываю бескорыстно и потому…

– Но я вас умоляю, мадам Бланш. Позвольте мне хоть что-нибудь сделать для вас.

– Только если вы этого искренне желаете. Но прошу, не употребляйте слова «плата». Существуют дорогие моему сердцу планы и желания, на исполнение которых потребуется любая благотворительность, существующая в нашем мире. Я буду считать ваш подарок взносом на данные цели. И надеюсь, однажды вы позволите мне посвятить вас в них.

Бланш покинула Рид-Корт, оставив конверт запечатанным лежать в своем кармане. Она прекрасно разбиралась в характерах людей. Гораздо лучше, чем в глубинах собственной натуры, где порой открывала неизведанные прежде пространства, в которых сама блуждала потерянная и ничего не понимающая. На этой стадии, как она полагала, мисс Рейнберд могла расщедриться фунтов на двадцать пять, не более. Вот почему, когда вскрыла конверт и нашла внутри чек на пятьдесят фунтов, Бланш не только посчитала это добрым предзнаменованием для будущего «Храма Астроделя», но и пришла к заключению, что еще далеко не до конца разобралась в мисс Рейнберд.

И этот вывод получил бы лишнее подтверждение, если бы она могла видеть, чем позднее занималась мисс Рейнберд, сидя за своим бюро. А она взяла лист бумаги и составила список вопросов, которые ей хотелось на досуге обдумать и прояснить для себя. Вот как он выглядел:

1. Голос Гарриэт? Сходство голосов сестер? Естественность мимики.

2. Брунель. Откуда сведения?

3. Прозвища? Типпи, Флэппи?

4. Систематический сбор информации. Кто? Любовник? Спросить у Иды К.

5. Финансовое положение мадам Б.?

Перечитывая список и размышляя над ним, она вдруг вспомнила, как Генри сделал ей чуть ли не выговор за то, что она назвала бывшего шофера Шолто «этот тип Шебридж». «Будьте более мягки в выражениях». Еще чего! Было бы чудом, если бы у леопарда вдруг пропали пятна со шкуры. Они с Шолто два сапога – пара. Вместе втравили ее во всю эту ситуацию. И плевать ей на принцип de mortius nil nisi bonum[12]. «Если Шебридж тоже умер, то этой парочке никогда не добраться до круга высочайшего сияния, чтобы присоединиться к Брунелю».

И она добавила к списку еще один пункт:

6. Вера, исцеления и телепатия. Взять книги в библиотеке графства.

Глава 7

Джордж чувствовал, что может сорваться и устроить скандал. Хотя ему очень этого не хотелось бы, потому что наступало время ложиться в постель, а Бланш сказала, что останется на ночь. Она буквально ворвалась к нему в коттедж, словно с порывом ветра, полная весенней радости, восседая на каком-то своем личном и никому больше не видимом облаке счастья. После утренних приключений с Лидией Энгерс и нескольких стаканов спиртного, выпитых за обедом, двухчасовой сон в машине не помог снять симптомов жестокого похмелья. И для Джорджа всякие проявления довольства жизнью и счастья представлялись сейчас неуместными.

Он честно записал в свой красный блокнот все, что запомнил в Брайтоне, и пересказал Бланш, которая выслушала его за двумя бутылками темного пива. Ее, казалось, не смутило мнение Джорджа, что он дошел до той стадии, когда в деле Эдварда Шебриджа следовало поставить точку.

– Даже две жирные точки, – сердито сказал он. – Одну – поскольку мы действительно зашли в тупик. Этот Энгерс был его самым близким другом, но и он понятия не имеет, где искать. А вторую – потому что с меня хватит! Я сыт по горло, милая. Я верно служил тебе, многое выносил ради тебя, чуть не совершил смертный грех – Господи, видела бы ты эту женщину! А теперь я хочу, чтобы ты подписала тот чек и отдала его мне. Сотни невозделанных садов ждут моих рук.

– Но ты не исчерпал все возможности, Джордж. Есть еще множество способов отыскать Шебриджа. А ты лишь убедился, что Энгерс не приведет тебя к нему.

– Тогда попроси своего треклятого Генри…

– Джордж!

– Прости. Но я действительно дошел до ручки. Просто дай мне чек, а потом пойдем в постель и забудем обо всем.

– Я не собираюсь ни о чем забывать, Джордж. Почему я должна делать это, когда все идет в нужном направлении? Мисс Рейнберд уже почти обработана. Она, можно сказать, полностью готова мне помочь. – Бланш благоразумно умолчала о чеке на пятьдесят фунтов. – А Генри обещал всемерное содействие, и наша связь с ним сейчас прочнее, чем прежде.

– Послушай, милая моя. Я люблю тебя. Немного тревожусь, если хочешь знать правду, хотя допускаю, что в тебе есть нечто, что недоступно моему пониманию. Но в целом – давай не будем кривить душой – ты занимаешься аферами. Тихими, безвредными аферами, которые приносят успокоение многим твоим свихнувшимся клиентам. Но это все равно жульничество. И я помогал тебе, сколько мог, пока терпение не иссякло. Теперь твоя помощь нужна мне. И всего-то на пять сотен фунтов. «Солнечные сады Ламли». Я хочу жить и чувствовать, что приношу миру реальную пользу. Послушай, если ты желаешь довести дело до конца, я найду решение проблем. Дай мне пятьсот монет, и я подберу хорошего и не болтливого частного сыщика. Он продолжит работу. Это тебе сейчас необходимо. Услуги опытного профессионала.

– Но я же уже объясняла тебе, Джордж, почему не могу пойти на это. Даже самый лучший профессионал может оказаться ненадежным человеком. Не успеешь оглянуться, как тебя начнут шантажировать или нашепчут полицейским. Да, в том, чем мы занимаемся, нет ничего противозаконного, но при желании все можно испачкать грязью и вымазать черной краской. Лучше расскажи мне про тот фотоальбом. Ты не заметил в нем ничего интересного?

Джордж вздохнул:

– Я уже обо всем тебе подробно отчитался, Бланш. Обычный набор снимков. Групповые школьные фотографии, сцены на пляже. Кадры, на которых Шебридж и Энгерс что-то делают вместе… Плавают на парусной яхте, совершают лесной поход, стоят рядом с машиной, пьют пиво. На большей части фотографий изображена только сама миссис Энгерс. Она была недурна собой в молодости. Нет, Бланш, там мне не попалось ничего особенного. А теперь пойми меня правильно: если хочешь получить еще что-нибудь, тебе придется воспользоваться другими источниками информации. Теми самыми, потусторонними.

– С ними вышла небольшая заминка. Я пока не могу ими пользоваться. Но задержка будет короткой. Я знаю, чего хочет Генри. Если я сделаю все от меня зависящее, он поступит так же.

– Если я сделаю все от меня зависящее…

– Мой дорогой, разве мы с тобой не единое целое? Мы хорошо чувствуем и понимаем друг друга.

– Так пойдем в постель и покажем друг другу немного понимания прямо сейчас, а об Эдварде Шебридже забудем.

Джордж подумал, что с Бланш никогда не знаешь, как она отреагирует на прямое и недвусмысленное предложение заняться сексом. Иногда она охотно принимала его, громко смеялась и выражалась вульгарнее, чем он сам. А порой обижалась и надевала маску надменности и ханжества. Однако сейчас она мягко улыбнулась и в задумчивости откинулась на спинку кресла, поигрывая бусами на шее.

– Ты бываешь грубоват, Джордж, но я мирюсь с этим, потому что в тебе заключено ядро истинной доброты. И сегодня оно дает о себе знать с необычайной силой. Твоя аура просто окутывает меня мощными пульсирующими волнами переливающегося цвета… Всех оттенков радуги.

Джордж ухмыльнулся. Ну что за женщина! Он, значит, светился, как рождественская елка или праздничная карусель. Но его не проведешь. Интересно, какое последует продолжение.

– Выкладывай, что у тебя на уме, Бланш!

– Я готова заключить с тобой новую сделку. Не отказывайся пока от поисков Шебриджа. Дай мне еще два или три дня. А сам пораскинь мозгами. Напряги извилины, может, что-нибудь полезное придет в голову. Нам необходимо продвинуться вперед. Я не верю, любовь моя, что такой умный мужчина не найдет выхода из положения.

– Но я не хочу искать выхода из положения и двигаться дальше!

– Даже за семьсот пятьдесят фунтов? А они станут твоими, если добьешься небольшого прогресса. Если сумеешь найти Эдварда Шебриджа, живого или мертвого, я увеличу твой гонорар до тысячи. Тогда сможешь успешнее пуститься в свою садоводческую авантюру.

– Это не авантюра. Кстати, с каких пор ты позволяешь себе тратить такие большие деньги на подобные дела?

– С тех пор, дорогой, как Генри рассказал мне о «Храме Астроделя» и я встретила мисс Рейнберд. Уж она не поскупится на вознаграждение, если мы найдем для нее Эдварда Шебриджа. Теперь не важно, верит она мне до конца или нет. Она у нас на крючке.

– Допустим, ты ее подцепила. Но меня больше интересует собственная судьба. Значит, я продолжаю работать три или четыре дня. Но после этого, даже если ничего не выйдет, мне надо получить свой чек – семьсот пятьдесят фунтов плюс возмещение накладных расходов.

– Ты все получишь, Джордж. А сейчас не хочешь вознести безмолвную молитву, чтобы ради дорогой нашим сердцам мисс Рейнберд высшие силы указали нам путь к Эдварду Шебриджу? Молитвы мне часто помогают.

Джордж поднялся.

– Оставлю молитвы тебе. А мне нужно выпить чего-нибудь на ночь и выгулять Альберта в саду, чтобы спокойно завалиться в кровать.

Проходя мимо Бланш, он подмигнул ей, а потом чуть наклонился, сунул руку за вырез платья и нежно погладил ее округлую грудь. Она, может, отчасти и фальшива, подумал он, но все остальное в ней было настоящим: плотским, изобильным, вожделенным. И если вокруг «Храма Астроделя» предполагался сад, ему бы хотелось заполучить контракт на него. Но об этом они поговорят позднее.

Эдвард Шебридж пользовался маленькой портативной пишущей машинкой, очень дешевой, похожей на детскую игрушку. Он купил ее в писчебумажном магазине в Бристоле четыре дня назад. Вставил в нее листок белой бумаги размером в четверть стандартного листа, вырванный из блокнота, приобретенного четырьмя месяцами ранее в Лондоне. Причем обе покупки совершил в перчатках. Как не снимал перчаток и сейчас. За все время Шебридж ни разу не прикоснулся ни к машинке, ни к блокноту незащищенной перчаткой рукой. Закончив два необходимых ему письма, он увезет машинку из дома, вынув предварительно ленту, поедет в Девон и сбросит с моста через канал, чтобы ее скрыли сначала восемь футов воды и толстый слой мягкого придонного ила. Блокнот и ленту от машинки сожжет до выезда. Все, что только было возможно, ему всегда нравилось делать заранее. Это оставляло время на обдумывание изменений в планах и внесение необходимых корректив. Правда, до сих пор ему не приходилось ничего менять в предварительно намеченных схемах. Но при этом он был лишен самонадеянности и не считал, что так будет всегда. Первое письмо, уже полностью готовое, он отправит Грандисону в департамент. Оно мало отличалось от предыдущих писем, которые Шебридж отправлял при похищении Пэйкфилда и Арчера. Второе письмо доставят адресату чуть раньше – сразу после совершения третьего похищения.

Шебридж работал, поставив машинку на консоль с панелью управления в своем кабинете. В нескольких футах на жердочке сидел сокол-балабан, взрослая самка с мешочком на голове, с колокольчиком на шее и с лапами, связанными пятидюймовой длины ремешком. Перестав печатать, Шебридж посмотрел на птицу и вспомнил об эпизоде, когда в соседнем подвале сидел похищенный член парламента Пэйкфилд. Путы на ногах были тогда свободнее, а хищница имела привычку внезапно взбрыкивать и хлопать крыльями. Шебридж включил громкоговоритель, чтобы передать сообщение. Птица подпрыгнула, зашуршав оперением, а ее колокольчик издал короткий, но резкий звон. Затем она попыталась неуклюже усесться на жердочку, но промахнулась и принялась вытягивать лапы, насколько позволяла длина шнурков. Ему пришлось мгновенно отключить динамик. Впредь, когда он будет пользоваться системой для внутренней связи, ни одной птицы в помещение не допустит. Шебридж подумал об этом сейчас, размышляя о следующем узнике подвала. Ведь и в одежде Арчера перед освобождением было найдено перышко. Когда ты делал в игре столь крупную ставку, успех часто мог зависеть от мельчайшей детали. Если бы самка балабана издала характерный громкий крик, у тех двоих мужчин могло появиться нечто, о чем следовало сообщить властям. Перо, птичий крик, звон колокольчика… Опытный орнитолог сделал бы определенные выводы.

Конверт для второго письма – белый, дешевый, купленный в Лондоне, – лежал рядом с машинкой с заранее обозначенным на нем адресом: «Усадьба Ривер-Парк. Сэру Чарльзу Мэдему. В собственные руки. Строго конфиденциально».

Шебридж продолжил печатать. Птица сидела на насесте. Теплым мартовским утром грачи вились в кронах вязов позади дома, приступив к починке гнезд после зимы и созданию новых семейных пар. Когда письмо было завершено, скопированное с лежавшего рядом черновика, Шебридж перечитал его, не вынимая из машинки.

По получении сего вы сразу должны будете позвонить по телефону полковнику Грандисону из министерства внутренних дел и посвятить в суть дела только его одного. Нарушение этого условия, как и любое отклонение от нижеследующих инструкций, подвергнет жизнь вашего гостя смертельной опасности.

Сэр Чарльз Мэдем – бывший видный дипломат и известный политик. Шебридж знал, что связаться с Грандисоном не составит для него труда. Он обязан был иметь выход на Грандисона без посторонней помощи. Все планы Шебриджа строились на знаниях. Успех приносило сочетание выбора времени, места и людей, чтобы все эти факторы работали на пользу запланированной операции.

Ваш высокопоставленный гость был похищен у вас по той же причине, по которой ранее подверглись похищениям высокочтимый Джеймс Арчер и член палаты представителей парламента Ричард Пэйкфилд, и тем же человеком. В данный момент ваш гость находится в безопасности и пребывает в добром здравии.

В целях сохранения его жизни и незапятнанной репутации вам надлежит соблюсти следующие условия:

1. Оповестить домочадцев и прислугу, что его вызвали обратно в Лондон по срочным делам.

У сэра Чарльза Мэдема не было жены, которой он мог бы опрометчиво довериться.

2. Информировать Грандисона, что дело не подлежит публичной огласке, подчеркнув, что нарушение данного условия опять-таки станет угрозой для жизни вашего высокого гостя. Указать Грандисону на необходимость публикации в прессе сообщения, которое бы объяснило временное отсутствие вашего гостя на своем рабочем месте.

3. Оповестить Грандисона, что как только он поместит в колонке личных объявлений газеты «Дэйли телеграф» заметку следующего содержания: «Феликс! Дома все в порядке. Пожалуйста, напиши мне. Джон» – ему будет отправлено письмо с дальнейшими инструкциями.

4. Предварительно предупредить Грандисона, что сумма выкупа на сей раз составит 500 000 фунтов стерлингов, а о способе передачи его известят дополнительно. На выполнение указаний дается восемь дней с момента получения вами данного послания. Что касается освобождения или гибели заложника, то все прежние условия остаются в силе.

Ни при каких обстоятельствах вы не должны общаться с кем-либо, помимо Грандисона. Спешу вас заверить, что он оценит вашу сдержанность.

Шебридж вынул письмо из машинки, положил в конверт, запечатал его, смазав полоску клея с помощью кисточки, смоченной водой. Письмо не обладало литературными достоинствами, но они и не требовались. Грандисон сразу узнает знакомый стиль. Существовал только риск, что о похищении станет известно полиции, но он сводился практически к нулю. Сэр Чарльз Мэдем обладал развитым интеллектом, чтобы понять возможные последствия.

Шебридж откинулся в кресле, держа письмо в скрытой под перчаткой руке и разглядывая соколиху. Она быстро становилась взрослой птицей. Пустынная хищница обучалась новым приемам, начиная терять свой природный интерес к наземной добыче – мышам, белкам и зайцам. Бывали дни, когда она могла терпеливо и скрытно дожидаться, чтобы хозяин спугнул для нее лесного голубя, грача или чайку. Когда все закончится, у нее и у других птиц начнется другая жизнь… Цапли, тетерева, куропатки и огромный участок земли с озером и высоким небом, где они смогут наслаждаться свободой. Все это виделось Шебриджу отчетливо. Он всем сердцем стремился к цели, однако нетерпения не проявлял. Нетерпение могло породить просчеты и ошибки. Одна небольшая ошибка – и его мечта стала бы несбыточной, а планы рухнули.

Из той части графства Сомерсет, которая попала в район, обозначенный в докладе Буша, рапорты приходили регулярно и оперативно. Их анализировали и пропускали через компьютер Сангуилла. Среди сотен похожих друг на друга досье бумаги на Шебриджа не привлекли к себе особого внимания. «Эдвард Шебридж, тридцати шести лет, независимые источники дохода, женат, имеет сына пятнадцати лет, обучающегося в школе-интернате. Адрес: Хайлендс-Хаус близ Блэгдона. Дом из красного кирпича. Построен в 1936 году. Находится на возвышенном участке земли, но подвала не имеет. Хобби Шебриджа – разведение и обучение соколов, а также других хищных птиц для охоты».

Эти сведения были занесены в память компьютера наряду с данными сотен других людей из Сомерсета. Люди жили в кирпичных или каменных домах, держали уток, разводили птиц в коммерческих или эстетических целях, выращивали будущую дичь. Кто-то являлся владельцем охотничьих угодий, птичьих ферм, небольших зоопарков, садов для общественного увеселения. Хватало и любителей хищных пернатых – ястребов и соколов, не говоря уже об экзотических породах.

Однако описание дома Шебриджа содержало неточность. Хайлендс-Хаус действительно возвели в 1936 году, но на месте, где прежде стоял большой каменный особняк, под которым располагалась сеть подвальных помещений. Усадьба пришла в упадок, и владелец строительной фирмы из Бристоля снес особняк, замуровал входы в подвалы и поверх них поставил новый дом из красного кирпича. Эдвард Шебридж купил его в 1968 году и вскоре заново открыл систему подвалов, но замаскировав входы настолько искусно, что о ее существовании трудно было догадываться.

Так Эдвард Шебридж, факты о нем и его доме стали частью закодированной электронным способом информации.

Вопреки совету Грандисона, Буш не стал молиться богу счастливых случайностей. В отличие от Микобера[13], он не считал, что удача непременно улыбнется, стоит тебе этого захотеть. Буш сосредоточился на списке фамилий из гольф-клубов, понимая, что с каждым прошедшим днем момент, когда преступник нанесет третий удар, приближается. Пока же следовало признать, что департамент Буша и все приданные ему для содействия полицейские силы уперлись в глухой тупик. Для полиции подобные «висяки» были привычны, и там реагировали на ситуацию спокойно, даже флегматично. Но и поставив папки с делом на полку для безнадежных случаев, полицейские не исключали, что по воле счастливого стечения обстоятельств «покойник» может неожиданно подать признаки жизни. Совершенно чуждый для Буша подход к работе. У каждой задачи для него имелся логический способ решения. Упорный труд, глубокий и тщательный анализ фактов и деталей, собранных дотошно и внимательно, – вот единственный метод, который мог привести к успеху. Вмешательство фортуны Буш вообще не принимал в расчет. Он был упрямым и самолюбивым.

Обдумав ситуацию, Джордж пришел к выводу, что ему нечего терять, если он выполнит просьбу Бланш. В любом случае получит свои семь с половиной сотен фунтов плюс возмещение расходов, а приложив чуть больше усилий, может довести сумму до тысячи, практически ничего не меняя в проекте создания «Солнечных садов Ламли».

Задним числом он понял, что миссис Энгерс просто напугала его своим напором. В другое время и при иных обстоятельствах он мог бы ублажить ее. Небольшие вакханалии вносили приятное разнообразие в монотонную жизнь, а миссис Энгерс к тому же не выглядела настолько уж отталкивающе. Местами ее тело смотрелось соблазнительно, и они могли бы с радостью накачаться джином, чтобы потом покувыркаться в постели к взаимному удовлетворению. Проблема заключалась в том, что Джордж не получил от нее никаких важных сведений. Она мало что знала о Шебридже, и знакомство их относилось к числу поверхностных. Если ей что-либо и было известно, то только через мужа. Вот с кем стоило иметь дело. Джордж знал название лондонской фирмы. Причем готов был держать пари, что миссис Энгерс не рассказала супругу о его визите. Наверняка она вернулась в гостиную, разразилась проклятиями по его адресу, огорченная упущенной возможностью поразвлечься, а затем утешилась новой порцией джина. И даже если Энгерсу стало о нем известно, Джордж не совершил ничего предосудительного и чувствовал, что пообщается с муженьком совершенно свободно.

И он решил отправиться к Энгерсу в Лондон. Заодно представлялась возможность заглянуть к приятелю, занимавшемуся торговлей автомобилями, и выяснить ситуацию на рынке микроавтобусов.

Через два дня после посещения миссис Энгерс в половине двенадцатого утра Джордж приехал в контору фирмы «Уорт и Фрин. Оборудование для магазинов и отелей», расположенную на Тотнем-Корт-роуд. Фирма занимала часть современного административного здания, где было много стекла и полированного дерева. Девушка в приемной сказала, что мистер Энгерс у себя, но если встреча не была назначена заранее, не сочтет ли Джордж за труд заполнить специальный формуляр с кратким объяснением цели визита. Джордж задумался, а потом написал на листке свои данные, указав адрес юридической фирмы в Солсбери (которой часто прикрывался, хотя там даже не подозревали о его существовании), поскольку знал, что ретивые и пронырливые секретарши порой проводили оперативную проверку по списку в телефонном справочнике. Графу «Цель посещения» он заполнил так: «Юридический вопрос, связанный с вашим старым другом Эдвардом Шебриджем в выгодном для него аспекте». Никаких угрызений совести. Он ведь действительно в какой-то степени решал проблему наследства.

Ему пришлось подождать пятнадцать минут, а затем его провели в кабинет. У Джорджа сложилось впечатление, что Энгерс был немного старше его. Он выглядел полноватым даже на старых фотографиях. А теперь стал толстым, с двойным подбородком, огромными, как грабли, ручищами, с темно-карими глазами и короткими черными волосами, расчесывание которых, как догадался Джордж, превращалось в пытку.

– Весьма признателен, что согласились уделить мне время, мистер Энгерс, – произнес Джордж.

– Времени вы можете получить сколько угодно, мистер Ламли. Вот если попросите денег, то может возникнуть проблема.

От смеха у него затряслось брюшко, жилетка туже обтянула то место, где полагалось находиться талии.

– Но кроме шуток. Сделаю все, что смогу, для старого приятеля. Как вы вообще меня разыскали?

– Долгая история, но в итоге мне дала наводку ваша жена. Она была настолько добра, что сообщила название фирмы и ее адрес. Сказала, вы мне поможете. Речь идет о наследстве. Пока не могу поделиться подробностями, как вы понимаете.

– Эдди от деньжат не откажется. За это могу ручаться сразу. – Он сделал паузу, посмотрел на Джорджа, а затем спросил: – А вы ведь тот парень, который сиганул в окно?

На мгновение у Джорджа возникло желание солгать, но он вовремя одумался:

– Да… Так уж вышло…

Энгерс улыбнулся:

– Не волнуйтесь по этому поводу. Моя старая добрая Лидия имеет привычку рассказывать мне обо всем, даже о том, чего я не хотел бы знать. Пьет без меры и без меры болтает, чувствуя необходимость покаяться. Это тоже род болезни. А ведь была чудной девушкой, когда я женился на ней. Впрочем, она и сейчас в известной степени привлекательна, хотя от былой красоты осталось немного. Но даже не будь я верующим католиком, все равно не развелся бы с ней. Всегда надо соблюдать условия договора, даже если он оборачивается против тебя. Это мой принцип. Кстати, спасибо, что сбежали через окно. Многие, к сожалению, так не поступают и задерживаются у нее в гостях. Но вернемся к главной теме. Эдди Шебридж… Только, знаете, давайте сначала немного выпьем.

Он выбрался из-за рабочего стола и подошел к буфету, вернувшись с бутылкой шампанского и двумя бокалами.

– Единственный напиток, который можно позволить себе утром. Освежает полость рта, не бьет по мозгам и улучшает аппетит.

Пока Энгерс раскручивал проволоку на пробке, Джордж спросил:

– Вы с Шебриджем вместе учились в школе?

– Да. А потом вместе работали у его старика в «Ардженте». Я там приобрел хороший опыт. Но вскоре мы расстались и потеряли друг друга. Снова встретились случайно на юге Франции. Я получил свою нынешнюю должность и купил дом, который перешел к Эдди от отца. Он сам на время задержался за границей. Трудолюбивый и охочий до денег. Весь в папашу. Тот ко времени своей смерти сколотил приличное состояние. – Пробка с хлопком вылетела из бутылки, ударившись в стену. – Ну что? Выпьем немного напитка, от которого девушки начинают глупо хихикать? Или так было только раньше? Теперь смотришь – они больше налегают на джин и виски, не успев даже пообедать.

Энгерс наполнил бокалы, и они с Джорджем выпили.

– Когда вы в последний раз виделись с ним? – спросил Джордж.

– Несколько лет назад. Здесь, в Лондоне. Он вернулся с континента примерно на год. Насколько я понял, работы у него тогда не было. И, как показалось, с деньгами тоже обстояло туго. Впрочем, не следует скрывать правду. От отца Эдди получил немалые деньги, но погорел на спекуляциях земельными участками под отели и жилищное строительство. Главным образом, за границей. На Мальорке в Испании. Там тогда крутили большие махинации разные жулики. И, кстати, продолжают крутить. Многие лишились всего. Вот и его мечта пошла прахом!

– Какая мечта?

Энгерс усмехнулся:

– Она у него появилась в юности. Эдди рассказывал о ней, когда мы работали вместе. Собирался заработать миллион к тридцати пяти годам, а потом удалиться от мира. Он был сумасшедшим, если честно. Но милым и тихим сумасшедшим. Просто ему не нравились люди. Не отдельные неприятные личности, а человечество в целом. Сейчас-то уже все кричат о необходимости охранять природу, прекратить загрязнение окружающей среды, а он твердил об этом, когда мы в школе учились. Лидия вам показывала фотографии?

– Немного.

– Не надо смущаться. Старый семейный альбом на диванчике стал ловушкой для многих мужчин, которым не хватило вашей выдержки. Но так или иначе, вам могли попасться на глаза снимки, где мы держим птиц. И не ощипанных куриц, разумеется. Пустельги, ястребы-перепелятники, чеглоки, кречеты. Эдди тратил на их покупку и обучение все деньги. Вообще помешался на животных, но больше всего его возмущало, что люди полностью истребляют их.

– Как же он собирался использовать свой миллион?

– Мечтал уединиться. Купил бы себе остров или огромный участок земли в Ирландии, в Уэльсе или в Шотландии, построил бы вокруг высоченную ограду и никого к себе не пускал, кроме нескольких друзей. Конечно, та еще мечта! Но Эдди всерьез намеревался создать для себя изолированный оазис на природе, а на это нужны немалые деньги.

– Видимо, он свою мечту не осуществил.

– Скорее всего нет. А что по поводу наследства?

Джордж покачал головой:

– От него никто не отказался бы, но персонального рая для себя на это купить не получится.

– Что ж, такова жизнь. У каждого есть мечта. Мечтать, как известно, не вредно. Но нам по-прежнему приходится к восьми тридцати приезжать на работу. – Он вновь наполнил бокал Джорджа.

– Есть соображения, как мне все-таки разыскать его? – спросил Джордж.

– Ничего не приходит в голову.

– Он ведь был женат?

– Да. Но она погибла в автомобильной катастрофе. Оставила его с маленьким сынишкой на руках. Эдди мог жениться снова, но не упомянул об этом, когда мы встречались в последний раз. – Энгерс помолчал. – Если он действительно сел на мель и перебивается где-то случайными заработками, ваша небольшая субсидия придется кстати. Наведите справки по нашей отрасли. Кто-нибудь наверняка слышал о нем. Мне хотелось бы снова повидаться со стариной Эдди. Если что-то узнаю, непременно позвоню в вашу контору.

– Лучше позвоните прямо мне. Я у них что-то вроде внештатного сотрудника, понимаете, и работаю в основном дома.

– Тогда пишите номер. – Энгерс подвинул в его сторону форму, которую Джорджу пришлось заполнить прежде. Джордж записал номер своего телефона. Энгерс, наблюдая за ним, заметил: – Интересная у вас работенка. Заниматься поисками людей. Но в наши дни это не очень трудно. Мы все где-то значимся, занесены в какие-то списки. Паспорта, карточки национального страхования. Кстати, как насчет объявления в газетах?

– Уже пробовали, – соврал Джордж. – Ничего не получилось.

– Можно просмотреть телефонные справочники. Фамилия Шебридж не самая распространенная. Он будет где-то упомянут. В итоге вы можете получить, скажем, пятьсот вариантов. Так, подсчитаем… Если по десять пенсов на каждый звонок, то вам это обойдется всего в пятьдесят фунтов. Но, конечно, займет уйму времени.

Идея не показалась Джорджу особо соблазнительной. Он допил шампанское и поднялся.

– Вы были очень добры, согласившись принять меня. Не стану больше отвлекать вас от работы.

Энгерс тоже не помог им выбраться из тупика. Что ж, попробовать все равно стоило.

– Сегодня утром я не слишком занят. И всегда приятно выпить на пару с хорошим человеком. Если что-нибудь выясню, обязательно позвоню. Мне было бы очень интересно опять увидеться с Эдди. Слишком легко мы стали терять прежних друзей. А все дела, черт бы их подрал! На работе только временные приятели, лицемерные улыбки, обеды за счет конторы. Затем снова за труд. Все суетятся. Мельтешат, как муравьи. Что-то строят, рушат. Жизнь незаметно меняется то в лучшую, то в худшую сторону, а потом оглядываешься вокруг и сам не понимаешь, на каком ты свете. Эдди был прав. Дайте мне миллион, и я проведу центральное отопление на Северный полюс, чтобы жить там в покое.

Уходя по коридору, Джордж все еще слышал смех Энгерса. Тот ему понравился, но надежды, что он хоть что-то узнает, нет. Переписать телефоны всех Шебриджей из справочников! Отлично. Он предложит эту идею Бланш. Пусть решает. Она будет платить за звонки. Но ей придется найти кого-то другого для подобной работы. А если действительно обнаружится пятьсот Шебриджей и ни один не окажется тем, кто им нужен? Примерно пять минут на звонок – в сумме это две с половиной тысячи минут, то есть где-то пятьдесят часов на телефоне. Пятьдесят часов впустую! От такого любой подохнет от тоски или же спятит от нервного истощения!

В рапорте по поводу Эдварда Шебриджа, полученном департаментом, телефонный номер указан не был. Полицию ведь даже не попросили установить его. Впрочем, без разницы. Ни в одном справочнике он все равно не значился.

В библиотеке графства Винчестер мисс Рейнберд взяла несколько книг о спиритизме. И на пару дней погрузилась в чтение, причем с интересом. Что такое спиритизм? Спекуляция на доверчивости и так называемом желании уверовать? Состояние транса, гипноз и сила внушения? Сверхъестественный феномен? Духовное и физическое исцеление через веру? Она знакомилась с различными теориями, вникала в суть споров и объяснений, стараясь соблюдать полнейшую объективность, но в результате пришла к выводу, который до нее сделали многие. Объективные научные познания в данной области оставались скудными, и на их основе невозможно было прийти к позитивному ответу. Мисс Рейнберд купила несколько номеров «Новостей парапсихологии» и журнала «Два мира», о чем скоро пожалела. Обе публикации она сочла вульгарными по тональности изложения материала и пристрастными. Ей не доставило удовольствия ознакомление со статьями под такими вот заголовками: «В жизни после смерти нет ничего неправдоподобного», «Ваша жизнь продолжится в Царствии Небесном», «Могила – еще не конец пути» или «Сеанс раскрыл сенсационные планы душ умерших!». Как не внушили ей доверия публикации, озаглавленные: «Пришелец из Астрала прослушал концерт», «В мире ду́хов нет миллионеров» и «Меня убедило духовное послание от покойной матери».

Просматривая лист вопросов и сомнительных моментов, которые возникли у нее во время сеансов мадам Бланш, она решила, что до сих пор не столкнулась ни с чем, чего нельзя было бы объяснить, не прибегая к спиритическим концепциям. Мисс Рейнберд не оспаривала факта, что мадам Бланш погружалась в состояние транса, помимо того, что была женщиной умной и наделенной богатым воображением. Но представлялось вполне допустимым, что мадам Бланш бессознательно обманывала себя. Она могла обладать телепатическими и гипнотическими способностями, однако пользовалась и вполне заурядными, земными источниками информации, которую собирала заранее. Мисс Рейнберд готова была признать ее умение утолять боль, но тут возникала вероятность, что это она сама, то есть мисс Рейнберд, страдала повышенной внушаемостью. Когда ребенку случалось ушибить пальчик и ты говорила ему, что, как только поцелуешь его, боль пройдет, это часто срабатывало. Если разобраться, то чем больше она читала и размышляла о спиритизме, тем чаще обнаруживала в нем все новые черты сходства с наивным ребячеством. Но ей тут же мерещился голос Бланш (или это мог произнести старый зануда Генри), отвечавший на подобный вопрос так: «Пока нам всем не удастся вернуться к чистоте и невинности детей, мы не добьемся подлинного понимания, не сумеем найти врата к высшему постижению сущности вещей». Она даже хихикнула по этому поводу. Однако в том, что касалось правды о спиритизме, мисс Рейнберд уяснила лишь одно: дать положительный ответ на вопрос о реальном существовании мира ду́хов невозможно.

Это не помешало ей принять решение по поводу продолжения сеансов с мадам Бланш. На самом примитивном уровне эта женщина служила для мисс Рейнберд развлечением. Если брать выше, то она, несомненно, избавила ее от бессонницы и от тревожных снов, связанных с явлениями ей по ночам Гарриэт. То, что она вообще переживала тяжелый период, внушала себе мисс Рейнберд, легко объяснялось общей слабостью организма и нарушениями функций головного мозга, упадком жизненных сил, связанными с вредным для стариков временем года. Но с наступлением весны, извечной певуньи и предвестницы лета – она могла выражаться не менее поэтично, чем Генри, – мисс Рейнберд вдруг почувствовала себя намного лучше, настолько хорошо, что даже принялась злиться на свое безволие, которое представлялось теперь временным явлением. Да, она – человек старый, но старость не повод становиться доверчивой и принимать за чистую монету уловки фальшивых утешителей. Пусть Генри действительно работал вместе с Брунелем над проектом подвесного моста Клифтон. Но обо всем этом можно было узнать из энциклопедии или другой книги, доступной для мадам Бланш, когда она пожелала сделать своего «наставника» бывшим инженером-железнодорожником.

Да, так она и поступит! Мадам Бланш приедет к ней нынешним вечером, и мисс Рейнберд позволит ей провести очередной сеанс, а затем сообщит вежливо, но твердо, что решила на этом закончить с ней всякие дела. И платить ей больше не придется. Пятьдесят фунтов, уже переданные медиуму, с лихвой покрывали все оказанные ею услуги. Она не желала снова слышать даже имени Гарриэт, не говоря уже о Шолто. Что же до укоров совести по поводу сынка Гарриэт… Почему она вообще так переполошилась из-за него? Это случилось сто лет назад, и лично к ней не имело никакого отношения. Мисс Рейнберд внесет щедрое пожертвование в пользу фонда «Спасите жизнь ребенка» и решит вопрос раз и навсегда.

В силу разных причин во время сеанса тем вечером настроение у мисс Рейнберд постепенно портилось. Начать с того, что мадам Бланш надела чересчур короткую юбочку для женщины своих лет и комплекции, а к ней шелковую блузку в обтяжку, воротник которой упирался в ее пухлую шею, а из-под него тянулась все та же длинная нитка бус, падавшая ей чуть ли не на колени. На лицо она наложила более густой, чем обычно, слой косметики, и, как заподозрила мисс Рейнберд, гостья основательно выпила перед визитом к ней. Так оно и было. Бланш оставила Джорджа в отеле «Гровнор» в Стокбридже и выпила с ним в баре пару порций джина, прежде чем отправиться в Рид-Корт. Позже они планировали поужинать в «Фазане» – ресторане, расположенном у шоссе по дороге домой.

И ко всему прочему, Генри снова попала под хвост поэтическая шлея. По его словам, Роналд Шебридж расцвел подобно чудесному лавру, добившись успеха благодаря трудолюбию, предприимчивости и мудрости. А мальчик под его чутким воспитанием превратился в настоящего мужчину, исполненного горячим желанием доказать, что он достоин славных родителей. Гарриэт тоже прислала через посредника свое мнение об этом молодом человеке, причем, как пришлось признать мисс Рейнберд, послание было выдержано в типичных для сестры выражениях. «Юношей он отличался необыкновенной красотой. Уподоблялся молодому божеству. Светловолосый, смуглый и сильный. Какая жалость, Грейс, что никто из нас не знал и не видел его! Он дал бы нам столько счастья, столько радостных надежд на будущее, связанных с ним. И, к счастью, внешне он унаследовал именно мои черты». Но, к подлинному счастью для мисс Рейнберд, Генри оборвал Гарриэт и пустился в описание места последнего упокоения (только бренных тел, разумеется) Роналда Шебриджа и его жены… Это небольшое сельское кладбище в Суссексе, где в полях резвятся жаворонки, воспевая в своих песнях (а надо сказать, что мисс Рейнберд терпеть не могла тавтологии как в устной форме, так и в письменной) все сущее под этими волшебно голубыми небесами. Где тисы и лиственницы отбрасывают густые тени на покрытые трещинами и мхом древние надгробия.

Она, наверное, рехнулась, твердила себе мисс Рейнберд, если так долго терпела подобную чушь. Однако весть о смерти обоих Шебриджей принесла ей облегчение. Оставалось только надеяться, что информация мадам Бланш добыта из надежных источников. Живые они могли при желании создать немало проблем. Генри же продолжал блажить своим псевдопоэтическим тоном, в котором, как слышала мисс Рейнберд, сквозили интонации Бланш. Он стал живописать портрет Эдварда Шебриджа, молодого человека, привлекающего к себе других молодых людей подобно тому, как роскошный цветок влечет к себе собирательниц меда – пчел. При этом мисс Рейнберд, которая, хотя и осталась в старых девах, была прекрасно осведомлена о новых разновидностях любви, ставших с недавних пор открыто допустимыми, посчитала сравнение несколько двусмысленным. Впрочем, она сразу забыла обо всем, когда Генри объявил, что суд высшей справедливости вынес наконец свой вердикт. Перед судом предстали свидетелями Роналд Шебридж с супругой. Они заявили, что их вечное блаженство усилится, если мисс Рейнберд отыщет их милого Эдди и введет его в законные права своего наследника. Став полноправным членом семьи, он принесет ей тепло, успокоение и полноту чувств, скрасив последние годы земного пути дорогой тетушки. Он много странствовал, но теперь дни поисков и скитаний были для него сочтены. Рид-Корт наполнится звуками звонкого смеха, радостного оживления юности, потому что Эдди привезет с собой своего сына. Но эта перспектива не вдохновляла мисс Рейнберд. Мальчишка в доме предвещал вечный беспорядок, грязные следы на полированных досках пола и ступенях лестницы, лужайку, испорченную колесами велосипеда, сломанные ветки ее любимых кустов. Да и говорить он будет, вероятно, на том жутком жаргоне, которого нахватались отпрыски ее самых знатных и состоятельных друзей и подруг. Они все теперь походили на цыганских детей, хотя учились в таких знаменитых частных школах, как Мальборо и Веллингтон. Но худшее начиналось, когда они поступали в университеты. Там они сходились с такими же беспутными девицами, употребляли наркотики и проводили время на демонстрациях то против того, то против этого, хотя им следовало всего лишь овладевать знаниями.

– Они прилетят, – закончил свою речь Генри, – как утомленные жарким африканским солнцем ласточки весной непостижимым образом возвращаются в родные места на севере, находя свои священные гнезда, где появились на свет.

Мадам Бланш вышла из транса и сообщила, что ничего не помнит. Мисс Рейнберд пребывала в нерешительности. Ей не хотелось сообщать этой женщине, что в ее визитах больше нет необходимости. Если относиться к ее сеансам как к легкому развлечению, то здесь приступы раздражения часто сменялись и сугубо позитивными эмоциями, но продолжать сеансы одной только забавы ради – это уже отдавало дурным вкусом. Мисс Рейнберд налила по бокалу хереса, села, отхлебнула глоток, а потом собралась с духом для откровенного разговора:

– Мадам Бланш, мне кажется, я…

Та покачала головой и воскликнула:

– Нет-нет, вам не надо ничего говорить, мисс Рейнберд. Все это время Генри лишь использовал меня, и я это чувствовала. Я как бы вставала в стороне от собственного тела, оставляя его в полном распоряжении Генри, но не слыша ничего из того, что он говорил. Сама же я слышала только ваши слова.

– Но я же ничего не говорила, – заметила мисс Рейнберд.

– Говорили, мисс Рейнберд. Вы все мне сказали. На словах и через ощущения. Это началось, как только я вошла в комнату. – Бланш допила херес, поставила бокал на поднос и улыбнулась. – Ваше сознание стало для меня открытой книгой. Вы не хотите, чтобы я снова приходила к вам. Причин называть не буду, поскольку они вам известны. – Бланш встала. – Я предупреждала, что не смогу ничего сделать для того, кто не желает этого сам. И я искренне жалею, но не себя, а вас и тех, кто был вам близок. Я сейчас уйду, избавив вас от необходимости объяснений и дальнейших разговоров.

Тронутая неожиданным тактом, проявленным мадам Бланш, и под впечатлением от новой демонстрации ее непостижимого, почти невероятного чутья, остро развитой интуиции, мисс Рейнберд произнесла:

– Я вынуждена просить у вас прощения. Но таково мое решение.

– Решение – продукт сознания, но сознание являет собой лишь часть жизни нашего духа, мисс Рейнберд. А духу мы полностью доверяемся до того момента, когда нас неожиданно посещает подлинное откровение. Вы предпочли отвергнуть то, что для вас неведомо и непонятно. И я рада за вас, потому что таким путем люди способны обрести успокоение и внутренний комфорт. Пожалуйста, не грустите. – Бланш рассмеялась. – Со мной подобное происходило не раз. Это моя неудача. Не ваша.

Оставшись в гостиной одна, мисс Рейнберд слышала, как от дома отъехала машина Бланш. И на мгновение ею овладело чувство утраты чего-то очень важного.

Лежа в постели и дожидаясь, что Джордж принесет ей тосты и кофе, Бланш обдумывала поведение мисс Рейнберд. У нее немного болела голова, но она знала, что боль исчезнет после первой чашки кофе. Иногда они с Джорджем любили поужинать в ресторане и вообще хорошо провести время. До постели они добрались только к часу ночи, после чего триумфально завершили великолепный для обоих вечер. Бланш любила своего верного Джорджа. При иных обстоятельствах она бы давно вышла за него замуж, а потом, засучив рукава, слепила бы из него нечто достойное. А пока Бланш не торопилась даже сообщать ему о разрыве с мисс Рейнберд. Главным образом потому, что существовала вероятность нового звонка от старушки с просьбой срочно приехать. Подобный тип пожилых леди она хорошо знала.

Войдя вечером в ее гостиную, Бланш заметила на журнальном столике стопку библиотечных томов – богатые старушенции никогда не покупали книг, предпочитая получать их бесплатно, – и успела прочитать на обложке верхнего фолианта: Симеон Эдмундс «Критический анализ спиритизма». Этого оказалось достаточно, чтобы понять направление мыслей мисс Рейнберд. Бланш представила набор аргументов, надерганных из специальной литературы. Духовная телепатия, внушение и самовнушение, тайный сбор информации, которую выдают потом за сообщения из потустороннего мира… Все это она проходила. Ей были ведомы грани своего дара, как знала она и о том, каким образом воспринимают его различные люди, какой реакции ожидать. В свое время ей попадались такие клиенты. И, если честно, не все к ней вернулись. Но большинство пожалели о расставании, как пожалеет и мисс Рейнберд. Они еще встретятся. Генри привел Бланш к мисс Рейнберд, Генри породил в ней мечту о «Храме Астроделя», Генри не оставит ее в беде. Да, старая дева позвонит ей. Просто она принадлежала к числу тех, кто при первых симптомах болезни истошно звал врача, а когда выздоравливал, заставлял доктора долго ждать, чтобы ему заплатили. Сейчас ее больше не преследовали дурные сны, не мучили угрызения совести… Но вскоре что-нибудь непременно произойдет. И тогда она наберет номер Бланш. А до той поры можно и подождать. Сама Бланш могла теперь пойти к мисс Рейнберд при одном условии: если бы Джордж раздобыл адрес Эдварда Шебриджа, и она смогла бы понять, как ей вести себя со старушкой дальше. Но на данный момент подобное развитие событий представлялось маловероятным.

В три часа у себя дома Бланш устраивала групповой сеанс. Когда он закончится и клиенты разъедутся, она сама попытается вызвать Генри, чтобы детально все с ним обсудить и услышать его мнение о положении, в котором оказалась. Бланш не сомневалась, что он уже и сам включился в работу. В конце концов Генри был и оставался прежде всего инженером и архитектором. Он любил строить, и она знала, насколько ему не терпится приступить к возведению «Храма Астроделя». Разумеется, он будет настаивать на своем проекте, на собственном видении конструкции. Бланш придется проявить твердость и не давать ему воли. Иначе у них получится «Храм Соломона», что будет вполне в его вкусе.

В дверном проеме появился Джордж в халате поверх пижамы, с подносом для завтрака. Он выглядел утомленным и лет на десять постаревшим. Поставив поднос на край кровати, Джордж застонал от головной боли. Бланш усмехнулась:

– Ты никогда не усвоишь простые правила. Тебя вечно добивает последний большой бокал бренди, который непременно выпиваешь, как только доберешься домой. Иди сюда, я приведу тебя в порядок. Кофе не поможет.

Джордж сел на постель, и Бланш начала водить пальцами от его висков вдоль линии лба. Через минуту его тело расслабилось, и он сказал:

– Если в тебе и есть нечто фальшивое, то не пальцы. Это чудо.

– Мы же не можем тебе позволить страдать от головной боли весь день. Ты должен быть в форме, чтобы выполнить сегодняшнее задание.

– Какое еще задание?

– Телефонные номера, о которых мы говорили. Ты отправишься на главный почтамт в Солсбери и просмотришь все справочники.

– Я этого не сделаю!

– Сделаешь как миленький! Раскопаешь всех Э. Шебриджей и составишь полный список. А как только вернешься, получишь свои семь с половиной сотен.

Джордж резко повернулся:

– Ты серьезно?

– Даю тебе слово.

– Бланш – ты великая женщина!

Он хотел обнять ее, но опрокинул поднос с завтраком, залив горячим кофе постель.

Джордж уехал в десять часов, а Бланш задержалась, чтобы прибраться в коттедже и застирать испачканные кофе одеяло и простыни. В половине одиннадцатого зазвонил телефон. Она сняла трубку.

– Здравствуйте! Могу я поговорить с мистером Ламли? – раздался мужской голос.

– Извините, но его сейчас нет дома. Хотите оставить для него сообщение?

– Ах, вот незадача… – В голосе слышалось разочарование и растерянность.

– А кто им интересуется?

– Меня зовут мистер Энгерс. Из фирмы «Уорт и Фрин». Он навещал меня…

– Да, конечно, мистер Энгерс. Он мне о вас рассказывал. Это как-то связано с Эдвардом Шебриджем?

– Да, связано… Но, поскольку дело конфиденциальное, могу я спросить, с кем имею удовольствие беседовать?

Бланш рассмеялась:

– Вам не о чем беспокоиться, мистер Энгерс. Мне все об этом известно. С вами говорит миссис Ламли. Я исполняю обязанности секретаря Джорджа.

– Тогда все ясно. Никаких проблем. Простите за перестраховку, но порой она не бывает излишней. Юридические вопросы зачастую носят деликатный характер.

Бланш решила пойти на заведомый блеф, зная, что ничем не рискует:

– Если вы предпочтете связаться непосредственно с ним…

– Просто передайте, пожалуйста, сообщение для мистера Ламли. Скажите, что я раздобыл адрес. Это Хайлендс-Хаус близ Блэгдона, графство Сомерсет.

– Подождите секундочку, я должна записать. – Бланш занесла адрес в записную книжку, а потом сказала: – Он будет вам признателен за помощь, мистер Энгерс.

– Но пусть знает, что это оказалось совсем не трудно. Мы с Эдди увлекались соколиной охотой. Он, вероятно, до сих пор занимается ею. Вот я и вспомнил, как много лет назад мы вступили в «Клуб любителей соколов». Правда, сам я давно не платил членских взносов, но Эдди наверняка состоит в этом клубе.

– Блестящая мысль!

Энгерс рассмеялся:

– У меня неплохо работает голова, миссис Ламли. Я позвонил секретарю клуба. Он оказался на редкость подозрительным, но я объяснил, что разыскиваю старого друга Эдварда Шебриджа. И он выдал мне адрес моментально. В подобных организациях не любят делиться информацией. Я их понимаю. Мало ли кто может наводить справки. Но номера телефона у секретаря не оказалось. Мол, по просьбе владельца номер не включили в справочники. Очень похоже на Эдди. Никогда не любил лишних звонков и вторжения посторонних в свой мирок. Скажите мужу, чтобы передал от меня привет, когда встретится с ним. Пусть, если пожелает, сам позвонит. Очень хотелось бы снова повидаться.

– Непременно. Спасибо вам за информацию, мистер Энгерс. В компании Джорджа очень обрадуются таким новостям. Как и сам мистер Шебридж, когда узнает суть дела.

Энгерс хихикнул:

– Посоветуйте ему не спускать сразу все на вино, девочек и танцульки. Хотя он не такой. Возможно, купит себе беркута.

Бланш посмотрела на лежавший перед ней адрес. События развивались поразительным образом. Генри не стал дожидаться, чтобы она связалась с ним сегодня. Он все знал и принял меры. Разумеется, следовало признать и заслугу Джорджа. Да, но кто вложил мысль о соколином клубе в голову Энгерса? Генри. Он все предвидит и берет под контроль.

Бланш вырвала листок из записной книжки и убрала в сумочку. Теоретически Джордж мог заявить, что честно заработал тысячу фунтов. Стоит сообщить ему, что адрес ей известен, как он потребует денег и устроит скандал, если она не заплатит. Но адрес не означает, что проблема Рейнбердов решена. Ей нужно выждать подходящий момент и сделать следующий ход, только взглянув сначала, что собой представляет Эдвард Шебридж. А пока лучше Джорджу ни о чем не рассказывать. Бланш заплатит ему обещанные семьсот пятьдесят фунтов, а потом, если все сложится удачно, добавит двести пятьдесят. Но до того времени, когда она приглядится к Шебриджу и получит дальнейшие указания от Генри, следует держать информацию при себе. Джордж не мог поднять скандала из-за того, о чем не знал. Хорошо, что Шебридж не значится в телефонных справочниках. В противном случае Джордж мог бы вскоре явиться, узнав номер и торжествуя.

Глава 8

Помня, как она в первый раз решила отказаться от услуг мадам Бланш, мисс Рейнберд готовилась к новому наплыву навязанных собственным подсознанием снов о Гарриэт и, возможно, приступам жестокой мигрени. Если бы все неприятности вернулись, она заранее собиралась с силами, чтобы вытерпеть их, пока они не исчезнут.

Она радовалась, что прошло несколько дней, а ее не одолевали ни кошмарные сны, ни головные боли. Более того, мисс Рейнберд чувствовала себя прекрасно. Наступила весна, ей предстояло многое перепланировать в саду, а кроме того, она вдруг воспылала желанием заново отделать большую гостиную и свою личную маленькую комнату, где любила уединяться. Заодно понадобятся в обе комнаты новые шторы. А это отличный предлог остаться в Лондоне на ночь и сделать необходимые покупки в «Хэрродсе». Вероятно, думала мисс Рейнберд, глупая затея с медиумом возникла оттого, что она распустила себя, стала вести замкнутый образ жизни и не проявляла интереса к тому, что творилось за стенами усадьбы. Когда тебе за семьдесят, ум и тело надо поддерживать в активном состоянии, как ныне принято говорить – в тонусе. Но и ругаясь с садовником, испытывая терпение продавцов в «Хэрродсе» и доводя мастера до исступления, постоянно меняя будущую цветовую гамму для отделки внутренних помещений дома, она все же задумывалась о судьбе семьи Шебридж.

Наверняка Роналд Шебридж сумел достичь в жизни успехов. Возможно, в нем были заложены качества хорошего человека. Не исключено, что во время работы в Рид-Корте этот человек вынужден был плясать под дудку Шолто. И вообще, они уже все умерли. Гарриэт, Шолто, Шебриджи – и муж, и жена. Они не могли больше ничем потревожить ее. Но оставались Эдвард Шебридж, его сын и, может, жена. С ее стороны было бы не слишком гуманно не испытывать к их нынешнему положению любопытства. Строго говоря, после смерти мисс Рейнберд Эдвард Шебридж, как ближайший родственник, должен унаследовать усадьбу. Составленное завещание предусматривало очень щедрые пожертвования в пользу благотворительных организаций, но даже эти суммы ненамного уменьшали общий размер огромного состояния мисс Рейнберд. Какое-то время проблема, как распорядиться им, волновала мисс Рейнберд, но после консультаций со своим поверенным она решила передать все, включая Рид-Корт, в распоряжение Британского национального фонда. Ее особняк был старинным, очень импозантным, а его убранство состояло из изысканных предметов меблировки и произведений мастеров живописи. Ей нравилось думать, что все это будет сохранено в том виде, в каком существовало при ее жизни. Однако огорчали мысли о толпах туристов, которых станут пускать на территорию усадьбы и в дом. Неуклюжие дети со своими вульгарными родителями начнут устраивать в ее саду пикники, бродить по комнатам и залам, отпуская язвительные замечания о бывшей владелице… Впрочем, мисс Рейнберд этого не увидит и не услышит.

Но вскоре она стала размышлять о том, что если Эдвард Шебридж и его семья окажутся людьми ее круга, то было бы лучше оставить Рид-Корт наследственной семейной усадьбой. Музеи, конечно, нужны, но в определенных местах. И насколько же более привлекательной выглядела традиционная концепция преемственности поколений, когда старинным домом на протяжении веков владели представители одной семьи. Видимо, следует поручить своему адвокату нанять надежного человека, чтобы он разыскал Эдварда Шебриджа, а затем представил отчет, который позволил бы ей прийти к правильному решению, никому не причинив неприятностей и беспокойства. Зачем она связалась с такой подозрительной личностью, как мадам Бланш? Вероятно, это произошло в минуту, когда мисс Рейнберд овладела слабость духа. Но теперь все вернулось в норму. Что же до поисков с помощью своего поверенного, то ей понадобится время на размышления. Сейчас мисс Рейнберд было чем себя занять. Мастер-подрядчик никак не мог понять, каким образом она хочет отделать свои комнаты. Придется нанять опытного дизайнера по интерьерам…

Бланш сумела выбраться в Блэгдон только в выходные дни. У нее накопилось много назначенных встреч и прочих обязательств, отказаться от которых не представлялось возможным. И она выехала туда в субботу. Джорджу ни о чем не рассказывала. Знала: если он ей понадобится, его легко можно будет найти либо в коттедже, либо в «Красном льве». А сейчас, освободившись от необходимости продолжения поисков Эдварда Шебриджа, он с головой ушел в создание компании со звучным названием «Солнечные сады Ламли». Как обычно, затевая новое дело, Джордж стартовал как мощная ракета, но вскоре терял энергию, энтузиазм и падал, подобно прогоревшей спичке. Причем ухитрялся опалиться сам, поскольку сворачивал очередной бизнес, находясь в еще более плачевном финансовом положении, чем прежде. Бедняга Джордж! Бланш надеялась, что на сей раз у него что-нибудь получится. К этому существовали определенные предпосылки. Нынешняя идея представлялась более реалистичной, чем прежние. Раньше он пытался найти способ быстрого и безболезненного обогащения, не имея ни малейших шансов преуспеть. Сейчас же заранее был готов сам взяться за тяжелый физический труд. Хотя если Джордж хотел, чтобы вид его коттеджа сделался изначальной рекламой предприятия, ему бы надлежало в первую очередь привести в порядок сад. Там все заросло высокой травой и сорняками, а венчал вид безобразно запущенный птичник с его теперь уже немногочисленными обитателями. «Бесценные пернатые». Руины предыдущего великого проекта Джорджа. Питомник для декоративных и певчих птиц. «Каждому дому необходима птичка в клетке. Ну какой мальчишка или девчонка не просит мать купить канарейку или пестрого попугайчика? Они или певуньи, или говоруны. Ары, африканские зяблики. Со временем я оборудую клетки и насесты электрическим подогревом. Буду выращивать сам, импортировать, а потом продавать оптом и в розницу. Золотое дно!» Золотое дно мерещилось Джорджу повсюду. Но заканчивалось все одинаково: Джордж оставался без дела в своем неряшливом коттедже и с ежемесячным чеком на скромное пособие от семьи. Он будет стареть, пренебрегать своей внешностью, однако оптимизм не изменит ему никогда. В семьдесят лет Джорджу будут приходить в голову «блестящие идеи» легкого заработка.

Утро стояло чудесное. Мягко пригревало солнце, при полном безветрии небо приобрело необычный голубой оттенок, какой имеют яйца лесной завирушки[14]. Живые изгороди покрывались зелеными листочками, а у домов в небольших городках неожиданно открывался вид на расцветавшую вишню или миндальное дерево. Бланш любила сидеть за рулем машины. Ей вообще нравилось путешествовать. Она ведь была дочерью вечных странников. В далеком прошлом осталась теперь для нее первая в жизни крытая повозка, как и жизнь среди ярмарочных балаганов, но ее по-прежнему завораживал вид сменявших друг друга по пути деревень, городов, просторных полей и лугов. Если это у тебя в крови, то избавиться невозможно, подумала Бланш. Даже ее старуха-мать, удобно устроенная сейчас в уютном домике, не задумываясь сорвалась бы с места, только помани. В ее-то годы! Чтобы снова утром разбивать корку льда, покрывшую за ночь воду в ведре. Чтобы опять городская ребятня пялилась на тебя с завистью и изумлением, словно ты явилась к ним с другой планеты. Собаки, лошади, сверкающая медь сбруи, крикливо раскрашенное полотно фургона и запах горящего в костре дерева…

Теперь такая работа стала престижной. Артисты разъезжали в современных трейлерах и домах на колесах. Сверкающие автомобили сменили лошадиную тягу. Но, по сути, их жизнь осталась прежней. Правда, мать выращивала на продажу нарциссы и примулы. Но могла по-цыгански плотно повязать вокруг головы платок, нацепить огромные золотые кольца-серьги и начать всматриваться в стеклянный шар или гадать по руке. Вот откуда все это в характере Бланш. Их семья по женской линии – сплошь чаровницы, волшебницы. Но сама Бланш пошла дальше всех. Стала такой, какая есть, благодаря своим способностям и трудолюбию. Очень много читала, чтобы совершенствоваться в своем деле. Превратилась в медиума мадам Бланш. Ее призвание – возвести «Храм Астроделя» и в будущем принести утешение, блаженство и счастье тысячам людей.

Бланш сидела за рулем небольшой машины, которую вела умело, но осторожно, эта крупная, щедро одаренная от природы женщина в меховой шапочке, в короткой водительской куртке из овчины, в перчатках, в красном жакете и юбке. Нитка жемчуга украшала зеленую шелковую блузку. На заднем сиденье лежала сумка из пластика на «молнии», в которой Бланш хранила свой обед. Холодная куриная ножка, ломтик хлеба, листья салата, кусок рулета на сладкое и бутылочка розового вина. Когда ей доводилось путешествовать одной, она любила найти какое-нибудь живописное место, где можно было припарковать машину, а потом сесть и с аппетитом поесть, не только рассматривая, но и всеми органами чувств впитывая в себя окружающий пейзаж. Джордж, разумеется, поспешил бы заехать в ближайший паб. Но не Бланш. Ее второе, «внутреннее зрение» получало заряд энергии от проникновения в пространство вечности, а глаза любовались живописными видами.

Откуда-то из неведомой дали наблюдал за ней сейчас Генри. Где-то далеко впереди судьба готовила фундамент для их будущего «Храма Астроделя». Люди станут выстраиваться в очередь, желая услышать ее пророческие проповеди. Зазвучат голоса, которые проникнут в наш мир через сознание Бланш, через ее уста. «Вы, мадам… Нет, не вы, а та женщина, что сидит у прохода в одном из задних рядов. Да, вы. Я чувствую чье-то незримое присутствие… Его зовут, кажется, Берт или Билл? Он недавно ушел от нас и хотел бы передать, чтобы вы знали, как…»

Вскоре перед ней открылось озеро Блэгдон. Свернув к берегу, Бланш остановила машину между деревьями там, откуда могла видеть широкую полосу озерной воды. Дорога впереди пересекала озеро по широкой дамбе. Сзади к крутому склону холма лепились домики небольшого поселка. Бланш расстелила на коленях бумажные салфетки и принялась за свой обед, не сводя взгляда с воды. В озере разводили форель, а потому оно хорошо охранялось. Но если бы в прежние деньки сюда пробрался ее папаша… Уж он бы не упустил пары ночей, чтобы тайком забросить удочки. Жирная форель на завтрак. Кролики, зайцы, фазаны и куропатки…

Бланш была довольна собой и расслаблена. Этот превосходный выходной день она могла провести в одиночестве, хотя ее ждали кое-какие дела. Как только она узнает немного больше о Шебридже, ей станет понятно, как вести себя дальше с мисс Рейнберд. Не следовало пренебрегать вероятностью, что Эдвард Шебридж при благоприятном стечении обстоятельств тоже мог стать денежным донором для постройки «Храма Астроделя». В конце концов, гонец, принесший благую весть, всегда получал щедрую награду.

Цапля лениво пролетела над озером. Бланш налила себе немного вина и стала наблюдать, как небо окрашивается в розовый цвет, если смотреть сквозь бокал, поднятый с безмолвным тостом во славу чудесного дня.

Пока Бланш любовалась природой, Эдвард Шебридж вместе с женой покидали свой дом. Они отправлялись в поездку на небольшом, полностью закрытом микроавтобусе, который купили года два назад. Прежде чем достигнуть места назначения, они остановятся и заменят номера на фальшивые. Они почти не разговаривали между собой. Оба знали, что нужно делать. Прежде им всегда помимо фургона требовалась угнанная машина. На сей раз в ней не было необходимости. Когда похищение свершится, а письмо доставят сэру Чарльзу Мэдему, тревогу не поднимут до тех пор, пока не состоится разговор сэра Чарльза с Грандисоном. Ни полицейских патрулей, ни блокпостов на дорогах. Только несколько человек из числа высшего полицейского командования узнают о случившемся. Гарантом их безопасности станет Чарльз Мэдем, на чье умение хранить тайну можно положиться. А затем прикрытием послужит всеобщий официальный заговор молчания с целью предотвращения любой утечки информации в прессу. Эта операция окажется проще предыдущих, а риск будет исключен полностью.

Жертву они изучали тщательно на протяжении двух лет. Три раза в год этот человек проводил выходные в гостях у своего старого друга сэра Чарльза Мэдема, и визиты стали чем-то вроде ритуала, вошли в привычку, сделались необходимостью. Ни один охотник не мог рассчитывать на успех, не зная троп передвижения к водопою и повадок намеченной добычи. В своей жизни человек, как и большинство животных, руководствовался выработанными годами привычками, которые усваивал в силу необходимости, собственной сентиментальности или общепринятых норм поведения. Сова-сипуха досконально знала ночное небо и чего ожидать от его обитателей, как лиса вела охоту среди лесов и полей, не меняя методов, впитанных с молоком матери.

Чтобы разыскать Хайлендс-Хаус, Бланш потребовалось время. Он находился в трех милях от Блэгдона на вершине холмистого плато Мендипс, откуда открывались виды на север и на запад в сторону Бристольского канала и обширной заболоченной низины. От узкой дороги ответвлялся окруженный с двух сторон каменными оградами проселок. С одной стороны вдоль подъездного пути узкой полосой росли вязы. Окна задней части дома выходили на крутой склон, тянувшийся на восток и на юг, где в отдалении плескались воды озер Блэгдон и Чу. Дом был построен из красного кирпича, но к одной из боковых стен примыкали каменная конюшня и гараж – последнее, что осталось от прежнего особняка, стоявшего когда-то на этом месте. На заднем дворе располагались два загона для скота, также обнесенные сложенными из камней оградами. Ближе к дому подъездная дорожка вилась между двумя длинными и широкими лужайками, центр каждой украшала большая клумба с розами. В целом же это был некрасивый и неприветливый дом, уединенный, продуваемый ветрами, и только две клумбы выдавали попытки хозяев придать ему немного привлекательности. Впрочем, среди ветвей вязов сейчас кипела жизнь – там устраивали свои гнезда грачи.

Далеко в стороне от всего и всех, подумала Бланш. Торчит одиноко поверх остального мира. Хотя подъездная дорожка разровнена, тщательно пострижена трава на лужайках, вымыты стекла в окнах и начищена ручка входной двери – ничто не носило следов запущенности. Но даже при этом подобный дом едва ли показался бы многим уютным жилищем, чтобы устраивать в нем свою жизнь на долгие годы. Вероятно, он привлек бы лишь внимание тех, кто предпочитал держаться подальше от чужих глаз.

Она проехала мимо входной двери и остановила машину рядом с гаражом и конюшней. Когда Джордж занимался сбором информации, самые надежные «легенды» прикрытия для него придумывала именно Бланш. Сейчас она якобы работала на туристическое агентство в Солсбери, составлявшее список землевладельцев, готовых сдавать участки под летние кемпинги для владельцев передвижных домов, причем для людей приличных и состоятельных. Ей потребуется десять минут беседы с Шебриджем, чтобы понять, как вести себя с ним дальше. Но Бланш не собиралась раскрывать истинную причину своего приезда при первой встрече. Пока нужно выяснить, что он за человек. И прежде чем сообщить ему правду, решить, как преподнести информацию мисс Рейнберд.

Перед дверью было большое крытое крыльцо из красного кирпича с глубокими нишами по обе стороны от центрального прохода. Бланш нажала кнопку звонка, но никто не отозвался. Выждав немного, позвонила снова. Все-таки сегодня суббота, подумала она. Не лучший день для внезапных визитов. Они могли запросто уехать за покупками. Но только субботу Бланш пока и смогла выкроить для поездки сюда. И разумеется, не собиралась возвращаться в Солсбери, не повидавшись с Шебриджем. Придется вернуться позднее. Она позвонила в третий раз, но опять безрезультатно. Бланш направилась к машине, но затем свернула и прошла мимо конюшни по узкой тропинке сквозь заросли кустов на мощенный камнем задний двор. Нигде признаков жизни. Но стоило ей повернуть назад, как в доме залаяла собака. Бланш вернулась к входной двери и принялась звонить. Но открывать так никто и не вышел.

Бланш пожала плечами. Досадно, но ничего не поделаешь. Она сверилась с картой, которую прихватила с собой, и обнаружила, что Чеддар с ущельем и знаменитыми пещерами находится поблизости. Разумеется, в такое время года там все закрыто для осмотра, но она решила все равно добраться туда, выпить чая и вернуться. За время поездки погода начала резко меняться. С севера принесло порывы холодного ветра, небо быстро затянуло тучами, и, когда Бланш пила чай, крупные капли дождя застучали по стеклам машины. Бланш налила себе третью чашку чая, доела остатки сладкого рулета, уже смирившись с тем, что домой ей придется возвращаться под проливным дождем.

Приезжая три раза в год погостить в Ривер-Парке у своего старого друга сэра Чарльза Мэдема, он приобрел привычку каждый раз, поспав немного после обеда, отправляться на прогулку. Несколько сотен ярдов через ухоженный сад приводили его сначала к озеру, располагавшемуся в низине перед домом, а потом вдоль берега он шел к фамильной часовне Мэдемов. Это была радующая глаз небольшая постройка эпохи Регентства, стоявшая в окружении рододендронов у дальней оконечности озера. Прогулка неизменно проходила одним и тем же маршрутом. Он огибал берег озера до часовни, где проводил несколько минут, стоя на коленях у металлической ограды алтаря и беззвучно молясь. А порой, поскольку его посещения владений сэра Чарльза становились редкими периодами отдохновения от насыщенной и занятой повседневной жизни, просто преклонял колени, позволяя своему сознанию расслабиться и насладиться покоем одиночества и тишины. И тогда этот солидный мужчина, которому перевалило за шестьдесят, с удовольствием и ностальгией вспоминал времена, когда приезжал сюда молодым человеком. Он никогда не питал склонности к бегству от забот или тем более отшельничеству, но подобные моменты полного уединения действовали освежающе и придавали сил. Покинув часовню, он продолжал идти другим берегом озера, зная, что никто и ничто не потревожит его. Сэру Чарльзу его привычки были хорошо знакомы, и по субботам на территории усадьбы не попадалось никого из многочисленной прислуги. Добравшись до середины берега озера, он доставал из кармана небольшой бумажный пакет с хлебными крошками и начинал скармливать их водоплавающим птицам. Такой пакет неизменно дожидался его на столике в вестибюле, когда он спускался вниз после непродолжительного дневного сна. Ему с точностью до минуты было известно время своего возвращения в дом, где в своем кабинете уже дожидался сэр Чарльз, чтобы вместе с гостем попить чаю и сыграть партию в шахматы. В общем, было сделано все, чтобы его выходные дни прошли организованно и спокойно. Они выпадали ему редко.

Когда он приближался к часовне, начался дождь. Не причина тревожиться – на нем был хорошо защищавший от непогоды и сильного ветра плотный плащ. Сгущались сумерки. Но, войдя в часовню, он все же сожалел, что снаружи не светило солнце. Слишком уж хороши были витражи в окнах. Сегодня они не предстанут перед ним во всем своем великолепии. Он медленно миновал проход и встал на колени перед алтарем. Странным образом именно сейчас, когда принимал коленопреклоненную позу и готовился к молитве, он вспомнил один из немногочисленных раздоров, возникших между ним и сэром Чарльзом за долгие годы дружбы. Три года назад с одним из слуг хозяина усадьбы связался журналист из Лондона, который хотел написать репортаж о том, как высокий гость проводил здесь свои выходные дни. И слуга поведал ему об обычном распорядке дня. В написанном журналистом материале не содержалось ничего обидного или искажающего факты. Более того, статья носила сугубо позитивный характер. Однако сэра Чарльза привело в ярость нарушение конфиденциальности своей частной жизни одним из подчиненных. Того немедленно уволили. И никакие аргументы гостя не смогли заставить сэра Чарльза пересмотреть свое решение. Что ж, таков уж он был, сэр Чарльз. Гордый близким знакомством и даже дружбой с ним и потому всегда готовый защищать. А потом его глубоко тронуло письмо, полученное от уволенного слуги, где он извинялся за допущенную ошибку и заявлял, что сэр Чарльз был совершенно прав, потеряв к нему доверие и уволив.

Он простоял несколько минут на коленях, положив руки на металлические перила перед алтарем, а потом поднялся, чтобы выйти из часовни. Проходя через погруженный во мрак портик при входе, с удивлением увидел, что под ним стоят мужчина и женщина. Оба повернулись к нему спиной и, казалось, сосредоточенно рассматривали вмонтированную в стену мраморную мемориальную доску. По одну сторону от входа в часовню протянулась узкая тропа, которая через рощицу аккуратно подрезанных тисов вела к стене, окружавшей усадьбу от обычной проезжей дорогой. Ворота в стене почти всегда держали под замком, если только в часовне не проводили открытой службы, куда допускались жители окрестных деревень. Проходя мимо странной пары, не обращавшей на него внимания, он подумал, что ворота, вероятно, случайно забыли запереть, и эти двое вошли в них. Но стоило ему лишь оставить этих людей у себя за спиной, как кто-то крепко ухватил его сзади. Воротники его плаща и пиджака одновременно резким движением потянули назад, и прежде чем он смог развернуться, чтобы узнать причину подобного обращения с собой, как почувствовал сквозь рубашку укол чем-то острым в верхнюю часть руки.

Деревянные ворота в стене, которые выходили на сельскую дорогу, не были открыты с помощью ключа. Замок попросту грубо взломали.

И хотя он был крупным мужчиной, его без труда донесли до стоявшего снаружи микроавтобуса и положили в задний отсек на расстеленные одеяла. Двери захлопнулись, и фургон тронулся с места.

За рулем сидела жена Шебриджа. Она повела микроавтобус вдоль каменной ограды усадьбы, свернула налево на широкое шоссе, предусмотрительно пропустив проезжавшую мимо машину с включенными фарами, пронизывавшими сумрак и пелену дождя, а потом подкатила к главному въезду в усадьбу. Высокие металлические ворота стояли распахнутыми. Слева от них располагалась сторожка из серого камня. Заехав на пятьдесят ярдов на территорию усадьбы, микроавтобус остановился. Шебридж выбрался наружу, обмотал шарфом нижнюю часть лица, поднял воротник плаща и быстрым шагом вернулся к сторожке. Затянутой в перчатку рукой он сунул письмо, адресованное сэру Чарльзу, в прорезь для почты и нажал кнопку звонка. Сквозь штору на окне комнаты слева от двери пробивался свет. Он позвонил еще раз и побежал к фургону. Когда сторож приблизился к двери и поднял с половика конверт, они уже отъехали от усадьбы на четверть мили.

Жена молча вела машину. Чтобы понимать друг друга, слов им не требовалось. Оба находились в напряженном состоянии, но вскоре немного успокоились.

– У него приятные черты лица, – произнесла жена.

Шебридж кивнул:

– Вот начало настоящего дела. Прежде мы лишь расставляли для них ловушку. Это потребовало немало времени и еще больше терпения. Я бы ни за что не справился без твоей помощи.

Она улыбнулась. Комплимент доставил ей удовольствие. Близкие от него не ждали словесного изъявления чувств, и потому она обрадовалась этой реплике. Муж никогда не говорил о своей любви прямо, маскируя и пряча эмоции. Сын очень походил на отца. Их любовь и привязанность были как только что добытые из земли грубые на вид редкие драгоценные камни, но сейчас, отполированные ее собственной рукой, они засверкали так, как не могло сверкать для нее ни одно другое сокровище в мире. Она желала того же, чего желали муж и сын. Не потому, что ею самой владела та же страсть. Ей было достаточно, что об этом мечтали он и мальчик. Мужчина, лежавший сзади, был цивилизованным человеком. Мужчина, сидевший рядом, напоминал варвара и дикаря. Весь мир заклеймил бы его как сумасшедшего, и если не знать сути, то это выглядело бы совершенно оправданно. Вот только его сумасшествие основывалось на логике и подлинной любви к красоте и жизни на планете. А так называемый цивилизованный мир постепенно хоронил себя под горами мусора, рыл себе могилу политическим безумием. Для начала ее муж хотел спасти хотя бы небольшую часть его и настолько проникся святостью своей миссии, что, если бы судьба отвернулась от него, он легко принял бы смерть во имя высокой идеи. А если погибнет он, давно решила она, то и ей не жить. По отдельности, разлученные друг с другом, они ничего собой не представляли. Их жизнь становилась в таком случае бессмысленной.

Для раннего вечера было темно.

– Не пропусти леса, – сказал он. – До него осталось недалеко. Заезжай в чащу, и я сменю номера.

Сидя за рулем, выключив освещение и заглушив двигатель, она ждала, пока муж менял регистрационные номера на микроавтобусе. Даже в полумраке он работал быстро, уверенно и молча, как выполнял любую работу, если она была важной для его ума и сердца. Им предстояло двигаться дальше еще час. Все это время машину вела она. Лишь изредка они перебрасывались короткими фразами.

Через пятнадцать минут после доставки конверта в сторожку дворецкий подал письмо сэру Чарльзу. Когда слуга удалился, тот вскрыл конверт и прочитал послание. Сэр Чарльз долго находился на дипломатической службе, чтобы на его лице отразилось изумление, даже наедине с собой. Он поднялся и шагнул к телефону. Набирая номер, подумал о том, как скрыть внезапное исчезновение своего гостя. Он был холостяком, и с прислугой проблем возникнуть не должно. Дворецкий прослужил у него в Англии и за границей тридцать лет.

Часом позже Буш сидел в своей квартире, читал вечернюю газету и размышлял, собраться ли ему с силами, чтобы отправиться поужинать в город, заполненный субботними толпами народа, или лучше поесть дома. До сих пор никакая самая упорная работа, сбор данных и их обработка ничего им не дали. И если бог случайностей собирался вообще когда-либо вмешаться в данное дело, то он затягивал с помощью.

Зазвонил телефон. Буш снял трубку. На другом конце провода зазвучал голос Грандисона:

– Буш! Немедленно приезжайте сюда. Это снова случилось.

И на линии воцарилась тишина.

Около шести часов вечера микроавтобус выбрался на гребень холма. Ветер здесь задувал с гораздо большей силой, швыряя в лобовое стекло потоки дождевой воды. Не доезжая пятидесяти ярдов до поворота к дому, миссис Шебридж выключила даже ближний свет фар, оставив лишь подфарники.

Когда они оказались на подъездной дорожке, Шебридж перегнулся назад и при свете портативного фонарика проверил состояние пассажира. Мужчина, обмякнув, лежал поверх одеял с закрытыми глазами, но дышал спокойно и ровно. Фургон протрясся по самой неровной части дорожки – «дворники» работали с максимальным напряжением, едва успевая сметать с лобового стекла воду, – миновал ворота, две лужайки и вырулил на посыпанную гравием площадку перед домом. Как только фургон остановился у подножия лестницы из нескольких ступенек, которая вела к широкому портику, укрывавшему входную дверь, миссис Шебридж выключила подфарники. Дом находился на открытой вершине холма и был виден издалека. Кто-нибудь мог засечь время их возвращения.

Поглощенный выполнением своей задачи, четко зная, что нужно делать, Шебридж вышел из машины. Они открыли задние двери и, используя одеяла как носилки, дотащили свою добычу под дождем до ступеней, а потом положили на пол. Шедший впереди Шебридж распрямился во весь рост, достал из кармана ключ и принялся нащупывать отверстие в замке. Чтобы помочь ему, миссис Шебридж протянула руку и повернула выключатель подвешенного внутри портика фонаря – хорошо укрытого и дававшего лишь немного тусклого света.

Какое-то время ни он, ни она не замечали пока присутствия Бланш. Она стояла, дожидаясь их приезда и найдя укрытие от дождя и ветра в одной из боковых ниш портика. Собственно, в портике она оказалась недавно. Когда габаритные огни микроавтобуса мелькнули в дальнем конце подъездной дорожки, она выбралась из автомобиля и перебежала ближе к входной двери. Ранее она просидела бесцельно целый час, припарковавшись рядом с конюшней, и уже хотела бросить эту затею и вернуться сюда завтра.

Когда загорелся фонарь, Бланш разглядела в профиль миссис Шебридж. Сам же он стоял к ней спиной, и перед глазами маячил только его промокший сзади плащ. За несколько секунд, прежде чем заговорить, Бланш успела рассмотреть лежавшего на одеялах мужчину. Его лицо было повернуто прямо на нее. Не ощущая пока удивления, без единой мысли в голове, не говоря уже о каких-либо предположениях, она застыла в спазме, сковавшем все органы чувств: смотрела на лицо человека, которого сразу узнала. Это лицо она не только часто видела на фотографиях в газетах, на экране телевизора, но и прямо перед собой в повседневной жизни. За последние несколько лет они с Джорджем трижды ездили слушать его проповеди в кафедральном соборе Солсбери.

Шебридж открыл замок, распахнул входную дверь и заметил Бланш. Жена тоже увидела незваную гостью. Они замерли. Бланш, неверно истолковавшая их реакцию, произнесла:

– Прошу прощения, если испугала. Я здесь дожидалась вашего возвращения. Уже почти оставила надежду увидеться с вами сегодня. – Бросив взгляд на мужчину и ощущая тревогу, продолжила: – Что случилось? Он попал в аварию? Ведь это архиепископ? Да, конечно, он. Давайте же сделаем что-нибудь для него. Я готова помочь.

И она дернулась вперед в искреннем порыве оказать помощь, когда Шебридж вынул руку из кармана. Он снова полностью владел собой. Но мир вокруг него изменился. Его планета перешла на другую орбиту. Орбиту опасную, но отнюдь не чреватую катастрофой. Однако потребуется время и определенные усилия, чтобы вернуться на прежнюю траекторию.

С пистолетом в руке Шебридж сказал:

– Войдите в дом.

Бланш перевела взгляд с пистолета на его лицо. Способность на любое насилие читалось на нем теперь со всей определенностью. Она чувствовала эту способность, разлитую по его телу, но сдерживаемую и пока контролируемую. Его не окружала аура зла, но зато Бланш почти физически ощущала исходившие от него пульсирующие черные волны холодной ярости.

– Делайте то, что вам приказывает мой муж, – произнесла миссис Шебридж.

На мгновение ее пальцы дотронулись до плеча Бланш. И, не произнеся больше ни слова, Бланш позволила провести себя в холл, куда свет давало лишь отражение лучей фонаря под портиком. И вместе с этим движением в ней начал подниматься из глубины души удушающий страх. Вспыхнула люстра, подвешенная под потолком.

Шебридж, близко державшийся сбоку от Бланш, остановил ее жестом руки, а потом открыл дверь одной из комнат.

– Ждите здесь. – Он обернулся к жене и передал ей пистолет. – Останься с ней. Я управлюсь один. Только проследи, чтобы она не снимала перчаток.

Он задвинул засов снаружи и вернулся к архиепископу. Это был крупный мужчина. Шебридж начал с того, что обернул его одеялами. Затем ему пришлось привстать на колено, перебросить тело через плечо, медленно, с усилием распрямиться и занести пленника в холл. Ногой он захлопнул дверь, и она сама заперлась на защелку, а свободной рукой выключил свет в портике. В дальнем углу холла Шебридж нажал другую, хорошо замаскированную кнопку, и часть стены, за которой скрывался основной вход в подвал, отъехала в сторону.

– Через пятнадцать минут меня ждут в доме десять по Даунинг-стрит[15], – со значением сказал Грандисон. – В данный момент только сам премьер осведомлен обо всем. Я попросил, чтобы к нему вместе со мной приехали министр внутренних дел и начальник полиции столичного региона. Сэр Чарльз Мэдем уже направляется туда. Он обещал, что примет все необходимые меры, зависящие от него. Вот копия письма.

Он подал Бушу снятую под копирку копию. Буш догадывался, что письмо перепечатал лично Грандисон, и первый экземпляр лежал сейчас у него в кармане. Как не сомневался, что анализ оригинала не даст им ничего ни с точки зрения содержания, ни в виде каких-либо прямых улик.

Буш тщательно скрыл злость и раздражение, давно переполнявшее его.

– Он замахнулся на сей раз очень высоко, – произнес он.

– А разве мы не знали, что так и будет? – Грандисон пожал плечами и улыбнулся. – Вся операция задумана и осуществлена блестяще. И так просто. Если он ни в чем не допустит промаха, поймать его нам не удастся. Для этого понадобится редкостная удача, почти невероятное везение. А ты знаешь, что произойдет, если такое преступление сойдет ему с рук?

Буш кивнул:

– Все наши недруги поспешат вонзить ножи нам в спину. Департамент расформируют.

Грандисон не стал добавлять, что разгон департамента никак не скажется на нем самом. Пострадает только Буш. Это станет клеймом, если не крестом на его дальнейшей карьере.

Когда Грандисон ушел, Буш внимательно прочитал письмо. Обратил внимание на его примитивный стиль. Причем сделано это было наверняка намеренно. В этом человеке не было и не могло быть ничего примитивного. Под текстом письма Грандисон добавил свои заметки после разговора с сэром Чарльзом. Его высокопреосвященство, давний друг сэра Чарльза, приехал к нему погостить на уик-энд. Исчез во время предвечерней прогулки по саду. Посещал усадьбу Ривер-Парк три раза в год в одни и те же дни. Привычки всегда облегчают задачу преступникам, как успел неоднократно убедиться Буш на собственной следственной практике. И почти наверняка где-то в подшивках столичных изданий обнаружится милый очерк о любимом отдыхе архиепископа, который мог дать первоначальный толчок намерениям Торговца, подсказать, в каком направлении действовать. Остальное было уже совсем просто.

Буш позвонил в отдел картографии, и ему доставили план района масштабом в шесть дюймов на милю. Две дороги тянулись мимо Ривер-Парка. Семейная часовня была обозначена на северном берегу небольшого озера. Она стояла в нескольких десятках ярдов от одной из дорог. Интуиция и опыт подсказали Бушу, что именно там все произошло. Его высокопреосвященство, лорда-архиепископа – одного из двух людей, возглавлявших англиканскую церковь, которыми были архиепископы Кентский и Кентерберийский, стоявших в иерархии власти в стране вслед за королевской семьей и лордом-канцлером, среди бела дня как мешок картошки швырнули в легковую машину или фургон и увезли в неизвестном направлении! За полумиллионный выкуп. Клерикальная верхушка и отцы церкви будут в полнейшем восторге. Ведь им и придется выделить значительную часть данной суммы.

Буш снял с полки справочник и сверился с ним. От биржевых инвестиций, земельных владений, сдачи зданий в аренду, закладных, процентов по займам и пожертвований паствы церковь имела ежегодный доход, превышавший двадцать четыре миллиона фунтов. Более двадцати миллионов уходило на зарплаты и стипендии, обновление и реконструкцию храмов, равно как домов священников и другой церковной собственности. Оставалось не так уж много. Но стоило шепнуть по секрету нескольким состоятельным дамам, что жизнь их дорогого архиепископа подвергалась опасности, и полмиллиона можно найти в течение часа. Торговец сделал очень удачный выбор. Никакая огласка невозможна. Боже, трудно даже представить, во что превратили бы такую сенсацию газеты! А сколько голов полетело бы с плеч! По сравнению с этим похищение какого-нибудь посла выглядело сущим пустяком. А он, Буш, вынужден торчать здесь… Но что он мог сделать? Заламывать в отчаянии руки? Наверное, Грандисон прав. Самое время начинать молиться.

Пробило семь часов. Бланш сидела на стуле с высокой спинкой по ту сторону стола, что располагалась ближе к камину. Комната выполняла роль столовой. И стол и стулья были здесь из старого, давно вышедшего из моды красного дерева. В серванте сияло отблесками стекло посуды, отражая свет от красноватых абажуров бра, служивших источниками освещения. В окна яростно ломились дождь и ветер. Миссис Шебридж расположилась ближе к двери. Это была высокая темноволосая женщина с бледным овальным лицом, с которого не сходило выражение спокойной задумчивости. Сам Шебридж сел напротив Бланш. В перчатках он просматривал содержимое ее сумочки.

Ей налили бокал хереса, но по-прежнему не разрешали снять перчаток. Все вещи из сумочки Шебридж вывалил на стол и теперь методично изучал записи в ее ежедневнике, перелистывая страницу за страницей. Бланш была напугана, но не паниковала. Хотя было уже ясно, что она попала в беду… В большую беду. Ей хватало сообразительности, чтобы без лишних объяснений понять многое. Тот мужчина был архиепископом. Ошибиться она не могла. Ошибка состояла в том, что Бланш громогласно сообщила: ей известно, кто он такой. Хотя они бы схватили ее в любом случае. Она слышала о похищениях, совершенных Торговцем. И догадалась, что Эдвард Шебридж скорее всего им и являлся.

Чуть раньше она сидела в этой же комнате под охраной миссис Шебридж, державшей ее на мушке и молча наблюдавшей за ней, пресекая любые попытки Бланш хотя бы начать диалог. Когда вернулся Шебридж, Бланш переполняли гнев и возмущение, но эти чувства были, скорее, делом принципа, чем искренними эмоциями. Причем толку от них не оказалось никакого. Она не представляла, какую линию поведения с этими людьми следует выбрать, и рассказала Шебриджу, что приехала повидаться с ним по поводу возможного устройства кемпинга на его территории. Он выслушал не перебивая, а затем попросил жену налить Бланш хереса, а сам взялся за сумочку.

Сейчас Шебридж молча сидел, отложив ежедневник в сторону и взявшись за телефонную книжку Бланш. Достал отдельный листок, на котором она записала адрес, продиктованный Энгерсом, положил его рядом с собой на стол и продолжил просмотр номеров телефонов. Бланш с тревогой наблюдала за ним. Каждое его движение выглядело точным и расчетливым. В них присутствовала та же неспешная уверенность в себе, какая выделялась главной отличительной чертой его образа в целом. Среднего роста и сложения, почти хрупкий с виду, но то были обманчивые легкость и хрупкость, скрывавшие недюжинную силу. Лицо хорошо загорело, а кожа казалась обветренной и жесткой. В неподвижных чертах не читалось никакого выражения. Лишь однажды Бланш сделала попытку что-то сказать, выразить свое возмущение, да и то лишь для того, чтобы звук собственного голоса немного успокоил ее, но Шебридж покачал головой, хотя его лицо оставалось по-прежнему невозмутимым. И она мгновенно осеклась, почувствовав на себе этот взгляд, как холодный удар в душу, нанесенный со всей мощью его личности. Этот человек, поняла Бланш, с легкостью убьет ее, если сочтет необходимым. Она отогнала от себя приступ страха, перекрыв его волной внутреннего неприятия подобного развития событий. Ради всего святого, Бланш, сказала она себе, не теряй головы и не будь дурой.

Шебридж откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на нее. А потом неожиданно улыбнулся, но, как поняла Бланш, улыбка адресовалась не ей. Он улыбался самому себе. Что-то произошло, изменилось. Бланш уловила эту перемену так же четко, как порой, по необъяснимым причинам, начинала читать мысли других людей. Шебридж принял решение. И не просто принял, а был очень этому рад, потому что его больше не тревожило ее присутствие.

– Значит, вы приехали сюда поговорить о кемпинге для трейлеров? – произнес он. – А когда обнаружили, что нас нет дома, отправились в Чеддар, выпили там чаю и вернулись, чтобы дождаться нас?

– Да. Но теперь мне необходимо объяснить вам еще кое-что…

Он остановил ее движением головы, которое ощущалось как почти физически нанесенный удар.

– В дальнейших объяснениях нет нужды. Вас интересуют вовсе не кемпинги. Вы приехали специально, чтобы посмотреть на меня. Получить приглашение войти в дом. Вам важно было что-то узнать о нас, чтобы принять решение, как продолжить дело, каким вы занимаетесь.

Странно, но его небрежная манера разговаривать, тон, в котором не слышалось ни злости, ни тревоги, неожиданно успокаивающе подействовали на Бланш. Глупо было впадать в истерику. Вероятно, все обстояло не так плохо, как она вообразила. Или вообще все истолковала неверно. Избыток фантазии порой может сыграть с тобой дурную шутку, подумала Бланш.

Она улыбнулась, прикоснувшись к бусам, и сказала:

– Признаюсь, что повела себя глупо. Но иногда лучше кое-что выяснить… Если речь идет о конфиденциальном вопросе.

– Вы делаете в своем ежедневнике лишь отрывочные записи, мисс Тайлер, но многое читается между строк, – заметил Шебридж. – Вы из Солсбери?

– Да, и мне очень…

– Мне нужны от вас только краткие ответы. Ваши эмоции не представляют для меня интереса. Мне они понятны без слов. Вы профессиональный медиум?

– Да.

– Однако не брезгуете земным сбором информации в отдельных случаях?

– Истина одинакова как для этого мира, так и для потустороннего. Моя миссия заключается в том, чтобы открыть ее людям.

– Ох уж этот профессиональный жаргон…

Он протянул руку и взял телефонную книжку Бланш. Но даже не открыв ее, спросил:

– Ваш визит сюда связан с мисс Рейнберд из Рид-Корта в Чилболтоне?

– Да.

Ей было очень мало этих кратких ответов. Ее безопасность, возможно, была легко достижима, стоило лишь спрятаться в облаке слов. Но она знала, что он оборвет ее.

– Право, жаль, что моего телефона нет в справочниках. Вы могли бы позвонить мне, и мы бы уладили все вопросы в течение пяти минут. Как вы узнали мой адрес?

Он взял со стола листок бумаги.

– Через вашего друга мистера Энгерса.

– Бывшего друга. Но откуда у него мой адрес и как вы сами разыскали его?

– Он вспомнил о вашем увлечении соколиной охотой и получил адрес в «Клубе любителей соколов». Послушайте… почему бы нам не перейти к сути дела? То, как вы поступите с архи…

– Вот мы и перешли к сути дела. – Шебридж повысил голос. – Причем самым прямым и непосредственным образом. – Он улыбнулся.

Бланш вскочила. Ни Шебридж, ни его жена и бровью не повели.

– С меня довольно! – заявила она. – Я требую, чтобы меня немедленно отпустили!

– Сядьте на место, – велел Шебридж.

Он чуть склонил голову набок и встретился взглядом с Бланш. Вскоре раздался голос миссис Шебридж:

– Вы же не полная идиотка, мисс Тайлер. Мы похитили архиепископа. А вы его видели и должны понимать, что просто так уйти отсюда у вас нет шансов… Пока.

Бланш снова медленно опустилась на стул. «Сохраняй хладнокровие, – мысленно твердила Бланш. – Не теряй головы. Ты попала в ужасающую переделку, но и из нее должен быть выход. Какой-то компромисс. Сделка».

– Как вы разыскали мистера Энгерса? – произнес Шебридж.

– Через своего друга, который иногда помогает мне в работе.

Он перевернул листок ежедневника.

– Через некоего Джорджа Ламли? Того, кому вы регулярно платите деньги и чьи расходы покрываете, тщательно ведя здесь свою маленькую бухгалтерию?

– Да. Послушайте, вы не понимаете главного…

– Я все прекрасно понимаю, мисс Тайлер.

– Нет! Позвольте мне вам все объяснить! Да, вы похитили архиепископа. Ясно, что ради денег. Так вот, все, что вам нужно теперь сделать, – это отпустить его в тихом уединенном месте… Где угодно. И забыть о нем. Вас и так ожидает огромное состояние. И как раз об этом вы ничего не знаете. И я готова вам помочь, забыв обо всем, что здесь видела. Если в вас есть хотя бы капля здравого смысла, именно так вы и поступите.

Шебридж усмехнулся:

– И вы готовы уйти и обо всем забыть?

– Разумеется. А что касается денег, то вы сможете стать очень богатым человеком без… В общем, без того, чтобы возиться с архиепископом.

Шебридж пристально посмотрел в нее и покачал головой:

– Простите, мисс Тайлер, но ничего не получится. Я все знаю о мисс Рейнберд из Рид-Корта. Знал с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет. Мне известно, кем были мои настоящие родители, вот только они не волнуют меня. Я был ими отвергнут, но вполне счастливо вырос с теми, кто занял их место. Мне известно все и о мисс Грейс Рейнберд. У нее много денег, но я не собираюсь получать их. И не испытываю желания отправиться туда, чтобы вступить в права наследника, а главное, чтобы облегчить муки ее совести и все исправить. Для меня все наладилось много лет назад, когда Роналд Шебридж и его жена стали моими родителями. Состояние мисс Рейнберд оценивается тысяч в двести фунтов. К тому же она вполне может прожить не менее десяти лет. Это слишком долго, а денег мало, мисс Тайлер. Так что давайте вернемся к реальной проблеме. Джордж Ламли знает, что вы отправились на встречу со мной?

– Естественно, – поспешно ответила Бланш.

– Вы лжете, однако это не имеет значения. Вы приехали ко мне. Мы побеседовали о будущем кемпинге на моей земле, а потом вы меня покинули. Это все, что я сообщу любому, кто станет интересоваться вами.

Шебридж взял ежедневник, телефонную книжку и листок со своей фамилией и адресом. Ежедневник и книжку положил обратно в сумочку. Бросил взгляд на листок, а затем опять посмотрел на Бланш.

– Вероятно, это правда, – сказал он, – что ваш любезный Джордж Ламли знает мой адрес. Но вдруг ему ничего не известно? Я не удивился бы этому. Вы не переписали мой адрес в свою книжку, как не отметили нигде, что получили его от Энгерса. Поэтому мне кажется, что Джорджу Ламли вы тоже ни о чем не сообщили. Но, как я уже сказал, это ничего не меняет. – Шебридж скомкал листок и сунул к себе в карман.

И столь простое движение руки внушило Бланш больше страха, чем она когда-либо прежде испытывала в своей жизни. Он встал и аккуратно сложил в сумочку остальные ее вещи. Бланш, у которой пересохло в горле, а сердце бешено колотилось в груди, хрипло воскликнула:

– Что вы собираетесь делать?

Шебридж бросил взгляд на жену. Миссис Шебридж едва заметно кивнула. Он повернул голову в сторону Бланш. Та заметила, как миссис Шебридж встала из-за стола и начала двигаться в ее сторону.

– А что мне остается делать, мисс Тайлер? – произнес Шебридж. – Я многие годы работал ради того, что произошло сегодня. У меня есть мечта, которую я намерен осуществить. Лично вы для меня ничего не значите. Но факт, что кому-то может быть известно о вашем приезде сюда, ставит меня в опасное положение. Мне надо двигаться вперед, мисс Тайлер. А вы стоите у меня на пути.

Бланш в панике вскочила со стула.

– Нет! Нет… О нет! – Она попыталась кинуться к двери.

Шебридж вытянул руку и перехватил ее. Затем развернул Бланш лицом к себе, стиснул плечи обеими руками и с силой прижал к своей груди. Когда миссис Шебридж приблизилась, Бланш закричала. Но никто не обратил на это внимания. Миссис Шебридж протянула руку и сорвала фирменную этикетку с внутренней поверхности воротника овчинной куртки. Расстегнула пуговицы красного жакета и просунула ладонь под зеленую блузку Бланш, обнажив ее правое плечо, такое мягкое и розовое.

Бланш снова закричала. Миссис Шебридж подняла шприц с гиподермической иглой. Крик Бланш сорвался на ноющее рыдание, сквозь которое донесся ее призыв:

– Генри! Боже мой, Генри…

Миссис Шебридж осторожно ввела кончик иглы. Рука не дрогнула. В этот момент Бланш закричала опять и попыталась взбрыкнуть ногами. Шебриджу пришлось какое-то время удерживать ее на весу. Но она скоро обмякла, и он усадил ее на стул. Потом посмотрел на часы. Половина восьмого.

– Времени у нас достаточно, – обратился Шебридж к жене. – Ты поведешь ее машину. Я сяду за руль фургона. Нам надо доставить ее в те края, откуда она прибыла. Маршрут я покажу. Все необходимо сделать хотя бы за полчаса до того, как она начнет приходить в себя. Мы подыщем нужное место. Пока мы с этим не справимся, риск остается, но от него никуда не денешься.

Он стоял, глядя на Бланш сверху вниз, а затем взял жену за руку и сжал ее пальцы.

В девять часов Джордж выключил в своем коттедже телевизор и поднялся, чтобы налить себе стаканчик на сон грядущий. Он был очень доволен собой. Садоводческий проект стартовал успешно. Джордж подобрал подержанный микроавтобус в хорошем состоянии и договорился, чтобы его перекрасили в яркие цвета. На следующей неделе он закупит оборудование и даст объявление, что ему требуется физически сильный помощник. Рекламные листовки уже пошли в набор, их отпечатают через несколько дней. В конце следующей недели можно начинать раздавать рекламки на улицах. Вместе с помощником они смогут делать это, переезжая с места на место в фургоне. «Солнечные сады Ламли!» Он и оглянуться не успеет, как отбоя от заказов не будет. Превратить фирму в крупное предприятие, а потом – кто знает? – можно выгодно продать его, чтобы взяться за что-нибудь более солидное и прибыльное.

Джордж посмотрел на Альберта, пристроившегося на подоконнике. Вдоль речной долины задувал сильный ветер, дождь хлестал, сотрясая стекла в окнах.

Когда Джордж наливал себе виски, порыв ветра ударил в окно, пошатнув не слишком надежно укрепленную раму, будто стихия намеренно атаковала его дом, исполненная решимости проникнуть внутрь. Пес спрыгнул на пол, задрал голову, глядя на окно, шторы на котором раскачивало сквозняком, и принялся выть. Он выл долго и протяжно, пока Джордж не швырнул в него подушкой.

В тот же момент в Рид-Корте мисс Рейнберд сидела в гостиной и читала при свете настольной лампы. Неожиданно она прервала чтение и посмотрела на кресло – во время сеансов в нем обычно сидела мадам Бланш. И на секунду из-за причудливой игры света и тени на подушках кресла и на шали создалось впечатление, будто в кресле кто-то есть. Причем впечатление оказалось столь сильным, что мисс Рейнберд протерла глаза. Ей стало страшно, и мурашки пробежали по спине. Но уже в следующую секунду она убедилась, что кресло пусто, и мысленно посмеялась над своей восприимчивостью к иллюзорной чепухе.

И в этот же момент в небольшом леске, окруженном полями в западной части равнины Солсбери, умерла Бланш Тайлер.

Глава 9

На Даунинг-стрит Грандисон получил именно те директивы, каких и ожидал Буш. Все условия похитителей неукоснительно выполнить. Ни о каких действиях, способных подвергнуть опасности жизнь архиепископа, не могло быть и речи. Закодированное личное объявление будет опубликовано «Дейли телеграф» в понедельник, после чего департаменту останется ждать получения инструкций относительно времени и места освобождения заложника. Никакой огласке факт похищения не подлежал ни сейчас, ни после обретения архиепископом свободы. Соблюдение тайны в настоящий момент являлось одной из гарантий сохранения ему жизни. Завеса секретности в дальнейшем представлялась необходимой во имя сохранения профессиональных репутаций высокопоставленных правительственных чиновников и руководителей полиции. А если по прошествии нескольких лет история просочится в печать, с легкостью можно будет утверждать, что секретность была в тот момент единственно возможным выходом из положения, а персональные репутации уже не пострадают.

Правду сообщили только членам семьи архиепископа и нескольким высшим церковным иерархам, которых нельзя было оставить в неведении. В распространенном заявлении для прессы говорилось, что архиепископ слег с сильной простудой и ему на несколько дней предписан покой и постельный режим. Все мероприятия с его участием, как и появление на публике, отменили или перенесли на более поздние сроки.

Буш признал, что события развивались точно по плану, разработанному похитителем. И даже если бы благодаря невероятной удаче ему удалось установить личность преступника и место, где он держит похищенного архиепископа, ему бы не позволили ничего предпринять, пока выкуп не внесут, а архиепископ живой и невредимый не вернется в лоно любящей семьи. Грандисон получил недвусмысленные инструкции лично от премьер-министра: не делать ни малейшего движения, которое бы пусть на пять минут, но подвергло опасности жизнь одного из глав англиканской церкви.

Архиепископ отправился на ежедневную прогулку вокруг озера в Ривер-Парке и был захвачен, либо когда входил в семейную часовню, либо на выходе из нее. Замок в воротах стены, отделявшей усадьбу от дороги, грубо взломали, а в сторожку при въезде доставили письмо для сэра Чарльза Мэдема, после чего похитители уехали. И за исключением одного лишь верховного комиссара Скотленд-Ярда, ни один другой полицейский в стране даже не подозревал, что архиепископа взяли в заложники.

Когда Грандисон обрисовал ситуацию, Буш заметил:

– Как просто. Даже странно, что этого никто не делал раньше.

Грандисон покачал головой:

– Все не только просто, а дерзко и нагло. Мы снова будем сидеть в том проклятом холле, а мужчина или женщина явятся, чтобы забрать полмиллиона. Он или она выйдет затем оттуда, и все закончится. Больше они нас не побеспокоят.

– Если только… – Сангуилл сдвинул очки на лоб и потер глаза.

Грандисон пожал плечами:

– Это ведь ты смоделировал разнообразные комбинации на компьютере. Нет, здесь только молитва поможет. Я уже давно сказал об этом Бушу, но он отказывается встать на колени, упорно не желает принести в жертву пару куриц какому-нибудь варварскому богу. А вот тот человек, который всю эту кашу заварил, готов пожертвовать собой, если его боги отвернутся от него. Но они ему не изменят. Для этого нужно, чтобы ты или кто-нибудь другой подкупил их более богатой жертвой, чем одни лишь его дерзость и самонадеянность.

В тон экстравагантным словам Грандисона, за которыми скрывалось разочарование большее, чем его собственное, потому что по своей воле Грандисон никогда бы не пошел на выполнение условий преступников, отверг бы их и рискнул жизнью архиепископа, Буш произнес:

– А какую жертву мы можем принести?

Грандисон улыбнулся:

– Всегда можно найти нечто, что умилостивит темные силы, распоряжающиеся временем и распределяющие случайности. Какое-то простенькое подношение, которое поразит их воображение, или же искреннее воззвание к их чувству юмора и иронии.

Сангуилл рассмеялся:

– И ведь вы действительно верите в это!

– Разумеется, верю. Мы должны вымаливать сейчас краткий момент хаоса, крошечный сдвиг во времени, шанс, где ставки один к миллиону, мутацию, которая превратит нормальное положение вещей в нонсенс. Если этого не произойдет, то мы станем безмолвными свидетелями, как мужчина или женщина заберут полмиллиона фунтов и исчезнут с ними навсегда.

На следующий день, в понедельник, в колонке личных объявлений «Дейли телеграф» появились строки: «Феликс! Дома все в порядке. Пожалуйста, напиши мне. Джон».

Тем же утром рабочий одной из окрестных ферм шел через лесок на холме, спускаясь к долине в нескольких милях от Солсбери, и обнаружил машину, стоявшую между деревьями в нескольких сотнях ярдов от дороги. За рулем сидела мертвая женщина. Стекла автомобиля были подняты за исключением небольшой щелочки, оставленной в одном из задних окон. Обрезок резиновой трубки примотали к выхлопной трубе, а конец сквозь эту щелку пропустили в салон.

Рабочий вызвал полицию, ни к чему не притрагиваясь. Когда патруль прибыл, один из констеблей опознал Бланш. В короткой кожаной куртке и в перчатках она навалилась грудью на руль. На перчатках отчетливо виднелись следы грязи и ржавчины, оставшиеся на них, когда она привязывала резиновый шланг к выхлопной трубе. Рядом с задним бампером валялись плоскогубцы из стандартного автомобильного набора инструментов и обрывок медной проволоки. Весь вечер субботы и большую часть воскресенья лил сильный дождь. Туфли Бланш были покрыты грязью с того места на земле, где она стояла, прикручивая трубку. Опухшее и покрасневшее лицо не удивило полисменов. Обоим прежде доводилось видеть людей, умерших от отравления угарным газом. Следы автомобиля и отпечатки ног вокруг смыла дождевая вода.

В выходные дни отсутствие Бланш не обеспокоило Джорджа. Она появлялась в его коттедже неожиданно и могла приехать в любое время. Иногда звонила и предупреждала, что едет к нему, но чаще просто сваливалась как снег на голову. Не видеться с ней неделю или даже дольше, когда он не выполнял никаких ее заданий, не было для Джорджа чем-то странным.

Мать Бланш тоже не хватилась дочери. В субботу утром Бланш сказала, что уезжает в деревню. Она никогда не обсуждала с матерью свою работу и клиентов. А когда к понедельнику дочь не вернулась, миссис Тайлер решила, что Бланш отправилась ночевать к Джорджу. Полиция Солсбери сообщила миссис Тайлер о смерти Бланш только в полдень, после чего в патрульной машине ее повезли в участок для опознания. Тем же вечером тело покойной подвергли стандартной процедуре вскрытия.

Вечером в понедельник архиепископ готовился провести уже третью ночь в отведенном ему подвальном помещении. До сих пор он так и не встретился ни с одним из людей, похитивших его. Лишь выполнял указания, передаваемые через громкоговоритель. Он понимал, с какой целью его захватили, поскольку читал, как прежде брали в заложники Арчера и Пэйкфилда. Более того, с Пэйкфилдом даже встречался на официальном мероприятии после освобождения, услышал рассказ о злоключениях политика и удивился ничтожному размеру выкупа. Архиепископа не волновала конкретная сумма, которую могли потребовать за его свободу преступники, учитывая высокий общественный статус, но сам по себе денежный вопрос расстраивал. Любые излишние траты из бюджета церкви он считал недопустимыми. О личной безопасности архиепископ почти не задумывался. Все в руках Божьих, а у него теперь было достаточно времени, чтобы почувствовать, какое успокоение и силу придают истовые и искренние молитвы. Кормили в плену очень хорошо, а вино, принесенное на второй вечер, он не постеснялся бы подать даже к собственному столу. Вот и теперь, прежде чем улечься в кровать, архиепископ помолился, причем и за своих похитителей тоже. В том, что это не один человек, сомнений не возникало. Он помнил, что его схватили мужчина и женщина при выходе из часовни. В каком же странном, полном насилия мире ему выпало жить! Впрочем, разве этот мир не был странным и полным насилия всегда? Без веры и крепости духа в нем все становилось бессмысленным…

В ту же ночь мисс Рейнберд очень плохо спала. Проснувшись в пять часов утра, она почувствовала сильную головную боль. Сны ей не запомнились, но они были тревожными и касались мадам Бланш. Она лежала, откинувшись на подушки, и размышляла, что если в придачу к Гарриэт ее станет беспокоить по ночам еще и мадам Бланш, то это уже будет чересчур. Вот отчего сильно разыгралась мигрень. А голова действительно болела невыносимо – от нее, казалось, пульсировал весь череп. Мисс Рейнберд вспомнила, как однажды мадам Бланш излечила ее, и стала внушать себе, что избавится от мигрени, если постарается.

Она закрыла глаза и продолжала лежать в темноте, а потом начала воображать, будто мадам Бланш стоит у нее за спиной и пальцами массирует лоб. Убеждала себя, что женщина действительно находится в комнате, ее бусы покачиваются в такт движениям рук, а в воздухе витает аромат терпких духов, которыми она обычно обильно поливала себя. Мисс Рейнберд ощущала кончики пальцев, легко скользившие по ее коже. Хотя у этой женщины явно был склад ума мошенницы, в ней все же присутствовало нечто еще, некий дар, таинственная сила, не имевшая рационального объяснения. Необыкновенный человек!

И мисс Рейнберд заснула. А проснувшись через час, поняла, что боль исчезла.

Миссис Тайлер позвонила Джорджу очень рано на следующее утро и сообщила о смерти Бланш. Положив трубку, он долго стоял, глядя в окно. Сквозь пожухлую прошлогоднюю траву лужайки пробивались свежие побеги подснежников и нарциссов. Весна вновь окрашивала бесцветную землю и вызывала к жизни все, что дремало зимой. За сеткой птичника мельтешили голубые и желтые крылья попугайчиков. «Этого просто не могло случиться, – думал он. – Только не с Бланш». Потому что Бланш и была жизнью. Здоровой, теплой, земной жизнью. Все ее существо переполняли жизненные силы. Несмотря на веру в спиритизм и эфемерные идеи загробного существования, последнее, чего хотела бы сама Бланш, – покинуть наш мир до отведенного ей судьбой срока. Не верил, что Бланш не придет сюда, а он не спалит ее ломтик хлеба, прежде чем, как всегда, подать завтрак в постель. Никогда не увидит он больше ее, эту роскошную, щедро одаренную природой женщину, сидящей на постели, дожидаясь его. Не раздастся резкий окрик Бланш, чтобы он не пускал Альберта даже на порог спальни. Не услышит ее смеха, как не увидит и внезапного ухода в себя, погружения в то состояние, когда она словно покидала его, чтобы вступить в контакт с потусторонним миром… Генри и ее «Храм Астроделя». Бедная, бедная Бланш… Теперь ей уже не построить его. По крайней мере, не в этом мире.

Джордж сел. Крупные слезы набрякли в уголках его глаз. Он был простым человеком, без особых сложностей и завихрений в характере. В его сознании не хватало философской глубины, которая бы помогла справиться с горем. Вероятно, подумал Джордж, он действительно любил ее. Ведь их отношения не сводились к обыкновенной интрижке, часто связывавшей других мужчин и женщин. Вероятно, Бланш тоже любила его. Нужно было только вовремя все понять, взять инициативу на себя и жениться. Да, пришлось бы ее уламывать, но он сумел бы преодолеть сопротивление… Заставил бы ее саму желать этого. А будь они женаты, ничего подобного не произошло бы. Но и сейчас Джордж никак не мог объяснить себе случившегося. Из всех, кого он знал, Бланш была последней, кто мог решиться на такое… Обмотать проволокой выхлопную трубу, а потом сидеть в машине под дождем и спокойно дожидаться, чтобы пришла смерть. Господи, да почему же? Почему?

Джордж вскочил во внезапном порыве гнева. «Разве мы хоть что-то действительно знали друг о друге?» – подумал он. В себе не всегда разберешься. Не говоря уже о других людях. Ты не способен проникнуть в их мысли, а они не знают, что на уме у тебя. Чужие друг другу, и так было всегда. Что, черт возьми, на нее нашло? Она ходила к врачу и узнала, что у нее рак? Бланш бы ни с кем не поделилась этим, случись с ней такое. Зачем, если она все равно верила, что уйдет в лучший мир? Впрочем, какой рак? Что за чушь? Она была здорова как лошадь. Зазвонил телефон. Полиция Солсбери. Они были бы крайне признательны, если бы Джордж нашел возможность зайти к ним сегодня в половине первого.

Прежде чем направиться в участок, Джордж заглянул в паб «Красный лев» и выпил пару пинт «Гиннесса». Первый бокал он молча поднял в память о Бланш. Прощальный тост. Она любила «Гиннесс».

Побеседовать с Джорджем поручили сержанту из сыскного отдела – крупному мужчине, отцу большого семейства. Он хорошо знал Джорджа и относился к нему с симпатией. Но симпатии не должны влиять на исполнение служебного долга. Сержант информировал Джорджа об обстоятельствах гибели Бланш и добавил, что, поскольку, не считая матери, он являлся самым близким к покойной человеком, они посчитали, что его показания окажутся полезными.

– Произвели вскрытие, – сообщил сержант, – а затем начнется расследование. Мне бы не хотелось ставить вас в неловкое положение, мистер Ламли, но должен сразу предупредить: нам известны специфические детали ваших отношений с мисс Тайлер.

– В этом нет ничего особенного. Многие были в курсе. Но мне непонятно, почему она совершила над собой такое?

– Над данной проблемой сейчас ломает себе голову и наш судебный медик. Вы не будете против ответить на несколько вопросов?

– Разумеется, нет. Все, чем смогу помочь…

– Когда вы виделись с мисс Тайлер в последний раз?

– В среду на прошлой неделе. Она так радовалась наступлению весны! Извините, не хотел ударяться в сентиментальность… Но это факт. Она была вполне счастлива и довольна жизнью.

– И с тех пор вы с ней не встречались и не созванивались?

– Нет.

– Мисс Тайлер рассказывала вам о своих планах на выходные? Собиралась ли она куда-нибудь поехать?

– Нет. Но я сам сказал ей, что в выходные буду очень занят. Видите ли, я пытаюсь открыть небольшое предприятие. Но после такой трагедии…

– Мисс Тайлер уехала из дома рано утром в субботу и взяла с собой продукты для пикника. Когда ее обнаружили, она уже пообедала. Вы имеете хотя бы отдаленное представление, куда мисс Тайлер могла отправиться?

– Ни малейшего. Впрочем… Она занималась спиритизмом. Причем профессионально. Вот почему иногда ей хотелось отстраниться от всего. Уехать на природу, побыть одной. Что-то обдумать. Предаться медитации. Я знаю, многие считают все это притворством или чепухой. Но мне виднее. В ней действительно что-то такое было.

– Вы оказывали ей профессиональную помощь?

– В этом не было ничего плохого. Мисс Тайлер не устраивала обманных сеансов и прочих фальсификаций. Но я действительно порой собирал для нее кое-какую информацию. Разыскивал людей. Снабжал данными, которые облегчили бы ей работу.

– Она платила вам за это?

– Иногда. Если чувствовала прилив щедрости.

– Когда вы в последний раз работали на нее?

– Я закончил последнее задание неделю назад. Впрочем, не скажу, что закончил успешно. Дело в том, что я оказался в тупиковой ситуации.

– Не могли бы вы рассказать об этом задании подробнее?

– Это касается известного в наших краях человека. Было бы неплохо для начала попросить у него разрешения. Но если честно, ради памяти Бланш, мне этого не хочется. Я не вижу, как данное дело могло быть связано с ее самоубийством.

– Что ж, оставим пока эту тему, – сказал сержант и задал следующий вопрос: – У вас есть предположения, почему мисс Тайлер могла наложить на себя руки?

– Для меня это полнейшая загадка, черт возьми! Я не ожидал ничего подобного. Она была здорова и полна энергии. Строила обширные планы на будущее, весьма амбициозные. Непостижимо.

– Вы когда-нибудь разговаривали с ней о возможном супружестве?

– Серьезных разговоров не было. У нас наладилось великолепное партнерство, отличные отношения. Но в целом мисс Тайлер хотела оставаться сама по себе, а я – сам по себе. Я ведь однажды был женат. И ничего хорошего не получилось.

Сержант откинулся на спинку кресла и тихо произнес:

– Вы знали, что она была беременна?

– Что?!

У сержанта ни на мгновение не возникло сомнений в искренности удивления Джорджа.

– Вскрытие показало, что она носила двухмесячного зародыша.

– Боже милосердный! Почему же она мне ничего не сказала?

– Мисс Тайлер была женщиной крупной, мистер Ламли, и могла пока сама ни о чем не догадываться. Но если бы знала, то какой, по-вашему, была бы ее реакция?

– Она бы захотела выйти за меня замуж, а я бы с радостью женился на ней. Как же жаль, что все не случилось именно так! Пусть люди считали ее странной, но она не сделала бы аборт. Бланш считала жизнь священным даром. Любую форму жизни.

– Если бы она вышла замуж, это как-то затронуло бы ее в профессиональном отношении?

– Нет. Очень многие медиумы женаты или замужем. Во многом это даже идет на пользу. Но я понимаю, почему Бланш могла ни о чем не догадываться. Она была действительно крупной женщиной, и порой у нее случались задержки с месячными. Я старался всегда предохраняться. Но все же на первых порах это нас тревожило.

– Что именно?

– Ну, вы же знаете, как это бывает?

– Мисс Тайлер когда-либо обсуждала с вами свои финансовые дела?

– В каком смысле?

– Например, рассказывала, сколько у нее денег? Как и куда она их вкладывала?

– Нет, но она была хорошо обеспечена. За последнюю работу заплатила мне семьсот пятьдесят фунтов, хотя я с ней не полностью справился. Если честно, то мисс Тайлер понимала, что я порой нуждался в деньгах, и бывала щедра.

– Этим утром мы беседовали с ее матерью, мистер Ламли. Год назад мисс Тайлер составила завещание. Оригинал хранился у адвоката, а копия лежала у них дома. Матушка знала про завещание. В основном все было завещано самой миссис Тайлер. Но я получил у нее и у их адвоката разрешение поставить вас в известность об одном из пунктов данного документа.

Внезапно Джордж ощутил перемену в настрое собеседника.

– В чем там дело? К чему вы клоните? – спросил он.

– Я просто задаю вам вопросы, а вы любезно отвечаете на них, мистер Ламли. Только и всего. Мы расследуем случай самоубийства и хотим установить его причины. Любая помощь с вашей стороны для нас бесценна. Вы знали, что упомянуты в завещании мисс Тайлер?

– Нет.

– Она оставила вам пять тысяч.

– Пять тысяч чего?

Сержант не смог сдержать улыбки.

– Фунтов, конечно же.

– Не могу в это поверить.

– Однако таково положение дел. Могу добавить, что мисс Тайлер не была очень богатой женщиной, но и не бедствовала.

– Мне наплевать, сколько денег она мне завещала. Я бы предпочел видеть ее живой. И если хотите знать мое мнение, она не принадлежала к типу людей, которые совершают самоубийства. А еще понимаю, что́ вы обо мне подумали. Вы решили, будто я убил Бланш, потому что не хотел вешать на себя заботу о ребенке и рассчитывал на куш в пять тысяч монет. – Джордж поднялся. Его лицо, исказилось от злости. – Господи, за кого вы меня принимаете?

Сержант сделал умиротворяющий жест рукой.

– Никто вас ни в чем не подозревает. Мы с вами просто беседуем. Я сообщаю информацию и получаю ответы от вас. Все ради того, чтобы окончательно прояснить обстоятельства дела. Лично я считаю, что вы непременно женились бы на мисс Тайлер, если бы узнали о будущем ребенке. И в равной степени уверен в вашей неспособности на убийство ради пяти тысяч фунтов. Вы принадлежите к иному типу людей, мистер Ламли.

– Но мне показалось, вы намекнули, что это могло и не быть самоубийством. Вы думаете, его инсценировали? А на самом деле кто-то убил Бланш?

– Не забывайте, что разговариваете с полицейским, мистер Ламли. Наша работа заключается в сборе улик, установлении фактов. Мисс Тайлер все-таки могла совершить самоубийство по причинам, достаточно веским для нее, но о которых мы никогда не узнаем. Однако могла и не совершить его. Сейчас я хочу, чтобы вы отправились домой и обо всем поразмыслили. Заметьте, не обсуждали с кем-либо, а обдумали наедине с собой. И если что-нибудь полезное для нас придет вам в голову, сразу же дайте знать.

Джордж вернулся в «Красный лев» и пообедал за стойкой бара с двумя большими порциями виски и содовой.

А в полицейском участке, как только Джордж ушел, к сержанту присоединился детектив из уголовного розыска. Тот самый, что прежде осмотрел дом Джорджа и через Скотленд-Ярд отправил свой отчет в департамент Буша.

– Ну и как? – спросил он.

Сержант покачал головой:

– Уверен, он ни о чем не знает. Понятия не имел о ее беременности, как и о деньгах, причитающихся ему по завещанию. И находится в полнейшем недоумении, по какой причине она могла отправиться за город на пикник, а потом покончить с собой.

Детектив взял со стола отчет о вскрытии и просмотрел его.

– А что это за мелкий синяк в верхней части левой руки?

– Такой легко себе набить, просто выходя из машины. Случайно ударилась, вот и все. Нет сомнений, что причиной смерти явилось отравление выхлопными газами. В маленьком автомобиле достаточно нескольких минут, чтобы их содержание в воздухе вызвало летальный исход. Думаю, она все-таки наложила на себя руки, но мы так и не узнаем, по какой причине.

– А что считает шеф?

– Ты же знаешь его отношение к самоубийствам. Особенно в автомобилях. Что бы там ни говорила эта старуха, миссис Тайлер, а он распорядился провести дополнительную экспертизу. Проверить кровь и внутренние органы на присутствие наркотиков или токсических веществ. Она бы стала не первой, кому сначала впрыснули яд, а потом разыграли самоубийство.

– И не последней. Ты ведь в курсе, что мы написали рапорт на Ламли в связи с делом Торговца?

– Да. Получается, что он у нас похититель людей, а теперь еще и убийца. Чушь собачья! И вообще, мы по тому делу написали множество рапортов на разных людей.

– Но я все равно считаю, что нужно информировать их об этом случае. Кто знает, в каком направлении они сейчас ведут расследование?

– Ладно. Вот только я бы подождал, пока доктор проведет повторные анализы и пришлет отчет. Он должен лежать у меня на столе завтра. И если хочешь знать, охота за Торговцем – занятие бессмысленное. Он уже спокойно сбежал из страны со своей добычей. Просто у высшего начальства этот тип навсегда останется большой занозой в задницах. А если веришь, что Ламли в чем-либо замешан, тогда я скажу тебе, что Джек Потрошитель до сих пор жив, здоров и спокойно живет в Блэкпуле. Ты и в это поверишь?

Эдвард Шебридж прочитал заранее оговоренное кодированное объявление в «Дейли телеграф». Радости не испытал. Все радостные эмоции ожидали его гораздо позже. А в этот момент он всего лишь получил сигнал, которого дожидался. Шебридж уселся за пультом в своем подвальном кабинете, взял портативную пишущую машинку и проставил дату в пустовавшем углу листка с письмом для Грандисона, которое напечатал одновременно с посланием в адрес сэра Чарльза Мэдема. Затем передал его жене, чтобы она отправила конверт по почте. Ей предстояло отправиться на машине в Саутгемптон.

Стоя рядом с автомобилем, Шебридж сказал:

– В Саутгемптоне купи местную вечернюю газету. Кажется, она называется «Ивнинг эко».

– Из-за мисс Тайлер?

– Да, они уже могли написать о ней.

– Но ты ведь ничем не обеспокоен?

– Нет. Даже если они выяснят, что она заезжала сюда, это ничего не изменит. Мы не знаем о том, что она совершила самоубийство. Нам неизвестна подлинная причина, приведшая ее в наш дом. Она говорила с нами только о месте под кемпинг для дачных домиков на колесах. И это правда. Мисс Тайлер не упомянула бы о мисс Рейнберд, если бы не перепугалась. Ее истинная цель заключалась в том, чтобы посмотреть на нас, прежде чем принять решение, как действовать дальше. Если о ее приезде к нам кто-нибудь знал, нас, вероятно, в ближайшее время посетит полиция. Но мы расскажем чистую правду, до известных пределов. Если им известно о мисс Рейнберд и моем с ней родстве, я опять-таки скажу правду. Мисс Рейнберд меня не волнует. Когда купишь газету, проверь, есть ли в ней сообщение, а потом немедленно избавься от нее.

– Жаль, что так получилось.

– Но мы же всегда знали о возможном элементе случайности. Он мог оказаться роковым для нас или же мы сумели бы с ним справиться. Мы нашли выход из положения. Знаем, как высоки ставки в игре, нам известны все подстерегающие нас опасности. Нам не свойственна самонадеянная уверенность в собственной безгрешности. Все когда-нибудь допускают ошибки. Боги послали нам нежданную случайность, только и всего. Вероятно, чтобы испытать нашу стойкость и умение справляться с кризисами.

Шебридж поцеловал жену.

– Эта женщина была не из тех, кто совершает самоубийство, – задумчиво произнесла она.

Он улыбнулся, уверенный, что это не было проявлением слабости с ее стороны. Жена не знала, что такое слабость или страх.

– Подобное происходит часто, – заметил Шебридж. – И кто-то непременно говорит: «Не могу поверить. Она была не из тех, кто способен на такое».

Когда жена уехала, он отправился в сторону луга, захватив с собой принадлежавшего сыну ястреба-тетеревятника. Пока мальчик жил в интернате, Шебридж сам тренировал птицу. По пути ему пришлось миновать рощицу вязов с задней стороны дома. Самка, на голове которой не было привычного мешочка, сразу увидела суету грачей в кронах, нахохлилась, начала распускать хвост и отслеживать полеты черных птиц.

Но хозяин пронес ястреба сквозь рощу и прошел еще полмили вниз по лугу. Там раскинулись возделанные поля, на них пробивались ранние побеги кукурузы. В этом же месте пролегал обычный маршрут перелета грачей из полей к гнездам среди вязов. Чаще всего они перемещались стаями, но иногда в такой полет вверх вдоль склона пускался одинокий грач. И вскоре они увидели его. Шебридж спустил ястреба, и самка устремилась к грачу с наветренной стороны. Тот заметил появление хищницы. Не имея рядом прикрытия ни на дереве, ни на земле, он принялся неловкими кругами подниматься вверх, стараясь попасть в ветряной поток. Ястреб повторял круги грача, но тот тоже был сильной птицей, и у ястреба ушло время, чтобы подняться выше своей будущей добычи.

Шебридж стоял и наблюдал эту сцену, вспоминая, как его сын впервые в жизни сам спустил тетеревятника на грача. Когда случается что-нибудь хорошее, подумал он, острее всего запоминается именно первый раз. Потом бывает тоже очень хорошо, но пропадает мелкий, но очень важный элемент магии. Твой первый фазан, подстреленный и камнем падающий на землю, первый крупный лосось, которого по неопытности пытаешься вытянуть за леску, обжигая себе пальцы… В жизни было столько прекрасных моментов! Но в наши дни многие из них постепенно исчезали. В природе всегда соблюдался естественный баланс между жизнью и смертью. Но природа сама по себе не обладала достаточной силой, чтобы противостоять быстрому загрязнению окружающей среды человеком, нечистотам, которые он распространял повсюду вокруг себя. Он превращал моря и реки в сточные канавы, а землю покрывал огромными горами мусора и прочих отходов. Ничто не могло остановить этого. Можно было лишь найти какое-то еще не загаженное место, окружить его и защитить от расползавшегося грязным пятном и проникавшего повсюду «цивилизованного мира».

Ястребиха гортанным клекотом оповестила грача о своем присутствии, а затем сделала два быстрых ложных маневра, имитируя нападение и заставляя противника прижаться ближе к земле. Грач метнулся по ветру в сторону живой изгороди вдоль поля, которая могла спасти его, но располагалась слишком далеко.

Хищная птица сложила крылья и устремилась на грача с такой скоростью, что Шебридж слышал, как ее тело со свистом режет воздух. Она нанесла удар в ста футах над поверхностью земли, даже не пытаясь прижать добычу еще ниже. Взметнулись в воздух черные перья, и в одно мгновение все было кончено. Разорванная когтями и клювом птица рухнула на землю. Это смерть, подумал Шебридж, но какая же красивая!

Возвращаясь домой, он думал о сыне. Школьный год завершался. Скоро он будет дома. Они сядут в машину и навсегда уедут отсюда. Трое близких друг другу людей направятся в Шотландию или Ирландию. Но если там они не найдут того, что нужно, то продолжат поиски за границей. Норвегия, Швеция, Канада… Никто из них не испытывал глубокой привязанности к своей родине. Они знают, чего хотят, и немедленно поймут, когда увидят перед собой подходящее место. Мальчику были известны все чувства и желания отца, и он полностью разделял их. Причем в стремлениях не присутствовало ни поэзии, ни философии. Им не нужны были в качестве образцов ни Генри Торо, ни Робинзон Крузо. Желания оставались чисто физиологическими. Они хотели поселиться в месте, чтобы превратить его в бастион, среди которого двадцать, сто, пятьсот лет они сами или их потомки смогут жить в единении с природой и сопротивляться наступлению сметающей на своем пути цивилизации. Этот проект многие подняли бы на смех, а желание осуществить его на практике назвали бы сумасшествием. Ну и пусть. Они были тверды как сталь в своем намерении добиться поставленной цели.

Приехавшая домой жена сообщила, что в «Ивнинг эко» действительно опубликовали маленькую фотографию и отчет о том, как обнаружили тело Бланш Тайлер. На ужин для архиепископа она приготовила копченого лосося и говядину по-итальянски с побегами брокколи. Отнесла в подвал еду, а обратно вернулась с номером «Дейли телеграф». Поверх первой полосы заложник написал: «Я бы предпочел этой газете свежий номер «Таймс».

Шебридж взял газету и сжег в камине. Никаких изменений не будет. Он относился к архиепископу с почтением, однако как личность тот для Шебриджа не существовал. Всего лишь ценный предмет, который скоро предстоит продать.

Джордж сидел в кухне вместе с матерью Бланш и пил виски. Бутылку он привез с собой. Старая леди тоже согласилась выпить, хотя всегда предпочитала чай. Однако смерть дочери многое изменило. Пили из дешевых рюмок. Дом теперь принадлежал старухе, а в столовой не было недостатка в тонком и ценном стекле, но обычай велел ей вести себя пока сдержанно, словно Бланш была все еще жива и оставалась хозяйкой.

Джордж постепенно свыкался с происшедшей трагедией, медленно возвращаясь к своему обычному поведению и течению мыслей, что случается каждый день с тысячами людей, которым приходится пережить шок потери и понять: жизнь продолжается.

– Как вы думаете, Бланш могла догадываться, что беременна? – спросил Джордж.

– Нет. Слишком высоко парила в облаках, чтобы задумываться об этом. Она считала, что ей подобное не грозит. Но так не бывает. Как ни старайся, друг мой, а жизнь найдет щелочку, сквозь которую можно проползти или просочиться.

– Я бы женился на ней. Сразу же. На моей любимой Бланш.

– Нет, не женился бы. Вы с ней не подходили друг другу. К тому же Бланш не была создана для семейной жизни. Я не хочу сказать, что она избавилась бы от ребеночка. Родила бы и стала его воспитывать. Либо здесь, либо в другом месте. Я ведь тоже не была замужем за ее отцом. В нашей жизни люди сходились и расходились. Церковь ничего не значила для нас. Мужчина брал женщину, жил с ней, заводил детей. Мог остаться с ней навсегда или сбежать.

Джордж налил им обоим еще виски. День выдался очень скверный, но к вечеру он почувствовал себя немного лучше. Так устроена жизнь, приходится принимать ее какая есть.

– Когда вы позвонили утром, у меня будто земля разверзлась под ногами, – продолжил Джордж. – Это было последнее, чего я мог ожидать. Бланш, сидящая в машине под проливным дождем… И сотворившая с собой такое. Мне все еще не верится, что она могла сама… Ее больше нет, и с этим нужно смириться. Но не с тем, как именно она умерла.

– А я не удивилась.

– Что вы имеете в виду?

– То есть я, конечно, тоже в шоке. Как если бы ее сбила машина. Но в остальном – нет. Ничего странного.

– Я вас не понимаю.

– Я рассказала пока только полицейским. Это у нас семейное. Хотя ей самой об этом не было известно. Но могла догадаться. От детей порой трудно хранить секреты. Ведь старик Тайлер тоже наложил на себя руки.

– Ее отец покончил с собой?

– Да. Ушел однажды ночью. Сильный мужчина. Казалось бы, никаких особых проблем и тревог. Утром его тело выловили из реки. А ведь плавал он лучше любой рыбы. Что твой угорь. Но еще хуже получилось с одним из его братьев. Всего-то сорока лет от роду. Сел на железнодорожную насыпь и дождался поезда. Положил шею на рельс, когда состав находился в пятидесяти ярдах. И опять-таки с ним вроде все было в порядке. Недавно купил новую лошадь, повозку перекрасил снаружи. Оба были нормальные, даже веселые…

– Они это с собой сотворили? И без каких-то особых причин?

– Всегда есть причина, которая глубоко внутри тебя. Это тоже надо иметь в виду. А так – и не поймешь. Тот же старик Тайлер. Никаких забот в жизни. Четыреста фунтов сбережений в почтовом банке. Поцеловал и приласкал меня, прежде чем уйти, а утром холодный труп на носилках принесли к нам на ярмарку. Причем на лице застыла улыбка. Словно шутка у него такая вышла. Значит, это у них было в крови. Вот почему я не очень удивилась, узнав, что сделала Бланш. Меня ее смерть, конечно, потрясла. Я горюю, как всякая мать. Но не удивлена. Она что-то такое унаследовала от той ветви нашей семьи. А что ты собираешься делать теперь, когда ее не стало?

Джордж отхлебнул виски и пожал плечами. Бланш являлась гораздо более важной частью его жизни, чем он думал. Что он станет делать без нее? Видимо, поступит как все остальные, кто лишался близких людей… Даст времени и делам заполнить образовавшуюся пустоту, дождется, пока боль памяти потеряет остроту и исчезнет.

– Даже не знаю, – произнес Джордж. – Попробую отвлечься. Займусь небольшим бизнесом, какой затеял прежде. Посмотрю, что получится. Бланш хотела, чтобы я добился в нем успеха.

– Что ж, деньги, оставленные тебе, тоже не повредят. Она бы не завещала их тебе, не будь ты ей по-настоящему дорог. Ведь наша Бланш всегда очень аккуратно обращалась со своими деньгами.

Что касалось лично его, с горечью подумал Джордж, он бы спустил все деньги на свете в сточную канаву, если бы это помогло вернуть Бланш. «Солнечные сады Ламли». Как можно было сейчас посвятить себя подобному занятию? Он ведь стремился к успеху только ради нее. Хотел доказать, что способен быть самостоятельным, сделать что-то стоящее в жизни, а потом насладиться доставленным ей удовольствием. Боже всемогущий! Как же несправедливо поступила с тобой жизнь! И нанести удар так неожиданно! Ты вставал утром с улыбкой, солнце сияло для тебя, а потом – бац! – и судьба наносила тебе хлесткую пощечину.

Ослепительно сияло солнце, играя отражениями в воде пруда парка Сент-Джеймс. Голубь расхаживал по оконному выступу, с агрессивным видом распушив оперение, издавая воркующие призывные звуки, приглашавшие голубок на совместную прогулку по крыше.

На столе перед Бушем лежало второе письмо, полученное от Торговца. Накануне его отправили из Саутгемптона. Сангуилл уже тщательно проверил письмо на отпечатки пальцев. Снова безрезультатно. Торговец писал, что хотел повторения той же процедуры, что и прежде. Выкуп следовало выплатить в алмазах, причем он точно указал, какого размера и качества. Когда письмо печатали, то оставили пробелы для более позднего внесения дня, времени и места передачи властям похищенного архиепископа. Пустоты заполнили неровно ложившимися пурпурными буквами и цифрами с помощью той же дешевой пишущей машинки, какими пользовались только дети для своих игр. На ней же изготовили послание для сэра Чарльза Мэдема. Как догадывался Буш, оба письма напечатали одновременно… Он представлял, как преступник печатает письма, затем садится в автомобиль и едет куда-то, где можно избавиться от машинки. Самоуверенность и наглость этого человека очень раздражали Буша. Он мысленно вернулся в холл офицерской столовой Учебного центра армейской авиации в Миддл-Уоллопе. Появившаяся из мрака ночи легкая и подвижная фигура в нелепой маске поднимается по ступеням. Водитель такси ухмыляется ему вслед, сидя за рулем… И через все это, подумал Буш, ему опять предстоит пройти. Причем нет возможности остановить его. Устами Грандисона передан четкий приказ. Никаких стратегических уловок, попыток обмана, ни малейшего отклонения в сторону от процедуры, которое нарушило бы ее плавный ход и поставило под угрозу безопасность архиепископа. Мужчина явится из ночной тьмы, заберет алмазы и исчезнет. А он, Буш, будет снова стоять рядом и наблюдать, как это произойдет. А потом независимо от того, какая судьба ожидает департамент – а избежать радикальных перемен не будет возможности, – на его имени навсегда останется черное пятно, и оно станет сопровождать его (отметкой в личном деле) всю оставшуюся жизнь. Буш получит новые назначения, другие должности, но ничего даже близкого к тому, что действительно было предметом его вожделения, к чему он страстно стремился. И Торговец надругается над ним, измажет черной краской задолго до того, как, подобно Грандисону, он успеет полностью сформироваться и заматереть, покрыться шрамами от многочисленных удач и провалов в прошлом, что уже никакие новые успехи или поражения не способны повлиять на его карьеру.

Прошлым вечером жена Буша неожиданно вернулась из Норфолка. Спокойно и уверенно сообщила, что снова уедет в Норфолк, чтобы поселиться там с давним возлюбленным. Назвала фамилию этого человека и заявила о намерении поменять свою фамилию тоже. А что до периода ожидания официальной возможности развестись, то она готова ждать столько, сколько потребуется. Она была счастлива, ясно видела перед собой цель и преисполнилась решимости достичь ее. И эту самоуверенность, этот напор Буш в раздражении перенес сегодня на дело Торговца. Все, чем он занимался, выходило из-под контроля. Буш воображал, как громко хохочут над ним боги хаоса – над человеком, который хотел заманить в ловушку и расправиться с Торговцем, а сам не мог создать проблем даже для нелюбимой и нежеланной жены.

Он встал и подошел к окну. Почувствовав естественную в своем положении усталость, подумал: а не все ли равно? Пусть Торговец забирает алмазы, пусть жена получит вожделенный развод. Ничто больше не имело значения. К утру следующей субботы все будет кончено. Архиепископ вернется, а Торговец отпразднует большой успех. Ну и к черту все! Буш уволится со службы, задавит в себе прежние амбиции, официально станет холостяком и примет любую участь, какую бы ни уготовила судьба. Так он еще какое-то время стоял у окна, глядя на свежую зелень кустов, на распускающиеся в парке нарциссы и крокусы. К нему в кабинет вошел Сангуилл и подал Бушу два листа бумаги.

– Вот это мы недавно получили из Скотленд-Ярда – один из новых рапортов полиции Уилтшира. Второй листок – распечатка с компьютера.

Буш сел и стал читать текст рапорта. Уголовный розыск в Солсбери информировал о самоубийстве Бланш Тайлер. В бумаге содержались все имеющие отношение к делу подробности, как и схема известных перемещений покойной в ту субботу, которая предшествовала дню обнаружения ее тела в машине. Упоминалось о возможной наследственной склонности к суициду. Вскрытие показало, что женщина была на втором месяце беременности. Причиной смерти послужило отравление окисью углерода, однако повторные анализы и более тщательное изучение их результатов выявило наличие незначительных следов в организме нитрата тиопентала и хлорпромазина. Поэтому не исключалась вероятность, что ее сначала усыпили сильнодействующими успокоительными, а потом поместили в машину, где она скончалась от отравления угарным газом. Причем все это было обставлено как самоубийство. У покойной имелся любовник, Джордж Ламли, от него она и забеременела. Кроме того, согласно ее завещанию, Ламли получил в наследство пять тысяч фунтов. Полиция тщательно проверила, где и когда находился Ламли в минувшие выходные. Смерть Бланш Тайлер наступила в субботу между девятью и десятью часами вечера. С восьми до десяти часов в тот же вечер Ламли сидел в баре при отеле «Красный лев» в Солсбери. Полицейские допросили его и сочли маловероятной его связь с гибелью возлюбленной. Рапорт по поводу Ламли отправили в Скотленд-Ярд, а потом и в департамент только потому, что его фамилия уже фигурировала в одном из прежних отчетов по делу Торговца. Полиция Солсбери запрашивала инструкции относительно продолжения работы с Ламли, как и ведения дела в целом. Слушания расследования, проведенного местным патологоанатомом, назначили на пятницу.

Компьютерная распечатка содержала текст первого рапорта, в нем указывалась фамилия Ламли, а также сведения о наличии нитрата тиопентала и хлорпромазина в анализе крови члена парламента Джеймса Арчера.

Мозг Буша лихорадочно заработал, и он включился в работу по расчету возможных вариантов.

– Тиопентал использовали при похищении Арчера. Мы можем смело предполагать, что данное вещество пускали в ход, когда брали в заложники Пэйкфилда. Его могли вновь применить против архиепископа в субботу. То есть Торговец неизменно прибегает к нему. А теперь еще женщину, которой его вкололи, причем в ту же субботу. Неужели снова дело рук Торговца?

– Это как раз вероятность, какую компьютер не позволяет нам игнорировать. Надо помнить, что тиопентал – не то снадобье, которое можно в готовом виде купить в любой аптеке. Но его способен изготовить человек, обладающий элементарными познаниями в области химии и фармакологии.

– Ламли не обладает ими ни в малейшей степени.

– Тогда давай допустим, что Джордж Ламли не причастен к смерти той женщины, а также не имеет никакого отношения к Торговцу. Но не откажем себе в удовольствии предположить, что нам выпал единственный шанс из миллиона, на который мы надеялись. Что могло связывать Торговца с Бланш Тайлер, чтобы он решил устранить ее?

Буш откинулся на спинку кресла. Опыт подсказывал ему, что истина часто проходила весьма замысловатый путь, прежде чем он постигал ее. А ему не раз доводилось совершать сложные маневры и манипуляции, чтобы добраться до правды, а в результате его поджидало лишь разочарование. Но в данном случае, если толика правды таилась в лабиринте компьютерных данных, где легко подчас терялась, вероятные выводы представлялись простыми.

– Архиепископа похитили между четырьмя и пятью часами пополудни. Через четыре или пять часов после этого умирает мисс Тайлер. О чем это свидетельствует? – спросил он.

Сангуилл пожал плечами:

– Если предположить, что Торговец применил к ней тот же самый нитрат тиопентала, то причина ясна. Мисс Тайлер помешала Торговцу, нарушила нечто в четкой схеме похищения. И стала не просто досадной преградой, а грозила срывом плана, представляла реальную опасность. Поэтому ее и ликвидировали. А есть вероятность, что она с самого начала работала на него, но по какой-то причине именно сейчас он решил избавиться от нее навсегда. Судя по описанию внешности, она не могла быть той женщиной, которая приезжала, чтобы забрать первый выкуп. Но у нас нет доказательств, что в преступлении участвовали только один мужчина и одна женщина.

– Существует предположение, на которое мне хотелось бы сделать ставку, – произнес Буш. – Оно состоит в том, что Торговец и Бланш Тайлер были связаны. Если принять во внимание случившееся в субботу, уже не так важно, имелись ли между ними длительные отношения, или это стало случайным столкновением. Следует исходить из принципа: то, что мы хотим воспринимать как истину, и есть истина. Самый главный из вопросов теперь: куда Бланш Тайлер поехала в субботу? Потому что, куда бы она ни направилась в тот день, именно там она встретилась с Торговцем.

– Никто не знает, где она была. Взяла с собой продукты для пикника и уехала. Ламли твердил, что Бланш Тайлер любила отправиться одна на природу.

– Мы непременно все выясним. Но действовать придется осмотрительно и осторожно. Скоро приедет Грандисон. Я поговорю с ним о том, как нам лучше использовать полученные данные. Но могу сразу сказать тебе одно. Даже если бы мы назвали ему имя и точный адрес Торговца прямо сейчас, нам все равно не позволили бы ничего предпринять. Обмен должен состояться. Нельзя подвергать архиепископа опасности. Сделай мы хотя бы движение, и не сносить нам головы.

– Что ж, нас это вполне устраивает. Архиепископ возвращается. Он оправился от сильной простуды и вновь приступил к исполнению своих обязанностей. Никто ни о чем не подозревает. И тогда мы тихо разбираемся с Торговцем. При условии, что наши предположения верны и мы сумеем выследить его. А найти Торговца будет сложно. У нас мертвая женщина и счастливый обладатель огромного выкупа. Не слишком-то много.

Буш резко покачал головой. У них появился первый проблеск надежды на успех. Настал момент действовать с верой в счастливый случай. Именно сейчас царивший прежде хаос неожиданно приобретал очертания четкой схемы. Вероятно, боги все-таки отвернулись от Торговца.

– Куда бы она ни поехала, – сказал Буш, – должен существовать способ отследить ее перемещения. Но сначала мне нужно выяснить, как захочет взяться за это дело Грандисон.

Вот только после встречи с Грандисоном часом позже полученные им указания были однозначными и прежними.

– Ты ничего не станешь предпринимать. Архиепископа освободят в субботу. И пока этого не произойдет, на любые расследования для нас и полиции наложен запрет.

– Но это может быть единственной ниточкой, в которой мы нуждались!

– Надеюсь, что ты прав. Но мы пока ничего не можем сделать. Откуда, например, ты знаешь на сто процентов, что Ламли или мать Бланш Тайлер не связаны с Торговцем? Данное предположение нельзя сбрасывать со счетов. – Грандисон принялся протирать стекло своего монокля носовым платком. – Да и сама Бланш Тайлер могла работать на Торговца. И тут появляешься ты и начинаешь задавать вопросы. Люди в подобных ситуациях нервничают и настораживаются. До сих пор мы имеем случай доказанного самоубийства. И полиции Уилтшира придется твердо стоять на таком объяснении смерти Бланш Тайлер. Следствие патологоанатома пройдет в свой срок, и в его заключении будет подтвержден суицид. Я сам переговорю с ними и все объясню. Нельзя принимать никаких мер, слух о которых может долететь до Торговца и заставить его думать, будто обстоятельства оборачиваются не в его пользу. Но как только архиепископ окажется на свободе, мы немедленно приступаем к работе. И пока заложника не вернули, Торговец должен пребывать в абсолютной уверенности, что ему ничто не угрожает. – Грандисон улыбнулся. – Ты хотел бы начать действия, которые могут привести к гибели архиепископа? Ведь данный факт замолчать не удастся. Газеты просто взорвутся от возмущения! И сколько голов, включая и наши с тобой, полетят с плеч! Но не беспокойся. Моя цель – схватить Торговца. Однако не раньше, чем архиепископ вернется на свою кафедру в соборе.

– Но тогда уже может быть слишком поздно. Торговец успеет ускользнуть от нас.

Грандисон покачал головой:

– Не думаю. Я слишком усердно молился. А наши молитвы часто слышат те, кому они адресованы, и они спешат помочь. Проблема в том, что мы порой сами не осознаем этого. Но данный случай очевиден. Архиепископ похищен между четырьмя и пятью часами. Женщина умирает в период от восьми до девяти часов вечера в тот же день. Выглядит классическим случаем самоубийства. Женщина беременна, а в семье и прежде наблюдались склонности к суициду. Полицейские – очень занятые люди. Большинство из них легко приняли бы эту версию. Но в чем же заключался истинный ответ на мои молитвы? А в том, что начальник полиции в Солсбери болезненно относится ко всем случаям самоубийств на своей территории! Он требует повторной экспертизы, и выявляется наличие тиопентала. Если бы об этом не упоминалось в их отчете, ни ты, ни Сангуилл не обратили бы на него внимания. Ты ведь не любишь азартных игр? Нет, ты не игрок. Но если бы был им, то знал, что в жизни каждого азартного человека случаются чрезвычайно редкие моменты, когда он ставит на «темную лошадку», но инстинктивно заранее уверен в победе. Мы как раз сделали подобную ставку, и каждый нерв в моем теле подсказывает сейчас, что она себя оправдает. А потому давай затаимся и дождемся субботы. Боги теперь на нашей стороне. Но они пока не хотят нашего вмешательства в свои дела.

Мисс Рейнберд положила трубку и посмотрела в окно. В дальней стороне сада у озера рабочие завалили засохший вяз, и воздух наполнился звуками их механических пил, когда они принялись разделять ствол на части. Она не выносила вида гибели деревьев. Вяз стоял на том месте, сколько она себя помнила… Он рос долгие годы еще до того, как она появилась на свет. А теперь его не стало. У всего есть начало, и всему приходит конец.

Мисс Рейнберд испытывала потрясение от того, что ей только что сообщила Ида Куксон. Это стало настоящим шоком. Она отвернулась от окна, налила себе херес и уселась в свое кресло – то самое, где сидела во время сеансов мадам Бланш. А теперь мадам Бланш умерла. Покончила с собой, как сказала Ида Куксон. Отравилась выхлопными газами в своей машине. Невозможно поверить. Крупная, сильная, наделенная способностями и умом женщина… Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: человек сполна наслаждается жизнью. Да, она любила жизнь, и ей нравилась ее профессия. Странно! Что может толкнуть человека на подобное? Мисс Рейнберд пришла в голову мысль, что это могло быть как-то связано с ее неприятием мадам Бланш. Но она сразу отвергла эту идею. Мадам Бланш не впервые сталкивалась с негативным отношением к себе и с профессиональными неудачами. Она сама рассказывала, стоя вот здесь, в этой комнате…

А еще сон. Прошлой ночью мисс Рейнберд приснился сон об этой женщине. Хвала всевышнему, Гарриэт больше не тревожила ее по ночам! Зато явилась мадам Бланш. Причем виделась столь же живо и реально, словно сидела в кресле напротив. На ней опять была безвкусная нитка бус из фальшивого жемчуга. И по какой-то непостижимой причине во сне их отношения с мадам Бланш складывались иначе, чем в действительности. Они будто являлись старыми подругами, встретившимися после долгой разлуки. Любопытно, до чего подробно запоминались сны. Даже проснувшись, легко вспоминаешь каждую деталь. Мадам Бланш была в короткой курточке из овчины, которую помогал ей снимать в прихожей Ситон. А мисс Рейнберд показывала гостье дом.

Они болтали и смеялись как давние близкие подруги. На верхней площадке большой лестницы остановились и посмотрели в окно. Оттуда открывался обширный вид через весь сад на озеро, и она запомнила, что у озера кто-то был. Юноша или молодой мужчина. Мисс Рейнберд не разглядела его, потому что плохо видела на большие расстояния. Но поняла, что у него светлые волосы. Однако она знала его, принимала за своего и любила. Мисс Рейнберд вспомнила, что не могла не любить его, поскольку во сне видела, как он забросил с берега в озеро удочку с блесной. С тех пор, как Шолто стал разводить в озере форель, в нем никто не рыбачил. Форели были ее любимицами, ожиревшие и обленившиеся от ежедневных обильных кормежек, они достигали пяти фунтов весом. А во сне юноша поймал одну рыбу. Она поняла это по его позе, по тому, как вдруг упруго изогнулось удилище, а гладь поверхности воды вспенили ожесточенные движения попавшей на крючок форели. Если бы кто-нибудь другой посмел сделать нечто подобное, мисс Рейнберд восприняла бы это как святотатство, пришла бы в бешенство и вызвала Ситона. Но они лишь переглянулись с мадам Бланш, обменялись улыбками, с довольным видом кивнули друг другу, словно делили между собой удовольствие от зрелища занимавшегося рыбалкой молодого человека.

А вскоре они отвернулись от ослепительного луча света, внезапно пронизавшего сумрак лестничной площадки. Причем в ее воспоминаниях о сне все происходило без перерыва. Потому что верхняя часть длинной лестницы тоже имела дурную историю. Именно отсюда свалился Шолто и погиб… Эта смерть принесла мисс Рейнберд свободу, хотя ее мучили угрызения совести при мысли, какое облегчение и даже радость она испытала, поняв, что брата нет больше в живых. Отныне она осталась единственной и полновластной хозяйкой в доме, и ей больше не придется терпеть от него грубости и постоянные унижения.

Мадам Бланш остановилась у края лестницы и смотрела на мисс Рейнберд с улыбкой, а потом сказала так, словно вся семейная история и мысли хозяйки дома были для нее открытой книгой: «Бедный Шолто… Глубоко несчастный человек. Вам не нужно упрекать себя за те чувства, которые вы испытали тогда, Грейс».

Грейс… Да, именно так мадам Бланш обратилась к ней. «Он слишком много пил, – произнесла мисс Рейнберд. – Я предупреждала его. Умоляла быть осторожнее. Но сейчас, когда прошло столько лет, могу откровенно признаться, что его смерть принесла мне облегчение». Мадам Бланш, начав спускаться по лестнице, сказала: «Все неправильные поступки с течением времени приобретают иной смысл по воле тех, кто возвышается над нами и контролирует равновесие между жизнью и смертью. – Она рассмеялась и добавила: – Пойдемте, Грейс, мне не терпится увидеть новую отделку комнат и шторы на окнах, которые вы купили».

Мисс Рейнберд спустилась по лестнице вслед за мадам Бланш и вдруг вышла из состояния сна. А теперь мадам Бланш – настоящая, а не та ее приснившаяся подруга, – была мертва, во что до сих пор не верилось.

Мисс Рейнберд налила себе еще бокал хереса. Внезапно осознала, что стала больше пить, чем позволяла себе прежде. Что ж, подумала она, старики тоже имеют право на излишества. Мисс Рейнберд села и погрузилась в размышления о смерти мадам Бланш, а потом вернулась мыслями к тому моменту во сне, когда они смотрели в окно на светловолосого юношу, и вновь почувствовала тот прилив счастья. У нее возникло ощущение, будто нечто описало полный круг, завершило цикл, восстановив нормальное течение жизни. Потрясающе! Какой же силой обладали сны! Она потягивала херес и пришла к выводу, что надо будет прислать венок к похоронам мадам Бланш. Выяснить, когда намечено погребение. Возможно, лучше не обозначать на ленте своего имени. Пусть надпись просто гласит: «От подруги». В конце концов, лишь недолго и во сне, но они действительно были подругами.

Глава 10

В среду Джордж забрал из покраски микроавтобус и приехал на нем к своему коттеджу. Он припарковался при въезде под навес гаража и, преследуемый по пятам Альбертом, медленно обошел вокруг, восхищенно разглядывая машину. Впрочем, Альберту фургон пришелся не по душе. Он отдавал предпочтение их старому автомобилю, который Джордж отдал как часть платы за новинку. На обратном пути пес неподвижно сидел на пассажирском сиденье и рычал, пока Джордж не влепил ему легкую оплеуху и не велел заткнуться.

Микроавтобус просто прекрасен, думал Джордж. Зеленый цвет был яркого изумрудного оттенка только что политой дождем травы, а желтые подсолнухи по бокам выглядели кругами из чистого золота. Экзотично, как у ацтеков. Сразу привлекает внимание. Джордж, исполненный торжества, просмотрел надписи: «Солнечные сады Ламли лимитед». Внизу указаны его адрес и номер телефона. Превосходно! И у него уже был намечен первый контракт. Мужчина, которого он встретил в «Красном льве», только что переехал в новое бунгало и хотел, чтобы ему засеяли травой лужайку, а задний двор выложили плиткой, устроив нечто вроде сада камней. Джордж собирался приступить к работе на следующей неделе. К тому времени он уже рассчитывал иметь помощника, поскольку объявление о найме должно было появиться в местной газете сегодня.

Жаль, подумал он, что Бланш не видит микроавтобуса. Он просто притягивает к себе взгляд. Ей бы понравилось. А вдруг Бланш смотрит сейчас сверху из иного мира и тихо радуется вместе с ним? Бедная Бланш… Джордж все еще остро ощущал боль утраты. Следствие назначено на пятницу. Полицейские предупредили, что его присутствие обязательно.

Альберт задрал лапу у заднего колеса и опрыскал его. Джордж отругал собаку. Из дома донеслись звонки телефона. Наверняка ранняя пташка, как он надеялся. Кто-то уже успел прочитать объявление в сегодняшней газете. Неглупый трудолюбивый парень, мечтающий взяться за настоящее дело; умелый, широкоплечий и непременно с короткой стрижкой. Джордж не наймет какого-нибудь волосатика-хиппи из тех странных чудаков, которые носят бусы, – такой только и будет посматривать на часы, чтобы скорее сбежать с работы.

Он вошел в дом, снял трубку и произнес:

– Джордж Ламли слушает.

– Как дела? – раздался мужской голос. – Все светло и чисто в мире юриспруденции? Начальство довольно и платит регулярно? Но и скучать без дела не дает. Завещания исполняются, договоры соблюдаются, доверенностям можно довериться. И приходят вдовы, чтобы поплакаться в жилетку. Я верно описал картину?

Джордж сразу узнал голос мистера Энгерса, а поскольку время близилось к полудню, догадался, что первую бутылку шампанского с клиентом тот уже успел распить.

– Энгерс, не так ли? – на всякий случай спросил Джордж.

– Он самый. Решил позвонить тебе по поводу Эдди. Как прошла ваша встреча в Блэгдоне?

Джордж растерялся:

– В каком Блэгдоне?

Энгерс залился смехом:

– Брось, приятель! Ты туго соображаешь утром. Поздно лег и еще не проснулся? Я говорю об Эдди Шебридже. Помнишь? Я позвонил и дал его адрес твоей жене. А тут сидел на работе и вдруг вспомнил о нем. Мне стало интересно, как вы с ним поладили и вообще, чем он занят. Вот и позвонил тебе, чтобы все узнать.

– Ты насчет Шебриджа?

– Дошло наконец. Как он воспринял новости? То есть я, конечно, не хочу, чтобы ты раскрывал мне профессиональные секреты, но расскажи хотя бы в общих чертах, как он там.

Значит, Энгерс позвонил его жене и продиктовал адрес Шебриджа? Разобраться с этим было легко. И он ответил:

– Признаться, дело еще в подвешенном состоянии. Понимаешь, такие вопросы требуют времени для…

– Я все усек, старина. Просто хотел по-дружески расспросить об Эдди. Подумываю о том, чтобы вскоре самому смотаться в Блэгдон и повидать его. Вот и хотел прощупать почву. Кто-нибудь из вас навещал его или вы просто написали ему письмо?

Джордж представил, как Бланш держала трубку телефона, когда он отсутствовал, а потом в субботу уехала якобы на пикник… Умная и хитрая Бланш решила справиться с делом сама. Оставив его в неведении. Но, ухватившись за подсказку Энгерса, проговорил:

– Да, мы отправили ему письмо. Руководство фирмы решило, что это наилучший подход к подобному клиенту. Проблема в том… То есть мы пока не получили ответа от него.

– Может, он за границей? – предположил Энгерс. – С него станется. Если бы у тебя водились лишние деньжата, захотел бы ты торчать всю зиму здесь?

Джордж справился с растерянностью, и импровизация давалась ему теперь легко:

– Да, вполне возможно. Но ты вовремя позвонил, потому что в фирме начали волноваться, что моя жена могла неправильно записать его адрес. Я сам собирался созвониться с тобой, если бы мы не получили ответа через пару дней. Ты уверен, что он живет в Блэгдоне?

– Хайлендс-Хаус близ Блэгдона в графстве Сомерсет. Адрес дал мне секретарь «Клуба любителей соколов».

– Да, именно туда мы и написали. Значит, он куда-то уехал. Думаю, придется отправить кого-то и все проверить на месте. Если бы дело было серьезнее, я, разумеется, сразу бы наведался к нему лично. Так мы поступаем часто. Но вопрос не срочный.

Энгерс рассмеялся:

– Когда речь идет о любых деньгах, дружище, вопрос всегда срочный. Найди мне хоть кого-то, кто с этим не согласится. Пусть он будет трижды богат. Что ж, когда встретишься с Эдди, передай ему пламенный привет от меня.

– Непременно. Спасибо, что позвонил.

Джордж сел на диванчик и прикурил сигарету. Посмотрел на лежавшего в дверях Альберта. Бланш, вот чертовка! Умела пользоваться ситуацией. Ему бы хотелось узнать у Энгерса, когда именно он звонил ей, но как-то к слову не пришлось. Впрочем, ему повезло, что вообще обо всем узнал. Очень удачно придумал историю с письмом. Бланш выяснила адрес, и Джордж догадывался, почему она ничего ему не сказала. Речь шла о лишних двух с половиной сотнях фунтов. Она могла отправиться к Шебриджу сама, поговорить с ним и сразу понять, подходит он для мисс Рейнберд или нет. И если парень никуда не годился… На этом все и закончилось бы, а она сэкономила немного деньжат.

Но теперь ничто уже не имело значения. Бланш умерла. Вопрос заключался в том, должен ли Джордж предпринять что-то по делу Шебриджа или бросить затею к дьяволу? Бланш побывала в Блэгдоне… Как только у нее оказался адрес, ничто не способно было остановить ее. Могли лишь немного задержать заранее назначенные на середину недели встречи и сеансы. Но субботы она всегда оставляла свободными для личных дел, вот почему и отправилась туда в субботу. Что произошло в Блэгдоне? Это могло бы дать ключ к пониманию ее душевного состояния. Легко говорить о наследственной склонности к самоубийству, но только какой-то мощный внешний фактор мог спровоцировать рецидив. Бланш пережила разочарование в жизни? Если Шебридж оказался неподходящей кандидатурой в наследники мисс Рейнберд, это могло стать серьезным ударом для Бланш и ее планов возведения «Храма Астроделя». А она ведь была одержима этой идеей.

Чем дольше Джордж раздумывал обо всем, тем сильнее становилось его желание повидаться с Шебриджем. Туда всего-то два часа езды, не более. Он мог добраться до Блэгдона уже сегодня после обеда. Заодно обкатать новый микроавтобус. Показать себя во всей красе. Но, вероятно, и получить информацию, которая поможет лучше понять, как бедная Бланш оказалась в том леске, чтобы свести счеты с жизнью.

Через полчаса Джордж уже ехал в сторону Блэгдона. Сначала он хотел поделиться новой информацией с полицейскими, но отбросил эту мысль: они могли запретить ему поездку и заявить, что поговорят с Шебриджем сами. А им владело желание сделать это лично. Посмотреть Шебриджу в глаза, выполнить долг перед Бланш. Милая добрая Бланш… Зачем она так поступила? Почему? Боже, разве можно вообще понять этих женщин? Едва ли. И надо же, представиться Энгерсу как миссис Ламли! Что ж, оставалось лишь пожалеть, что она не была ею в действительности. Давно следовало пожениться. Но оба словно ослепли, не понимая этого.

Тогда ничего столь ужасного не произошло бы.

Архиепископ уже освоился с не слишком разнообразным расписанием своей жизни в заложниках. Он находился в относительном комфорте и на питание не жаловался. Кроме того, пользовался привилегией, которой не имели ни Пэйкфилд, ни Арчер. Его снабдили листами писчей бумаги и набором карандашей. За это он был особенно благодарен. Длительные периоды времени, чтобы всецело погрузиться в размышления и переносить мысли на бумагу, обычно выпадали редко. Слишком много общественных обязанностей лежало на нем. Но теперь можно было предаваться медитации и находиться наедине с собой, чего ему всегда не хватало и представляло истинную ценность. Архиепископ уподобился монаху в келье, отшельнику в пещере. Поистине Бог порой преподносил человеку необычные дары, неисповедимым образом распоряжался судьбой, и архиепископ с удивлением обнаружил, что неволю должен воспринимать как благо.

Накануне через громкоговоритель в стене искаженный, но внятный мужской голос оповестил его о скором освобождении и о том, что выкуп за него составит полмиллиона фунтов. Названная сумма огорчила архиепископа. Такие огромные деньги церковь могла бы использовать на более полезные и важные цели. Однако его обрадовало известие, что, в то время как широкая публика ничего не знала о его похищении, родным и близким сообщили истинную причину его исчезновения. В сегодняшнем номере газеты снова появилось краткое сообщение о болезни архиепископа и необходимости соблюдать постельный режим.

Проводя теперь много времени в молитвах и медитации, делая записи, он заметил, что уделяет повышенное внимание моральным и практическим аспектам борьбы со злом, особенно со злом в новейших, современных проявлениях. Террористы угоняли самолеты, выдвигая в обмен на жизни пассажиров и членов экипажей невероятные требования. Послы и люди, облеченные высокой властью, подвергались похищениям, и условиями их освобождения ставились либо выплаты огромных сумм выкупа, либо крупные политические уступки. Но во всех случаях на одной чаше весов в переговорах с преступниками неизменно лежала человеческая жизнь. Если требования не выполнялись, люди погибали. Жизнь, несомненно, являлась даром Божьим, который был бесценен, но теперь он начал задумываться и о том, не следовало ли каждому человеку быть морально готовым пожертвовать этим даром во имя победы над злом. Любой безбожник и сквернослов, служивший в армии, бессознательно принимал подобный постулат как должное. Каждый солдат знал, что может умереть, если обстоятельства потребуют того. Тогда почему же люди, занимавшие высокие посты, не принимали на себя аналогичных обязательств, сопровождали их множеством оговорок и позволяли другим спасать себя дорогой ценой, не протестуя против этого? Ведь таково и оказывалось реальное положение дел. Но порой цена человеческой жизни, размышлял архиепископ, должна определяться с простых позиций, а долгом каждого становилась готовность пожертвовать ею в борьбе со злом, внося в нее весомый вклад. Почему, например, его собственная жизнь ценилась в полмиллиона фунтов, которые церковь могла использовать на иные богоугодные дела; причем не только на благотворительность, но на спасение жизней многих других людей? Мы должны укрепиться духом против мирового зла, утвердить в христианской доктрине принцип бескомпромиссной борьбы с нечистью, каких бы жертв она ни требовала. И теперь его уже больше всего тревожило, что до тех пор, пока подобная философия не станет общепринятой, человечество ни на шаг не продвинется к победе над силами зла. Вот как раз силы зла, думал он в раздражении, шли в ногу со временем, постоянно обновляя свой арсенал оружия и стратегии. А церковь и по сей день увязла в войнах, начатых еще в примитивные Средние века.

И он задавался вопросом, какие чувства испытал бы, если право выбора предоставили ему, дали возможность заявить: «Не платите за меня выкупа и пусть они убьют меня»? Святые и великомученики не колебались бы, не ведали сомнений. В борьбе со злом есть только один верный выбор. Никаких компромиссов, чего бы это ни стоило. Потому что зло расцветало на почве человеческих страхов и тщеславия. И пока не наступит день, когда у зла отнимут его мощное оружие, битву с ним нельзя считать даже начавшейся. Сатана тщательно отбирал своих прислужников. Каждый из них был готов пожертвовать собой, не оставляя места для уговоров и компромиссов. Как он догадывался, например, тот человек, который похитил его, с легкостью расстался бы с жизнью, если бы ситуация обернулась против него.

Итак, если бы решение пойти на компромисс или отвергнуть его оказалось целиком его прерогативой, как бы он поступил? И сердце подсказало ему ответ.

Из окна своей гостиной Эдвард Шебридж и его жена наблюдали, как микроавтобус свернул на подъездную дорожку и направился к покрытой гравием площадке перед их домом. Зеленый фургон с огромными подсолнухами, нарисованными на бортах.

– «Солнечные сады Ламли», – прочитал Шебридж. – Это Джордж Ламли.

Его появление не слишком их беспокоило. Когда ставки в игре настолько высоки, неизбежен стресс. Они с женой прошли уже через множество подобных моментов, и с каждым разом их уверенность в себе, их вера в свои силы возрастали.

– Возлюбленный мисс Тайлер, – сказала жена. – Будь с ним обходителен. А я приготовлю чай.

Она повернулась и вышла из комнаты, когда Джордж поднимался по ступенькам портика. Он позвонил, и дверь открыл сам Шебридж.

– Мистер Шебридж? – произнес Джордж.

– Да.

– Моя фамилия Ламли. Не могли бы вы уделить мне немного времени? Я приехал по поводу своей подруги мисс Бланш Тайлер. Она, как я предполагаю, нанесла вам визит в прошлую пятницу. Это правда?

– Да, она побывала у нас, – кивнул Шебридж. – Заходите.

Джорджа провели в гостиную и предложили сесть в кресло. Комната произвела на него приятное впечатление. Она была обставлена удобной мебелью, но убрана без особой тщательности. Шебридж тоже казался нормальным человеком. Немного моложе Джорджа, среднего роста, сухощавый, с тонкими светлыми волосами, с голубыми глазами, в уголках которых уже наметились морщинки, и с загорелым лицом. Он был в просторных вельветовых брюках и зеленом свитере. Похож на фермера, проводящего много времени на свежем воздухе, но не выглядит простаком.

– Даже не знаю, с чего начать… – промолвил Джордж. – Хочу только отметить, что был очень близко знаком с Бланш. Иногда работал на нее. Но вы, наверное, еще не слышали, что с ней случилось?

– Что именно?

– Она умерла.

– Как? – На лице Шебриджа отразилось удивление.

– Да, умерла, поэтому я к вам и приехал. Она покончила с собой… В своей машине… Отравилась выхлопными газами. Это произошло в лесу неподалеку от Солсбери. Вечером в прошлую субботу. Обнаружили ее в понедельник утром.

– Боже мой! Почему она так с собой поступила?

– Пока неизвестно. Но когда позвонил Энгерс и дал мне ваш адрес, я подумал, что должен поехать к вам и…

– Энгерс? Помню его. Значит, именно у него мисс Тайлер выяснила, как меня найти?

– Да. Вот только мне ничего не сказала. Бедняжка Бланш бывала порой скрытной. И если бы Энгерс вновь не позвонил мне нынешним утром, я бы и понятия не имел, что Бланш ездила сюда. И тогда я решил сам заскочить к вам и поговорить о ней.

– Естественное желание. Бедная мисс Тайлер. С чего бы ей накладывать на себя руки? Это ужасно!

– Поэтому я и не нахожу себе места. Совершенно на нее не похоже. Бланш не вела себя странно, когда приезжала к вам?

Шебридж молчал. Ему стало ясно, что стратегию необходимо изменить применительно к обстоятельствам. Потом он произнес:

– Вам, конечно, известно, зачем она приезжала ко мне?

– Разумеется. Я ведь работал на нее. Она хотела разыскать вас, но часть поисков проводил я. Я нашел Энгерса и так далее. Но вот беда, он позвонил мне, когда меня не было дома, и адрес записала Бланш, ничего мне не сообщив. А он раздобыл ваши координаты через «Клуб любителей соколов». Между прочим, ему очень хотелось бы снова связаться с вами. Но вернемся к Бланш. Она в разговоре с вами сразу перешла к сути дела?

– Не совсем. Поначалу сделала вид, будто подыскивает место для кемпинга.

– Это в ее стиле. Она вынуждена была так поступить, пока не пришла к важному решению. Ей хотелось сначала присмотреться к вам, понять, что вы за человек, прежде чем перейти к своей истинной цели. В котором часу мисс Тайлер приехала к вам?

– Примерно в половине седьмого. Она бы увиделась с нами раньше, но мы с женой отсутствовали. И ей пришлось вернуться. Вы были с ней обручены?

– Я бы охарактеризовал наши отношения иначе. Мы были близкими друг другу людьми. Теперь, когда вы знаете, что с ней произошло, какое впечатление она произвела на вас?

– Уж точно не человека, способного на самоубийство. Если только она не сумела искусно спрятать депрессию и негативные эмоции.

– С чего бы ей испытывать негативные эмоции?

– Вам известно о мисс Рейнберд и о том, кем в действительности были мои родители?

– Да, известно. Бланш хотела разыскать вас и вернуть в лоно настоящей семьи. Но только вам не следует неверно трактовать ее мотивы. У Бланш было немало странностей, но она искренне верила в себя как в медиума. И обладала упорством, необходимым для достижения своих целей, пусть на это приходилось затрачивать много времени и энергии. Но она всегда оставалась честным человеком. Ее план заключался в том, чтобы получить в награду от мисс Рейнберд щедрую дотацию на строительство своего храма. Бланш мечтала о чем-то вроде спиритического собора, понимаете? И когда она вас нашла, ее счастью не было, наверное, пределов!

Шебридж покачал головой:

– Боюсь, что все получилось иначе, чем она ожидала. Должен вам сообщить, мистер Ламли, что секрет моего рождения известен мне многие годы. Я давно знаю о мисс Рейнберд из Рид-Корта. Мои приемные родители воспитали меня как родного сына. Они отдали мне свою любовь и создали условия для счастливого детства. Именно они стали для меня отцом и матерью. И все это я сообщил мисс Тайлер. И добавил, что не желаю иметь с мисс Рейнберд ничего общего. Не хочу встречаться с ней, созваниваться или принимать от нее наследство. Она была для меня чужой, и пусть остается. Боюсь, мисс Тайлер мои слова расстроили.

– Еще бы!

– Она попыталась уговорить меня изменить решение, но успеха не добилась.

– Бедная Бланш! Это могло стать для нее страшным ударом. Господь всемогущий! Принимая во внимание подобную ситуацию, и если она знала к тому же о своей беременности… Тогда все становится объяснимо.

– А она была беременна?

– Да, от меня. На втором месяце. Установили при официальном вскрытии. Мы, конечно, никогда уже не узнаем, было ли ей известно о беременности, но если да, то даже помня о моей готовности жениться и стать отцом ребенка, это могло подвигнуть ее на отчаянный поступок. У них это семейное. Ее отец и один из его братьев тоже покончили с собой.

– Мне об этом неизвестно. Но теперь все приобретает смысл. Я даже не подозревал, каким разочарованием стало для нее мое отношение к мисс Рейнберд. Крах всех ее планов, не так ли?

– Да. Подобное могло полностью выбить почву у нее из-под ног. Видимо, здесь-то и кроется причина. Бланш ведь рассчитывала на очень крупную сумму от мисс Рейнберд, если удастся вернуть домой считавшегося безвозвратно потерянным племянника.

Джордж вообразил, как Бланш сидела в машине под дробь дождя по крыше. У нее пропали месячные, и она догадалась, в чем причина, а будущий «Храм Астроделя» только что лишился перспектив на закладку хотя бы фундамента. Его любимая, нежная, милая… Так она сидела, а потом, вероятно, вспомнила, как поступили с собой ее отец и другие родственники. Жизнь внезапно представилась ей совершенно невыносимой.

– Когда назначено официальное расследование? – спросил Шебридж.

– На пятницу. Заранее прошу прощения за беспокойство, но раз уж я вас нашел, а мисс Тайлер здесь побывала перед тем как… В общем, мне придется уведомить обо всем полицию.

– Разумеется. И если они сочтут необходимым мое присутствие или понадобятся письменные показания, то я готов оказать содействие.

Вскоре миссис Шебридж принесла чай и вскрикнула, узнав о смерти Бланш. Они оба пришлись Джорджу по душе. С ними так легко было общаться! Они последние разговаривали с Бланш, и их рассказ несколько облегчил его смятенную душу. Теперь у ее поступка появилось правдоподобное объяснение. Он не казался теперь непостижимым. Бланш связывала с обнаружением Шебриджа гораздо больше надежд, чем хотела показать даже Джорджу. Надежд на постройку «Храма Астроделя». Он выпил две чашки чая с большим куском превосходного домашнего пирога, и разговор постепенно перешел с Бланш на другие темы. Джордж пустился в описание затеянного им предприятия, не скрывая, что рассчитывает на успех. Шебриджы слушали с интересом и бросали ободряющие реплики. Лично у них не было ни малейших сомнений в правильности его намерений. Для Джорджа их поддержка и энтузиазм пришлись как нельзя кстати. Приятно было слышать, что ты на верном пути, а при грамотном подходе к делу тебя ждет светлое будущее. Да, эта пара определенно ему понравилась. Прекрасные, воспитанные, доброжелательные. Хорошо бы завести себе таких друзей. И у него возникло странное ощущение, будто они уже сдружились. Ведь, занимаясь поисками Шебриджа для Бланш, Джордж чувствовал, словно знако́м с ним целую вечность.

– Когда я буду обо всем рассказывать полиции, мне придется упомянуть и о мисс Рейнберд, – сказал он. – Они станут расспрашивать. Но есть еще кое-что, о чем я должен позаботиться. Думаю, мне необходимо повидаться с самой мисс Рейнберд.

– Зачем? – поинтересовался Шебридж.

– Она должна узнать, что Бланш сумела найти вас. Бланш непременно пошла бы к ней. И я хочу сделать это за нее. Если вы сами с ней не свяжетесь и не выскажете своих чувств, она может продолжить поиски. Кто знает, вдруг вам снова придется разбираться с этой проблемой? Но, разумеется, если вы желаете сами повидать ее, то в моем вмешательстве нет нужды, и я самоустранюсь.

– Нет-нет, – произнес Шебридж, – я буду благодарен, если вы поговорите с ней. Поверьте, никто ни к кому не питает враждебности. Но семья Рейнберд отвергла меня, когда я родился. И теперь, какими бы чувствами ни руководствовалась мисс Рейнберд, какие бы предложения ни готовила для меня, настала моя очередь отвергнуть семейство Рейнберд. – Он улыбнулся. – Вы и сообщите ей об этом. Уверен, она не испытает ничего, кроме облегчения. Мисс Рейнберд мучилась угрызениями совести из-за ребенка сестры. Теперь она от них избавится. Она прощена. Мне от нее ничего не нужно.

По дороге домой Джордж размышлял о том, что даже если мисс Рейнберд прощена Шебриджем, в собственном отношении к ней он далеко не был так уверен. Пусть косвенно, но старуха послужила одной из причин смерти Бланш. Прямой вины мисс Рейнберд в ее самоубийстве не усматривалось, но факт оставался фактом: Бланш могла остаться в живых, если бы не ввязалась по поручению старухи в авантюру с Шебриджем в погоне за призрачной мечтой. А все оказалось бессмысленным. Шебриджу ничего не было нужно от мисс Рейнберд, и это его право. Право по-настоящему гордого человека. Однако Джордж нанесет старой карге визит и вправит ей мозги. Пройдет следствие, состоятся похороны, после чего он вплотную займется своим новым бизнесом. Бог свидетель, он сделает все, чтобы преуспеть. Впервые в жизни Джордж брался за дело всерьез и надолго. Через несколько лет – если в верованиях Бланш заключалась хотя бы толика истины – она будет взирать на него сверху из иного мира и от души радоваться.

Через полчаса после отъезда Джорджа из дома Шебриджей у них раздался телефонный звонок. Сын связался с родителями из школы. Он обязательно звонил им в среду вечером, беседуя сначала с мачехой, а потом с отцом, делясь своими новостями и узнавая, как дела дома. Учебный год заканчивается на следующей неделе, и он вернется на каникулы. Слушая, как жена болтает с сыном, Шебридж думал о том, что к моменту приезда мальчика архиепископ уже будет на свободе. А их жизнь вступит в новую фазу.

В восемь часов тем же вечером Джордж заехал в полицейское управление Солсбери и дал подробный отчет о своем визите к Шебриджам. И едва он успел покинуть здание полиции, как новая информация была отправлена в Скотленд-Ярд для передачи в департамент Грандисона. А сам Джордж сразу двинулся к мисс Рейнберд. Ему хотелось завершить все как можно скорее. Если старушки не окажется дома, что ж, значит, такой он невезучий, и придется навестить ее завтра. В полиции своим планом посещения мисс Рейнберд Джордж не поделился. Ему это представлялось их с Бланш сугубо личным делом, под которым следовало наконец подвести черту. Впрочем, полиции уже было известно о мисс Рейнберд и поисках Шебриджа. Так что в его поступке не нашли ничего предосудительного. Если бы для полицейских его встреча с мисс Рейнберд была нежелательна, они бы так и сказали ему. Но они промолчали, и Джордж не видел причин отказываться от свидания с ней. В Стокбридже он сделал остановку, чтобы выпить и купить для Альберта кусок свиного рулета.

В девять часов Ситон вошел в гостиную мисс Рейнберд, где та читала после ужина, и сообщил, что ее дожидается некий мистер Ламли. Он хотел бы увидеться с ней от имени мисс Бланш Тайлер. После колебания мисс Рейнберд сказала, что примет его.

Когда Джордж Ламли уехал, мисс Рейнберд налила большой бокал хереса и села, чтобы обдумать все, что ей сказал этот человек. Она была осведомлена об отношениях Джорджа и мадам Бланш через Иду Куксон. Да и сам Джордж ничего не скрывал. Нельзя сказать, чтобы он произвел на нее положительное впечатление. От него разило джином, он выглядел неряшливым, даже слегка потасканным, хотя в манерах присутствовала подчеркнутая учтивость, которая отличала, например, Шолто. Однако сомнений в искренности его горя по поводу смерти мадам Бланш не возникло. Джордж же честно рассказал о том, что она была беременна, и ответственность взял на себя. Узнав, что в поисках Эдварда Шебриджа важную роль сыграл этот мужчина, мисс Рейнберд не удивилась. Она давно догадывалась: какими бы выдающимися дарованиями ни обладала мадам Бланш, она не могла обойтись без посторонней помощи, занимаясь подобными расследованиями. А теперь и полиции стало обо всем известно. Чего доброго, завтра они свяжутся с ней и заставят дать показания на следствии, а тогда огласке будет предано все без исключения.

Мысль о шумихе в прессе и сплетнях, связанных с ее именем, расстроила мисс Рейнберд. Разумеется, прежде всего она боялась, что секреты семьи попадут на страницы газет, но еще больше ее волновала реакция друзей и знакомых. Что они подумают о пожилой уважаемой женщине, которая оказалась глупа и доверчива, став жертвой мошенницы, выдававшей себя за медиума? А именно так отнеслась бы сама мисс Рейнберд к любой из своих давних приятельниц, кто оказался бы в подобных обстоятельствах. Она действительно перешла грань разумного. А все из-за вздорных снов с явлениями Гарриэт. Всю жизнь Гарриэт оставалась для нее источником тревог и желания взять ее под свою опеку… Безмозглое, бесхитростное, бесхребетное, бесхарактерное создание. Если разобраться, они с Шолто имели много общего. Вот почему для мисс Рейнберд стало таким облегчением, когда она наконец осталась единственной обитательницей и хозяйкой Рид-Корта. Годы мира и спокойствия, казалось бы, ожидали ее впереди. А теперь из-за кошмарных снов с вечно ноющей Гарриэт и ее собственной слабости, не позволившей справиться с наваждением самой, она рисковала превратиться в посмешище для всего графства. Завтра же необходимо встретиться с адвокатом и проконсультироваться, что можно сделать для предотвращения нежелательных последствий. И хотя поверенный мисс Рейнберд был из числа консервативных и трусливых типов, боявшихся собственной тени, ей придется надавить на него: пусть использует все свое влияние, любые связи, чтобы власти оставили ее в покое и ни в коем случае не вызвали для участия в расследовании. Не могли же они не понимать, насколько неуместно появление там женщины, обладавшей столь высоким общественным статусом?

Что же касалось Эдварда Шебриджа… Вот вам и окончательный ответ на любые вздорные требования покойницы Гарриэт. Хотя мисс Рейнберд уже некоторое время не видела ее. Она снова спала спокойно, без будораживших душу сновидений. Итак, Эдвард Шебридж отверг Рейнбердов. Он считал Роналда Шебриджа и его жену своими настоящими отцом и матерью, хотя давно знал правду. Допив херес, мисс Рейнберд налила себе еще и задумалась. Ведь все это время она полагала, что при условии обнаружения Эдварда Шебриджа принятие окончательного решения останется за ней. Непростительное неуважение проявил к ней этот человек, не приехав сюда и лично не уведомив ее о своих чувствах. Да, кровь Гарриэт давала о себе знать. Если предстояло сделать что-нибудь неприятное, то всегда следовало найти кого-то другого, кто сделал бы это за тебя. Ладно, если таково его решение, то он сам снимает с нее всякую ответственность. Любой настоящий мужчина, несомненно, явился бы сам, чтобы в приватной беседе прояснить свою позицию. А он повел себя как идиот, не пожелав проявить к ней элементарное уважение, простую вежливость и не узнать из первых уст, что она собиралась предложить ему. Сделай он это, и вполне мог бы еще передумать. Все-таки она, мисс Рейнберд, владелица Рид-Корта. Последняя инвентаризация ее собственности и инвестиций установила, что размеры состояния приближаются к миллиону фунтов. Конечно, никто не собирался кричать об этом на каждом углу. Но если бы он понравился ей, она прозрачно намекнула бы на свое богатство. В конце концов, он женат, имеет сына, которому, по словам Ламли, сейчас пятнадцать лет, а значит, как на муже и отце, на нем лежит ответственность за их финансовое благополучие. И вот тебе! Она получила от него пренебрежительный отказ от всего. Причем через посредника. Какая дерзость! Грубость и высокомерие!

Мисс Рейнберд заволновалась, рука дрогнула, и она пролила часть хереса на парчовый подлокотник кресла. Будь этот мужчина сейчас здесь, она бы высказала ему в лицо все, что думает о его недопустимом поведении. Вероятно, в нынешней ситуации самым правильным шагом с ее стороны станет письмо, адресованное ему. В нем она, не стесняясь в выражениях, назовет его наглым грубияном и предупредит, что, даже если в будущем он изменит свое отношение к ней, дальнейшие контакты окажутся бесплодными для него. Нет, она не станет писать ему письма. Не сделает ничего.

Мисс Рейнберд допила херес и ощутила легкое головокружение. Перед глазами все расплывалось. Это было то состояние, когда она могла заснуть, как только касалась затылком подушки, и спать вообще без сновидений. Поднимаясь по большой центральной лестнице, мисс Рейнберд вспомнила сон, в котором ей явилась мадам Бланш. Бланш – ее давняя подруга. Нелепо. И еще молодой человек, они видели его сквозь окно рыбачившим в озере. Кто он? Сын Шебриджа? Его отец отверг ее, отказавшись тем самым от всего с нею связанного. И воистину стоило возблагодарить Господа за это!

Мисс Рейнберд повернулась и посмотрела на лестницу, вспомнив падение пьяного Шолто… Он считал, что Гарриэт опозорила его. И не простил ей этого, укоряя даже после смерти… А сам Шолто бесконечно позорил мисс Рейнберд своим пьянством, развратом, распутством. Если бы не эти двое, она могла бы выйти замуж, завести семью. Но не завела. И была не из тех, кто рыдает по упущенным возможностям в прошлом.

На мгновение, пока мисс Рейнберд смотрела вниз в сторону холла, ей померещилось, будто она видит тело Шолто, скрюченное рядом с перилами. Бедняга Шолто, как глупо он распорядился своей жизнью! Как и Гарриэт, он был полностью поглощен собой. И мисс Рейнберд подумала, что никто в этом доме не одарил ее подлинной любовью, искренней привязанностью.

В десять часов утра Буш вошел в кабинет Грандисона. Он провел в департаменте всю ночь. К полуночи поступил дополнительный рапорт от полиции Солсбери, информацию о визите Бланш Тайлер в дом Шебриджа. Текст немедленно передали Грандисону. Радостное предвкушение охватывало Буша и плавно растекалось в сознании – легкое, но мощное ощущение. Удовольствие казалось тем более удивительным, что первоначальным источником для него послужила ничтожная малость данных, имевшаяся у них изначально. Вот теперь им предстояла настоящая работа. Время и счастливый случай пока были на их стороне, но Буш считал, что удача им уже не изменит.

Он сел напротив Грандисона. Шеф был костюме из плотного твида, а к моноклю привязал зеленый шнурок – они у него всегда были зелеными или красными. Буш полагал, что в смене одного цвета на другой неизменно присутствовал скрытый ритм, тайное значение. Об этом стоило позже поразмыслить: зависела замена шнурка от настроения хозяина или просто от погоды на улице? Он улыбнулся. Чувствовал себя превосходно и мог позволить ненадолго отвлечься на посторонние мысли.

– Ты похож на кота, дорвавшегося до сметаны, – заметил Грандисон.

Буш пожал плечами:

– Но вы же понимаете, что он у нас в руках. С моей точки зрения, никаких сомнений нет.

– Место для сомнений есть всегда. Однако вынужден согласиться. В данном случае все предельно ясно. Что ты успел предпринять?

– Связался с полицией Солсбери и графства Сомерсет. Полицейские из Сомерсета нанесут визит Шебриджу, ссылаясь на информацию, полученную от Ламли, и возьмут показания по поводу приезда туда мисс Тайлер. У Шебриджа нет криминального прошлого, но им кое-что о нем известно, а мы знаем теперь даже больше. О его рождении и приемных родителях. Женат он вторично. И жена – я имею в виду вторую – прежде работала врачом. Оставила медицинскую практику, когда вышла за него замуж.

– Она бы сумела изготовить тиопентал?

– Безусловно. Компьютер не указал нам на него, потому что официально в его доме нет подвала. Здесь-то и крылась ошибка. Его дом построили на месте прежнего, там подвалы имелись.

– Если наши подозрения оправданы, то подвалы сушествуют.

– Готов спорить на любые деньги. Одна из маловероятных ситуаций, которая становится вдруг реальной. И он помешан на охотничьих птицах. Так Ламли и сумел узнать его адрес. Давний друг вспомнил, как они вместе были членами «Клуба любителей соколов».

– Похоже, Ламли сделал за нас всю работу.

– Да, но не догадываясь об этом. Шум, который слышал Пэйкфилд, могла произвести одна из таких птиц. Хозяева любят таскать их за собой. Шебридж включил систему внутренней связи, а птичку в этот момент что-то встревожило. К каждой из них привязан маленький колокольчик. Дом стоит на возвышенном сухом месте. Шебриджа и его жены не было в прошлую субботу, когда мисс Тайлер в первый раз приехала туда. Они вернулись в половине седьмого.

– Она столкнулась с ними в самый неподходящий момент. Наверное, видела архиепископа.

– Не исключено. Им пришлось обезвредить ее. В хладнокровии этой парочке не откажешь. Сначала у них появляется она, а потом приезжает Ламли. И они спокойно справляются с обоими. Ламли рассказывает в полиции Солсбери, какой славный малый этот Шебридж. Они оба ему понравились, готовы были оказать любую помощь и даже явиться на следствие.

– А вот это нам ни к чему. Я сам свяжусь с Солсбери и отдам необходимые распоряжения. Судебного медика удовлетворит копия заверенных полицией Сомерсета письменных показаний Шебриджа. Ламли они могут вызвать. А вот эту самую мисс Рейнберд… Думаю, ее лучше не втягивать в дело. Ограничимся письменным заявлением от нее. Нужно, чтобы все прошло тихо и сдержанно. Люди из Солсбери легко согласятся с подобной позицией. Я им все внятно объясню. Если Шебридж действительно тот, кого мы ищем, его ничто не должно насторожить. Расследование следует провести гладко и без осложнений. Беременная женщина, разочарованная в провале своих профессиональных планов после встречи с Шебриджем, семейная наклонность к самоубийствам… Никакому следователю не понадобятся дополнительные улики или показания. А потом и обмен архиепископа на выкуп проходит так же непринужденно и спокойно. Ни слова не просачивается в печать. Всего нескольким людям известна правда, но они вынуждены навсегда забыть о ней. Никаких проверок дома Шебриджей и слежки за ними. Пока их следует оставить в покое.

– Но только до субботы. А что потом?

Грандисон улыбнулся:

– Наш департамент выполнит задачу, ради которой создавался. При условии, конечно, что Шебриджи действительно похитители. – Он поднялся. – В случае успеха операции никакой нашей заслуги в этом не будет. Если Шебриджи те, кто нам нужен, то это чистейшее везение. Нам останется лишь прибрать за собой, подчистить хвосты. Я хочу, чтобы в субботу в Блэгдоне находился один наш наблюдатель. Примерно к полуночи. К тому времени они уедут, чтобы вернуть архиепископа. Наш человек дождется их возвращения и сообщит нам.

– Но они могут попытаться сразу сбежать из страны. Необходимо оповестить офицеров пограничной охраны в портах и аэровокзалах.

– Если они те, кто нам нужен, то вернутся домой. Они не могут все бросить. Там много птиц. Подвал с уликами. Нет, они непременно вернутся и какое-то время будут незаметно жить в своем доме. Если моя догадка верна, то они даже не успели сбыть с рук алмазы, которые получили от нас прежде.

– К чему они стремятся? К богатству? К легкой и беззаботной жизни?

– Если боги действительно к нам благосклонны, то мы будем иметь удовольствие задать этот вопрос лично Шебриджу. Но у меня сейчас есть кое-какие соображения относительно того, что он скажет.

– Красивая жизнь?

– Да, но в его понимании.

Буш тоже поднялся.

– Хорошо бы поскорее все закончить.

Грандисон покачал головой:

– Ничто и никогда не кончается. Мы имеем дело с извечно продолжающейся ситуацией.

На слушания итогов расследования Джордж отправился вместе с матерью Бланш. Ни мисс Рейнберд, ни Эдварда Шебриджа не вызвали. В зале зачитали только их письменные заявления. Все произошло очень быстро. Самоубийство в состоянии глубокой депрессии и душевного расстройства – таков был вердикт по поводу причин смерти Бланш. На следующий день – в субботу – снова вместе с миссис Тайлер Джордж присутствовал при прощании с телом в местном крематории, а потом при церемонии захоронения урны с прахом. Венков набралось изрядное количество. Многие были присланы бывшими клиентами Бланш, включая и мисс Рейнберд. Поскольку ее имя прозвучало во время расследования, мисс Рейнберд приняла решение отказаться от идеи анонимного венка. По дороге домой матушка Бланш немного поплакала, а затем они сели в кухне пить чай, добавляя в него виски. Миссис Тайлер заявила, что в память о дочери непременно посадит у колумбария розовый куст. Она даже немного взбодрилась, когда они принялись обсуждать, какой сорт роз предпочесть, и Джордж, уже входивший в роль эксперта по садоводству, обещал прислать ей каталог. Хотя сам считал, что никакие розы, как и маленькая урна с прахом, не имеют больше к Бланш отношения. Когда гроб медленно опустился и исчез из виду, скрытый под платформой из мрамора, впечатление у него сложилось такое, словно это нечто тяжелое провалилось под талый лед, и никаких ассоциаций с Бланш у него не возникло. Бланш не стало за много дней до этого. Она уже оказалась по ту сторону, счастливая от встречи с Генри, и Джордж искренне надеялся, что там у нее все сложилось, как она представляла. Но в глубине души сомневался. Разочарование – извечный удел каждого человеческого существа.

Вскоре Джордж отправился в «Красный лев», где выпил еще три или четыре порции виски в знак своего личного прощания с Бланш. И хотя она никогда не любила Альберта, не забыл и о собаке, купив псу два пирога с мясом, чтобы тот полакомился.

Но уже по пути к дому его проняла глубокая печаль, и, сворачивая в узкие ворота, он ободрал один из бортов своего красавца фургона о бетонный столб. Собственная неуклюжесть привела Джорджа в ярость, и он сорвал злость на Альберте, решив не давать ему сразу оба куска пирога.

В коттедже Джордж налил себе виски и принялся просматривать небольшую пачку писем с просьбами о приеме на работу в качестве помощника. Большинство было написано полуграмотными каракулями, и это еще больше разозлило его. Джордж снова плеснул виски в стакан, чтобы показать, насколько презирает нынешний уровень образования и современную молодежь. Всю пачку писем он сунул в пламя камина, а к тому времени, когда пришла пора ложиться спать, был сильно пьян.

Последнее, что ему запомнилось: он стоит в пижаме, глядя на неряшливо оклеенный обоями потолок спальни, и взывает к небесам:

– Пошли мне знак! Бланш, пошли мне какой-нибудь знак!

Но почти сразу он рухнул поперек кровати, так и не узнав, услышала ли Бланш его мольбы. Утром в жестоком похмелье Джордж вышел во двор к своему микроавтобусу, чтобы оценить нанесенный ущерб, и обнаружил, что оставил фары включенными на всю ночь, и аккумулятор разрядился. В этот момент он был близок к тому, чтобы бросить свою затею к чертям собачьим.

Глава 11

В третий раз они расположились в просторном холле офицерской столовой Учебного центра армейской авиации в Миддл-Уоллопе. Подъездная дорожка была ярко освещена. Задувал легкий западный ветер. Вазу в центре стола наполнили мелкими алыми тюльпанами. Рядом с ней лежал кожаный мешок, ювелирная оптика и весы для измерений повышенной точности. Алмазы, разумеется, были настоящими и стоили полмиллиона фунтов. Инструкции, полученные от Торговца, четко указывали, что ему требовались голубовато-белые и белые камни, причем ни один из них не должен быть качеством ниже «омв» («очень мелкие вкрапления»), а среди голубовато-белых – самый ценный из оттенков, – по крайней мере пятьдесят процентов не могли иметь ни малейшего изъяна. Если на сей раз явится сам мужчина, подумал Буш, ему наверняка захочется внимательно изучить хотя бы некоторые из камешков, лежавших в мешке. Во время третьей, и последней операции ничто уже не будет приниматься на веру под честное слово противника.

Грандисон расположился у камина и читал книгу. Сангуилл сидел у единственного в холле телефона. Они заняли те же позиции, что и прежде. Но сейчас все обстояло по-иному. Буш не сомневался, что Торговцем являлся Эдвард Шебридж. И это почти сделало его верующим человеком. Лишь очень ограниченный круг людей будет знать, что они добились успеха благодаря везению. Раздражение и озлобленность исчезли. В его личном деле не появится черных меток. Послужной список останется превосходным. Из департамента Буш продолжит взбираться выше и выше по карьерной лестнице, получая все более важные посты. Вероятно, в жизни каждого человека наступало время, когда ему улыбалась удача. Теперь он готов был согласиться с этим, хотя предпочел бы, чтобы они одержали победу исключительно своим упорным трудом. Но нынешним вечером фортуна встала бок о бок с ними, отвернувшись от Шебриджа. Сегодня все оборачивалось против Шебриджа из-за неуклюжего сыщика-дилетанта Джорджа Ламли. Он никогда не узнает, какую роль сыграл в данном деле. Как и впечатлительная старая леди, у которой запоздало проснулась совесть и стала тревожить ее из-за незаконнорожденного ребенка покойной сестры.

Зазвонил телефон. Сангуилл снял трубку и переговорил с кем-то. Потом сообщил:

– Она подъезжает. Скоро будет.

– Она? – удивился Буш.

Грандисон убрал книгу в карман и поднялся.

– Естественно. Арчер и Пэйкфилд были субтильного сложения. Она могла вытащить их из фургона одна. А вот архиепископ – крупный и тяжелый. Теперь с той частью операции сумеет справиться только сам Торговец.

– Это легковой автомобиль. За рулем сидит она сама.

Грандисон кивнул:

– Всем известно о первых двух похищениях. О женщине с закрытым лицом, о мужчине в карнавальной маске. Понятно, что им не хочется рисковать нарваться на таксиста с хорошей памятью и склонностью к героическим поступкам. Она приедет на машине, которую угнали неподалеку отсюда. Вероятно, снова от какой-то больницы. Помните, что она когда-то работала врачом? – И он указал в сторону двери, чтобы Буш встретил женщину.

Тот вышел, недовольный собой. Грандисон сохранил при себе не столь уж важные умозаключения. Но он все равно мог бы сделать подобные выводы и сам. Через четыре часа полиция подтвердила, что автомобиль угнали от военного госпиталя в Эндовере, находившегося от них в нескольких милях и в пяти минутах ходьбы от железнодорожной станции.

Он спустился по ступеням в тот момент, когда машина подъезжала ко входу. Остановилась, и фары вместе с габаритными огнями погасли. Буш стоял в ожидании под теплым не по сезону ветром, задувавшим сильнее вдоль открытого пространства игрового поля, на котором, как обычно, ожидал готовый к взлету вертолет.

Женщина была одета так же, как в первый раз. Ее лицо до самых глаз закрывал черный шелковый шарф, пояс плаща плотно обтягивал талию, темный берет был надвинут на лоб, пряча волосы. На мгновение Бушу показалось, будто перед ним коротко постриженный мужчина.

От машины она сделала несколько шагов в сторону лестницы, замерла на секунду, посмотрела на Буша и чуть заметно кивнула ему. Затем поднялась по ступеням и распахнула дверь. Буш двинулся следом. Наблюдать за ней и каждым ее движением было аналогично сну, который ты уже видел. Но Буш не испытывал ничего, кроме разочарования.

Ему хотелось, чтобы приехал мужчина. Ему нужен был на ее месте мужчина, чтобы стоять рядом, смотреть на него и думать: «Ты обречен. Судьба вручила тебе черную метку». А женщина не представляла особого интереса. Объектом их охоты являлся Торговец. Буш даже почувствовал себя обманутым. Боги, теперь усердно работавшие вместе с ними, могли бы выстроить мизансцену, исполненную скрытой иронии.

Женщина жестом приказала высыпать камни на стол и принялась изучать их сквозь специальную линзу. Она сложила отдельно три горстки, взвесив каждую на весах с точностью до сотой карата. Никто не произнес ни слова. Женщина просмотрела и взвесила на пробу еще часть алмазов, а потом аккуратно ссыпала все в мешок. Положив мешок в карман и кивнув на прощание Грандисону, направилась к двери.

В первый раз Буш двигался впереди, но теперь она взяла инициативу на себя. Спустившись во двор, повернула направо и вдоль короткой тропинки, обрамленной кустами, направилась к вертолету. Пилот был тот же, кому уже дважды доводилось выполнять подобные задания.

Лопасти начали вращаться, потоком воздуха приминая траву и обдувая лицо Бушу. Он наблюдал, как винтокрылая машина поднялась в ветреное, покрытое облаками небо. Все навигационные огни были отключены, вертолет мгновенно скрылся в небе, хотя звук его мотора доносился издали еще некоторое время. Она будет сидеть рядом с пилотом и писать свои приказы в блокноте с видом победительницы. Что ж, пусть порадуется, подумал Буш. Недолго ей наслаждаться этим ощущением. Она со своим муженьком едва не поставила на Буше крест, чуть не создала ему пожизненную репутацию неудачника. Но боги вмешались и наложили свое вето, сказали: нет. Выдвинули на авансцену мисс Рейнберд, Бланш Тайлер, Джорджа Ламли, и финал пьесы оказался переписан начисто в пользу Буша и его департамента.

Он вернулся в холл и налил себе виски. Остальные уже успели обеспечить себя напитками. Грандисон снова погрузился в чтение. Видимо, считал нынешнюю ночь рутинной. Завтра он станет другим человеком.

Через час вернулся вертолет и приземлился на том же месте посреди игрового поля. Все трое вышли встречать его. Рядом дожидалась «скорая помощь». Архиепископ оставался под воздействием сильных препаратов. Они перенесли его из вертолета в машину медиков. Врач поверхностно осмотрел архиепископа и кивнул. Через несколько минут «скорая помощь» находилась на пути в Лондон. К доктору присоединился Сангуилл.

Буш и Грандисон проводили пилота в холл и предложили выпить. Он рассказал, что получил указание лететь на юго-запад по маршруту, который дальше вел в сторону Борнмута на побережье. Район был пилоту прекрасно известен. Приземлился он на большой поляне посреди Нью-Фореста[16], со всех сторон окруженной деревьями, но с проходившим рядом шоссе. Машины пилот не видел, но мужчина несколько раз мигнул снизу фонариком, указывая место посадки. Он дожидался, стоя рядом с архиепископом, лежавшим в траве и завернутым в одеяла, а потом помог погрузить заложника на борт вертолета. Женщина прикрывала его, держа на изготовку пистолет. Мужчина был в плаще, матерчатой кепке и перчатках. Нижняя часть лица скрывалась под темным шарфом. Как только архиепископ оказался в вертолете, мужчина и женщина скрылись за деревьями. Пилот, как и раньше, не предпринял попытки отследить их перемещение с воздуха.

Когда он удалился, Буш расстелил на столе карту Южной Англии. От точки посадки в Нью-Форесте до Блэгдона на машине можно добраться за два или два с половиной часа. Но гораздо дольше, если бы парочка намеренно выбрала более сложный маршрут, а это представлялось вероятным. Они понимали, что, освободив архиепископа, развяжут полиции руки для поисков их автомобиля и проверок на дорогах в данной части страны. Если похитителями являлись Шебриджи, наблюдатель из департамента, находившийся в Блэгдоне, должен сообщить об их возвращении домой в течение ближайших часов.

Звонок от него поступил без четверти пять утра. Он воспользовался телефоном-автоматом в Блэгдоне. Шебриджи подъехали к дому на небольшом микроавтобусе в двадцать минут пятого. Буш, чьи последние сомнения развеялись, обратился к Грандисону:

– Они вернулись. Полчаса назад.

Тот кивнул:

– Выдвигаемся отсюда ровно в восемь. Это даст нам возможность пару часов поспать и нормально позавтракать. И вообще, приличные люди в воскресенье не наносят визитов раньше одиннадцати часов.

– Только вы и я?

– Да. Отныне это наше с тобой личное дело. Никакой огласки, никакой полиции. Простой акт возмездия. На насилие ответим насилием. И это единственный образ действий, пока до каждого не дойдет, что нельзя идти на компромиссы со злом, возникают ситуации, когда необходимо принести в жертву чью-то жизнь для спасения жизни других людей. Если бы ему понадобилось, Шебридж убил бы архиепископа без колебаний. А для того чтобы убивать, ты должен быть заранее готов, что за это, возможно, придется заплатить собственной жизнью.

– Мы просто подъедем к их двери?

– А почему нет? Дом стоит в уединенном месте. Посетители к ним пешком не приходят. А нашу машину они сразу не опознают. Мы войдем внутрь, Буш. Это будет мгновение, которое, как ты думал, уже никогда не наступит.

– Да, должен признать, подобная мысль закрадывалась мне в голову.

Грандисон улыбнулся:

– Молитва и удача – вот две лошадки, на которых всегда нужно делать ставки. Я молился, а удача улыбнулась тебе. Каждому досталось свое – это справедливо. И мы закончим таким же образом. – Он достал из кармана монету, подбросил ее и прижал к тыльной стороне ладони. – Орел – и ты берешь на себя женщину. Решка – и тебе достается мужчина. Согласен?

Буш кивнул. Грандисон показал ему монету.

– Решка. Что ж, фортуна на твоей стороне. Ты же хотел лично покарать его?

Воскресное утро. Первое воскресенье апреля, шестое воскресенье Великого поста, Вербное воскресенье. Похожие на одуванчики облака обсыпали небесную синеву, боярышник покрылся мелкими зелеными листочками, ветер колыхал распустившиеся нарциссы. А Джордж весело насвистывал, наполняя лотки своего птичника свежим кормом и наливая в миски воду. Альберт уселся неподалеку и наблюдал за ним. Джордж пребывал в превосходном настроении. Рано утром одна мамаша из городка привела к нему сына – крупного и сильного подростка шестнадцати лет, добродушного и аккуратного, выразившего желание работать на Джорджа. Царапину на борту микроавтобуса ему обещали устранить всего за пару фунтов, а в понедельник предстояло взяться за выполнение первого заказа. Все шло как по накатанному. На сей раз ему будет сопутствовать успех. «Солнечные сады Ламли». Он не замкнется в пределах своего городка. Станет много путешествовать.

Воскресное утро в Рид-Корте. Солнечные лучи сквозь окна проникали в комнату для завтрака, заставляя сверкать столовое серебро, согревая холод белоснежной дамастовой скатерти на столе. Но мисс Рейнберд чувствовала себя отвратительно, потому что плохо спала. Так было уже две ночи подряд, сколько бы хереса она ни выпила вечером. Мисс Рейнберд видела сны, но, проснувшись, ничего не могла вспомнить. После каждого раннего пробуждения долго лежала в постели не в силах избавиться от мыслей об Эдварде Шебридже, о неслыханной дерзости и оскорбительной наглости, с которыми он отверг семью Рейнберд. Кто-то обязан преподнести ему урок хороших манер. Да кем он себя возомнил, в конце-то концов? Незаконнорожденный ребенок, появившийся на свет из-за глупости Гарриэт и воспитанный мерзким шофером, приятелем Шолто. И такой человек присылает ей сообщение, что она может идти куда подальше со своим положением в обществе, огромным богатством, Рид-Кортом и со всем остальным, составлявшим славу семьи Рейнберд на протяжении многих столетий! Ему, видите ли, ничего от нее не нужно. Незаконнорожденный сын ирландского авантюриста и ее бесхарактерной сестры! Ее гордость была глубоко уязвлена, она не могла простить унижения. Мисс Рейнберд не из тех женщин, которые легко проглатывают любую обиду. Именно за ней останется последнее слово. Она поедет к нему, встретится лицом к лицу и поставит хама на место. Скажет ему, что мадам Бланш ввела его в заблуждение, действуя без всякой санкции с ее стороны. Лично мисс Рейнберд отнюдь не собиралась делать ему какие-либо предложения, а у него самого нет ни малейших оснований ни на что претендовать там, где речь идет об имуществе или финансах ее семьи.

Мисс Рейнберд звонком вызвала Ситона и сообщила, что через полчаса ей понадобится автомобиль. Мистер Шебридж мог передавать свои оскорбления через посредников, но она прибегать к подобным услугам не намерена. Если для восстановления душевного равновесия требовалось пройти через какую-то неприятную процедуру, порядочный человек обязан был сделать это сам. Жизнь давно научила ее правильному поведению в такого рода случаях.

Воскресное утро, и всего десять минут до утренней молитвы в часовне, которую Мартин Шебридж собирался пропустить, невзирая на возможные последствия. Плевать на любые неприятности. Молитва – невыносимая скучища, а он хотел прогуляться до фермы, где держал теперь своих хорьков. Несколько дней назад Мартин Шебридж купил у местного егеря самку черного лесного хорька и желал проверить ее в деле, пустив вдоль живой изгороди на ферме. В это время там развелось множество маленьких зайцев. Его, конечно, потом накажут, но наказаний он не страшился. Если тебе хватало ума избежать порки, ты так и поступал, а Мартин изрядно наловчился в этом. Но если наказание становилось неизбежным, приходилось принимать его как должное. Через два дня он уже будет дома на каникулах. Там его никто не наказывал. Там его ожидали любовь и понимание.

Мартин Шебридж шел, насвистывая и заложив руки в карманы, светловолосый, прекрасно сложенный, хотя и чуть худощавый, в отца. Пятнадцатилетний подросток, но опытный охотник, от глаз которого ничто не могло укрыться. Он видел, как в отдаленной низине двигаются гуртом овцы, как флиртуют среди кустов вьюрок и лазоревка, а у ворот по дороге в поле заметил в грязи отчетливые треугольники следов заячьих лап. Пока он будет возиться с хорьками, появится шестнадцатилетняя дочь хозяина фермы Мэйбл и встанет неподалеку в ожидании. Что ж, сегодня не ее день. Мартин не собирался терять времени, лаская Мэйбл в стогу сена, сложенном под крышей сарая…

Внезапно он заметил, как с подветренной стороны появилась в небе пустельга и зависла над дальним краем поля. Мартин задержался, наблюдая за птицей. Это был самец. Низко склонив головку, он высматривал что-то на земле под собой. И внезапно Мартину привиделись пологие склоны холмов Мендипа, окружавших Хайлендс-Хаус. Ему нравился их дом, но он знал, что вскоре они переберутся в другое место. Там будет намного лучше, и Мартин заранее готовился полюбить его. И он шел дальше, негромко насвистывая. Жизнь сулила в будущем столько интересного и хорошего! Нужно лишь знать, чего ты хочешь, и самому добиться поставленной цели.

Воскресное утро. Мягкий ветерок задувал с запада, где простиралось море. Шебриджи позволили себе поспать подольше, и Эдвард Шебридж только проснулся. Спальня располагалась в северной части дома, и они всегда спали с открытыми шторами. Даже не поднимая головы с подушки, он видел сквозь кристально чистый воздух длинную извилистую линию холмов, которая затем опускалась ниже и сливалась с равниной, где находился берег моря. Апрель – весна уже повсюду тронула своей теплой рукой землю. Скоро из моря руслами рек начнут подниматься на нерест лососи, а на скалах Крутояра и Плоского бережка станут гнездиться морские птицы. На склонах холмов давно вступили в брачный период чибисы, а сейчас откуда-то издали доносилась даже песня жаворонка. Шебридж лежал, не ощущая в этот момент ничего, кроме полного довольства собой и жизнью, а потом ему вспомнились записи, сделанные архиепископом. Он прочитал их, прежде чем разрешить бывшему заложнику забрать записи с собой. Они представляли собой анализ христианской морали, критику и размышления о религии, причем заинтресовали Шебриджа больше, чем любое богословское сочинение, попадавшееся ему прежде. Но он сразу понял, что записи носили глубоко личный характер и не предназначались для публикации. При других обстоятельствах ему было бы интересно побеседовать со своим пленником на подобные темы. Он почти во всем соглашался с автором, но считал глубоко ошибочной его трактовку человеческой натуры. Миру необходимо вернуться к своим истокам, чтобы обрести добродетели, которые архиепископ ставил превыше всего остального. Адам и Ева покинули райский сад и, не успев пройти полмили, сразу повернули не в ту сторону. Человечество не имело будущего. Оно разрушало само себя. И ничто не способно остановить медленный процесс самоуничтожения. Даже тот маленький рай, который Шебридж собирался устроить для себя, жены и сына, будет сметен однажды, пусть произойдет это во времена его праправнуков… Даже в том, что собирался сотворить он, не заключалось несокрушимой добродетели. Его желания оставались столь же личными и ограниченными, как стремление другого человека стать главой крупной компании, деканом колледжа или церковным иерархом. Но осуществить мечту он обязан. Если даже это невозможно, тогда ему нечего желать в этом мире. Однако алмазы, лежавшие в кожаном мешке на туалетном столике, давали ему такую возможность. Скоро планета превратится в огромную свалку, населенную дикарями-каннибалами. Надо суметь вовремя сбежать от этого и взять с собой людей, которых любишь.

В дверь дома позвонили. Эдвард Шебридж посмотрел на стоявшие рядом с кроватью часы. Четверть двенадцатого. Встав с постели, он накинул халат. Из окна спальни подъездная дорожка не просматривалась. Шебридж вышел на лестничную площадку и выглянул в окно, выходившее на портик. Был виден капот припаркованной машины. Старый, весь забрызганный грязью «форд-капри». Автомобиль не вызвал у Шебриджа подозрений. Он сделал свое дело чисто, безупречно и мог ни о чем не волноваться. Шебридж спустился вниз и открыл дверь.

Двое мужчин стремительно ворвались внутрь, молниеносно подавив его первую реакцию. Они скрутили его по всем правилам, а тот, что был сильнее физически и крупнее, зажал рот Шебриджа ладонью. Его напарник быстро обыскал его. Убедившись, что он не вооружен, здоровяк убрал ладонь с его лица, но только для того, чтобы ухватить за горло. Второй достал из кармана шарф и повязал вокруг рта. Все происходившее было проделано привычными, быстрыми, отработанными движениями.

Когда оба сделали шаг назад, Шебридж увидел нацеленные на себя дула двух автоматических пистолетов. Крупный мужчина с бородой, с моноклем, который сейчас, держась на шнурке, упал ему на грудь, произнес:

– Мы, разумеется, встречались прежде, только не были представлены друг другу. Меня зовут Грандисон, а это – Буш. Теперь повернитесь и спокойно идите туда, где находится ваша жена. Когда мы возьмем и ее, снимем с вас кляп.

Несколько мгновений Шебридж не двигался. Он не ощущал ни страха, ни паники, ни горечи. Сквозь открытую дверь дома Шебридж смотрел на заднее стекло машины, частично закрытое туристическими наклейками в память о местах, где, видимо, побывал ее настоящий владелец. Особенно ярко выделялись гербы Уэймута, Брайтона, Саутэнда и Блэкпула. Потом медленно повернулся и повел их через холл вверх по лестнице. В какой-то момент он допустил непростительную ошибку. Размышлять сейчас над тем, в чем она состояла, было бессмысленно. Шебридж понимал, что время его сочтено, а знание не принесет ни утешения, ни удовлетворения. Позади него шли палачи. Ему уже было многое известно о департаменте и полномочиях, которыми его наделили. Не будет формальных разбирательств, юридической процедуры, суда. Опасаться этим двоим нечего.

Он задержался у закрытой двери спальни. Буш отодвинул его в сторону и вошел. Женщина сидела на кровати. Она была в черной шелковой ночной рубашке, расчесывала волосы. Такие же черные, как и рубашка. Хороша собой, с мускулистым телом. На мгновение она бросила взгляд на своего мужа и Грандисона. Ее правая рука со щеткой для волос застыла. Потом рука медленно опустилась.

Грандисон снял шарф со рта Шебриджа и приказал:

– Ложитесь в постель рядом с ней!

Тот подошел к кровати и устроился рядом с женой.

– Держите руки так, чтобы мы их видели, – добавил Буш.

Он быстро осмотрел комнату, все запоминая и для всего подбирая определения, словно составлял каталог. Заметив мешок на туалетном столике, приблизился к нему, поднял и передал Грандисону.

Шебридж, взяв жену за руку, произнес:

– Моя собственная участь меня не волнует, но неужели вы ничего не можете сделать, чтобы…

– Не надо! – резко перебила его жена.

– Мы ничего не можем сделать для нее, – проговорил Грандисон. – Когда вы пустились в свою авантюру, то должны были понимать, чем она чревата. Боги, удача – все оказалось против вас. Впрочем, боги отвернулись от вас с момента вашего рождения. Не ищите, в чем вы ошиблись. Это не ваша ошибка. Она была допущена еще до вашего появления на свет. Корни всех наших просчетов всегда уходят в бесконечность прошлого. – Он приподнял на ладони мешок с алмазами. – Что вы собирались купить себе на это?

Шебридж передернул плечами:

– Место, чтобы жить спокойно, и время для спокойной жизни.

Грандисон кивнул:

– У каждого мужчины есть мечта. Порой несбыточная. Но лишь немногие отваживаются не просто мечтать, а действовать. Но теперь все кончено. Даю вам десять секунд.

Шебридж отпустил руку жены и обнял ее. Его щека прикоснулась к ее щеке, но они при этом даже не посмотрели друг на друга. Шебридж переводил взгляд с Грандисона на Буша, а потом снова на Грандисона.

– Только сделайте все быстро, – попросил он и сильнее прижал к себе жену.

Грандисон кивнул и поднял правую руку. Они с Бушем выстрелили синхронно. Повторных выстрелов не потребовалось. Буш шагнул к кровати и неловким жестом накрыл трупы одеялом.

– Я закончу здесь, – сказал Грандисон, – а ты займись кухней.

Оставив Грандисона в спальне, Буш спустился вниз. В кухне он нашел электрический тостер и включил его. Положил поверх тостера субботний выпуск газеты, который взял со стола. Когда бумага стала покрываться коричневыми пятнами, Буш чиркнул спичкой, бросил на газету, и она моментально вспыхнула. С помощью еще одной газеты он перенес огонь на шторы окна, расположенного над раковиной. Пламя лизнуло ткань, но вскоре набрало силы и полыхнуло вверх. Буш невольно попятился. Рядом с раковиной лежал фанерный поднос и сплетенная из прутьев хлебная корзинка. Он подвинул все это ближе к очагу огня, и прутья тоже мгновенно занялись. Работал он быстро и сноровисто, закладывая фундамент под будущие репортажи о трагедии, случившейся в воскресное утро. Незадачливый супруг готовил завтрак для себя и жены, потом поднялся наверх, чтобы спросить ее о чем-то, но оставил газету рядом с раскаленным тостером. Дверь кухни была открыта. Сквозняк подхватил газетные листы, и бумага попала прямо в тостер.

Буш вышел из кухни, не закрывая за собой двери. Клубы дыма медленно поползли за ним, вскоре полностью скрыв дверной проем. Изнутри доносилось потрескивание горевшего дерева и похожие на вздохи звуки набиравшего мощь пламени.

Буш встал в дальнем углу холла, глядя, как пожар постепенно выбирался из кухни, и языки пламени лизали через дверь стену прихожей, а затем поднялись выше и поползли по потолку, мгновенно оплавляя краску.

Грандисон спустился вниз. На верхней площадке лестницы тоже виднелась тонкая пока струйка дыма, завиваясь в спираль, как призрачная танцовщица. Двое мужчин молча стояли у входной двери, наблюдая и вслушиваясь, завороженные видом огненного ада. Когда же находиться слишком близко стало небезопасно, они вышли наружу и закрыли дверь.

– Мне показалось, где-то внутри выла собака, – произнес Буш. – И еще его птицы…

– Пусть, – отозвался Грандисон. – Только так все могло произойти на самом деле.

Он сел на пассажирское сиденье машины. Буш взялся за руль, они спустились по подъездной дорожке и выехали на узкую аллею, ведущую к шоссе. Человеческие тела будет трудно распознать после такого пожара. На официальные вопросы, если они возникнут, будут даны официальные же ответы… Виновных нет. Несчастный случай, только и всего.

У шоссе они остановились и обернулись. Дом с этой стороны полностью скрывали зазеленевшие уже вязы. Поверх верхушек вился не очень густой дым, хотя в доме пламя бушевало, как в мартеновской печи.

Мисс Рейнберд прибыла к повороту на подъездную дорожку в час дня. Но дальше путь заблокировала полиция. Патрульные автомобили теснились вдоль обочины. Две пожарные машины работали у дома, но у них периодически возникали проблемы с запасом воды, и дело двигалось медленно. Теперь уже над вязами стоял толстый и слегка изогнутый столб черного дыма, лениво поднимавшегося в небо.

Патрульный был с ней предельно вежлив. Объяснил, что произошло, но отказался пропустить мисс Рейнберд ближе к дому. Она словно услышала свои слова со стороны:

– Вы обязаны пропустить меня. Дело в том, что Эдвард Шебридж приходился мне племянником.

– Тогда вам придется немного подождать здесь, мэм, а я переговорю с начальством.

Полицейский вернулся к своей машине и стал общаться с кем-то по рации. Через несколько минут автомобиль мисс Рейнберд двигался по узкому проселку в сторону обугленных руин дома. Она сидела на заднем сиденье, уже не испытывая сильных эмоций по поводу трагической смерти Эдварда Шебриджа и его жены. Но зато прекрасно знала, как ей поступить, чтобы почтить память Гарриэт.

Глава 12

Следующие три года стали для мисс Рейнберд самыми счастливыми за всю ее долгую жизнь. После ужасной гибели Шебриджей она поняла, в чем заключался ее долг. Она взяла Мартина Шебриджа к себе в дом и в буквальном смысле слова присвоила его себе. В конце концов, он приходился ей внучатым племянником и являл собой последнего представителя мужской линии рода Рейнбердов.

Поначалу Мартин держался отчужденно, застенчиво, порой враждебно. С ним бывало иногда очень трудно поладить. Но постепенно мисс Рейнберд сумела завоевать его симпатии, а сама полюбила всем сердцем, души в нем не чаяла, и когда, к ее радости, он стал отвечать ей взаимностью, между ними установились отношения нежности и взаимопонимания, наполнившие истинным счастьем последние годы ее жизни. Она забыла, что только по велению долга ввела Мартина в свою семью. Он стал основным предметом ее забот и волнений. Мисс Рейнберд много размышляла о том, какое будущее его ожидает. Дружба с ним была тем ощущением, которого она жаждала, но никогда прежде не получала. Если у него и имелись недостатки, мисс Рейнберд терпела и прощала их. Ей даже пришлось уволить пару горничных, потому что она посчитала их главными виновницами небольших романтических увлечений, которые возникали у Мартина. Однако разве не было естественным, что молодой человек в его возрасте интересовался представительницами прекрасного пола? Он пользовался успехом у девушек, его непрестанно зазывали в гости. И однажды – она молила Господа, чтобы позволил ей дожить до этого дня, – Мартин соединит свою судьбу с красавицей из какого-нибудь почтенного семейства и введет ее в Рид-Корт на правах законной супруги.

А если Бог будет к ней милостив, она успеет понянчить и их детишек. Мисс Рейнберд еще не было восьмидесяти лет, она по-прежнему оставалась бодра и здорова, хотя порой плохо спала по ночам, терзаемая и мучимая дурными снами. И еще периодически ее одолевали приступы мигрени.

Мисс Рейнберд стояла у окна своей спальни и смотрела на сад. Был прекрасный июньский вечер, тени от деревьев уже удлинились, в озере плавали птицы, а луг в отдалении сверкал золотом крупных соцветий калужницы. Ощущение счастья и красота вечера позволили ей прочувствовать подлинное богатство и разнообразие жизни. Мисс Рейнберд протянула руку за графином с хересом и наполнила бокал. Графин с любимым вином она теперь держала в спальне постоянно. В иную скверную ночь пара бокалов напитка помогала быстро забыться сном. Сейчас же мисс Рейнберд пила, словно празднуя полноту охватившей ее в этот момент радости. Временами она напоминала себе, что следует сдерживать свою страсть к хересу. Нет, она не подавала дурного примера Мартину, не проявлявшему к спиртному интереса, но часто вспоминала о печальном конце, к которому пришел в результате своей неумеренности Шолто. К счастью, три или четыре бокала выпитого хереса обычно не сказывались на манерах и поведении мисс Рейнберд. Как ей казалось, никто не догадался бы, сколько именно она выпила. И вообще, в ее возрасте человеку требовалось нечто вроде стимулятора для поддержания настроения.

Мисс Рейнберд заметила, как у дальней оконечности озера из-за деревьев вышел Мартин. Закатное солнце играло в его светловолосой шевелюре. На запястье он нес одного из своих ястребов. При виде него она улыбнулась. Ястребы, рыбалка, охота с ружьем… Он был без ума от подобных развлечений. Для содержания крылатых хищников мисс Рейнберд отдала ему одну из конюшен. Будь она замужем и имей родного сына, она бы хотела, чтобы он походил на него. Мартин прошел вдоль берега озера, преследуемый по пятам собакой, и исчез за стеной, ограждавшей сад.

Было семь часов, и мисс Рейнберд знала, что Мартин вернулся, чтобы переодеться к ужину. Она допила херес, а потом внезапно решила тоже сменить платье и сделала это под еще один бокал спиртного, тихо напевая и предвкушая, как за ужином Мартин расскажет ей о проведенном дне. Вскоре им предстоит серьезно обсудить его будущее. Несколько месяцев назад ему исполнилось восемнадцать лет, и он стал совершеннолетним. В честь его особенного дня рождения мисс Рейнберд устроила роскошный ужин и вечер танцев. Праздник удался на славу, а когда гости разъехались, она сообщила Мартину, что переписала свое завещание в его пользу. Однажды Рид-Корт и все, чем она владеет, будет принадлежать ему. Он был приятно удивлен этим и высказал горячую благодарность.

Мисс Рейнберд покинула спальню и спустилась по лестнице на площадку второго этажа. Внезапно солнечный луч пронизал дом насквозь, и она вспомнила, как во сне именно на этом месте рядом с ней стояла мадам Бланш… Они болтали и смеялись, словно давние подруги. Мадам Бланш… Она и этот ее вульгарный спутник жизни… Ламли? Да, Ламли, так его звали. Много воды утекло с тех пор. Мисс Рейнберд отвернулась от окна и посмотрела вниз вдоль лестницы, увидев, как Мартин пересекает холл. Уже без птицы и собаки. Он взглянул на нее, улыбнулся, помахал рукой и начал подниматься легкой пружинистой походкой, изящный, сухощавый, но здоровый и мускулистый молодой человек.

Мартин обнял мисс Рейнберд и поцеловал в щеку.

– Ты хорошо провел день, милый? – спросила она.

– Превосходно. Надеюсь, я не опоздал к ужину?

– Нет. Времени достаточно. Я хочу спуститься и выпить аперитив. Переодевайся и присоединяйся ко мне.

Она погладила его по щеке – теплой и смуглой. Мартин наклонился и поцеловал ее в лоб.

Мисс Рейнберд, уже нетвердо державшаяся на ногах, ухватилась за перила, чтобы сохранить равновесие. Мартин Шебридж стоял у нее за спиной, глядя на ее хрупкую фигурку, и перегар от выпитого ею хереса заполнил кислятиной его ноздри. Мисс Рейнберд, хозяйка Рид-Корта, слабовольная и уже изрядно пьяная, подумал он. Его лицо напряглось от отвращения и холодной ненависти. Он выбросил вперед правую руку и с силой толкнул мисс Рейнберд в спину.

А потом стоял на площадке и наблюдал за ее падением вниз по лестнице. Мисс Рейнберд ударилась о перила, ее отбросило к стене, она несколько раз перевернулась через голову, прежде чем удариться ею о полированный пол. Мартин продолжал смотреть на нее, распростертую и застывшую в гротескной позе, как сломанная кукла. Если бы она подала признак жизни, он бы спустился и прикончил ее. Но мисс Рейнберд лежала совершенно неподвижно, с выгнутой шеей и неестественно повернутой назад головой. Мартин выждал время и убедился, что она больше не шевелится и не стонет.

В последние мгновения перед смертью мисс Рейнберд отчетливо видела его наверху с подсвеченными сзади солнечным лучом светлыми волосами. Но Мартин не вызывал у нее никаких эмоций, хотя угасавшим сознанием она понимала, что он толкнул ее. Да, столкнул ее с лестницы. Так же, как много лет назад она в ярости столкнула с того же места пьяного Шолто… В буквальном смысле вытолкнула его из этого мира, чтобы самой начать наконец жить в довольстве и покое. И она умерла… Последний голос, который ей померещился, был восклицанием мадам Бланш: «Здесь случилось нечто ужасное!»

Мартин Шебридж стал подниматься на третий этаж в свою комнату. Ситон вместе с поварихой возились в кухне. Ситон скорее всего и обнаружит хозяйку. А если нет, ее тело останется на том же месте, когда он будет спускаться к ужину. Мисс Рейнберд мертва, а все прекрасно знали, как много она пила, уединившись в спальне. Никаких проблем не возникнет. Пьяная неосторожность. А он сам освободил себя… Развязал себе руки, чтобы создать то, что смерть помешала сделать его отцу и мачехе. Мартин знал, сколько у мисс Рейнберд денег. Ему было известно все, потому что в пьяном виде язык у нее развязывался, и она становилась необычайно болтлива… Знал о Гарриэт, являвшейся ей во снах, о мадам Бланш и ее самоубийстве… Как был прекрасно осведомлен о планах отца похитить архиепископа, потому что отец ничего не скрывал от него… А главное – он знал, что пожар в Хайлендс-Хаусе не был несчастным случаем. Что-то пошло не так, потому что мадам Бланш и ее подручный Ламли выследили отца по поручению мисс Рейнберд. По их вине погибли отец и мачеха. Его собака и птицы оказались в огненной ловушке и сгорели заживо… Теперь он был свободен, но прежде чем взяться за осуществление мечты отца, предстояло кое с кем свести счеты. Месть стала сыновним долгом Мартина. Начать он собирался с Ламли, ныне процветающего ландшафтного дизайнера. Он умрет первым, а затем настанет очередь двоих мужчин, о которых ему рассказывали отец и мачеха. Тех двоих, что всегда присутствовали при передаче выкупа. Разыскать их и расправиться с ними будет намного труднее и гораздо опаснее. Но он непременно доведет дело до конца. Мартин был молод, располагал временем, огромными деньгами и к тому же любил охоту.

Он поднимался по лестнице, тихо насвистывая, уже прокручивая в голове планы мести. Мартин понимал, что, только осуществив их, станет абсолютно свободным и сможет повернуться спиной к остальному миру, устроив свою жизнь так, как мечтал отец.

Примечания

1

Английский драматург, актер, композитор и режиссер. – Здесь и далее примеч. пер.

2

У. Вордсворт. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Канцелярская крыса (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

4

Известный французский ресторатор.

5

Сорт темного пива.

6

Право первой ночи (фр.).

7

Английский танец с постоянной сменой партнеров.

8

Исторический памятник; остатки поселения, относящегося примерно к 3000 г. до н. э.

9

«Камень красноречия» в стене одного из замков Ирландии.

10

Евангелие от Матфея, 19:14.

11

Известный английский литератор.

12

О мертвых говори только хорошее (лат.).

13

Персонаж романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд».

14

Птица семейства воробьиных.

15

Резиденция премьер-министра Великобритании.

16

Национальный парк на юге Англии.

Content

Виктор Каннинг
Венецианская птица. Королек. Секреты Рейнбердов

Венецианская птица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Королек

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Секреты Рейнбердов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания