Андрей Константинов

Юность Барона. Потери

Светлой памяти Кирилла Юрьевича Лаврова

Авторское предисловие

Как-то раз я прочел в подводке к одному из интервью с вашим покорным слугой, что Константинов, по художественным книгам которого снимался сериал «Бандитский Петербург», торжественно объявил, что более к этому материалу возвращаться не станет. Якобы я дал на сей счет нечто вроде аннибаловой клятвы.

На самом деле это полная ерунда. Я никогда не говорил, что окончательно и бесповоротно расстался со своими былыми героями. И с теми, что сюжетно остались живы (навроде Андрея Обнорского), и с теми, чьи истории и судьбы, в принципе, могли заслуживать более обстоятельного рассказа. Взять, к примеру, Юрку Барона, роль которого в сериале блестяще исполнил Кирилл Юрьевич Лавров. Мне этот персонаж очень симпатичен, хотя, конечно, это есть преувеличенно-романтизированный, опригоженный, далекий от реального прототипа образ. А поскольку и в книге, и в фильме совсем мельком говорилось о детстве и юности Барона, о том, почему именно так, а не иначе сложилась жизнь у мальчика из приличной семьи, у меня порой мелькали мысли в какой-то форме вернуться к этому персонажу.

Параллельно разные продюсеры, памятуя об успехе сериала «Бандитский Петербург», периодически подкатывались ко мне, намекая, что эту «корову» можно еще немножечко подоить. Это вообще такой тренд нашего времени: если народ, скажем, любит «Иронию судьбы, или С легким паром», то обязательно надо снять продолжение. При этом кинодеятели как-то забывают, что продолжения крайне редко дотягивают хотя бы до уровня первого, завоевавшего сердца зрителей фильма. А уж случаи «переплюнуть» крайне редки: что у нас, что в западном кино. Так что на предложения создания прямого продолжения «Бандитского Петербурга» я всегда отвечал отказом. Но, опять-таки, не потому, что некогда зарекся, а просто не хотелось участвовать в создании машины по зарабатыванию денег за счет надежд телезрителей.

Но вот однажды генпродюсер кинокомпании «Фаворит-фильм» Анатолий Чижиков, с которым мы в свое время плотно сотрудничали, и итогом той работы стали сериал «Защита свидетелей» и книжка «Гоблины», увидел на каком-то телеканале мое интервью в программе, посвященной ретрокриминалу В данном случае речь шла о Юрии Алексееве, он же – вор в законе по прозвищу Горбатый. То бишь тот самый человек, с материала о котором, по сути, начиналась моя журналистская карьера и который позднее был выведен в моей книге «Вор» в образе Юрки Барона.

Чижиков книги не читал, но вот мой телерассказ его заинтересовал. Мы встретились, и, когда я поведал некие дополнительные подробности, он загорелся идеей снять про Барона отдельный художественный фильм в стилистике «судьба человека». Как ни странно, эта идея не показалось мне привнесенной извне. По-видимому, и во мне самом нечто подобное вызревало и было настроено на схожую волну Так или иначе, я согласился, и мы, с моим давним соавтором Игорем Шушариным написали сценарий для 12-серийного сериала с рабочим названием «Экспроприатор».

Как мне кажется, история получилась. А потому было бы глупо оставлять ее только лишь сценарным материалом, потому что любая нормальная сценарная работа предполагает литературную основу. Даже если эта основа изначально была зафиксирована не на бумаге, а в голове. Опять же – в кино всего не расскажешь, да само кино еще неизвестно когда выйдет.

То, что у нас начало получаться, – это не вполне кинороман. Я бы сказал, это своего рода литературная версия сериального сценария, живущая самостоятельной жизнью. Тем более что по ходу работы какие-то мотивировки героев оказалось более уместным и логичным изменить, в каких-то выписанных характерах пришлось сместить акценты, добавить разные «вкусности», характеризующие время, в котором развивается сюжетная линия.

В общем, «не думали – не гадали», а в результате – у собрания моих художественных книг, которое многие читатели условно именуют циклом «Бандитский Петербург», неожиданно появился приквел. И сейчас я с удовольствием представляю читателям первую книгу из трилогии «Юность Барона».

Сразу оговорюсь: мы не собирались писать сугубо приключенческую, разворачивающуюся в разных временных пластах воровскую сагу. «Юность Барона» – это попытка рассказа о непростой судьбе интересного человека, который жил в невероятно сложный исторический период. Жил небезгрешно, но при этом, несмотря на злоключения и превратности судьбы, сохранил в душе благородство, остался патриотом, не превратился в закостеневшего злодея и человека, мстящего за свои жизненные трагедии. А насколько таковая попытка удалась – оставляем сие на суд читателя.

Эту работу мне хочется посвятить Кириллу Юрьевичу Лаврову, с которым в процессе съемок «Бандитского Петербурга» у нас сложились очень теплые, очень человеческие отношения. К слову, Лавров совершенно не стыдился своего участия в этом фильме, тогда как существует отдельная категория актеров, что нынче брезгливо морщатся: дескать, «нуда, был такой грех, снялся в свое время в бандитском». Короче, позиционируют себя так, словно бы не в кино сыграли, а с нацистами посотрудничали, на оккупированной территории.

А вот Кирилл Юрьевич наоборот – благодарил меня за своего героя. Притом что вплоть до самой смерти Лавров не был обижен ролями, он признавался мне, что в последние годы именно по Юрке Барону его узнавали люди. Подходили, говорили какие-то хорошие слова. Более того, выяснилось, что Кирилл Юрьевич, оказывается, некогда был мимолетно знаком с прототипом Барона – Горбатым… Так что хоть на самом деле и не вполне уместно писать посвящения человеку, который при всей своей неоднозначности, все-таки по жизни был вором, с толикой благодарности не вспомнить здесь и Горбатого, было бы в высшей степени несправедливо.

Июнь 2015

Книга первая

Потери

Пролог

– …Я скоро приеду и заберу тебя.

– А скоро – это когда? Завтра?

– Нет, не завтра. Скоро – это скоро. А пока слушайся во всем папу и маму. Поняла?

– Это никакой не папа, а дядька Женька противный. Тетя Люся – хорошая. А дядька Женька – противный!

– Оля! Мы же с тобой договорились?! Не тетя Люся – а мама. Не дядя Женя – а папа. Это игра такая, понимаешь?

– Как в дочки-матери? – Да.

– А НАША мама тоже приедет? Настоящая?

– Конечно. Я ее здесь, в Ленинграде, дождусь, и мы вместе к вам приедем.

– И папа?

– И папа.

– Прямо из Северного полюса?

– Да, прямо оттуда.

– А Лёля?

– Хм… И Лёля.

Стоящий на охраняемом милицией кордоне человек со списками зычно забасил в толпу:

– Граждане отъезжающие, поторопимся! Провожающие – сдайте назад, мешаете работать.

Реагируя на его призыв, в сцену прощания брата и сестры вклинилась Самарина:

– Всё, пора. Юрочка, храни тебя Господь! За Олю не волнуйся. Мы напишем сразу, как только доберемся.

Людмила торопливо чмокнула паренька в лоб, подхватила девочку на руки и… И… и Ольга заревела в голос.

– Всё будет хорошо. Слышишь, Оля? Честное слово! – Готовый и сам вот-вот разрыдаться, Юрий, мучительно сыскивая нужные, правильные слова, вдруг неожиданно даже для самого себя… запел:

– Протекала речка, через речку мост…

– …На мосту овечка, у овечки – хвост, – улыбаясь сквозь слезы, подхватила сестра.

Сторожащий узлы и чемоданы Самарин выразительно, с крайним неодобрением зыркнул на супругу. Та часто-часто закивала головой, и секунды спустя все трое уже протискивались к кордону, провожаемые полным отчаяния Юркиным взглядом и завистливыми глазами остающихся.

– Фамилия?

– Самарины.

– Документы!

Человек-шлагбаум долго и пристально изучал протянутые ему документы, поочередно сверяясь со списками. Он уже собирался было поставить напротив фамилий галочки, подтверждающие право на шанс остаться в живых, как вдруг…

– Как тебя зовут, девочка?

– Оля, – вопреки полученным накануне инструкциям с готовностью отозвалась пятилетняя девочка.

– Как-как? – нахмурился человек со списками.

– Она же вам говорит, товарищ! ЛЁЛЯ! – нашелся в экстремальной ситуации Самарин.

– Проходите сразу к вагонам. Не задерживайтесь.

Отъезжающая троица направилась к перрону. Перед самой посадкой Ольга испуганно обернулась на стоящую за кордоном толпу, состоящую из обреченных, не попавших в спасительные списки людей-теней, ища и не находя среди них брата.

И тогда, встав на цыпочки, Юрка вытянулся во всю свою подростковую долговязость и, призывно замахав рукой, закричал, обжигая горло ледяным февральским ветром:

– Я скоро приеду! Слышишь? Жди меня! Я очень скоро приеду за тобой! О-БЯ-ЗА-ТЕЛЬ-НО ПРИ-Е-ДУ!!!

Глава первая

Домашний кабинет товарища Амелина впечатлял размерами и одновременно удручал полным отсутствием у хозяина мало-мальски художественного вкуса.

Здесь царила эклектика в худшем ее проявлении – хаотичное, бессистемное нагромождение антикварной мебели, картин, светильников, бирюлек и иже с ними безделушек самых разных эпох и стилей. Ну да, на неискушенного посетителя сего сакрального места, предназначенного для раздумий о снижении себестоимости продукции, улучшении ее качества и повышении рентабельности производства, все это сумбурное великолепие воздействовало должным образом. С одного обзорно-беглого взгляда не оставалось ни тени сомнения в том, что директор ленинградской обувной фабрики «Восход» Сергей Борисович Амелин – человек крепко стоящий. Пускай и не на земле, и не в обуви из модельного ряда возглавляемого им предприятия. Зато – на наборном дубовом паркете и в ботинках производства страны-участницы Варшавского договора.

Первое, что невольно бросалось в глаза, был даже не красного дерева письменный стол, иметь каковой не побрезговал бы любой из великих князей, а висящая напротив оного картина в массивной потускневшей позолоты раме. Сюжетно полотно не шибко настраивало на деловой лад, поскольку изображало сцену подглядывания телохранителя Гигеса за раздевающейся перед вступлением на ложе супругой его патрона – лидийского царя, тирана Сарда. Картина была профессионально выписана под стиль и кисть Жана-Леона Жероме, но даже Барону, с его дилетантскими познаниями в живописи, не составило труда удостовериться в новоделе. Тем более в оригинале Жероме царица поворачивалась к супругу передом, а к зрителю – задом. Тогда как здесь, явно в угоду потенциальному обладателю шедевра, шалунья развернулась на 180 градусов, со всеми вытекающими отсюда анатомическими подробностями…

– Уфф… Умаялся как Жучка, – выдохнул за спиной заступивший в кабинет Хрящ.

Он сгрузил на паркет округлившиеся от барахла хозяйственные сумки и ладонью в платяной перчатке вытер со лба капельки пота.

– А пылища-то у них на антресолях – у-у-у! Весь перемазался, пока лазил, – взгляд блатаря застыл на пышных формах мадам Сард. – Хороша баба, сисястая. Берем?

Одновременно с вопросом Хрящ достал из кармана безопасную в делах мирских, но абсолютно убийственную в ситуациях экстремальных бритву.

– Нет, – качнул головой Барон. – Это подделка. Причем халтурная.

– А я бы взял. Брательнику в подарок. Он у меня такие сУжеты – ох и любит!

Хрящ фривольно изобразил жест рукоблудия, продемонстрировав как именно его родственник обращается с произведениями искусства, после чего подошел к висящему на стене, диссонирующему с прочей обстановкой копеечному отрывному календарю. Исправляя хронологическую неточность, он оторвал вчерашний листок и зачел вслух исходные данные дня наступившего:

– 14 июля 1962 года. День взятия Бастилии. Слышь, Барон? А правда, что ихняя Бастилия – она навроде наших «Крестов»?

– Вроде того, – рассеянно подтвердил напарник, сосредоточившийся на изучении книжных корешков хозяйской библиотеки.

Один из них, внешне наиболее потрепанный, привлек его внимание, и, осторожно вытянув оный, Барон понял, что угадал. То был редчайший экземпляр сатирического журнала «Живописец» образца 1772 года, издания господина Новикова. Да-да, того самого русского просветителя и лютого франкмасона, коего матушка Екатерина особо привечала в ту пору, когда оне изволили баловаться интеллектуальным либерализмом. Каким образом данный артефакт оказался в книжном шкафу товарища Амелина, оставалось только гадать. Возможно, ушел в качестве бесплатного бонуса к своим ровесникам – игривому бронзовому амурчику, исполняющему роль подсвечника, и малахитовому чернильному прибору из шести предметов.

– Да-а… Кабы у нас был такой праздник, День взятия «Крестов», уж я бы ТА-АК погулял!

– Хорош языком молотить! Прибери лучше во-он те два парных блюда со сценами охоты и салатницу.

– Нам еще посуды для полного счастья не хватало, – проворчал скорее для порядку Хрящ и полез в буфет исполнять поручение.

– Между прочим, это поповский фарфор, – уточнил старший – не по возрасту, но авторитету.

– А чего, попы тоже охоту уважают? А как же «не убий»? Интересно, где он его вообще надыбал? Небось у батюшки какого сменял?

– Заверни во что-нибудь, бестолочь! – приказал Барон, заметив, сколь беспардонно обращается подельник со старорежимным фарфором. – Кокнешь ведь по дороге.

– Ты прям как в магазине: оберните, упакуйте.

Осмотревшись, Хрящ вытащил из сложенной на хозяйском столе стопочки прессы несколько газет, расстелил на паркете и занялся процессом упаковки.

Наблюдавший за его телодвижениями Барон невольно уткнулся взглядом в разворот вчерашней «Правды» и, уцепившись за некий текст, со словами «Погодь-ка! Погодь!», подошел ближе. Присел на корточки, вчитался. После чего, к немалому удивлению напарника, оторвал заинтересовавшую страницу, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман.

Комментариев к сему странному действию не последовало, так что заинтригованный Хрящ, изобразив саркастическую ухмылочку, взял другую газету и продолжил заниматься упаковкой. Впрочем, в какой-то момент все равно не выдержал, хихикнул:

– Легаши так и запишут в протоколе: из квартиры директора обувной фабрики похищены художественные ценности и бесценная «Правда» за вчерашнее число.

Напарник на шутку не отреагировал. В состоянии глубокой задумчивости он подошел к окну и чуть сдвинул тяжелую пыльную портьеру.

Глядя с высоты третьего этажа на фигуры грифонов, стерегущих переброшенный через изгиб канала Грибоедова Банковский мостик, вполголоса сам себе напел:

Протекала речка,

через речку мост,

на мосту грифоны,

у грифонов хвост…

Грифоны безмолвствовали. Будучи, согласно мифологии, символами стражей сокровищ, они охраняли свой, банковский объект. А вот до сохранности имущества товарища Амелина им не было совершенно никакого дела.

И это правильно. Всяко не их, не трифоновского, полета была сия номенклатурная птица.

* * *

Тем же вечером гуляли в Орехово[1], в двухэтажном флигельке, что на заре своей финской юности знавал много лучшие времена. Стоящий на самом отшибе домик этот достался в наследство разбитной шмаре Райке от покойной бабки – жены лихого красного командарма, некогда взявшего сию недвижимость столь же лихим самозахватом. Предварительно самолично раскассировав в ближайшем овраге не успевшую уйти на дальний кордон семью прежних хозяев-чухонцев.

Поляну накрывал Хрящ. Он вообще был охоч до широких жестов и любил сорить шальными деньгами, руководствуясь блатным постулатом: «Бабки есть – Уфа гуляем, бабок нет – Чашма сидим». А учитывая, что и Барон щедро подбросил в общий котел сотню новыми из поднятых на Грибоедова наличных призовых, поляна вышла на загляденье. Глядя на разносортицу деликатесов и суммируя количество выставленных на стол бутылок со спиртосодержащими жидкостями, трудно было поверить, что в это самое время на большей части территории СССР народ не отошел до конца от шока, вызванного правительственным сообщением, озвученным в первый день лета…[2]

– …На-а-апрашу уважаемое собрание разобрать стаканы́. Ощущаю потребность сказать, – перекрикивая пьяный гомон, объявил Хрящ. – Имею желание выпить за праздничный, хотя и не красный, день календаря.

– Напомните, братцы, какой нынче праздник-то? – заинтересовался Муха.

– Известно какой, – гоготнул Слоёный. – Райка триппер залечила.

– Да пошел ты! Придурок! – вспыхнула де-юре хозяйка загородного притона – краснорожая деваха с едва угадываемой грудью и, как следствие, носившая обидное прозвище Райка-плоскодонка.

– А сегодня, друга мои, День взятия Бастилии. Сто, или сколько-то там, лет назад, французские блатари собрались кодлой, разломали на хрен главную ихнюю тюрьму, а всех вертухаев, конвойных и ссученных на ножички поставили. И вот за это, а еще за Нормандию-Неман я их, французов, с тех пор шибко уважаю.

– А за Наполеона, случа́ем, не уважаешь?

– А чё? Наполеон – он… он тоже фартовый пахан был. Ну, вздрогнули!

Слетевшийся на халявное угощение народ общим числом в полтора десятка рыл дошел до той кондиции, когда смысловое наполнение тоста более не имело значения. Потому стаканы слаженно стукнулись боками во славу свержения французского абсолютизма, и их содержимое полилось в луженые глотки под одобрительный гомон и патефонное скрипение контрабандного шеллакового Петра Лещенко:

В баре я увидел тебя,

Ты танцевала фокстрот.

Всё в тебе меня пленяло,

Ты красотой блистала…

Пригубил на четверть за подвиг французских революционеров и скромно примостившийся с краю стола Барон. После чего, отставив стакан, обвел взглядом гуляющую компанию и внутренне поморщился, преодолевая припадок острого презрения ко всему, что суетилось и гомонило вокруг.

На самом деле Барону дико не хотелось, трясясь электричкой, а затем добрых полчаса пешкодралом тащиться на вечерний, переходящий в ночной свальный грех, банкет. Нуда языкастый подельник уговорил. Этот и мертвого уговорит. Опять же – ночевать в съемной однушке на Автовской, превратившейся в камеру временного хранения взятого у обувного директора товара, было не с руки. Мало ли что? Или – кто? Вроде и сработали чисто, но супротив роковых случайностей и Госстрах не сдюжит.

…Кто ты? Кто ты?

Милая моя,

Я тебя чужую

Так люблю и ревную…—

продолжал скрипеть и паясничать Лещенко.

– А все-таки, Хрящ, колись: с каких подвигов такой богатый банкет упромыслил?

Неделикатный, во всех смыслах не по понятиям вопрос прозвучал из щербатых уст Вавилы – неприятного вида мужичонки неопределенного возраста, которого Барон видел третий раз в жизни. И, кажется, все три раза – здесь, на Райкиной даче.

– А ты чё, до сих пор не в курсе? – охотно отозвался Хрящ.

– Нет. Расскажи?

– Ну ты даешь, Вавила! Да ведь мы с Бароном сегодня утром на Невском тележку с эскимо угнали. Полную.

Хрящ, а за ним остальные заржали, а купившийся на дешевую разводку Вавила набычился и захрустел соленым огурцом. Словно зажевывая обидное.

Барон же, реагируя на экспромт Хряща с эскимо, лишь невольно усмехнулся, припомнив, что персонально его первый воровской опыт был связан именно с кражей мороженого. И хотя та, еще совсем детская, попытка закончилась неудачей, тем не менее, отчего-то осталась заметной зарубкой на стволе его самых ярких жизненных воспоминаний…

Ленинград, октябрь 1940 года

Глубокая осень. Пара недель до вожделенных каникул.

Сбежавшие с последнего урока пятиклассники Юрка, Петька Постников, Санька Зарубин и Давидка Айвазян весело топают по проспекту 25-го Октября[3], возвращаясь из кино, где они смотрели «Дубровского» с Борисом Ливановым в главной роли.

Стоящую на боевом посту на перекрестке с проспектом Володарского[4] погодно-невостребованную мороженщицу в накинутом на фуфайку белом халате приятели приметили издалека. На этой точке тетка работала третий месяц, и вся их дружная компания ее прекрасно знала. Так же, как, наверное, и она успела запомнить малолеток, частенько покупавших у нее обалденные сахарные трубочки.

– Давидка, дай десять копеек до завтра! – попросил Постников.

– Не дам. Нету.

– Дай, не жлобись! А то я сегодня всё на сайки потратил. От которых, между прочим, ты два раза откусывал.

– У меня правда нету. У самого только семь копеек.

– Санька, у тебя?

– У меня есть. Только я тебе не дам.

– Почему?

– Потому что ты потом фиг отдашь.

– Отдам! Вот честное разбойничье! – бухнул кулаком в грудь Петька, все еще пребывающий под впечатлением лихих подвигов пушкинского героя.

– Вот как раз разбойники, они никогда ничего и не отдают.

– Много ты понимаешь в разбойниках!

– Да уж побольше твоего.

– У меня есть, – предложил свои услуги по кредитованию отзывчивый Юрка.

– Не-а, у тебя не возьму. Я тебе и так двадцать копеек должен.

– Ну и что? Будешь должен тридцать.

– Не надо. Пацаны, у меня есть классный план!

– Какой?

– Разбойники никогда ничего не отдают. Потому что они сами всегда все забирают. Бесплатно.

– И чего?

– Сейчас у тетки попросим четыре трубочки, и я буду как бы доставать деньги. А когда она трубочки выложит – хватаем и бежим.

– Ага, а она за нами погонится и так треснет, что мало не покажется. Вон какая толстая. Значит, и дерется больно, – усомнился в скороспелом плане Давидка.

– Не погонится. Что она, дура, тележку без присмотра оставлять? Да если и побежит – фиг догонит. Сам же говоришь – толстая. Ну чего, разбойники, грабанем? – От предвкушения наживы узкие хитрованские глазки Постникова заблестели. – Санек, ты как?

– Грабанем! – согласился покладистый Зарубин.

– А ты, Давидка?

– Ну, если все будут, то и я.

– Юрка, а ты чего молчишь? Ты с нами?

– Да я… Не знаю… – замялся тот. – А зачем? У меня же есть деньги?

– Ты чё, до сих пор не понял? Так же интересней! А за деньги любой дурак может.

Юрка отчаянно задумался, но, как ни старался, не смог достойно возразить на такой железный аргумент. Между тем до тетки с тележкой оставалось пройти всего с десяток шагов.

– Ша, делаем как я сказал! – перешел на шепот Постников.

Он первым подошел к скучающей работнице уличной торговли и небрежным тоном миллионера объявил:

– Четыре сахарных трубочки… Я угощаю!

Пацаны обступили тележку и стали напряженно наблюдать за тем, как теткина рука поочередно достает вожделенные объекты предстоящего преступного посягательства.

– Руки в гору! Это ограбление! – неожиданно рявкнул Петька и, схватив ближайшую к себе трубочку, бросился к пешеходному переходу. Благо там как раз горел зеленый свет.

– Ур-рааа! – на редкость слаженно, хотя заранее и не сговариваясь, завопили Айвазян с Зарубиным.

В следующую секунду они на всех парах неслись следом за «атаманом Постниковым», сжимая в кулаках трофейное мороженое.

Впавшая в замешательство тетка довольно быстро очухалась и, проявив недюжинную прыть, пустилась в погоню. Вот он, наглядный пример того, что любое преступление требует тщательной подготовки: вопреки прогнозам «разбойников», торговка, мало того что оставила тележку, так еще и оказалась, невзирая на комплекцию, весьма неплохим спринтером.

И кто знает, чем бы закончились эти бешеные скачки, кабы на переходе не загорелся спасительный красный, и стартовавший трамвай не отсек мороженщицу от улепетывающих пацанов. Сообразив, что при такой форе малолеток не догнать, она сердито побрела обратно и с удивлением обнаружила возле тележки остолбеневшего четвертого подельника.

– Та-ак! – грозно прорычала торговка, уперши пухлые руки в еще более пухлые «боки». – А ты почему не убежал? С остальными воришками?

– Они не воришки, тетя, – шмыгнул носом Юрка. – Они… они просто пошутили.

– Хороши шуточки! Я вот сейчас милицию вызову и заявление напишу. О краже в особо крупном размере. Вот тогда и поглядим: кто над кем смеяться будет!

– Не надо милицию. Вот… – Юрка вытащил из кармана мелочь и дрожащей рукой ссыпал на блюдечко: – Это за всех… До свидания.

– Стоять!

Несостоявшийся разбойник испуганно втянул голову в плечи.

– Сдачу забери! Мне от воришек лишнего не надо!

Сгорая от стыда, паренек сгреб сдачу и понуро поплелся к переходу.

– А ну вернись! Трубочку возьми! Давай-давай. Раз уж уплочено…

Ночью, снова и снова переживая эпизоды ограбления, Юрка долго не мог уснуть. В детской голове его роились не по годам взрослые вопросы: «…Почему я это сделал? Посчитал, что пацаны совершили ошибку и ее надо исправить? Или всего-навсего испугался? Но чего? Понятно ведь, что никакую милицию тетка вызывать бы не стала. Не убыло бы от нее, с четырех мороженых. А если так… Чего в моем поступке было больше: нормальной пионерской и папа-маминой правильности? Или все-таки страха перед возможным наказанием?.. Яне смог, потому что струсил? Или потому что не захотел? МОГУ ЛИ Я И В САМОМ ДЕЛЕ УКРАСТЬ МОРОЖЕНОЕ? Или способен только на то, чтобы расплатиться за тех, кто убежал?»

О как! При всей, казалось бы, мелочности повода, вопросы, тем не менее, ставились вполне сопоставимые с гамлетовским «to be, or not to be». Ничуть не меньше…

* * *

– … Ты чего такой смурной сегодня? – прозвучало за спиной игривое.

Барон поворотился и почти уткнулся в рвущийся на свободу из условных приличий платья роскошный бюст Любы. Бабы во всех отношениях столь же интересной, сколь строптивой. На протяжении всего вечера Люба метала в его сторону пытливые, зазывалистые взгляды, что, в общем-то, неудивительно: Барон был мужчиной видным. Да и манЭры, в отличие от прочих здесь присутствующих, какие-никакие присутствовали.

– Я? Смурной?

– Ага. Как ни посмотрю: пьешь мало, ешь – еще меньше.

– Аппетита нет.

– Молодой, здоровый, а аппетиту нет? – Люба слегка изогнулась в пояснице и, коснувшись припухлыми губами профессиональной минетчицы баронова уха, заговорщицки зашептала: – Пойдем наверх? Я тебе и аппетит, и еще кой-чего подыму, а?

– Так рановато вроде. Подымать?

– Окстись, ночь на дворе! Просто она все еще немножечко белая, ночь-то. Потому и незаметная. И вообще – в этих делах только поздновато бывает. Но рановато – никогда.

– Мудрая ты женщина, Люба.

– На том стоим, хотя другим кормимся. Ну и?

– Не части. Может, потом, позже?

– Дело твое. Я два раза навязываться не стану, – оскорбившись, потемнела глазами Люба. Фыркнув «ночи стоят белые, мужики не смелые», покачивая кормой, она направилась к патефону с намерением сменить зануду Лещенко на нечто более экспрессивное.

В свою очередь Барон, подхватив недопитый стакан, поднялся и, стараясь не привлекать внимания, вышагнул – сперва в темные сени, а оттуда на летнюю, некогда застекленную, а ныне открытую всем ветрам веранду…

Плотно затворенная входная дверь надежно погасила фоновый гул пьяного разгуляева, а на смену табачному угару явился горьковато-сладкий аромат печного дымка. Среагировавший на движение Матрос, высунувшись из будки, бросил недовольный взгляд на потревожившего его сон человека. Хотел было сбрехать для порядку, но передумал, заленившись, и задним ходом сдал обратно.

Барон вдохнул бодрящего ветерку, поставил стакан на перильце, не без опаски присел на обнаруженный колченогий табурет и достал из кармана давешнюю газетную страницу Развернул, вгляделся в плохого качества печати портрет, размещенный под неприлично длинным заголовком «Новая встреча со старым большевиком. Политиздат выпускает дополненное издание книги С. К. Гиля „Шесть лет с Лениным“». С портрета смотрело умное, немного угрюмое, изборожденное морщинами худое лицо. Лицо человека, который в жизни повидал столько, что давно отвык чему-либо удивляться, а потому глядящего на мир снисходительно, отчасти по-барски.

В очередной раз пробежав невеликую заметку глазами, Барон отложил смятый листок, допил теплую водку, достал папиросу и задымил в ночь. В части белизны которой Люба малость погорячилась: на провисшем, резко почерневшем небе сейчас отчетливо угадывались очертания медвежьего ковша. Притом что звезды об эту пору и в этих широтах обычно проходили по разряду дефицитного товара…

Ленинград, апрель 1941 года

Последняя мирная весна запаздывала: минус четыре градуса в день рождения Ленина – это, извините, ни в какие ворота. Впрочем, пацанов с улицы Рубинштейна природными катаклизмами не напугаешь. Опять же, игра в войнушку – она не для слабаков.

Аккурат в тот момент, когда Юрка и Санька забрасывали комками грязно-снежных гранат временно переоборудованную во вражеский штаб горку, во двор с шиком вкатил лакированный ЗИС-101 с тремя завораживающими хромированными дудочками справа от капота.

– Юрка, зырь! Вроде в ваш подъезд?

– Ага, – напрягшись, подтвердил взлохмаченный, без шапки и в расстегнутом на все пуговицы пальто двенадцатилетний паренек.

Несколькими секундами спустя он во всю прыть несся навстречу выбравшемуся из машины худощавому седовласому мужчине в полувоенном френче и в заправленных в высокие сапоги галифе.

– Деда Степа-аа-ан!

– Узна-ал, узнал старика… – демонстрируя прокуренные желтые зубы, расплылся в улыбке Гиль и, крепко стиснув паренька за плечи, окинул его внимательным изучающим взглядом. – А вырос-то как! Еще не мужик, конечно, но уже мужичок, факт. Знакомься, это дядя Володя.

Только теперь Юрий увидел, что крестный матери прикатил не один. Со стороны задней двери вылез человек в длинном черном кожаном пальто-реглане. Был он много младше Гиля, да и явно помоложе Юркиного отца, но кому это сейчас было интересно? Вот настоящее летчицкое пальто со стягивающимися на запястьях рукавами и специальными застежками, с помощью которых полы можно обернуть вокруг ног и застегнуть как штанины, – это да! Вещь!

– Привет! – весело произнес обладатель «вещи», протягивая крепкую ладонь.

– Здрасьте.

– Как там? Ждут? – Степан Казимирович поднял глаза на балкончик Алексеевых.

– А то! Бабушка в шесть утра встала, пироги готовить.

– Пироги? Неужто с капустой?

– И с капустой, и с вареньем.

– Да, Володя, нам сегодня вдвойне подфартило. Потому как пироги по-кашубски – это, я тебе скажу, наслаждение: еще не райское, но уже и не райкомовское, факт. Юрий, ты как – с нами или еще погуляешь?

– Лучше еще. А то придешь, а там заставят с девчонками сидеть. С Олькой и Лелькой.

– Так там и семейство Самариных заявилось?

– Ага. Бабушка говорит: у дяди Жени – как на чужую гулянку, так «приходим загодя», а как на свою – так «приходите завтра».

Гиль расхохотался – весело, заливисто.

– Вот прямо так и говорит? Да, Ядвига Станиславовна умеет припечатать. Ладно, тогда гуляй. Ах да, совсем забыт. Володя, где там у нас?..

Спутник Гиля забрал с заднего сиденья роскошного авто пузатый портфель и несколько разновеликих, перетянутых шпагатом свертков. Один из них он протянул Степану Казимировичу а тот торжественно переадресовал пареньку:

– На вот, подарочек тебе.

Не желая заморачиваться с узлами, Юрка нетерпеливо разорвал бумагу, сунул руку и…

УХ ТЫ! Да и шут-то с ним, с кожаным пальто. Ведь внутри свертка оказался…

Нет, не может быть?!

– Он… он что… настоящий? – дрожащим голосом уточнил Юрка, вытаскивая в нескольких местах потертый, обалденно пахнущий кожей танкистский шлем.

– Разумеется. Знакомые ребята в Осоавиахиме выделили, специально для тебя.

От волнения забыв поблагодарить, счастливый обладатель «настоящего» нахлобучил оный на голову и бросился к издалека наблюдавшим за сценой встречи ребятам.

– Юра, подожди! – притормозил его дядя Володя, открывая портфель. – Подставляй ладошки. Только, чур, на всех! – предупредил он, ссыпая в мальчишескую горсть кучку конфет «Старт».

– Конечно на всех! – даже оскорбился Юрка. – У нас во дворе никто, кроме Петьки Постникова из восемнадцатой квартиры, не сундучит.

И с воплем: «Пацаны, смотрите, что у меня есть!» – он рванул к собратьям по оружию…

… То был воистину его звездный час.

Побросав военные дела, мальчишки завороженно глазели на шлем, даже не решаясь попросить подержать. За «поносить» речи и вовсе не шло, так как все присутствующие прекрасно понимали истинную ценность и статусность подарка. Что несомненно проходил по разряду «это не нужно всем – это нужно одному».

Но Юрий был счастлив, а потому великодушен. Разумеется, почетного права первым примерить шлем удостоился дружок-закадыка Санька. Остальным, соблюдая принцип справедливости, было велено выстроиться в порядке живой очереди. Так что вышедший во двор пять минут спустя уличенный в сундучности Постников оказался немало удивлен, узрев в центре двора странную, непонятную движуху.

– …Здорово. Чего тут у вас?

– Петька, гляди, какую Юрке вещь подарили! Шлем танкистский, настоящий!

– Да? Ну-ка, дайте позырить.

Опоздавший к празднику попытался нахально стянуть шлем с головы очередника, но тут же получил по рукам:

– Не лапай! Хочешь посмотреть – становись, как все, в очередь.

– Щас, разбежался! Не больно-то и хотелось. Подумаешь, шлем. Тем более старый он какой-то, потрепанный.

Юрий нашелся практически мгновенно:

– Потому что настоящий! Прямо из боя.

– Ага, врать-то. Откуда он у тебя?

– Дед Степан подарил.

– Что еще за дед?

– Из Москвы. Вернее, сейчас из санатория, из Крыма возвращается. А по дороге к нам заехал. Дед Степан – он самого Ленина возил! Целых шесть лет, пока тот не умер.

– Ага, врать-то, Ленина. Еще скажи – Сталина!

– Ничего я не вру. У нас дома даже журнал есть, там статья про него, с портретом. И все-все написано: и как возил, и как от покушения спасал.

– Брехня, – презрительно протянул Постников и для придания весомости своему умозаключению сплюнул.

– Ничего и не брехня! – вступился за приятеля Санька. – Мне Юрка этот журнал показывал. Деда Степан Казимирович зовут, а фамилия евоная – Гиль.

В поисках дополнительных аргументов Петька повертел головой и углядел на земле фантик от «Старта».

– А кто это тут конфеты жрал?

– Все жрали. Юрке, кроме шлема, еще и конфет отсыпали! А тебе – фиг. Надо было раньше выходить.

Вот тут-то нужный аргумент и сыскался:

– Нужны мне ваши конфеты! Пусть их девчонки хавают. А у меня – вон чего есть! – Озираясь по сторонам, Петька воровато сунул руку в карман и засветил начатую пачку папирос «Пушка». – Видали? Кто со мной на чердак покурить?

* * *

По случаю особой торжественности момента обед накрыли в гостиной, размеры и остатки интерьерной роскоши которой свидетельствовали, что принимающая сторона происходит из средней руки «бывших».

Пока не подали горячее, посаженный на почетное место во главе стола Степан Казимирович спешил докончить рассказ об истории своего знакомства с введенным в дом крестницы гостем…

– …Знаете, случается порой так, что совершенно чужие, незнакомые люди вдруг сходятся сразу, с первого слова? Большая то, разумеется, редкость, но инда случается. Так вот, каюсь, сей молодой человек очаровал меня сразу. Аки ту институтку гвардейский поручик.

– Любовь с первого взгляда?

– Ну можно и так сказать, Ленушка.

– Интересно-интересно. И чем же это? Очаровал?

– В первую очередь – умом. Умом и скромностью.

– Степа-ан Казимирович! Перестаньте! – зарделся от столь лестной оценки Кудрявцев.

– Во-от, господа хорошие, они же товарищи! Результат, что называется, на лице: еще, конечно, не маков цвет, но уже и не заурядный румянец, факт. Так о чем бишь я?

– Об очарованности, – подсказала крестница.

– Совершенно верно. Сдружились мы с Володей в первый же вечер и на оставшиеся две недели сделались собратьями не только по разуму, но и по санаторной палате. Равно как по медицинским, включая клистир, процедурам.

– Ф-фи, Степан! – поморщилась супруга покойного профессора Кашубского. Она же – ответственная квартиросъемщица и бабушка Юры.

– Прошу прощения, милейшая Ядвига Станиславовна, но я привык называть вещи своими именами. К тому же… помните, у Гашека? «Даже если бы здесь лежал твой отец или родной брат, поставь ему клистир. На этих клистирах держится Австрия».

– И где теперь та Австрия? – ухмыльнулся Самарин. – Нетути. Гитлер сожрал. Вместе с клизмой.

– Терпеть не могу эту книгу. Сплошь солдафонщина и мужланство.

– Я тоже не понимаю, почему ее все так нахваливают? – поддержала мать Елена.

– Иной реакции я и не ожидал, потому как ни разу не встречал женщины, которой понравился бы Швейк. Это сугубо мужское чтиво. А тебе, Володя, как? Надеюсь, читал?

– Разумеется, – подтвердил Кудрявцев и, желая сделать приятное сидящей напротив Елене, подыграл: – Признаться, мне тоже… не очень.

– Ура! – воскликнула та и задорно показала крестному кончик языка. – Нашего полку прибыло!

Нынешним вечером Елена вела себя непривычно раскованно. Что не ускользнуло от зоркого глаза Ядвиги Станиславовны, прозорливо распознавшей причину подобного оживления: похоже, оно было вызвано появлением в доме новичка, легко и непринужденно вписавшегося в их устоявшуюся невеликую компанию. Опять же и сам Кудрявцев, неприлично часто по меркам хозяйки дома, воспитанной в суровой аскезе Смольного института, бросал в сторону ее дочери совсем не дежурной вежливости взгляды.

– Включение товарища Кудрявцева в состав женского полка комплимент, мягко говоря, сомнительный. Ну да, в таком разе вы точно споетесь. Товарищи искусствоведки! Крестница! Люся! Открою страшную тайну: сей товарищ два месяца как перевелся из Мурманска в Ленинград, но до сих пор не был в Русском музее!

Самарина картинно всплеснула руками:

– Как?! Не может быть?! Да это просто преступление! Правда, подруга?

– А в Эрмитаже? – уточнила Елена.

– К сожалению, тоже. Сразу после перевода куча работы навалилась. Опять же – еще мало с кем успел познакомиться из ленинградцев. А одному скучно по музеям ходить.

– В музее не бывает скучно! – менторски произнесла Самарина. – Тем более в таких, как Эрмитаж и наш Русский. Кстати, как вы вообще относитесь к живописи?

– Так что ж? Нормально отношусь.

– Это не ответ.

– Мне с природой картины нравятся. Пейзажи. Вот, например, – не заморачиваясь насчет манер, Кудрявцев ткнул пальцем в сторону висевшей над гостевым диванчиком акварели. – Очень красивая.

– Браво! – захлопала в ладоши Самарина. – А вы, Володя, оказывается, способны на тонкие комплименты.

– Как это?

– А так, что это работа нашей Леночки.

– Да вы что? Правда? – Теперь Кудрявцев куда как с большим интересом уставился на картину.

– Между прочим, и в самом деле оригинальное решение. Согласитесь, Володя, что акварель и море словно бы созданы друг для друга – вода для воды?

– Ага, здорово! Вот честное слово, здорово!

– Перестаньте, – смутилась Елена. – Нашли оригинальное решение. Всего лишь детский лепет, и ничего более.

– Ничего и не детский! – запротестовал Кудрявцев. – Да ей, акварели этой, в вашем музее самое место!

– На помойке ей место. И там бы она и очутилась, кабы в свое время чем-то, уж не знаю чем, не приглянулась отцу.

– Леночка у нас – уж такая скромница! Ну да решено! С этого дня, Володя, мы берем над вами культурное шефство. И не вздумайте увильнуть!

– Напротив, буду только рад. Обязуюсь стать самым послушным в СССР подшефным.

– Считай – попал! – прыснул Самарин. – Теперь наши бабы…

– Евгений!

– Пардон, Ядвига Станиславовна! Я хотел сказать: теперь наши женщины с тебя, Володька, не слезут. Гарантирую: месяца не пройдет, как взвоешь от всех этих Рубенсов, Рублёвых, Врубелей и прочего номинала живописЬцев. Правда, Сева?

Самарин панибратски хлопнул соседа по плечу, и тот неопределенно пожал плечами: – Хм…

Отец Юры, инженер-путеец Всеволод Владимирович Алексеев, был человеком угрюмым и малоразговорчивым. А если и удавалось втянуть его в спор или подбить на подобие откровенности, говорил медленно, слова подбирал осторожно, будто тут же, на ходу, додумывая. По этой причине речь его неподготовленному собеседнику представлялась вычурной, тяжелой.

Те немногие оставшиеся, что знали Всеволода в юности, в ту пору, когда он был студентом – первым на курсе, умницей, весельчаком, балагуром и любимчиком профессора Кашубского, – неизменно отмечали полную противоположность Севки тогдашнего Алексееву нынешнему Таковая смена внутренних полюсов произошла в нем осенью 1914 года, когда девятнадцатилетний Всеволод, несмотря на имевшуюся бронь, добровольцем ушел на фронт. С которого вернулся в самом начале революционного 1917-го с двумя Георгиями на груди, ставшими ничтожной компенсацией за оставленную на полях сражений левую руку.

Происходивший из сословия разночинно-технической интеллигенции Алексеев октябрьские события ни сердцем, ни разумом не принял. Но и не пошел против них. Двигаясь в одном раз и навсегда установленном для себя направлении, сверяя свой путь исключительно с такими понятиями, как Долг и Убеждение, за минувшие с той поры двадцать с хвостиком лет советской власти Всеволод постепенно лишь привыкал к ней. Вплоть до того, что с определенного момента готов был признавать и некоторые ее, новой власти, достоинства.

И все же ключевое слово в данном случае – «некоторые». Хотя о таковом персональном отношении Алексеева к происходящему, по понятным причинам, не знал никто. А если и догадывались, то лишь самые близкие и проверенные люди. Такие, к примеру, как Степан Казимирович. У того, несмотря на многолетнюю профессиональную близость к сильным мира сего, имелись свои вопросы и претензии к нынешней генеральной линии партии. Часть из них, поддавшись неясного происхождения порыву, Гиль опрометчиво зафиксировал на бумаге. О чем вскорости ему придется очень горько и очень не единожды пожалеть…

– …То есть вы прямиком из Мурманска в Ленинград приехали? – уточнила Ядвига Станиславовна, в очередной раз с неудовольствием перехватив взгляд Кудрявцева, направленный на ее дочь.

– Так точно. Переведен из Северного управления гражданского воздушного флота.

– Вы летчик, Володя? – мечтательно расцвела Елена.

– Увы. В свое время не прошел медкомиссию. Так что я всего лишь скромный авиационный чиновник.

– Между прочим, этот скромный чиновник переведен на вышестоящую должность. Так что, хотя еще не нарком, конечно, но уже и не механик с накидным ключом, факт.

– Ай, бросьте, Степан Казимирович. Куда мне до наркома?

– Ничего-ничего, – снисходительно встрял Самарин. – Не боги горшки поджигают.

– Евгений! «Об-»! А не «под-»!

– Чего? Я не понял, Ядвига Станиславовна?

– И что ж это вас, Владимир, всего через три месяца так вот сразу в Ялту отпустили? – Игнорируя Самарина, хозяйка дома продолжала допрос.

– Не отпустили – силком заставили. Еще в Мурмане врачи в легких какую-то ерунду застарелую выискали. Вот и приказали ехать на юга, подзалататься.

– Мама! Ну ты уж совсем запытала человека!

– Да ничего страшного, – деликатно заступился Кудрявцев.

– И как оно там, Володька, в Мурманске? Небось никакой цивилизации и скука смертная?

– Ничего подобного! За последние пять-семь лет наш Мурманск преобразился буквально на глазах. Теперь ни за что не поверишь, что всего четверть века назад это был город с провинциальной судьбой, населенный преимущественно сбродом: дезертирами, уголовниками и всех мастей спекулянтами. Здесь я, разумеется, не беру в расчет моряков – это у нас всегда была особая каста, элитная.

– А давайте еще шампанского откроем? – звонко предложила Елена, задорно тряхнув челкой. – Сто лет его не пила. Есть за столом мужчины?

– Найдутся! – с готовностью отозвался Володя.

– Нет уж, пусть эту шипучку дамы пьют, – запротестовал Самарин, хватаясь за графинчик и фамильярно подмигивая Гилю. – А мы, по-нашему, по-рабоче-крестьянски, водочки дернем. Верно, Степан Казимирович?

– А что, складские кладовщики ныне тоже по рабоче-крестьянскому званию числятся?

– Ох и язва вы, прошу прощения за образное выражение, Ядвига Станиславовна.

В этот момент из детской в гостиную выбежала Лёля Самарина и капризно заявила:

– Мама, мне скучно.

– Так поиграйте во что-нибудь с Олечкой.

– Мы уже во всё поиграли. А теперь она рисует, а мне скучно.

– Так и ты садись рядышком и порисуй.

– Не хочу-уу. Олька красиво умеет рисовать, а я так не могу. И мне обидно.

– Сейчас я Юру домой позову, – поднялась из-за стола Елена. – Он вам книжку почитает…

* * *

Пацанвы во дворе заметно поубавилось – запретный плод Петькиных папирос оказался заманчиво-сладок. А так как в войнушку куцым личным составом не поиграешь, мечи временно перековали на мяч. Который после коварного дальнего удара Юрки поразил импровизированные ворота и, прокатившись метров двадцать, угодил точнехонько под ноги пересекающему двор участковому Антонову.

– Привет честной компании! Она же вверенный мне контингент, – поприветствовал тот мальчишек, возвращая мяч в поле.

– Здрасте, дядя Костя.

– Как делишки?

– Порядок в танковых войсках! – ритуально отозвался за всех Санька, отдавая честь.

– Да я уж вижу. Откуда такое богатство?

– Это Юрке дед Степан привез.

– Никак Казимирыч приехал?

– Ага, – подтвердил Алексеев-младший. – Заходите, дядя Костя, он радый будет.

– Я бы с удовольствием, но – служба. Ладно, народ, продолжайте культурно отдыхать. Только с мячом поаккуратнее.

– Само собой.

– Само собой, говоришь? А кто на прошлой неделе Синицыным стекло высадил?

– А это не мы.

– А коли не вы, тогда кто?

– Мы своих не закладываем.

– «Закладываем», – ворчливо передразнил участковый. – Вы мне эти блатные словечки прекратите. Тоже мне, Мустафа и компания.

Едва участковый удалился, как с балкона раздалось раскатистое и ой-как-некстатишное:

– Юра! Домой!

– Мам! Можно еще полчасика?

– Нет. Нужно посидеть с девочками.

– Тьфу. Опять Лёлька всё испортила, – Юрка сердито отпасовал мяч ребятам, подошел к Саньке и стянул с его головы шлем. – Мяч занеси, когда доиграете.

– Ладно. Завтра выйдешь?

– Ага.

– А можешь еще раз шлем вынести?

– Конечно, – обнадежил приятель и поплелся к подъезду.

– Юрка!

– Чего?

– А нисколечко он и не потрепанный. Шлем. Это Петька из зависти сказал.

– Я знаю…

* * *

– …А ведь еще в апреле двадцать второго года, когда генеральным секретарем избрали Сталина, на чем, заметьте, яростнее прочих настаивал нынешний враг народа Зиновьев, Ильич решительно возражал против подобного назначения!

Пока женщины в гостиной готовили финальную чайную церемонию, мужская половина переместилась на кухню – покурить.

– Не может быть? – не поверил Кудрявцев.

– А вот тебе и не может! Знаете, что он по этому поводу сказал? «Не советую. Этот повар будет готовить только острые блюда». Каково? Вот с тех пор только и делаем, что расхлебываем. Кашу. С перцем.

На кухне повисла немая пауза.

Оно и понятно: подобная фраза, пускай даже из уст старого ленинца, запросто тянула на срок. И отнюдь не маленький.

Вусмерть перепугавшийся Самарин нервно загасил окурок и поспешил вернуть разговор на исходные рельсы:

– Так вы, мужики, считаете, войны с Германией не избежать?

– Боюсь, что нет, – вздохнул Всеволод.

– Разумеется, войны с немцами не миновать, – согласился с ним Гиль. – Вот только мы к ней пока не готовы. Впрочем, вспоминая многовековую историю, приходится признать, что для матушки-России это абсолютно привычное состояние.

– Да бросьте, мужики! «Мы войны не хотим, но себя защитим».

– Само собой, защитим. Только в части «малой кровью» советую не обольщаться[5]. Вон твоя Лёлька потащила Юрика читать им про Мальчиша-Кибальчиша.

– А при чем здесь?..

– А при том, что Аркашка Гайдар, возможно сам того не ведая, выдал наш главный стратегический секрет. Закамуфлировав оный под более доступную детскому воображению «военную тайну».

– И что за секрет?

– А секрет заключается в том, что вечно у нас беда приходит «откуда не ждали». И пока не «засверкали огненные взрывы», пока Красная армия очухивается, готовясь перейти в наступление, всякий раз немало будет положено таких вот необученных «мальчишей». Именно они, что тот Ганс Бинкер, своими телами станут затыкать дыры в очередной прохудившейся плотине.

– Что за Ганс? Небось фашист?

– Ты, Евгений батькович, вообще, как, книжки в детстве читал?

– Конечно.

– А «Серебряные коньки»?

– Да я как-то больше по Нату Пинкертону ударял.

– Оно и видно. А возвращаясь к тому, с чего начали, сиречь к войне и готовности к ней, дай бог, чтобы у нас в запасе имелся хотя бы годик. А лучше два. Иначе – швах.

– Почему это швах? – снова возмутился, и снова абсолютно искренне Самарин. – Мы еще покажем Гитлеру, где раки зимуют. Я давеча читал в «Правде» доклад товарища…

– Угу, – хмуро перебил его Гиль. – Одному тут о прошлом годе уже попробовали. Показать. Хотели-то раков, а показали – сраку.

Заглянувшая на кухню на последней фразе Елена, реагируя на «сраку», неодобрительно покачала головой, однако замечания делать не стала. Молча сгрузила на поднос чашки и, восстанавливая мужской тет-а-тет, поспешила ретироваться. От греха.

– Вы это о чем сейчас, Степан Казимирыч?

– Это я сейчас о ком. О Маннергейме. К слову, довелось мне однажды видеть сего господина – вот буквально как вас.

– Да вы что? – поразился Володя. – Как? При каких обстоятельствах?

– Было это в тысяча девятьсот… если память не изменяет… двенадцатом году. Я в ту пору в императорском гараже шофером служил. И Маннергейм аккурат в мою смену в Зимний приезжал. Удостоился аудиенции у великого князя Николая Николаевича за успешное проведение летних маневров под Ивангородом. Полк Густава был единственным, не получившим тогда ни единого штрафного очка.

– А мы с частями Маннергейма в марте пятнадцатого разминулись, – негромко заговорил «молчальник» Всеволод. – Наша 37-я пехотная тогда в Залещики вступила.

– Это где ж такие?

– Северная Буковина, под Черновцами. А Маннергейм со своими кавалеристами накануне как раз оттуда на форсирование Днестра выдвинулся. В этих самых, будь они неладны, Залещиках меня в первый раз и ранило.

– Это тогда тебя? – Степан Казимирович хмуро покосился на пустой левый рукав Алексеева.

– Нет. Руку мне отшрапнелили в самом конце 1916-го. Буквально за неделю до Рождества. Словил подарочек.

На кухне снова подвисла тишина. На сей раз уважительная.

– Удивительно фартовый мужик этот Карл Густав Эмиль, – невесело продолжил Всеволод. – Я слышал про целых четыре случая, когда Маннергейм выходил из землянки, и в нее тут же попадал снаряд. Так погиб его первый адъютант в Русско-японскую и еще трое – в империалистическую.

– Значит, теперь пять, – поправил Володя. Все это время он почтительно помалкивал, хотя ему и не терпелось вставить словечко, дабы обозначить свое участие в разговоре. – Про схожий случай я слышал уже в период нашей финской кампании.

– Вы, мужики, еще царя Гороха вспомните! – фыркнул белобилетник Самарин. – Нынче, слава богу, не те времена. У нас сейчас и вооружение самое передовое, и армия не чета царской. В конце концов, кто кому навалял? Кто в итоге хвост поджал и мира запросил? Ваш хваленый Маннергейм!

– Да, наваляли. Но какой ценой? Ты вон спытай у Володи, он тебе как непосредственный участник расскажет. Володь, поведай ему за ту историю.

– Какую?

– Помнишь, ты мне в санатории рассказывал? Про минную войну и бутылки зажигательные?

– Может, не стоит?

– Стоит-стоит. А то привыкли, понимаешь, жить по принципу: знать ничего не желаю – моя хата с краю, – Степан Казимирович завелся не на шутку– В итоге: одни вон руки теряют, воюя непонятно за что. А другие, которые ура-навалялыцики, доклады в «Правде» изучают.

– Вы, конечно, извините, Степан Казимирович, но… это что за намеки такие?

– Они самые и есть, намеки. А тебе, Евгений батькович, желательно открытым текстом? Так я готов. Сам знаешь, за мной не заржавеет.

Неизвестно, чем в итоге мог обернуться этот принципиальнейший спор, кабы не Елена. Болезненно реагируя на повышенные тона, она снова заглянула в кухню:

– Что за шум, а драки нет?

– Во-от! Золотые слова, Ленушка! Есть такая персидская пословица, я ее от товарища, который нам ныне совсем не товарищ, Троцкого слышал: «Когда дерутся два дракона, гибнут мирные зверьки», – Гиль вызывающе, в упор, уставился на Самарина. – Ничего не напоминает?

– Как дети малые – на минуту одних оставить нельзя, – решительно взялась гасить страсти Елена. – Пойдемте уже чай пить, спорщики… Сева, ты принял лекарство? – Муж виновато пожал плечами. – Так я и знала. Выпей немедленно! Хотя… Теперь уж, после водки, все равно не в коня корм…

* * *

– …А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей реки. И поставили над могилой большой красный флаг. Плывут пароходы – привет Мальчишу! Пролетают летчики – привет Мальчишу! Пробегают паровозы – привет Мальчишу! А пройдут пионеры…

– …салют Мальчишу! – всхлипывая, докончила за брата Ольга.

– Всё, конец, – выдохнул Юрий, с облегчением закрывая книгу.

– А теперь что-нибудь веселое почитай, – не терпящим возражений тоном потребовала Лёля. – А то я совсем-совсем расстроюсь.

– Не буду. Я устал.

– А я твоей маме пожалуюсь. Что ты нам мало почитал.

– Ну и жалуйся. Подумаешь, напугала.

– Юра, а поиграй тогда на пианине? – предложила компромиссный вариант сестра. – Про овечку.

– Опять овечку? Надоело.

– Ну пожалуйста-препожалуйста. Умоляю!

И так уморительно-смешно произнесла она это свое «умоляю», что Юрий сразу смягчился:

– Ладно. Только один раз.

Он подошел к фамильному «Беккеру», чьих клавиш некогда касались пальцы самого Гартевельда[6], поднял крышку и принялся одним пальцем выстукивать незатейливую мелодию, негромко напевая:

Протекала речка, через речку мост…

На мосту овечка, у овечки хвост,—

привычно перехватила эстафету Ольга.

Не было бы речки, не было б моста…

Не было б овечки, не было б хвоста…

А на большом письменном столе, за которым некогда трудился профессор Кашубский, а ныне не слишком успешно грыз гранит науки его внук, лежал, подсыхая акварелью, портрет смешного человечка в сапогах и в галифе, напоминающих скорее казацкие шаровары.

Дабы ни у кого не оставалось сомнений в части персонификации персонажа, в правом верхнем углу была выведена размашистая корявая надпись: «Деду Гилю все мы любилю»…

* * *

Бухнув входной дверью, запредельно хмельной Хрящ вывалился на веранду, выдергивая Барона из воспоминаний:

– О! Тебя там все обыскались, а ты, оказывается, и не терялся.

– Все – это кто? – возвращаясь в реальность, досадливо скривился Барон.

– Я, Любка.

– Положим, это еще далеко не все?

– Эта Бастилия нонче всех обламывает и никому не дает. Себя взять, – пожаловался о своем Хрящ. Юмор в нем, хотя и дремучий, проживал. – Правда, я так нажрался, что даже и не шибко хочется. Брать.

– Я заметил.

Хрящ почти влюбленно посмотрел на подельника и с пьяной восторженностью принялся сыпать комплиментами:

– Барон – ты… ты такой фартовый бродяга! Я… я с тобой – веришь-нет? – в любую делюгу, с пол-оборота готов вписаться. Вот хошь прям сейчас. Потому как ты – голова! Эти, которые там, которые остальные, они супротив тебя…

– Знаю-знаю. Как столяр супротив плотника.

– Какого плотника? При чем здесь плотник?

– Неважно. Ты вот что: завтра, когда проспишься и похмелишься, поезжай к Бельдюге и подробно обрисуй подходы к адресу на Автовской. Мы с ним предварительно всё обкашляли, так что он со своими парнями на днях товар аккуратно вывезет и раскидает куда надо.

– Дык вместе и съездим?

– К Бельдюге поедешь один.

– Чего вдруг?

– Завтра мне потребно отскочить из города.

– Куда это?

– Подробный адрес запомнишь или тебе на бумажке записать?

– Понял-понял, – часто закивал головой Хрящ, клятвенно прижимая руки к груди. – Не хочешь – не говори. Тесс! Тайна вкладов гарантируется.

– И тебе тоже советую: поменьше языком молоти. Особенно при посторонних.

– Ка-аких посторонних? У нас тута все свои.

– Вавилу давно знаешь?

– Месяц точно знаю. А может, два. А чего?

– Много вопросов задает. И все не в кассу.

– Полагаешь?

– Не полагаю, но допускаю.

– Пфу. Вааще не вопрос. Хочешь, я прямо сейчас пойду и на перо его поставлю? Да я за ради тебя!..

– Единственное, чего я сейчас хочу, чтобы ты вернулся в хату, зарылся мордой в тряпки и до утра не отсвечивал. Доступно излагаю?

– Понял, не дурак. Только поссу сначала, можно?

– Сделай такое одолжение…

Рассказывает Владимир Кудрявцев

Порожняковый военно-транспортный борт из Варшавы благополучно приземлился на запасной полосе летного поля в Жуковском, и менее чем через час я уже был на Лубянке. Где, признаться, испытал немалое облегчение, когда дежурный офицер сообщил, что с Грибановым[7] мы разминулись на каких-то десять минут. Это означало, что в загашнике образовалось достаточное количество времени, дабы подготовиться к обстоятельному, а не «с крыла» докладу, – раз. И оперативно разобраться с накопившейся за неделю командировочного отсутствия текучкой – два.

Правда, знай о таком раскладе загодя, я, возможно, и не стал бы спешить с отлетом в Первопрестольную. Когда теперь доведется (и доведется ли?) скоротать расслабленный, праздный вечерок в заведении пана Печеневского, что на улице Новы Свят? Откушать галицийские деревенские колбасы на доске или ребрышки с мёдом и орехами, опростать пару стаканчиков местной зубровки. У-у-у! Мечты, мечты, где ваша сладость?

С другой стороны – я любил эти вечерние, плавно перетекающие в ночь часы, когда в управлении становилось относительно тихо, когда пустели коридоры, умолкали телефонные звонки, а за окном выходящего на Лубянскую площадь кабинета зажигались разноцветные рекламные огни беззаботного «Детского мира». (Э-эх! Мне бы в детстве такие игрушки!) Возможно, от того, что большая часть моей службы в органах госбезопасности пришлась на ныне многажды оплеванные и охаянные сталинские времена, я абсолютно не испытывал дискомфорта от работы по ночам. Чего, однако, нельзя сказать о моих молодых подчиненных.

Вот и сейчас, пройдя в отсек «десятки»[8], я застал в приемной томящегося Маркова. Судя по несчастному выражению лица, на этот вечер у молодожена строились далекие от служебных планы, и он никак не ожидал, что начальство вернется военным бортом, а не завтрашним рейсовым пассажирским.

Ну да в этот раз я и не собирался мурыжить его особенно долго. А что касается молодой супруги – ничего, пусть привыкает…

– …и еще одно: как нам стало известно, Твардовский, дабы попытаться пропихнуть рассказ Солженицына в своем журнале, решил выйти на Хрущева, – бесхитростно уходя от скользкой темы с потерянным наружкой венгром, Марков переключился на прозу. В прямом смысле слова.

– Горбатого могила исправит, а упрямого – дубина. Да, Олег Сергеевич, в качестве ремарки – это все-таки не ЕГО, не Твардовского журнал, а государственный. Ну-ну продолжай.

– Твардовский подготовил письмо на имя Никиты Сергеевича, в котором дал собственную оценку солженицынского произведения. И теперь, похоже, будет искать возможность передать его Первому вместе с рукописью.

– Даже так? А текст письма?

– Так точно. Имеется, – Марков раскрыл папку и протянул машинописный, судя по оттиску – второй кальки, лист.

(Любопытно бы узнать: в чьих сейфах хранятся сейчас первые два?)

«…Речь идёт о поразительно талантливой повести А. Солженицына „Один день Ивана Денисовича“. Имя этого автора до сих пор никому не было известно, но завтра может стать одним из замечательных имён нашей литературы…»

(На самом деле завтра оно может стать сладкой пилюлей для них и хреном с редькой для нас.)

«Это не только мое глубокое убеждение. К единодушной высокой оценке этой редкой литературной находки моими соредакторами по журналу „Новый мир“, в том числе К. Фединым, присоединяются и голоса других видных критиков и писателей, имевших возможность ознакомиться с ней в рукописи…»

(Та-ак, то бишь и Федин туда же? На восьмом десятке повелся на колядки?)

«…если Вы, Никита Сергеевич, найдёте возможность уделить внимание этой рукописи, я буду счастлив, как если бы речь шла о моём собственном произведении…»

(А ведь это пишет, на минуточку, автор Тёркина! Вишь как: снаружи костистый, а внутри-то – дряннистый.)

Я дочитал панегирик Твардовского и убрал в ящик стола:

– Эту слезливую цидулю пока у себя подержу. При случае подсуну Семичастному[9], пусть ознакомится.

– Хотите через голову Грибанова действовать? – понимающе кивнул Марков. – В принципе, зная отношение шефа ко всем этим борзописцам, оно правильно. Помните, как он чихвостил Пастернака? Еще будучи секретарем ЦК ВЛКСМ? [10]

(Вот терпеть не могу, когда свежеснесенные яйца, хотя бы и с новенькими капитанскими погонами, начинают учить пожившую курицу при лампасах. Причем замечаю, что это уже не первый случай. И не только с Марковым. Чегой-та мой личный состав в последнее время не по-детски рассупонился? Может, тоже пресловутой оттепели нанюхались? Так я им в таком разе легко обеспечу заморозки. На раз-два.)

– Когда мне понадобится твой, Олег Сергеевич, компетентный комментарий к моим соображениям, я обязательно дам знать.

– Виноват, извините.

– Признание суть есть половина исправления. У тебя всё? Или еще что-нибудь?

– Вы просили уточнить, когда и где состоится читательская встреча со старым большевиком. Послезавтра, в 18:00. В актовом зале ДК коммунальщиков.

– Да-да, спасибо, что напомнил.

Я перелистнул страничку настольного календаря и чирканул себе напоминалочку: «Пн-к. 18:00. ЦК им. Зуева. Гиль».

– По линии младших братьев на неделе было чего интересного?

Марков зашелестел страницами:

– В Свердловской области подломили сельскую церковь. Злоумышленников взяли в райцентре два дня спустя.

– Профессиональные клюквенники[11]?

– Судя по тому, что за три иконы девятнадцатого века рассчитывали выручить двести рублей, – любители.

– Понятно. Еще что?

– В Одессе задержали механика сухогруза «Профессор Волчанский», некоего Скаргу Г. Б., при попытке реализовать контрабандно ввезенные из Греции журналы «Плейбой».

– То-то праздник для одесской милиции! Небось уже раздеребанили весь товар постранично?

– Во вторник в Ленинграде обчистили квартиру замдиректора Кузнечного рынка Карапетяна. А буквально сегодня утром нанесли визит в жилище директора местной обувной фабрики «Восход». В обоих случаях взяли наличность и антиквариат. Много.

– Полагаешь, действовала одна и та же группа? Марков пожал плечами:

– Подождем до следующего обноса.

– В смысле?

– Вы же сами, Владимир Николаевич, учили, что один раз – это случайность, два – совпадение, а вот три – закономерность.

(Хм… Ну, допустим, я тебя и другому учил. Например, тому, что фактов всегда достаточно. Не хватает фантазии.)

– Ладно, бог с ними. С ленинградскими директорами и их антикварным барахлом. А про американцев ты мне, часом, ничего сказать не желаешь?

– Каких американцев? – насторожился Марков.

– Тех, что взалкали приобщиться к русской художественной культуре и намерены завтра посетить Третьяковку?

Олег Сергеевич облегченно выдохнул, а следом выкатил восторженное:

– А откуда вы?.. Они же только этим утром с запросом обратились?

– Э-эх, Марков-Марков! Ты девиз Первого мукомольного комбината знаешь?

– Нет.

– «Где хороший учет – там зерно не утечет». Сколько человек планируете прицепить к сопровождению?

– Троих. Плюс – экскурсовод, разумеется, будет из наших.

– Оксана или Марья Сергеевна?

– Честно говоря, не в курсе.

– Пусть будет Оксана – она и порасторопнее, и пофигуристее. Не картинами же единственно жив экскурсант? Да и акцент у Ксюшки не столь груб, как у бабы Маши.

– Хорошо, я пометил. Может, есть смысл на время экскурсии американцев ограничить доступ прочим посетителям?

– Много чести! Музей должен работать в обычном режиме. Не думаю, что за культпоходом наших заморских друзей скрывается нечто большее, но бдительности все равно прошу не терять. В случае возникновения любых внештатных ситуаций – докладывать незамедлительно.

– Так точно. Если что, вас на квартире искать или?..

– Или. Я буду на даче.

– К какому времени прикажете вызвать шофера?

– Ни к какому. Сам доберусь.

Тут Марков в очередной раз позволил себе вне-уставную панибратскую ухмылочку:

– Значит, вскорости очередную телегу от орудовцев[12] ждать?

– А ты им Гоголя процитируй: какой, мол, русский не любит быстрой езды.

– И все-таки вы бы, Владимир Николаевич, поосторожнее за рулем. Не ровен час…

– Жену поучи! Щи варить. Кстати, как она, супружеская жизнь? Не разочаровался еще? В своей Катерине?

– Никак нет, – расплылся в довольной улыбке Марков.

– Ясно: медовый месяц не показатель. А знаешь, откуда пошло такое выражение? Медовый?

– Да как-то не задумывался.

– В средневековой Британии молодожены в первый месяц совместной жизни галлонами – или что там у них тогда было в ходу? – потребляли мед. Считалось, существенно повышает половую потенцию. Равно как и плодовитость.

– У меня, Владимир Николаевич, с этим делом и без меда все «хоккей».

– Ну-ну Главное, чтобы это пагубно не отразилось на умственных способностях.

– Как это?

– Еще Ньютон, а за ним старина Фрейд доказали, что воздержание стимулирует творческую деятельность… Все, свободен. Единственное что – свяжись перед уходом с бригадиром наружки, которая просрала венгра, и передай, что я страстно жажду видеть его в понедельник, в десять нуль-нуль, у себя в кабинете.

– С рапортом?

– С подробным рапортом и с вазелином. Хочу, чтобы он тоже прочувствовал, что с потенцией у меня пока все в порядке…

После ухода Маркова я еще какое-то время поработал с документами, но усталость от перелета давала себя знать. И то сказать – над маразматиком Фединым потешаюсь, а ведь и сам при этом, мягко говоря, не мальчик. И с каждым разом совершать без видимых последствий для здоровья подобные, одним днем, марш-броски становится все затруднительнее. Тем паче в брюхе транспортника, с его едва ли не во дворе удобствами.

Убирая бумаги со стола, я невольно задержал взгляд на записи: «Пн-к. 18:00. ДК им. Зуева. Гиль».

– Эге ж! А вот и еще один старый конь нарисовался. Этот, пожалуй, даже и постарше Федина будет. Сколько Казимирычу было тогда, в год нашего знакомства? Пятьдесят три, кажется? Выходит, аккурат столько же, сколько мне сейчас.

А ведь тогда, весной 1941-го, я и помыслить не мог, что мы с Гилем доживем-сравняемся. Оно, конечно, Казимирыч – старого лесу кочерга: скрипит, трещит, да не ломится. Но вот конкретно в моем случае загадывать на подобное долголетие в те смутные предвоенные дни всяко не приходилось…

Ленинград, апрель 1941 года

На следующий после визита Кудрявцева к семейству Алексеевых – Кашубских день капитан госбезопасности Иващенко принимал Володю в своем служебном кабинете. Из окна которого открывался классический панорамный вид на Литейный мост, Неву и на здание Финляндского вокзала. Правда, вот Магадан, вопреки сложившейся народной мифологии, сколь ни напрягай зрение, все едино не просматривался…[13]

– …Долго спать изволишь, – бросив взгляд на «командирские» проворчал Иващенко.

– Виноват, Валентин Сергеевич. Всю ночь отчет писал, а под утро сморило, соснул пару часиков.

– Да ладно, это я так, из зависти. Бессонница, зараза, замучила. С работы раньше одиннадцати не выползаю. Пока до дому доберусь, пока то-сё. Встаю в шесть. И, матка, понимаешь, боска, не уснуть, – начальник разложил перед собой исписанные Кудрявцевым листы. – Отчет, я так понимаю, о посещении квартиры Алексеевых?

– Так точно.

– Любопытственно. А почему от руки?

– Не успел до машбюро дойти. Сразу к вам.

– Я к тому, что почерк у тебя – «я вас умоляю», – пояснил Иващенко, насаживая на нос очки. – Да ты присаживайся, не маячь.

Валентин Сергеевич прочитал текст дважды: сперва бегло пробежав глазами, а затем сосредоточившись на конкретных абзацах и фразах.

После снял очки и протер красные от недосыпа глаза.

– Что ж, толково и все по делу. Вижу, воды лишней не лил. Конечно, за это семейство мы и поболее твоего знаем, но все же кое-какие детальки интерес представляют. Да, а вот этот Самарин – что за фрукт?

– Работает старшим кладовщиком на складе готовой продукции чулочно-трикотажной фабрики «Красное знамя». Сам себя величает материально ответственным лицом. Гордец, хотя и без весомых на то оснований. Болтлив, как торговка на базаре. На мой взгляд, весьма заурядная личность. Даже не представляю чем он смог увлечь Людмилу? Слишком разные у них интересы и интеллектуальный уровень.

– Как минимум один общий интерес имеется – один складирует тряпки, вторая их носит.

Кудрявцев дежурно улыбнулся и резюмировал:

– По первому ощущению, Самарин производит впечатление редкостного прохвоста. Но прохвоста всяко не нашего профиля.

– В смысле приворовывает?

– Возможно, но, скорее, по мелочи. Потому как трусоват.

– То бишь на твои словесные провокации не повелся?

– Напротив, всячески пытался пресекать.

– Понятно. А Гиль?

– А вот старик был в своем репертуаре. Тому даже дровишек подбрасывать не нужно – так, уголечку сыпанул немного – и понеслось.

– «Старик»! – передразнил Иващенко. – Гилю сколько сейчас? 53? А мне, между прочим, в сентябре полтинник стукнет. Равно как и отцу твоему. Могло бы… Э-эх, Коля-Коля…

В тревожном 1918-м петрозаводские рабочие Валентин Иващенко и Николай Кудрявцев записались добровольцами в Красную армию и были направлены в расположение части, воевавшей на Нарвском фронте. Затем принимали участие в боях с войсками генерала Юденича и белофиннами. Воевали, по словам Иващенко, отменно, а отец маленького Володи – так и вовсе геройски: без специального военного образования дослужился до должности командира пулеметного взвода, затем умудрился попасть в плен, бежать из него и снова вернуться в строй.

В 1921 году Кудрявцев-старший попал под демобилизацию по ранению и укатил на родину, к семье, где вскоре скончался от дизентерии, подхватив оную в госпитале, в процессе заурядного медицинского обследования. Перешедший к тому времени на службу в ОГПУ и сменивший карельский Петрозаводск на балтийский Петроград Иващенко все последующие годы, чем мог, помогал лишившейся кормильца семье друга.

Вот они, зигзюги и превратности судьбы: шестилетка, рабфак, работа на Прионежском судоремонтном заводике. Казалось, все шло к тому, что Володя Кудрявцев повторит жизненный путь своего отца – потомственного рабочего. Как вдруг вручили парню комсомольскую путевку в Мурманск, на строительство нового, столь необходимого стране северного порта. Так Володя сделался мурманчанином, о чем нимало не пожалел: полусонный, никогда и никуда не спешащий родной Петрозаводск, в сравнении с молодым, живым и бурлящим Мурманском, казался ему теперь унылой провинцией.

В насквозь морском городе Кудрявцев неожиданно заболел… небом. Он взялся запоем читать книги и учебники по авиации, стал завсегдатаем установленной в парке парашютной вышки и одним из первых записался в открывшийся в городе аэроклуб. Но вскоре выяснилось, что летчиком Володе не быть, – врачи обнаружили какие-то проблемы с вестибулярным аппаратом, некритичные на земле, однако недопустимые в воздухе. Пришлось довольствоваться работой в мурманском отделении Осоавиахима, где пару лет спустя его избрали секретарем комсомольской ячейки.

Ну а в 1939-м случился в его судьбе новый, столь же крутой и столь же неожиданный поворот: Кудрявцев получил предложение поступить на службу в управление НКВД по Мурманской области. Так только-только разменявший четвертый десяток Володя стал чекистом. Для старта новой головокружительной карьеры, пожалуй что, и поздновато. Но, разумеется, то было предложение из разряда тех, от которых не отказываются.

Так что весьма бойко и убедительно излагавший накануне легенду зашифровки Кудрявцев-младший в отдельных мелочах не врал. Он и в самом деле был переведен в ленинградский аппарат всего два месяца назад. Переведен, как нетрудно догадаться, не без участия все того же Иващенко. Другое дело, что, при всех своих, в чем-то близких отцовским, чувствах к Володе, на людях, да и при нем самом Валентин Сергеевич особого отношения к новому сотруднику не выказывал, – чужих любимчиков он не выносил, а своих не заводил…

– …Согласен, Валентин Сергеевич, погорячился. Кстати, память у Гиля и в самом деле совсем не стариковская. Ленина цитирует целыми абзацами и без единой запинки.

– Лучше бы он его не по памяти, а по тетрадям своим цитировал. Тогда бы вся эта бодяга, глядишь, и закончилась. Хорошо, Володя, предлагаю на этом месте взять паузу. Потому как – есть время разбрасывать мысли, но требуется время и собраться с ними. Ты неплохо отработал, так что сегодня даю возможность отдохнуть. Поезжай домой, выспись. А завтра, с новыми силами…

– А можно вопрос?

– Валяй.

– Вы сказали, что про семейство Алексеевых поболее знаете. А их что, уже брали в работу? По нашему ведомству?

– Просто так любопытствуешь или с прицелом?

– Да пока и сам не знаю, – честно признался Кудрявцев.

– Руководствуешься принципом «информация лишней не бывает»? Похвально. Только, скажу тебе по секрету, еще как бывает. А что касается Алексеевых – тут все просто. Там же, у Елены этой, старшая сестра имеется. Ты в курсе?

– Вчера вскользь прозвучало. Нелли, кажется?

– Она самая. Нелли Кашубская. С полгодика взад из Москвы пришел запрос отработать ее и ближайшее окружение в связи с рассмотрением данной кандидатуры для технической работы в нашем дип-корпусе в Швеции.

– Ого! Так она?..

– Нет, это не то, о чем ты подумал. Кашубская – филолог, специалист по скандинавской литературе. Самое главное – в совершенстве владеет шведским и финским языками.

– И что же? Отправили ее в Швецию?

– Отправили. Причем невзирая что происхождение там отнюдь не пролетарское, а сама Кашубская даже не комсомолка. Посему, думается мне, и тут без Гиля не обошлось.

– А здесь какая связь? Гиль – он же крестный Лены, а не Нелли?

– За Кашубскую хлопотала сама Коллонтай, которая доселе эту барышню в глаза не видела. Однако некогда Коллонтай состояла в приятельских отношениях с Гилем.

– Вы намекаете, что?..

– Не намекаю, а предполагаю. Скорее всего, Казимирыч сыскал способ порекомендовать Нелли для подобной работы. Не удивлюсь, если москвичи дали добро на выезд, рассчитывая, что с Кашубской тот постарается переправить свои тетради на Запад.

Кудрявцев секундно задумался.

– В принципе, версия вполне состоятельная.

– Состоятельная, но не состоявшаяся: не обнаружили в вещах Кашубской ничего крамольного…

Ладно, хорош. У меня тут и других дел, помимо отработки московских капризов, по горло. Марш отдыхать! Пока я не передумал.

– Всего доброго, Валентин Сергеевич.

– Володя! – уже в дверях окликнул Иващенко. – А вот ежели без отчетов и провокаций? Как персонально тебе за эти две с огузком недели Гиль показался? Если не хочешь, можешь не отвечать.

– Врать не буду. Нравится мне этот старик. Ой! Извините!

– Вот то-то и оно, что нДравится. Матка, понимаешь, боска…

* * *

Неожиданно сделавшись обладателем полноценного отгула, Кудрявцев выкатился из центрального подъезда Большого дома[14], однако повернул свои стопы вовсе не в направлении Выборгской стороны, где снимал комнатку в коммуналке на Лесном проспекте.

А двинулся он в сторону строго противоположную – через тихую и славную улочку Пестеля да через речку Фонтаночку, держа ориентиром Михайловский сад. Конечной же целью неспешной прогулки залегендированного сотрудника госбезопасности являлся Русский музей. Вернее, его штатная единица – искусствовед Елена Алексеева (в девичестве – Кашубская). Важный момент! Кудрявцев направлялся в храм искусств, движимый отнюдь не служебными, а исключительно личными интересами. А все потому, что накануне оказался буквально очарован этой женщиной.

Елену нельзя было назвать в строгом смысле слова красавицей. Однако выразительные голубые глаза, густые, совершенно пепельные волосы, не потерявший стройности, несмотря на две беременности, стан – все это, в соединении с привлекательной улыбкой и образцово-славянским типом лица, делало эту женщину словно бы… нездешней. То бишь совершенно не соответствующей типичному образу советской женщины с киноэкрана или с агитплаката. С ходу считывались и угадывались в ней: и мощная энергия характера, и потаенная (до поры?) чувственность, и утонченность аристократической породы предков – польских шляхтичей. Такого рода женщин на жизненном пути Кудрявцева не встречалось ни разу. Неудивительно, что он запал на Елену сразу и вдруг, хотя весь вечер и пытался старательно скрывать свое эмоциональное потрясение.

Казалось бы, для разведчика такая задачка из разряда начальной школы. Но…

То ли временно подрастерял Володя свое мастерство, то ли женская интуиция в данном случае проходила по разряду высшей математики. Так или иначе, но каких-то пару часов назад, когда Кудрявцев еще только подходил к Большому дому, в служебной подсобке Русского музея состоялся весьма эмоциональный женский диалог. В коем имя Кудрявцева всплывало не единожды и совсем не всуе.

* * *

– …Да я тебе верно говорю: он весь вечер с тебя глаз не сводил. Причем ТА-АК смотрел!..

– Как?

– Сама знаешь как. Чай, не девочка. О! Вот, кстати, и чаек подоспел…

Непосредственные участницы сего диалога дружили давно, еще со времени поступления на курсы при РИИИ[15], хотя все эти годы редко сходились во взглядах даже по такому ничтожному вопросу, как оформление стенгазеты. Спорили они вечно, но, как ни странно, это обстоятельство их не ссорило. И, что еще более странно, напротив, словно бы еще сильнее сближало.

В отличие от довольно рано вышедшей замуж тихони и домоседки Елены, Самарина двигалась по жизни легко и стремительно, руководствуясь принципом «женщина захочет – мертвый захохочет». Сменив за несколько лет несколько мужей, лишь к двадцати восьми годам Людмила слегка остепенилась, некстати залетев от тогда еще бригадира фабричных складских грузчиков Самарина, с коим сошлась на почве взаимного интереса к новинкам текстильной промышленности. Остепенилась, но все же не настолько, чтобы перестать заводить, пускай и не с прежней частотой, легкомысленные знакомства и интрижки. Самарина ощущала свое предназначение в том, чтобы в первую очередь быть Женщиной. И только потом, в порядке убывания, – матерью, женой, искусствоведом и советским гражданином. К слову, те же приоритеты у Елены были отранжированы в совершенно ином порядке.

В общем, эти двое являли собой классическое схождение «воды и пламени» – только в нечасто встречающемся женском варианте. При всем при том Людмила была единственной настоящей подругой Елены, и только она единственная знала обо всех ее проблемах и переживаниях.

Забавно, но даже дочери у подруг родились в один год, с разницей всего в пару месяцев и с разницей в именах всего в паре букв (Оля и Лёля). Первенцу Алексеевой, Юрке, тетя Люся приходилось крестной. Досадно только, что совершить схожее крестное алаверды в отношении маленькой Лёлечки строго-настрого запретил Самарин. Болезненно радеющий за чистоту партийной анкеты и фабричной карьеры.

– …Да ну тебя, Люська. Глупости говоришь.

– А оно, которое «это самое», как раз с глупостей и начинается. У замужних-то баб, – со знанием дела заявила Самарина, разливая чай по стаканам. – С умного-то с нами другое приключается. Втрескался в тебя Володя. Вот как пить дать! И, в общем-то, я его понимаю.

– Чего ты понимаешь?

– Кабы уродилась мужиком, я бы в тебя, Ленка, тоже влюбилась. В такую разумницу и раскрасавицу.

– Та-ак… Мы свалились в откровенную неприкрытую лесть. А ну-ка, признавайся, лиса Люся, ты это к чему клонишь? Никак снова собралась удрать с работы?

– Э-эх, и ничего-то от нее не скроешь. Да я всего на часик хотела отпроситься. Женькин товарищ из ДЛТ[16] позвонил. Корольков, помнишь?

– Не помню.

– Да ты что? Леонид Олегович, завсекцией? У нас еще в 1938-м с ним роман скорострельный закрутился?

– Если я буду помнить все твои романы, Люська, ни на что другое в памяти места уже не останется.

– Бе-бе-бе! Очень смешно! Короче, Корольков по секрету рассказал, что у них сегодня, после двенадцати, чулки фильдеперсовые должны выкинуть. Так я хочу пораньше пойти, очередь занять. Прикроешь?

– Ладно уж, беги. Хотя чует мое сердце, в ДЛТ одним часиком не обойдется.

– Я и на твою долю возьму. Тебе, в свете последних событий, фильдеперс очень даже пригодится.

– Опять начинаешь? – нахмурилась Елена.

– А что я такого сказала? Я ничего. Просто учишь тебя, учишь, а все без толку.

– Что-что ты делаешь?

– А то! Хотя бы изредка, Ленка, но и о себе подумать не грех. Если хочешь знать, легкий флирт женщине еще никогда не мешал. Напротив – исключительно на пользу.

– Угу. Разве что твоему доктору Шнеерзону или как там его? На пользу? – не удержалась от язвительного укола Елена.

Однако Людмила ничуть не обиделась, а лишь снисходительно пожала плечами:

– Да. И от подобных случайностей наш брат, баба, к сожалению, не застрахована. Но в свете последних достижений отечественной медицины по части средств предохранения…

– Люська, кончай! Противно слушать.

– Противно как раз другое.

– И что же?

– А то, что, при твоем пуританском образе жизни, еще два-три года – и ты превратишься в музейную селедку. У которой на уме одна только семья да художники-передвижники. Сплошь безрыбье, короче.

– Ну знаешь!

– Нет, я, разумеется, ничего не имею против твоего Алексеева. Севка – мужик работящий, неконфликтный, тихий. Опять же – тебя обожает, да и дети от него без ума. Но вот скажи, только честно, когда у вас последний раз было?

А вот ЭТУ тему Елена не желала обсуждать даже с лучшей подругой.

– Ты хочешь, чтобы мы сейчас поссорились?

– Так я и думала. Неужели, Ленка, тебе самой ни разу не хотелось попробовать чего-то иного? Так, исключительно разнообразия и сравнения ради?

– Люська! Шла бы ты уже? В ДЛТ!

– Да пожалуйста. Если ты так настаиваешь…

– Ах, так это, оказывается, я настаиваю?

– Всё-всё-всё… Молчу-молчу-молчу… – Самарина допила чай, схватилась за кошелек и контрольно пересчитала наличность. – Думаю, хватит. Если что, перехвачу у Королькова, пусть только попробует не дать. Всё, Ленка, я побежала.

– И не долго, пожалуйста! – тоном строгой учительницы напутствовала подругу Елена. – Пал Палыч и без того на тебя зуб точит.

– Если что, соври этому лысому зануде, что я пошла в Публичку. Чтобы… э-э-э… короче, по поводу атрибуции последних поступлений…

После разговора с подругой настроение у Елены резко упало, так как многое из того, что минутами ранее внушала ей Самарина, было чистой правдой. К примеру, вчерашние восхищенные взгляды приведенного крестным гостя Елена, безусловно, заметила. Заметила и оценила.

Она и в самом деле соскучилась, да что там – истосковалась по комплиментам, по состоянию легкой влюбленности, по мужскому вниманию. В конце концов, двое детей – это не повод перестать ощущать себя молодой. Особенно когда тебе вот-вот стукнет всего-то (или все-таки уже?) тридцать четыре. Когда ты, если доверять зеркалу, по-прежнему красива, пускай и особой, взрослой красотой. Когда у тебя угрюмый, скупой на нежные слова и на мужскую ласку супруг-инвалид, что старше тебя на десять лет. Супруг, за которого она, Елена, некогда вышла замуж в знак благодарности за все то, что Алексеев сделал для семьи презираемых победившим классом «их благородий» Кашубских. По большому счету, исключительно стараниями Всеволода все они, включая проживающую ныне в Швеции сестру, умудрились выжить в те голодные и страшные первые постреволюционные годы.

Но то случилось настолько давно, что уже могло числиться по разряду «неправды». Нынешняя же жизнь искусствоведа Алексеевой протекала монотонно и заунывно и более всего походила на регламентное течение обязательного к посещению профсоюзного собрания. Тянется, тянется нечто липкое, тягучее и бубнящее, обволакивая и убаюкивая. А коли сделаешь над собой усилие, прогонишь морок да очнешься ненадолго, так и не вспомнишь: «А про что, собственно, кино-то?» Вроде бы ты в этом фильме и главное действующее лицо, да только никакого мало-мальски от тебя зависящего действия в нем не происходит. Так, катится что-то куда-то само по себе колесом, а ты, словно та белка, сидишь в оном. Покрутился – задремал, очнулся – еще немного повертелся и – обратно в лёжку.

Самое обидное, что Самарина в наблюдениях и оценках своих не ошиблась: с некоторых пор Елена и в самом деле перестала ощущать себя Женщиной. И близких интимных отношений со Всеволодом у нее и в самом деле не было примерно… Даже и не вспомнить с ходу – сколько месяцев кряду. Но, в отличие от Люськи, которую всегда окружали поклонники, любовников Елена не имела и даже не помышляла о них. Нет, она не была ханжой, но ложиться в постель с чужим мужчиной просто так, «для здоровья», считала пошлым, а влюбляться столь безоглядно и часто, как делала это Самарина, не получалось.

Понятно, что признавать правоту подруги в данном случае Елена никогда бы не стала, но и врать самой себе попросту глупо. А с подобной самооценкой новую жизнь, согласитесь, не начнешь. Да и взаимной любви не добьешься…

Противно скрипнувшая дверь вывела Елену из невеселых размышлений.

– А Люська и где? – вопросила заглянувшая в подсобку уборщица, служившая при Русском музее, наверное, еще со времен Александра III.

– Она в Публичную библиотеку пошла, тетя Паша.

– Есть нужда туды ходить, когда у самой, под носом, натуральный публичный дом.

– А что стряслось?

– Занова́ фановую в сортире порвало. Говно аккурат в ее запасники́ текёт.

– О господи!

Елена торопливо набросила на себя казенный хозяйственный халат и, раздраженно пробормотав: «Одним фильдеперс, другим – фекалии», – бросилась на борьбу с дурнопахнущей стихией…

* * *

Пока подчиненный капитана Иващенко использовал выделенные для восстановительного сна часы неподобающим образом, сам Валентин Сергеевич стоял перед столом Томашевского и терпеливо ждал, когда на него снова обратят внимание. Вот только, завершив телефонный разговор, начальник еще нарочито долго и нарочито резкими движениями красного карандаша расчеркивал поданный ему документ.

Наконец Петр Семенович отложил карандаш, откинулся на спинку кресла и не без яда уточнил:

– Ты сам-то читал? Или подмахнул не глядя и мне приволок? Ну чего стоишь-маячишь? Садись.

Иващенко подсел к столу, положил перед собой красную папку с золотым «секретно»:

– Читал. Разумеется.

– Прелестно, – Томашевский уткнулся в собственноручно подчеркнутое и, не без сарказма, зачитал вслух:

– «По стечению обстоятельств, вагон случайно сорвался с маневровой горки, покатился вниз и случайно столкнулся…» Три «случая» на одно событие – не многовато ли?

– Согласен. Могли иные синонимы подобрать. Хотя… Обилие лишних слов не может способствовать рассеянию скуки жизни.

– Чего сейчас сказал?

– Это не я. Это Максим Горький.

– Вот-вот, ключевое слово «горько». Горько сознавать, что твои сотрудники, снимая с себя ответственность, спихивают черновую работу на других.

– По правде, я сам распорядился, чтобы ребята передали материалы в железнодорожную милицию, – взялся выгораживать своих Иващенко. – Считаю, это сугубо их подведомственность. Сто восьмая, часть первая УК. До трех лет.

– Нет, я решительно отказываюсь тебя понимать! Валентин Сергеевич, ты сейчас сам себя слышишь?

– Слышу.

– А если бы на станции произошел взрыв? Представляешь, какие могли быть последствия?

– Да не могла она взорваться. Там цистерна старорежимная, австрийского производства. Судя по следам от пуль и осколков на бортах, две войны прошла. Ее разве из пушки прямой наводкой прошибить можно. А тут – вагон-порожняк.

– Хорошо, я обязательно озвучу на докладе руководству твое особое мнение. А покамест отзовешь материалы у милиции и отдашь на доработку людям Синюгина. Раз уж твои архаровцы в упор не видят разницы между нарушением технического режима и возможной диверсией.

– Да какая там див…

– Я сказал: отзовешь, передашь и доложишь! – хлопнул ладонью по столешнице Томашевский. – Теперь второе: москвичи все телефоны оборвали, торопят с делом Гиля. Что-нибудь там вытанцовывается? Или обратно скажешь: не по вашему профилю?

– Работаем по Гилю, Петр Семенович. Но, сами понимаете, и объект, и тема непростые.

– А у нас, Валентин Сергеевич, простых тем не бывает. Мы, между прочим, государственной безопасностью занимаемся, если ты вдруг подзабыт.

Долго, слишком долго раскачиваетесь. Телодвижений лишних много, а конкретных результатов нет. Может, тебе людей подкинуть, в помощь?

– Сами справимся.

– Ну гляди, – коротко произнес Томашевский. Причем таким тоном, что можно было догадаться: он и без того полагал, что людей Иващенко добавлять не нужно.

– А что касается результатов… Вот, к примеру, внедрение Кудрявцева в целом, можно считать, прошло успешно. Он пользуется у Гиля если не полным, то близким к тому доверием. Не далее как вчера вечером введен им в дом крестницы. Представлен. Обласкан.

– Погоди-ка! Это которая крестница? Чью сестру мы отрабатывали? Как бишь ее? Кашинская? Каширская?

– Кашубская Нелли. Да, она самая.

– Очень интересно, – Томашевский потянулся к телефону и ухнул в трубку: – Литвин! Вызови Кудрявцева.

– А Кудрявцев… его… он сейчас не в конторе, – нехотя признался Иващенко, понимая, что далее последует очередной нагоняй. Нет, до крика и прямых жестких слов дело не дойдет, вот только легче от этого все равно не станет.

– Литвин, отбой! – Томашевский сердито возвернул трубку в гнездо. – И почему же это твой, Валентин Сергеевич, сотрудник отсутствует на служебном месте? Которое ты столь презрительно именуешь «конторой»?

– Я отправил его в местную командировку.

– При этом и мысли не допустил, что тема Гиля на контроле Лубянки, а значит, Кудрявцев может мне понадобиться в любую минуту?

– Выходит так.

– Вот потому в подразделении твоем и дисциплинка соответствующая. Каков поп – таков приход. И до которого часу изволишь теперь ждать его возвращения?

– Затрудняюсь сказать. Но, перед тем как отъехать, Кудрявцев составил подробный отчет о вчерашнем визите.

– И где же сей отчет?

– У меня, с собой.

– Так давай его сюда. Что ты, в самом деле, кота за яйца тянешь?

Иващенко выудил из папки утренний кудрявцевский отчет и переадресовал Томашевскому.

– А почему от руки? Ни хрена же не разобрать? – проворчал тот и с интересом углубился в содержимое документа.

Некоторое время спустя он оторвал глаза от бумаги и небрежно бросил:

– Я тебя более не задерживаю. Отправляйся к железнодорожным милиционерам, и чтоб не позднее завтрашнего утра материал был у Синюгина.

– А? Э-ээээ?..

– А отчет Кудрявцева покамест побудет у меня…

* * *

Так совпало, что к служебному входу в Русский музей Володя с букетом, а Людмила с пакетами подошли одновременно, хотя и с разных сторон.

– Володя? Здравствуйте. Вот уж кого не…

– День добрый, Людмила.

– Вы как тут очутились?

– Да вот неожиданно образовался отгул. И я решил, не откладывая в долгий ящик, приступить к обязанностям подшефного.

– Ах, вот оно что! И правильно сделали… Ой, какие цветы красивые! Это, наверное, Леночке?

– Вам обеим.

– Понятно. Что-то вроде аванса?

– Вовсе нет. Просто цветы.

– Хорошо, пусть будет просто. Идемте…

К немалому разочарованию Кудрявцева, в подсобке, куда его завела Самарина, Елены не оказалось.

Тем временем Людмила, азартно предвкушая умопомрачительную интригу, забрала с подоконника пустую трехлитровую банку, сходила с ней в туалет, набрала воды и, вернувшись обратно, не без умысла водрузила букет на рабочий стол подруги.

– Так, Володя: я пойду поищу Ленку, а вы пока здесь посидите. Вон альбомы наши полистайте, там есть довольно редкие издания. Если захочется курить – пепельница в шкафчике.

Самарина прошла к двери, распахнула ее и…

…едва не лоб в лоб столкнулась с Еленой, на которой по-прежнему был надет ужасный, стираный-перестираный, штопаный-перештопаный унифИрменный халат.

Углядев через плечо подруги сидящего в каморке Кудрявцева, та ойкнула и отшатнулась. Окончательно прибрав инициативу к своим рукам, Людмила решительно выскочила в коридор, плотно прикрыла за собой дверь и возбужденно зашептала:

– Слава богу! А я уж было отправилась тебя разыскивать… Хм… Ленка, а чем это от тебя так… пахнет?

– Не пахнет, а воняет! Дерьмом! Которое я убирала в твоем запаснике.

– Никак опять фановую прорвало? Да я этих сантехников лично, своими руками придушу! Ладно, времени на разговоры нет! Дуй в душ, а я его пока соответствующим образом обработаю.

– Чего ты сделаешь?

– Володю подготовлю. К твоей персональной экскурсии.

– А почему к моей? – слабо запротестовала Елена. – Это была твоя идея, вот сама и проводи. А у меня работы непочатый край. В том числе – по твоей милости.

– Дурища ты, Ленка! Неужели ты до сих пор не поняла, что он не за картинами, а к тебе пришел? Вон какой букет приволок. Заметь, не мне – тебе на стол поставил. Короче, давай бегом!

Деморализованная стремительным натиском подруги, Елена покорно поплелась по коридору.

– Что, так и пойдешь?

– А как надо?

– Погоди…

Самарина занырнула в подсобку и через пару секунд возвратилась с сумочкой Лены и с одним из раздобытых в ДЛТ свертков.

– Держи, моську подкрась. А вот это наденешь.

– Что это?

– Вот словно чувствовала, помимо чулок кофточку новую прикупила. Давай-давай, мойся-переодевайся. А мы тебя здесь ждем… Фффу, Ленка, ну как же от тебя воняет!

– Да, но…

– И никаких «но»!

* * *

Внимательнейшим образом ознакомившись с отчетом Кудрявцева, Петр Семенович незамедлительно затребовал на ковер Синюгина.

То был большой, грузный человек с гладко обритым, лоснящимся черепом. Холеное лицо его, с отвислыми щеками и тяжелыми мешками под глазами, несло на себе отпечаток сытости и самодовольства. Словом, Синюгин являл собой типичного представителя «кабинетного оперативного работника», звезд с неба не хватающего, зато старательно подбирающего чужие упавшие. А уж сколько таковых в управлении «упало» в период чисток 1937–1939 гг., лучше не вспоминать. Как пелось в покамест малоизвестной широким кругам песне, «навеки умолкли веселые хлопцы – в живых я остался один»[17]…

– …Завтра Иващенко передаст твоим, Ван Ваныч, орлам на доследствие материалы по Сортировочной. Ты в курсе за эту историю?

– В общих чертах.

– Валентин Сергеевич склонен думать, что там имели место быть техническая неисправность и ошибка работника депо. Но лично МНЕ кажется, не все так просто. Знаешь, как это бывает? Всё вышло случайно, хотя на самом деле так и планировалось?

– Виноват. Яне вполне… э-э-э-э… – Синюгин скорчил гримасу, должную, по его мнению, отображать мучительную работу мысли.

Томашевский гримасу считал и внутренне ругнулся. Болезненно припомнив, что с сидящим напротив выдвиженцем тонкие намеки не срабатывают. Тут надобно разжевывать предельно конкретно.

– Есть информация, что к этому ЧП, более смахивающему на диверсию, может быть причастен инженер-путеец Алексеев. Вот этот самый. Читай где подчеркнуто.

Старательно шевеля губами, Синюгин прошелся по выделенному тексту.

Не постигнув сути, он невольно перекинул взгляд в начало документа, намереваясь добрать информацию из «шапочного» зачина, но Томашевский эту уловку решительно пресек:

– Отставить! Прочее тебе пока знать необязательно.

– Виноват.

– Короче, в ближайшее время нужно брать этого инженера. Равно как сцепщика Истомина и дежурившего в тот день механика мастерских Штильмана. И уже здесь, у нас, поработать с этими железнодорожниками плотнее. Как говорится, гуртом и батьку мутузить сподручнее.

Последняя фраза была произнесена хоть и цинично, но зато вполне откровенно.

– А-а-а?.. Э-э-э… Сцепщик, механик – оно понятно. Но вот… – Откровенности начальства Синюгин не оценил. Точнее – не распознал. – А что там за… информация? Я к тому, что Алексеев вроде как не имеет прямого отношения к Сортировке?

– Алексеев числится по железнодорожному ведомству с 1918 года, – едва сдерживаясь, на пальцах начал раскладывать Томашевский. – Следовательно, за эти годы был знаком с огромным количеством обслуживающего технического персонала – как нынешнего, так и бывшего. Равно как досконально знает местные тонкости и нюансы. Включая посты охраны и пути подхода-отхода к станциям. Смекаешь, куда клоню?

– Кажется, да.

– И еще: полгода назад на Сортировке проводили реконструкцию с частичной заменой полотна. Проект и последующий инженерный надзор осуществлял отдел, где сейчас трудится Алексеев. Теперь все ясно?

– Так точно, – посветлел лицом Синюгин.

«Ну наконец-то! Кажется, дошло?»

– А коли ясно – иди, работай. Горячку пороть, разумеется, не стоит. Но и не затягивайте с этим делом, время дорого.

– Слушаюсь…

Синюгин с облегчением выкатился из начальственного кабинета, а вымотанный диалогом Петр Семенович внутренне собрался и пододвинул к себе телефонный аппарат.

Властно бросил в трубку:

– Литвин! Соедини меня с Москвой. Да. Жду…

Все то время, пока дежурный обеспечивал соединение, Томашевский нервно постукивал костяшками пальцев по зеленому бархату столешницы.

– Алло?! Пал Григорич? Город Ленина беспокоит! Не отвлекаю от трудов праведных? – В голосе Томашевского отчетливо зазвучали несвойственные ему подобострастно-угоднические нотки.

Зазвучали, к слову, совсем не фальшиво. Так что, присутствуй сейчас в кабинете покойный Станиславский, наверняка вынес бы свое решительное: «Верю!»

– Тут, Пал Григорич, мои орлы одно дельце разматывают. По факту подготовки диверсии на железнодорожной станции… Так что ж? Стараемся. Враг не дремлет, но и мы бодрствуем! Именно… Я к чему веду: похоже, один из подозреваемых – близкая связь вашего… Ну вы понимаете о ком я?.. Насколько близкая? Да, можно сказать, почти родственная. Представляет интерес?.. Прекрасно. В таком случае, как только мы его возьмем, я сразу просигнализирую, и мы скоординируем дальнейшие действия… Да-да, именно в таком аспекте… А как в остальном? Супруга, детишки?.. Па-аанятно… Приветы им от меня, всенепременно… Ну не смею больше… Хорошо. Всего доброго.

Томашевский вернул трубку на прежнее место, сердито посмотрел на телефон и, спуская пар, выругался в адрес столичного собеседника:

– У-уу, холуй в лампасах! Почесалася свинья о лубянский тын!

Благо собеседник его уже не мог слышать…

* * *

– …а ведь я знала, Барон, что этой ночью ты от меня никуда не денешься.

– Откуда такая проницательность, Любаша?

– А у меня бабушка колдуньей была.

– Да неужто? Настоящей колдуньей?

– Ну вещуньей. Или как правильно? Ведуньей?

– Да неважно.

– Согласна, неважно. Главное, я наворожила, что сегодня ты обязательно будешь мой. И, видишь, все получилось?

– Вижу. Вернее – плохо вижу, темно.

– А так?

– У-у-у! Теперь – да.

– И как я тебе?

– Хорош-ша! Крыть нечем.

– Так уж и нечем?

– Ну постараемся сыскать. Дополнительные резервы.

– Обязательно сыщи. А пока обними меня! Еще крепче… Еще… Еще… Еще…

Глава вторая

Барона разбудило пение птиц. Это было столь поразительно, что он не сразу сообразил, где находится. Но стоило лишь разлепить веки, как реальность, в виде аскетичной и неопрятной конурки блат-хаты, расставила все по местам. Попутно выяснилось, что он лежит в кровати, под ватиновым одеялом и в костюме Адама.

Барон осторожно повернул голову. Та нехотя повиновалась и уткнулась в колосящуюся, благоухающую потом Любину подмышку. Обладательница оной, облаченная соответственно в костюм Евы, спала, смешно причмокивая во сне пухлыми губами. Словно бы продолжала добирать недополученные ночью поцелуи.

Барон перекатился на другой бок, спустил босые ноги на грязный пол, сел и осмотрелся. Пиджак висел на вбитом в стену гвозде, брюки и рубашка валялись метрах в трех от кровати, но вот трусов окрест решительно не наблюдалось.

Пришлось заняться раскопками в постели. В том числе осторожно пошарить под горячим женским телом.

– А? Что? – не открывая глаз, пробурчала потревоженная Люба.

– «Светильник ночи сгорел дотла. В горах родился день»[18].

– Кто угорел?

– Никто, спи.

Трусы нашлись. Отчего-то под подушкой, но главное – сыскались, и Барон принялся одеваться.

– Ты чего в такую рань вскочил?

– Мне в город нужно. Хочу на семичасовую электричку успеть.

– И я с тобой! – встрепенулась Люба и с немалым усилием приподнялась, демонстрируя завораживающую белизной и бесстыдством полную грудь.

– Да спи ты, спи.

– Ага. Ты уедешь, а мне весь день с ЭТИМИ кантоваться? Не хочу, надоели.

– Как знаешь, – пожал плечами Барон.

– Подождешь пять минут? Я хоть немного себя в порядок приведу?

– Ну если действительно пять… Собирайся, я тебя во дворе обожду.

Барон покинул альков, по скрипучей лесенке спустился на первый этаж и прошел через горницу, где всего пару-тройку часов назад бушевала безудержная гульба.

На неубранном столе громоздились грязная посуда, пустые и полупустые бутылки, консервные банки с разбухшими хабариками внутри, разномастные пищевые остатки и огрызки. На топчане, под аляповатой картиной, изображающей не то взятие снежного городка, не то гибель Помпеи, густо похрапывал Хрящ. А из-за занавески, разделяющей горницу и спаленку Райки, доносились всхлипы скрипящих пружин и слабое прерывистое покряхтывание, свойственные процессу совокупления.

Но едва Барон толкнул входную дверь и сделал шаг за порог, как мир мгновенно преобразился. И в лучшую сторону…

Дача выгодно располагалась на самом отшибе поселка, и сразу за ней начинался сосновый, источающий сладкий аромат хвои лес. Немного правее и много вдали, над не проснувшимся пока озером, рассеивался туман, сквозь который робко, несмело пробивались первые солнечные лучи. В нарушаемой лишь птичьими пересудами тишине была разлита такая целительная благодать, что Барон сразу и практически полностью протрезвел.

Он неспешно подошел к колонке, запустив мощную струю, много и жадно напился, а затем с наслаждением сунул в воду рано начавшую седеть стриженую голову.

Из будки лениво выбрался давешний цепной страж порядка. Смачно зевнул, шумно почесался и вопросительно уставился на Барона.

Дескать: какого лешего ты тут, с утра пораньше, шоркаешься?

– Что, Матрос? Всё срок мотаешь? – поинтересовался в ответ Барон и, заметив, что собачья шлёмка пуста, плеснул в нее свежей водички.

Страж в охотку налакался и в знак признательности начал ластиться к благодетелю. Доброе слово, оно ведь не только антагонисту-коту приятно.

– Ладно-ладно, не мельтеши. Обойдемся без телячьих нежностей, – усмехнулся Барон, но по загривку все же потрепал, уважил.

Полторы выкуренные натощак папиросы спустя из дому вышла Люба, облачившаяся в кричаще цветастое крепдешиновое платье, выгодно подчеркивающее женские выпуклости.

На плече висела модная пляжная сумка.

– А вот и я. Уложилась в норматив ГТО?

– Почти. Но надо будет еще потренироваться.

– Ты так думаешь? – Люба выгнулась, озорно прильнула к Барону пышным и пышущим телом и насмешливо-мечтательно уточнила: – А когда и где мы проведем следующую тренировку?

– Идем уже, – недовольно буркнул Барон. – А то и в самом деле опоздаем.

Он сдвинул щеколду, толкнул и придержал калитку, галантно пропуская даму вперед.

– Счастливо, бродяга, – напоследок напутствовал он пса. – Мой тебе совет: при первой возможности уходи на рывок. Иначе – век воли не видать. Тем более собачий век человечьего короче. Хотя бывают, конечно, нюансы…

* * *

Они едва успели. Буквально влетели в последний вагон, прошмыгнув в узкую щель закрываемых дверей.

Народу внутри было много, хотя по причине воскресного дня и не биток. Выцепив взглядом единственную свободную лавку, Люба решительно потянула Барона за руку и с немалым облегчением плюхнулась, занимая местечко у окна.

Сидящая напротив окруженная узлами и кутулями бабка неодобрительно посмотрела на нарушившую ее уединение парочку. Основная доля выразительного негатива предсказуемо адресовалась девице, чья «полна пазуха» словно так и норовила выкатиться из платья.

– Уфф… Совсем меня загнал. Ажио сердце выпрыгивает.

– Кабы не подгонял, лишний час на станции куковали бы.

– В дремучем лесу на зеленой опушке кукует-кукует, кукует кукушка… – протянула Люба зачин трошинского хита и со словами «Сушняк замучил. Пить хочу – умираю!» достала из сумки предусмотрительно прихваченную на даче початую бутылку «Улыбки».

– Хлебнешь?

– Нет, спасибо.

– Как хочешь. А вот я с удовольствием…. Уффф… Нагрелась, зараза.

– Вот ведь бесстыжая девка, прости господи! – не выдержав, ухнула бабка.

– Вы это про кого, мамаша?

– Про тебя, про кого же еще? Мужик – и тот отказался. А ей хоть бы хны! Хлещет прям из горла, да еще в общественном месте. И куда только милиция смотрит?

– А милиция, мамаша, смотрит туда же, куда и все, – пояснила Люба и провокативно покачала грудью.

– Тьфу, паскудница!

Сплюнув в сердцах, бабка, кряхтя, собрала свои пожитки и перебралась на другую лавку.

– Сиськи по пуду – работать не буду! – понеслось ей вдогонку.

– Перестань, – поморщился Барон. – Чего ты к бабке прицепилась?

– Интересное кино! Это кто к кому прицепился? Ууу… Ненавижу таких вот старух.

– Как гутарят щирые хохлы: «Уси дивчата – голубята, а де ж тади ти чортови бабы беруться?» Вспомнишь эти слова, когда сама такой станешь.

– Я? Старухой? Да никогда! Лучше загодя удавлюсь! – Люба сделала еще пару глотков и убрала бутылку. – Давно хотела спросить, да все случай не подворачивался. Можно?

– Сделай такое одолжение.

– «Барон» – кликуха уважительная. Но как тебя на самом деле, по паспорту кличут?

Барон ответил не сразу:

– Юрием окликали. Еще до паспорта.

– Ю-ююурочка! Надо же, прям как Гагарина! Ой! А ведь точно! Вы и в самом деле похожи.

– И чем же это? – непроизвольно улыбнулся Барон.

– А вот этим самым – улыбаетесь хорошо. По-настоящему. Только Гагарин все время улыбается, а ты почти никогда.

– Это он на фотографиях и в кино улыбается. У него теперь работа такая: лопни, но держи фасон. А небось, когда домой возвращается, давай своих по хате гонять.

– Думаешь?

– Допускаю. Жизнь – слишком грустная штука, чтобы вечно лыбиться и хохотать.

– Это точно, – вздохнула о своем Люба. – Так, значит, ты у нас Юрий? А по отчеству?

– Ко мне можно без отчества.

– Да мне просто интересно.

– Ну, если и в самом деле интересно, Всеволодович.

– Ой! Странное какое имя. Необычное. Я из Всеволодов только Боброва знаю. И еще этого… как его? Который «Оптимистическая трагедия»?

– Вишневский.

– Точно.

– Да ты на самом деле, оказывается, образованная женщина, Люба?

– На том стоим. Хотя другим кормимся.

– Всеволод – имя как раз обыкновенное. Самое что ни на есть славянское.

– А что оно означает?

– Властелин. Как вариант: «владеющий всем».

– Ничего себе! И как?

– Что как?

– Владел твой отец всем?

– Не всем, но многим.

– Например?

– Силой духа. Здравомыслием. Характером. Инженерным делом владел.

– И всё?

На лице Любы читалось разочарование: мнилось ей, что Барон, со своими повадками и манерами, всяко имел происхождение благородное, а аристократические предки его некогда владели обширным угодьями и каменными замками. В конце концов, не на пустом же месте возникло такое погоняло?.

– По мне – совсем немало. Дай Бог всякому такого богатства. По крайней мере я бы точно не отказался.

– Он жив? Твой отец?

– Нет. Умер.

– В войну? Барон нахмурился:

– Незадолго до.

– Ой! Ты извини, если я вдруг что-нибудь не то, дурацкое ляпаю?

– Хорошо. Когда будет дурацкое – извиню.

– О-ох, башка гудит! – Люба схватилась за виски и стала натирать их круговыми движениями пальцев.

– Поспи. Часика полтора еще ехать будем.

– А и то верно! – охотно согласилась она и, не спрашивая разрешения, по-свойски привалилась к Барону, пристроив голову у него на плече.

Отключилась Люба практически мгновенно.

Заснула, сама того не ведая, что своими, на первый взгляд абсолютно невинными, вопросами разбередила Баронову душу по полной.

И вот теперь, рассеянно глядя на пролетающие за окном лесные пейзажи и крохотные полустанки, ему отчетливо, до каждого слова, припомнился последний, по-настоящему взрослый разговор с отцом.

Хотя в тот майский вечер Юрка, разумеется, и помыслить не мог, что эта их беседа по душам – последняя.

Ленинград, май 1941 года

Всеволод стоял у распахнутого на кухне окна, курил и жадно впитывал запахи и настроения первого по-настоящему весеннего дня, что явился в этом году с превеликим опозданием.

Еще вчера в Ленинграде хозяйничали промозглые ветра, с утра так и вовсе валил мокрый снег. Но сегодня долгожданное весеннее солнце до краев, до самых высоких крыш залило воронку двора, по днищу которого тотчас засочились тонкие ручейки – последний снег сдавался на милость победителю.

Казалось бы – вот оно, дожил, дотянул, хвала богам, до весны! Но только наученный горьким опытом последних лет инженер Алексеев не спешил обольщаться – и на природный, и персонально на свой счет. Потому как в нынешней жизни заправляла и беспредельничала такой силы Тьма, против которой не смогло бы устоять даже и небесное светило…

– А мама скоро придет? Это на кухню заглянул Юрка.

В танкистском, разумеется, шлеме: последние полторы недели сын расставался с подарком Гиля разве что во время школьных занятий и сна. Да и то с превеликой неохотой.

– Что?.. А, да. По крайней мере надеюсь. А что такое?

– Надоело с Олькой сидеть. Во двор хочу.

– Что поделать – терпи, брат. Уж такая твоя планида. Погоди, а бабушка нынче где?

– Она с бабой Верой в театр пошла.

– Вот как? Обратно не повезло тебе.

– Пап, а ты чего такой грустный? И сегодня, и вчера, и раньше тоже?

– Неужто заметно?

– Ага. У тебя неприятности на работе?

– Неприятности? Хм… Можно и так сказать.

– А чего случилось?

Всеволод хотел было отмахнуться, уйти от скользкой темы. Но вопрос был поставлен сыном напрямик, а потому требовал предельно искреннего ответа.

– У нас в прошлом месяце, на Сортировке, с горки пустой вагон сорвался и покатился прямиком навстречу электричке. В последний момент каким-то чудом переключилась стрелка, и вагон ударился в стоящую на запасном пути цистерну с бензином.

– Бабахнуло? – ахнул Юрка.

– Нет. Выдержала удар цистерна. Так что – дважды повезло.

– А чего тогда неприятности? Радоваться надо.

– Вот и мы поначалу радовались, – согласился Всеволод. – Но потом проверки, следствие… Стрелочника-то обязательно сыскать должны.

– Какого стрелочника? Дядю Федю?

– Почему дядю?.. Ах, вот ты о чем! Нет, дядя Федя – он на станции Лигово служит. В данном случае «стрелочник» – фигуральное выражение: человек, пускай и случайный, на которого можно все свалить. А в идеале таковых должно быть несколько. Группа. Устойчивая группа с предварительным умыслом.

– С умыслом – это как? – не понял сын. – И как это случайный? Совсем-совсем любой? Даже ты?

– Не волнуйся, все-таки не настолько случайный… Юрий, а тебе в шлеме не жарко весь день ходить?

– Не-а. Пап, я вот раньше хотел, когда вырасту, как ты, на железной дороге работать. Но теперь думаю: может, мне лучше танкистом стать? Как Крючков в «Трактористах»?

– Даже не знаю, что тебе и ответить. Во-первых, к тому времени много воды утечет. А во-вторых… неважно, какую профессию выберешь. Главное – человеком стать.

– Я ведь и так уже человек? Ноги, руки, голова? Всё как у всех.

– Ноги, руки. По твоему определению получается, что, раз я без руки, так теперь уже и не вполне человек? Так, что ли?

– Я не то хотел сказать, – запротестовал Юрка. – Просто…

– В том-то и дело, сын. В этой жизни на самом деле всё очень даже не просто.

– Пап!

– Аюшки?

– Помнишь, когда вы с дедом Гилем, с дядей Володей и еще с Самариным на кухне курили, я за конфетами для девчонок заходил?

– Честно говоря, не помню. Допустим. И что?

– Я слышал, как вы про войну говорили. Что она скоро начнется.

– Хм… Но, согласись, подслушивать чужие взрослые разговоры – это не комильфо?

– Случайно получилось. Честное слово.

– Верю. А к чему ты вспомнил?

– Просто жаль, что не успею. Получается, пока подрасту, она уже кончится, война-то. Обидно.

– Ах, вот ты о чем! Не переживай, Юрка. Уж чего-чего, а эдакого барахла на много поколений вперед хватит.

– Ты так думаешь?

– Убежден, – подтвердил Алексеев-старший. И, помрачнев лицом, добавил: – И это как раз тот редкий случай, когда мне бы очень хотелось оказаться неправым.

– Ага, неправым! Сам-то небось повоевать успел. Еще и добровольцем. А ведь тогда совсем другая война была.

– Почему другая? Все войны одинаковы.

– Та была империалистическая, а значит – несправедливая.

Всеволод покачал головой. Заговорил отрешенно, бесстрастно:

– Запомни, сын: война и справедливость – понятия взаимоисключающие. Точно так же, как не могут быть справедливыми или несправедливыми болезнь или смерть.

– Так ведь…

– Не перебивай! И еще одно: меня всегда очень коробит, когда я слышу фразу «прошел войну».

– Почему?

– Потому что войну нельзя пройти! Она – или милостиво отпускает, выплевывает тебя, оставляя в живых. Или забирает навсегда. Третьего не дано.

– А как же герои? – негодующе возмутился Алексеев-младший. – Чапаев, Котовский, Пархоменко? Буденный? Что ж, по-твоему, Семен Михайлович не герой? Его всего-навсего… выплюнули? Слюной, что ли?

– Герои, сын, они, в основном, в книжках и в фильмах обретаются. Безусловно, герои нужны. Хотя бы для того, чтоб, когда деваться некуда, люди уходили на войну. Но вот в самой войне ничего героического нет.

– А что же там, по-твоему, есть? – с вызовом спросил Юрка.

– А есть там, в первую очередь, Грязь. Как в натуральном виде – в болотной жиже, вшах и кровавом поносе, – так и грязь в душах человеческих. В их мыслях, в поступках… Это только в книжках герой не стреляет в безоружного и в спину. На войне настоящей о высоких материях не задумываются. Хочешь выжить – будешь стрелять…

Наблюдая за реакцией сына на свои слова, не привыкший по жизни лицемерить и врать Всеволод с болью обнаружил, что декларируемые им истины болезненно задевают и ранят Юрку, напрочь разрушая привычную картину детского мировосприятия.

Но тут, по счастью, заявилось спасение в образе и подобии Оленьки.

Которая в пылу их жаркого спора, оказывается, незаметно просочилась на кухню и теперь смотрела на мужчин с выражением суровой укоризны:

– Вот вы тут сидите и ругаетесь. А я, между прочим, кушать хочу. Сильно хочу.

Всеволод бросил благодарный взгляд на дочку и преувеличенно бодро констатировал:

– Братцы-кролики! Похоже, мама плотно подзадерживается. А потому я вынужден взять командование по кухне на себя. Объявляю мобилизационный приказ: Юрий!

– Я, – кисло отозвался Алексеев-младший.

– Чистить картошку.

– Есть.

– Ольга!

– И я тут.

– Мыть огурцы.

– Ур-ааа! Ой, я тоже хотела сказать «есть». Только вы мне мыльце дайте, а то мне самой не достать.

– А мыло-то тебе зачем?

– А чтоб чистые-пречистые были!

* * *

…А через два дня отца арестовали.

Приехали, как водится, ночью.

Ввалились, как водится, беспардонно, грубо.

Не имея на руках ордера на обыск, тем не менее, все равно, «для порядку», сунулись в каждый закуток квартиры, включая детскую.

– Там дети. Они спят, – испуганно умоляюще пояснила мать.

– Вот щас поглядим: дети там или, может, кто еще?

– Вам же русским языком объяснили: это детская комната!

– А вам, Алексеев, не менее русским языком сказали: собирайтесь. Черняев, проследи там…

В комнате резко вспыхнул верхний свет, и толстый, лысый, неприятного вида человек по-хозяйски ввалился в детскую.

Прищурившись недобро, осмотрелся.

В свою очередь притворившийся спящим Юрка тревожно наблюдал за чужаком сквозь оставленные крохотные щелочки глаз.

Слава богу, хоть маленькой Ольге притворяться не пришлось – в такую пору ее из пушки не разбудишь.

– Дети у них… – неприязненно проворчал лысый. – У нас и у самих, между прочим, дети имеются.

– Вот и сидели бы с ними дома, – сердито выпалила у него за спиной бабушка. – А не вламывались по ночам к порядочным людям!

– У нас, бабка, ордера на арест порядочных не выписывают. А вот врагам народа и прочей нечисти – завсегда. Разницу чуешь?

Бесцеремонно протиснувшись меж двух перепуганных женщин, чужак вышел из комнаты. Мать торопливо погасила свет и бросилась следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Юрий выбрался из-под одеяла.

Стараясь не скрипеть паркетинами, на цыпочках, он подобрался к двери и приложил ухо к замочной скважине: из коридора продолжали доноситься приглушенные голоса, вот только слов было не разобрать.

Минут через пять громко бухнула входная дверь.

Юрка стремительно переместился к окну и стал наблюдать за тем, как отец выходит из подъезда в сопровождении лысого и человека в кожанке. Видимо, это и был тот самый Черняев, которому чужак велел «проследить».

Все трое подошли к машине.

Перед тем как сесть в нее, отец вдруг остановился и обернулся на свои окна. В детской было темно, так что, сколь ни старайся, Всеволод не смог бы разглядеть за стеклом Юрку. Но вот сын сейчас фиксировал и запоминал этот, полный боли и отчаяния, прощальный отцовский взгляд.

Запоминал и беззвучно плакал.

В мозгу отчетливо всплыла фраза – та самая, двухдневной давности: «Стрелочник – это такое фигуральное выражение. Человек, пускай бы и случайный, на которого можно все свалить…»

Тем временем лысый грубо подтолкнул отца в спину, и тот, сгорбившись, полез на заднее сиденье. Через несколько секунд машина выехала со двора, а Юрка так и продолжал стоять у окна, прижавшись лбом к стеклу.

По щекам текли крупные, солоноватые, что то Черное море, на которое этим летом семейству Алексеевых не суждено будет отправиться, слезы…

* * *

…Синюгин повернулся к инженеру боком и с разворота сомкнутыми в замок руками ударил его под ребра.

Всеволод охнул селезенкой и распластался на бетонном полу камеры-одиночки, предназначенной для ведения приватных ночных допросов с пристрастием.

Некоторое время спустя в полубессознательном состоянии он дополз до стены, сдерживая стон, перевернулся, уперся позвоночником в холодный кирпич и, сунув единственную руку за пазуху, взялся массировать бешено пульсирующее, лопающееся сердце.

– …Что ты мне тут демонстрируешь, Алексеев?.. Сердечко заёкало? А чё ж ему раньше-то не ёкнулось?.. Когда вы со сцепщиком вагон под горку спускали, а?.. В тот момент у тебя ничего не болело?.. А хочешь, я вызову к тебе врача? А, Алексеев? Ты мне только вот эту бумажку подпиши, а я тебе врача?.. Может, он и в больничку перенаправит? Лично я не стану возражать?.. Ну?.. Ну что же ты молчишь, сволочь?!..

«Война – или милостиво отпускает, выплевывает тебя, оставляя в живых. Или забирает навсегда. Третьего – не дано».

Инженер Алексеев оказался пророчески прав: третьего не случилось, а первое…

Нет, на этот раз не выплюнула. Проглотила…

* * *

…На Финляндском вокзале они расстались.

Заметно посвежевшая после лечебного сна Люба отправилась в сторону метро, а Барон, заскочив в удачно подвернувшийся трамвайчик, догромыхал до угла Литейного и Невского.

Откуда, уже пешочком, догулял до здания ДЛТ.

Догулял подчеркнуто расслабленно, но не без прицела: для запланированной поездки в Москву ему остро требовалась наличность, которую Барон намеревался добрать именно здесь. Нет-нет, банальная карманная или магазинная кража не входила в его профессиональный воровской арсенал. В данном случае речь шла исключительно об обоюдно выгодной сделке…

В торговых залах негласного конкурента «Гостиного Двора» и в будние дни было не протолкнуться. А уж в воскресенье и подавно. Так что Барон не без труда протиснулся к прилавку секции, торгующей наручными часами, и далеко не сразу сумел привлечь к своей персоне внимание Гуревича. Который в эту минуту профессионально обрабатывал заезжего пейзанина, пытаясь втюхать ему часы из категории тех, что подороже.

Наконец взгляды давних знакомцев встретились.

Не выказывая удивления, Гуревич едва уловимым кивком головы указал Барону направление и окликнул молоденькую смазливую продавщицу из не столь загруженной секции будильников:

– Соня! Обслужи товарища. Мне нужно отлучиться.

– Конечно, Георгий Маркович, – согласно кивнула та, перехватывая эстафету обработки клиента. – Вы определились, гражданин? Может, вам показать другую модель?

– А сколько в этих камней?

– Семь.

– А это много или мало?

– Так это смотря для каких целей…

Пять минут спустя Барон и Гуревич, уединившись в каморке, служащей одновременно раздевалкой и местом перекуса для сотрудников универмага, гоняли чаи и в качестве прелюдии к деловой части свидания вели неспешные разговоры за жизнь.

* * *

– … Тебе сколько кусочков? Два? Три?

– Сколько не жалко.

– Мне казенного рафинада не жалко и пять. Осторожно, горячий.

– Благодарствую.

– Это сколько ж мы не виделись, Барон? Полтора года? Больше?

– Где-то так.

– Кошерно выглядишь, даже лучше чем тогда. Хотя тогда ты был моложе.

– Ты, Жора, тоже не производишь подвядшего впечатления. Оно и понятно – в таком цветнике трудишься. Я имею в виду Соню.

– Увы мне. Сей цветок душистых прерий я действительно имею исключительно в виду.

– Что так?

– В отличие от тебя, я нахожусь в том возрасте, когда мужчину могут украсить только деньги.

– Красиво сказал. Надо запомнить и при случае сразить. Афористичностью.

– Не забывай с каждого цитирования отстегивать мне по целковому.

– Это с каких радостей?

– Я слышал там у них, на Западе, патентуют авторские права буквально на все. Включая оригинальные словосочетания и отдельные слова. «Кока-Кола», например. Или «Камель» – сигареты такие, с верблюдом, знаешь?

– Знаю. Но «ты не в Чикаго, моя дорогая» [19].

– Эт точно, – погрустнел лицом Гуревич. – И я даже не знаю, плакать или смеяться за такое вот географическое несовпадение?

– Думаешь, там, где нас нет, и в самом деле по две милостыни подают?

– Блаженны нищие, ибо могут иметь бескорыстных друзей.

– Кстати, о корысти… – перешел к делу Барон. – Мне тут книжица занятная по случаю попалась. Теперь размышляю: в чьи хорошие руки ее пристроить? Моя б воля – себе бы оставил, больно редкое издание. Но в моем положении обзаводиться домашней библиотекой, сам понимаешь, еще за умного сойду. А оно мне надо?.. Короче, не желаешь пробрести?

– И что за книжица?

– Полюбопытствуй, – Барон достал из внутреннего кармана свернутый в тугую трубочку книжный артефакт, позаимствованный в кабинете товарища Амелина, и переадресовал Гуревичу.

Секундно удивившись, Георгий Маркович натянул на физиономию маску показного равнодушия и принялся лениво шелестеть страницами. Вот только глаза подкачали – Барон считал в них живой, неподдельный интерес к раритету. Однако события торопить не стал, продолжая спокойненько попивать щедро переслащенный принимающей стороной чаёк.

– Хм… Э-ээээ…

– И что скажет заслуженный библиофил республики?

– Какое там! Куды нам сирым? – изобразил досадливое Гуревич. – Вот Изя, тот – да. Этот даже не заслуженный – народный!

– Ну-ну не прибедняйся, дружище.

– Даже не думал! В Изиной коллекции водятся такие фолианты, что, прознай за то сотрудники Публички, сперва слягут с инфарктом, а затем придут на квартиру с бэхеэсэс. Или наоборот – сначала придут, а уже потом слягут.

– Хорошо, Жора, я тебя услышал. Пожалуй, прямо сейчас к нему и прокачусь. Изя, он по-прежнему на Охте обретается?

– Что значит «прямо сейчас»? Я сказал про Изю, чтобы поддержать разговор, но я не сказал своего окончательного слова.

– Таки озвучь его скорее! Кому, как не торговцу будильниками, знать, что время имеет хождение наравне с валютой?

– Это у них там, на Западе, время – деньги. А у нас, по обыкновению: жизнь – копейка.

– Глубоко! Обратно запомню. Считай, с меня два авторских целковых.

– Благодарю. И сколько ты полагаешь выручить за пристроить?

– Учитывая, что это первое издание…

– Второе! Первое вышло годом раньше, в тысяча семьсот семьдесят первом году, – Георгий Маркович мечтательно закатил глаза. – В те благословенные времена, когда обязанности генсека исполняла тоже охочая до кукурузин, но принципиально в иные места матушка-государыня Катерина Алексеевна.

– Не смею перечить профессионалу – пусть будет второе. Думаю, оно стоит не меньше тысячи новыми. Но тебе, по старой дружбе, готов уступить за восемьсот.

– Семьсот. Завтра, здесь, в это же время.

– Нет, Жора, деньги мне нужны сейчас.

– Деньги сейчас нужны всем. Но если ты думаешь, что я постоянно ношу в кармане финансы, ты неправильно думаешь.

– И какая сумма в данную минуту поместилась в твоем кармане? – прищурился Барон.

– Это, разумеется, не вполне скромный вопрос. Но тебе я отвечу – пятьсот.

– Хорошо. Я уступлю за пятьсот сейчас, а двести останешься мне должен.

– Ты же знаешь, Барон, как я не люблю оставаться должен! Мне в этом городе должны многие, а вот я сам… О! Хочешь я подберу тебе чудный хронометр ровно за двести?

– Жора. Мне не нужны часы в такую цену.

– Почему? Ты у нас такой солидный и импозантный мужчина!

– Дружище, я не хочу таскать на руке… э-эээ… четыре ящика водки.

– Три с половиной, – машинально уточнил Гуревич. – Ящика.

– Тем не менее. Даже и такой, слегка облегченный, вариант станет меня тяготить.

– Жаль.

– А что так?

– Этим поступком ты бы помог нашей секции досрочно выполнить квартальный план, – печально констатировал Гуревич и, вздохнув, полез за портмоне. – Сдачу приготовь.

– Сколько?

– Два целковых. Заметь, ты первый, сам предложил?

– Крохобор.

– Неверная формулировка: не крохобор, но педант…

* * *

Полдень, аки тот Рубикон, был перейден.

Как некогда выразились классики: «Был тот час воскресного дня, когда счастливцы везут по Арбату со Смоленского рынка матрацы и комодики. Они везут их стоймя и обнимают обеими руками…»[20]. Ну и – далее по тексту. Мы же в данном случае выскажемся проще и не столь высокопарно. А именно: «Воскресный день 15 июля 1962 года набирал обороты».

Готовясь к очередной трудовой неделе, простые советские люди продолжали заниматься своими простыми повседневными делами. Как то: приобретали наручные часы о семи камнях, похмелялись «Улыбкой», гоняли чаи, катались в метро, сбывали краденое. И лишь совсем немногие избранные были в курсе того, что, по итогам состоявшихся неделю назад переговоров представителей военной делегации Кубы с руководством СССР, принято решение о размещении на Острове Свободы ракет среднего радиуса с ядерными боеголовками. И что аккурат в этот жаркий и «праздношатающийся» для обывателя день в портах Балтийска, Лиепаи, Севастополя, Поти и Североморска тайно грузится на суда грозное оружие, а к месту будущей дислокации Группы советских войск на Кубе уже высадился передовой отряд командования ГСВСК во главе с генералом армии Плиевым (оперативный псевдоним – «Павлов»).

Среди таковых немногих осведомленных наличествовали, в том числе, американские «не-товарищи», приведшие в состояние повышенной готовности восточноевропейскую резидентуру ориентировав ее на сбор любой мало-мальски значимой информации обо всех телодвижениях в направлении Атлантики советской военной техники и живой силы. В свою очередь НАШИ товарищи, стремясь помешать подобного рода собирательству, сомкнули в единый мощный кулак профессионалов из элитных подразделений ГУ[21] и КГБ.

В общем, в эти тревожные деньки дело сыскивалось всем специально обученным людям. Включая сотрудников внешне далекого от ядерных страстей интеллигентно-культурного 10-го отдела – с его диссидентами, вольнодумцами, «заблудившимися» работниками творческого цеха и охочими до западных идеологических ценностей студентами и стилягами. Так что реагирование «кудрявцевских» на официальную просьбу Льюллина Томпсона[22] организовать для его сотрудников экскурсию в Третьяковскую галерею было оперативным, напряженным и обстоятельным. Ибо искусство искусством, но от посольских пиндосов всякого разного, вплоть до провокаций, ожидать можно.

Посему соломку стелили по полной, даже с горочкой. Как результат, нынешнее утреннее культурное мероприятие провели на высочайшем уровне, почти без эксцессов и происшествий. Почему «почти»? Да потому, что выходной день Кудрявцеву все-таки испортили. И малую толику седых волос дополнительно организовали.

А вышло так.

Ровно в 11:15 экскурсионная группа американцев, ведомая внештатным сотрудником КГБ искусствоведом Оксаной Бойковой, организованно переместилась в зал Третьяковки за номером 39 и притормозила возле культового живописного полотна «Видение отроку Варфоломею» авторства художника Нестерова.

В соответствии с фамилией Оксана принялась бойко рассказывать посольским работникам о нелегкой судьбе изображенного на картине подростка. Коему, как гласит легенда, категорически не давалась грамота. Не давалась вплоть до того момента, пока он не встретил в лесу монаха-черноризца, и тот, посредством таинства причастия, помог юному Варфоломею обрести дар премудрости. (Вот она, заветная мечта каждого школьника-лоботряса!)

В 11:18 от внимающей словам экскурсовода Бойковой американской публики отделился посольский шеф-повар, обладатель двух мишленовских звезд мистер Чак Джаггер.

Явно стараясь не привлекать к себе внимания, он подошел к окну и быстрым движением сунул нечто в громоздящийся на подоконнике горшок с фикусом, после чего поспешно вернулся в строй. И хотя на все про все у Джаггера ушло не более пяти секунд, факт закладки, тем не менее, был оперативно задокументирован «случайным посетителем» – сотрудником наружки Петровым. Задокументирован на фотоаппарат «Аякс-12», замаскированный под носимую модель изделия «пряжка брючного пояса».

(Ремарка на полях итогового отчета: «отметить грамотные действия Петрова».)

В 11:21 присутствовавший в зале № 39 вне экскурсионной группы посетитель-одиночка – молодой человек лет двадцати, судя по внешнему виду – студент, немного нервничая, подошел к означенному окну. Напустив на себя преувеличенно равнодушный вид, он извлек из цветочного горшка «закладку» и торопливо убрал ее в брючный карман.

На этот раз сделать уликовый снимок не удалось по причине неправильно выбранной Петровым позиции. (Ремарка на полях итогового отчета: «разобрать на занятиях ошибку сотрудника Петрова».)

В 11:22 молодой человек был взят под негласное наблюдение сотрудниками наружки Петровым и Алехиной, отрабатывающей легенду «смотритель залов». А в 11:24 о внештатной ситуации в Третьяковке по телефону было доложено Владимиру Николаевичу Кудрявцеву. Который на тот момент отдыхал от трудов праведных на казенной даче в поселке Николина Гора…

* * *

…Получив тревожный звонок, Кудрявцев моментально подорвался в столицу на взятом этой ночью из гаража Лубянки служебном ГАЗ-21 и прибыл в Лаврушинский переулок в 12:28.

Здесь, у главного входа в Третьяковскую галерею, его уже поджидал Марков, выглядевший усталым и раздраженным. Этим утром капитан был одет по гражданке: штатский костюм темно-синего цвета, белая рубашка с мягким воротником. На лацкане пиджака красовался значок «ГТО» первой степени.

– Докладывай! – возбужденно приказал Кудрявцев, после того как Олег Сергеевич загрузился на переднюю парту «Волги».

– Ложная тревога, Владимир Николаевич! – одновременно и сердито, и виновато выдохнул подчиненный. – Наружка перестаралась.

– В каком смысле?

– Топтуны выдали желаемое за действительное. Идиоты! Всех, блин, на уши поставили! А в итоге получилось как у Шекспира: много шума и – ничего.

– Загадками говорить изволишь? Толком объясни!

Марков вздохнул и принялся объяснять. Толком о бестолковом…

Полчаса назад примчавшийся в Лаврушинский с группой захвата Олег Сергеевич принял на выходе из музея ведомого наружкой молодого человека. Тот и в самом деле оказался иногородним студентом, учащимся 2-го курса Бауманки Андреем Лобановым.

В ходе недолгого, но обстоятельного разговора с задержанным выяснилось, что сей девятнадцатилетний балбес, имевший неосторожность именно в это утро осчастливить своим визитом Третьяковку, долгое время мечтательно наблюдал за господином Джаггером. Мечтательность в данном случае объяснялась тем, что в процессе экскурсии американец активно двигал челюстями, перекатывая во рту предмет лобановского вожделения – жевательную резинку. Когда же это занятие посольскому повару наскучило, он, не узрев окрест мусорной корзины и не желая портить паркета, не придумал ничего лучше, как сбросить отслуживший товар в цветочный горшок. Откуда его украдкой и позаимствовал раскатавший губу студент. Дабы по возвращении в общежитие отмыть заветный комочек и довершить процесс «жевания» – вероятно, вплоть до окончательного расщепления импортной резины на атомы.

Поскольку никаких меточных признаков на окаменевшей резинке обнаружено не было, студенту Лобанову сунули пару подзатыльников, тезисно прочитали лекции о моральном облике передовой советской молодежи и об инфекционных заболеваниях, передаваемых со слюной, после чего отпустили восвояси. Соответственно, приказ о спешной организации наблюдения за мистером Джаггером был отозван, а Оксане Бойковой, вынужденно затянувшей экскурсию на целых сорок минут, дали наконец отмашку заканчивать.

Так что к приезду Кудрявцева окультурившиеся американцы уже погрузились в свой автобус и благополучно укатили в посольство. Не подозревая, сколько нездоровой движухи произошло за последний час вокруг их сплоченного буржуазного коллектива…

– …Одно слово – провинциал. Жил в лесу, молился колесу. А тут приехал – столица, музеи, ГУМ, Арбат, «Пекин». Опять же иностранцы запросто шляются.

– А все ваша пресловутая оттепель! – недовольно проворчал Кудрявцев. – С таким молодым поколением сами не заметим, как просрём державу. За журналы «Плейбой» и за жевательную резинку.

– Да бросьте, Владимир Николаевич! Такие, как этот Лобанов, скорее исключение, нежели правило. Нули без палочки – они во все времена были и будут.

– Не скажи. Вот кажется, что такое нуль? Ничто? Однако критическая сумма подобных ничто в итоге дает нечто… Да, а на наружку, Олег Сергеевич, ты зря погнал. Они-то как раз сработали профессионально. Да, результат в данном случае получился, мягко говоря, комичный. Но, как известно, лучше перебздеть, чем не…

– Согласен. Тем более, во всем сыскиваются и свои положительные стороны.

– О как? Озвучь хотя бы одну.

– Я вот, к примеру, позвонил Катерине и высвистал сюда. Раз уж так обернулось, да еще в выходной, хочу в Третьяковку наведаться. Сто лет не был. Не хотите составить компанию?

– Нет, спасибо. У меня сегодня не музейное настроение. Сейчас машину в гараж перегоню и, пожалуй, пройдусь немножко. По центру, да на своих двоих. Тоже, как ты выражаешься, сто лет не гулял…

Здесь надо заметить, что в «не музейном» настроении Владимир Николаевич плотно пребывал последние двадцать с гаком лет. Нет, разумеется, когда того требовала служебная необходимость, музеи и им подобные очаги культуры он посещал. И в одиночку, и в составе делегаций. И в Союзе, и за границей.

Вот только всякий раз подобного рода визиты неизменно оборачивались для него последующими болезненными воспоминаниями из собственного ленинградского прошлого времен поздней весны 1941-го. И всякий раз в подобных случаях Кудрявцев, добравшись до своего служебного кабинета, запирался в оном, доставал из сейфа фотографию Елены, ставил ее перед собой и мучительно напивался.

В мучительном же одиночестве…

Ленинград, май 1941 года

За первой индивидуальной экскурсией по Русскому музею вскоре последовала вторая, а за ней – еще одна. Вот именно после той, третьей, состоявшейся вскоре после первомайского праздника, ознаменовавшегося нежданным природным катаклизмом[23], окончательно и безоговорочно очарованный Еленой Кудрявцев, наконец, решился…

– …Уффф! Голова кругом идет! Столько всего увидел!

– А ведь мы с вами, Володя, за эти три посещения даже и половины основной экспозиции не посмотрели.

– Не может быть? Даже половины?

– Какой вы смешной. Интересно, что вы скажете, когда попадете в Эрмитаж? Вот там голова не кругом – кругами пойдет.

Они вышли из служебного подъезда и направились на круг площади Искусств, что в ту пору еще не была увенчана «открыточным» Пушкиным работы скульптора Аникушина и по привычке продолжала именоваться ленинградцами площадью Лассаля.

– Интересная все-таки у вас профессия. Каждый день среди картин, статуй и прочей красоты.

– Похоже, Володя, вы нас со смотрителями залов путаете.

– То есть?

– Обыкновенно на работе я дальше запасников и нашей с Люськой каморки не выбираюсь.

– Да вы что?! Не может быть!

– Именно. А уж какими вещами порой заниматься приходится – не приведи Господь!

– Например?

– Например, писать, согласно спущенного плана, псевдонаучное исследование на тему: «Увязка данных экспериментального изучения цветоформенного образа в процессе восприятия и данных цветоформенного анализа устойчивых образов в живописи с социологией как метод в подходе к марксистскому искусствоведению».

– Ни фига себе! Ой, извините!

– Ничего страшного.

– Я такое не то что написать, выговорить не смогу.

– Вот видите. Не все у нас так просто. К сожалению.

– Елена, а… а можно просьбу?

– Пожалуйста.

– А две?

Елена задорно рассмеялась:

– Как любил в подобных случаях выражаться мой отец: «Ты, бабка, пеки блины. А мука будет».

– Странно.

– Почему?

– Как-то не бьется, не стыкуется подобное выражение с профессором.

– Отчего же? Папа очень любил народные русские поговорки, знал их великое множество. Самое забавное, что некогда его пристрастил к ним самый натуральный швед.

– Что за швед?

– Вильгельм Наполеонович Гартевельд. Был такой композитор. Не слышали?

– Нет.

– Потрясающий человек. Швед, который настолько влюбился в Россию и в русскую культуру, что переселился к нам и прожил здесь почти сорок лет. Сочинял музыку на стихи русских поэтов, ездил в этнографические экспедиции, где записывал песни тюрьмы и каторги. Как раз в одну из таких поездок по Сибири, в Тобольске, они с папой и познакомились.

– А что ваш отец делал в такой глухомани?

– В 1908 году папу попросили прочесть там курс лекций. Даже страшно представить, что в ту пору мне было всего-навсего…

– Сколько?

– Володя, разве вы не знаете, что задавать подобные вопросы женщине – верх неделикатности?

– Извините.

– Ладно. Так что там у вас за две просьбы?

– Просьба первая: давайте перейдем на ты?

– Да запросто. Принимается. А вторая?

– Можно тебя пригласить?

– Куда?

– В ресторан. Не знаю, как ты, но лично я сегодня, кроме стакана молока и куска хлеба, еще ничего не жевал. Да и должен же я тебя как-то отблагодарить? За экскурсии?

– Глупости. Ничего ты не должен.

– Тогда просто зайдем. Безо всякого повода?

За разговорами они сами того не заметили, как вышли на Невскую, она же 25-го Октября, перШпективу.

– Мне вообще-то домой нужно, – замялась Елена. – Я ведь своих не предупредила, что могу задержаться.

– Да мы скоренько – туда-сюда. Вот, скажем, в «Метрополь»? И тебе как раз по пути: с Садовой в переулок Крылова, там через Зодчего Росси к Фонтанке – и, считай, ты дома.

– Я смотрю, ты начал неплохо ориентироваться в городе?

– Вашими стараниями, товарищ искусствовед. Так каков будет твой положительный ответ?

– Хорошо, – сдалась Елена. – Пусть будет положительный.

– В таком случае прошу вас, мадам! – шутливо взял ее под локоток Кудрявцев.

– Благодарю вас, мсье…

* * *

Двадцать минут спустя они сидели за столиком друг против друга, и Владимир не сводил с Елены восторженных и будто все еще не верящих в происходящее глаз. Именно по этой причине он и не почувствовал затылком внимательного изучающего взгляда, что метнул в их сторону Хромов, которого этим вечером занесла в «Метрополь» нелегкая. В смысле нелегкая служба.

Около часа назад сотрудник госбезопасности, с которым Кудрявцев делил общий служебный кабинет, получил сигнал, что один из братьев Зиганшиных, разработку которых вели подчиненные капитана Иващенко, встречается в «Метрополе» с представителем германской торговой фирмы. Вот Хромов сюда и подорвался. И, к немалому удивлению, помимо опекаемых фигурантов срисовал нового сотрудника Вовку Кудрявцева с миловидной дамой. Женщину эту Хромов знал как младшую сестру Нелли Кашубской, отработкой связей и окружения которой они, по заданию Москвы, занимались полгода назад.

И вот теперь, одним глазом следя за подозреваемыми, а другим наблюдая за коллегой, Хромов профессионально определил, что неожиданно нарисовавшаяся в «Метрополе» парочка явилась сюда всяко не делового ужина ради. Об этом красноречиво свидетельствовал тот факт, что Кудрявцев, помогая спутнице определиться с меню, несколько раз, как бы невзначай, касался ее руки. Женщина словно бы не замечала этих его жестов. Но! Уж столько в лице ее читалось невысказанной тоски и нерастраченной нежности, что Хромову сделалось немного не по себе от того, сколь гармонично смотрелась эта пара. Не по себе и неловко. Так, словно бы ему пришлось заглянуть в замочную скважину чужой спальни. Впрочем, заглядывать в чужие замочные скважины было частью его ремесла.

– …Потом отец возглавил кафедру в Николаевском инженерном училище, и с тех пор у нас постоянно столовались студенты. Помню, мама ворчала, что квартира превратилась в постоялый двор. А в 1912-м в училище поступил Всеволод и тоже стал бывать у нас. Моя старшая сестра его, понятное дело, недолюбливала.

– Что так?

– Отец всегда старался поддерживать лучших учеников. И не только тарелкой супа: то ездил к прокурору просить за студента, которого собирались выслать за революционную деятельность, то ходатайствовал, чтобы талантливому еврейскому юноше выдали вид на жительство – тогда ведь не всякому еврею разрешали прописаться в столице. Папа находил для своих учеников меценатов, приискивал им источники заработка. Словом, делал все возможное, чтобы бедные, но одаренные студенты смогли доучиться. А поскольку Нельке не давалась математика – в этом смысле мы с ней в маму-гуманитария, папа платил Севе, чтобы тот занимался с ней репетиторством.

– А, теперь понятно.

– Наверняка в будущем я бы тоже не избегла подобной участи, но осенью 1914-го Сева ушел добровольцем на фронт.

– Да-да, я в курсе. Степан Казимирович мне рассказывал.

– Несколько лет мы ничего не знали о Севе. Думали даже, что погиб. Как вдруг он объявился. Это было уже после революции, зимой 1918-го. Помню, с каким удивлением мы тогда смотрели друг на друга. Ведь, когда он ушел на фронт, мне было всего-то семь годков. Ой! – спохватившись, виновато улыбнулась Елена. – Ну вот, тебя ругала, а сама же и проболталась.

– О чем?

– О возрасте. И поделом! Не нужно было пить столько вина.

– Брось, это всего лишь сухое. Тем более мы с тобой еще даже бутылки не осилили… Да, и что Сева?

– Он к тому времени тоже очень сильно изменился и внешне, и… внутренне. В общем, с этого момента он снова стал часто бывать у нас. Жизнь резко переменилась, и теперь уже Сева помогал нам, чем мог: продуктами, дровами, деньгами. В ту пору его очень высоко ценили как инженера. Не то что теперь…

– Что-то изменилось? А почему?

– Да неважно. Но тогда помнишь ведь, какое было время? Сплошь разруха. Нужно было практически с нуля восстанавливать все железнодорожное хозяйство.

– Помню, – кивнул Кудрявцев. – А что твой отец? Мне казалось, специалисты такого уровня и профиля были нарасхват? Многие ведь уехали, сбежали от советской власти.

– И тем не менее вплоть до своей кончины папа оставался безработным. Дядя Степан считает, роковую роль сыграл тот факт, что юнкера и офицеры училища, среди которых были и ученики папы, участвовали в юнкерском восстании. Даже штаб восставших располагался в стенах училища.

– Странно, я никогда не слышал об этом.

– К осени 1917 года в училище находилось около сотни юнкеров-новобранцев. 24 октября всех их направили к Зимнему дворцу, но мальчишки отказались защищать его.

– Молодцы! Правильные парняги!

– Да, вот только пять дней спустя, 29-го, они же приняли участие в восстании, имевшем целью подавить большевистский переворот.

– Что значит «переворот»? – нахмурился Кудрявцев. – Революцию!

– Извини, я оговорилась. Просто папа всегда считал, что… Впрочем, это неважно… Помнишь гениальную песню Вертинского? «Я не знаю, зачем и кому это нужно?» Она ведь и про этих мальчишек тоже.

– Если честно, я Вертинского и все его упадничество того… не шибко.

– А кого из поэтов ты… «шибко»?

– Есенина. Маяковского люблю. Блока.

– А Блок, по-твоему, не упаднический?

– Нет, конечно. «Революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг!» Где ж тут?

– Ну это совсем поздняя его вещь. А вот когда он только начинал… Ты даже представить не можешь, Володя, сколько в России людей сошло с ума или покончило с собой под впечатлением стихов Блока.

Елена задумалась, вспоминая, и с неподдельной грустью процитировала:

…У нас не хватит здравых сил

К борьбе со злом, повсюду сущим,

И все уйдем за край могил

Без счастья в прошлом и в грядущем.

– Надо же! Это что, его?

– Да.

– Хм… А вот нас в школе, в Петрозаводске, учили…

– Я догадываюсь. Но меня, по счастью, учили не в школе.

Кудрявцев хотел было пошутить по поводу последней фразы, но, подняв глаза на Елену, осекся и поспешил уйти от скользкой «культурной» темы. Дабы более не демонстрировать своей дремучести.

– А в каком году умер твой отец?

– В 1923-м.

– А от чего? Вроде не такой и старый был?

– Формально от туберкулеза. Хотя порой мне кажется, что к тому времени папа смертельно устал и просто не захотел жить дальше, – голос Елены надломился. – А после его смерти дела пошли еще хуже. Соседи написали кляузу, что мы втроем живем в пяти комнатах, тогда как сознательные граждане ютятся по съемным углам. У нас отобрали две комнаты, грозились отобрать еще. И тогда Сева прописался к нам – как бы по линии уплотнения. Ну а потом… В общем, он сделал мне предложение.

Какое-то время они молчали, каждый о своем.

А затем распираемый чувствами Кудрявцев взглянул на спутницу и, заранее покраснев, попросил:

– Лена, можно вопрос?

– Разумеется.

– Скажи: ты вышла за Всеволода по любви или просто потому, что…

– А тебе не кажется, что с твоей стороны это бестактно?

– Кажется. Но тем не менее?

Теперь настал черед заалеть и Елене: она смутилась, заговорила сбивчиво, взволнованно:

– Сева – он… Он очень хороший человек. И отец тоже хороший. И… А еще… он настоящий Мужчина. И вообще…

– Понятно.

– Что тебе понятно? Я… я его очень уважаю. Да-да, уважаю! Что ты на меня так смотришь?

– Первый раз с таким сталкиваюсь.

– С чем?!

– Ты, когда сердишься, становишься еще красивее. А у обычных людей, как правило, наоборот.

Елена только теперь заметила, что нервно трет пальцами свои пылающие от волнения щеки:

– Вы… ты невыносимый человек, Володя!

– Неправда. Ради любимых и дорогих мне людей я готов вынести очень многое.

– Пожалуйста, давай прекратим этот дурацкий разговор? – почти умоляюще попросила Елена. – Налей-ка мне лучше еще вина. Только немножечко.

– Слушаюсь и повинуюсь, – кивнул Кудрявцев, берясь за бутылку…

* * *

По счастью, за оставшееся время тет-а-тета им удалось погасить обоюдное напряжение, возникшее после столь эмоционального зачина разговора.

Так что, когда они добрели по тихой улочке Рубинштейна до арки, ведущей во двор Алексеевых, и, не сговариваясь, притормозили, именно Елена первая доверительно протянула Кудрявцеву мягкую ладошку, одновременно направив на него полные бирюзы глазища.

Посмотрела ТАК, прекрасно понимая убойную силу подобного прямого взгляда.

– Вот мы и пришли. Спасибо, что проводил. И вообще – за вечер. Признаться, забыла, когда последний раз была в ресторане.

– И тебе спасибо. За экскурсию. И тоже – «вообще за вечер». Извини, если что не так. Обещаю, буду работать над собой.

– Всё так. Не надо… работать.

Она попыталась высвободить ладонь, однако Владимир удержал ее:

– Лена. Я хочу тебе сказать…

– Тссс! Ничего не нужно говорить. Иначе…

– Иначе что?

– Иначе ты всё испортишь.

– Когда мы теперь увидимся? – с надеждой спросил Кудрявцев, нехотя отпуская тепло ее ладони.

– Если будет время и желание, приходи к нам в эту пятницу, часикам к семи. Планируются скромные посиделки.

– Весело живете. По какому случаю на этот раз?

– Так, ерунда. Всего лишь мой день рождения.

– У тебя день рождения? Правда?

– Да, я майская. Мама всегда очень сильно переживала по этому поводу.

– Почему?

– Разве ты не знаешь примету? Нельзя в мае ни родиться, ни жениться – век будешь маяться. А у меня как раз тот самый, особо запущенный случай. Потому что я и замуж вышла в мае.

– Ерунда какая! Плюнь ты на эти суеверия!

– Может, и ерунда. Но все равно, как подумаю, что мне стукнет… Ужас! Как сказал бы дядя Степан: «Это, конечно, еще не старость, но уже и не молодость, факт».

Оба рассмеялись. Очень уж похоже вышло у Елены передать гилевские интонации.

– Спасибо за приглашение. Я обязательно приду.

– Вот и славно. Всё, Володя, я побежала. Ох, чую, мне мои сейчас та-акую головомойку устроят!..

Елена нырнула в арку и пошла прочь, сухо отщелкивая каблучками по асфальту. Через несколько минут она была дома, где, к немалому удивлению (и облегчению), узнала, что вместо головомойки ее ожидает собственноручно приготовленный мужем и детьми полноценный ужин.

Да-да, то был вечер того самого дня, когда Юрий и отец последний раз смогли поговорить по душам. Елена, естественно, этого не знала и знать не могла. А потому в знак вины (не стала говорить о походе в ресторан) и в знак благодарности (в кои-то веки не пришлось самой торчать у плиты) она беспечно отужинала снова…

А в это самое время окрыленный Владимир двигался в сторону Пассажа – выбирать подарок любимой. Кудрявцев летел, не подозревая, что более не будет в его жизни ни индивидуальных экскурсий в Русский музей, ни многозначительной бирюзы столь желанных глаз. Что совсем скоро на ближайшие долгие годы в его жизни и в жизни близких ему людей будут одни только боль, страдание и кровь…

* * *

Так оно вышло, что на следующий день Кудрявцева неожиданно откомандировали в Сланцевский район области – инспектировать работу низовых подразделений по части исполнения апрельского приказа «Об организации мобилизационной работы».

В то время как город Ленина продолжал жить мирной жизнью, вдыхая и впитывая ароматы неприлично запоздавшей в этом году весны, в Ленинградском управлении НКГБ стремительно набирали обороты мероприятия по подготовке деятельности в условиях войны. Наибольшая активность предсказуемо наблюдалась на западном направлении. На базе расположенных здесь воинских подразделений питерские чекисты совместно с представителями партийных и советских органов вели работу по созданию скрытых схронов оружия и продовольствия, занимались составлением пофамильных списков будущих партизанских групп и вели подготовку оперативного состава, который должен был остаться в тылу противника в случае его вторжения на территорию Ленинградской области.[24]

Владимир планировал обернуться за два дня, но в итоге на все про все ушло почти полновесных четыре. Так что обратно в город он возвратился лишь к полудню заветной пятницы. Остаток которой провел в составлении отчета о командировке, коий сочинялся им буквально на автопилоте. (Говорят, у американцев прообразы таковых к началу войны уже существовали.)

Кудрявцев нервничал, спешил, допускал грамматические ошибки, рвал черновики и в бессчетный раз брался переписывать набело. А все потому, что все эти дни, а в последние часы особенно, перед ним, вытесняя и затмевая «планы оперативных мероприятий, согласно перечня мобилизационных вопросов», стояло прекрасное, но отчего-то (или все-таки пророчески?) очень бледное лицо Елены…

…Ну да все когда-нибудь, да заканчивается.

Спихнув отчет в машбюро секретной части, Кудрявцев почти бегом возвратился в кабинет. Здесь, достав из ящика стола загодя припасенную коробку конфет, он долго и мучительно, по диагонали, втискивал ее в служебный портфель, а затем встал из-за стола и беззаботно напутствовал коллег:

– Все, народ. Желаю вам приятно и полезно провести остаток рабочего вечера и рабочей же недели. А я, с благословения руководства, покидаю вас до утра воскресенья. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Поеду, стряхну с себя сланцевую пыль.

– Счастливый человек, – завистливо присвистнул Пашка Яровой. – А вот у меня, похоже, эти выходные опять мимо кассы.

– Кудрявцев, пойдем покурим на дорожку?

Хромов озвучил это внешне невинное предложение таким странным тоном, что Володя, хотя уже и ощутимо опаздывал, молча и безоговорочно подчинился старшему – и по возрасту, и по должности…

Они вышли из кабинета, добрели до конца коридора и завернули в уборную. Прежде чем занять свое традиционное курительное место на широком подоконнике, Михалыч зачем-то заглянул во все кабинки, убедившись, что большими делами в данную минуту здесь никто не занимается. Лишь после этого он вытащил из кармана пачку «Памира» и неожиданно осведомился:

– Смотрю, в гости намылился?

– А откуда ты?.. Ах да! Все правильно. Конфеты.

– Мала-мала соображаешь. В гости к Елене Алексеевой?

Кудрявцев нахмурился:

– С чего ты решил?

Невзирая на разницу в возрасте, с самого первого дня совместной службы промеж собой соседи по кабинету общались без чинов и сугубо на «ты».

– А с того, что сегодня у нее день рождения. Я давеча специально справлялся.

– Зачем? Справлялся?

– А затем, что имею страстное желание серьезно с тобой поговорить. Исключительно как старший товарищ.

– Вот как? И о чем же?

– Я понимаю, что ты сейчас станешь вскидываться и рыпаться всяко-разно. Но! Короче, видел я вас. В «Метрополе». Тебя и Алексееву.

– Допустим… И что тут такого? Ты же знаешь, что я… что… у меня в производстве… спецзадание Москвы…

– Володя, я тебя умоляю! Если бы в тот вечер ты сам себя мог увидеть со стороны…

– Тогда бы ЧТО?

– Ты бабу эту не просто глазами пожирал. Ты ее хотел! Причем это желание на твоей физиономии отпечаталось столь отчетливо, что и слепошарый бы срисовал. А знаешь, что самое печальное в этой истории?

– И что же?

– Судя по ответным взглядам, она была не шибко против.

– А тебе не кажется, Михалыч, что сейчас ты…

– Нет, не кажется, – не дал договорить Хромов. – Пойми, я не лезу в твою личную жизнь. И не собираюсь, упаси бог, воспитывать. Вещи, которые я хочу до тебя донести, они совершенно другого плана.

– Ну попробуй. Донести.

– Я, Володя, может, и не такой образованный, как ты, человек. Но в наших делах немножко… Да что там – множко: и подольше, и побольше. Согласен?

– Допустим.

– Так вот: ты даже представить не можешь, сколько нормальных, хороших людей на ЭТОМ погорело! Плохих – тоже. Но их, как ни странно, меньше.

– На чем, на «этом»?

– Сколько в одной только нашей конторе, здесь, на Литейном, судеб поломано за связь с агентами! Ты про Олесю Панченко слышал?

– Нет.

– Правильно. И не услышишь. В этих стенах само это имя – табу.

– Почему?

– Работала она у нас. О-ох и хорош-ша была, хохлушка. А главное, что тут, что тут, – Хромов последовательно постучал себя по груди и по голове, – все в полном ажуре. Что для женского варианта – редкость. И вот получила как-то Олеська задание втереться в доверие к одному польскому пану, которого наши вскорости собирались нахлобучить. Она все правильно тогда сделала, исключительно грамотно сработала. Вот только, пока с ним вошкалась, втрескалась, дура. Может, в постели хорош оказался, может, еще чего? Но так уж оно вышло. Ну а потом – «проше, пана», намазали ему лоб зелененьким[25]. Ради чего, собственно, все и затевалось. А через полгода Олеська спилась. По-настоящему, по-взрослому Пытались ее лечить, путевку в санаторий выписали. Вроде как помогло, отпустило. Обратно на службу вышла. И… повесилась вскоре. Я лично, вот этими самыми руками, помогал ее, обоссанную, из петли вынимать… Как тебе сюжетик? Ндравится?

– Нет.

– Вот и мне тоже. А ведь, заметь, это с агентом дело было. А у тебя, Володя, даже не агент. У тебя здесь вообще не пойми чего: ближайший даже не родственник, а крестник разрабатываемого подозреваемого. Жуть, короче.

– Да при чем здесь связь? Ну сходили мы с ней разок в ресторан?

– Если не ошибаюсь, задание на установление тесных личных контактов с гражданкой Алексеевой тебе никто не давал? Тебе поручался Гиль. Вот кого ты должен был обхаживать, по ресторанам водить и водку стаканами глушить. Дабы старый черт в пьяном беспамятстве язык развязал и про местонахождение тетрадей проговорился. Или, может… – Хромов язвительно прищурился. – Может, у тебя оперативная информация появилась, что тетради эти крестница на теле прячет? Под юбкой? Тогда все, вопрос снимается. Тогда в интересах дела хватай, тащи в койку и того… отрабатывай. Версию… А чего ты запыхтел, как смолянка, впервые хер увидавшая? Если Родина прикажет пахать – будешь пахать, Кудрявцев, никуда не денешься.

– Не буду. Я… я люблю ее.

– Кого? Родину или искусствоведшу?

– Это не смешно.

– Разумеется. Роковая страсть, запретное влечение – это уже Елементы драмы. Помнишь, у Чехова в пьесе ружье на стене висело? Которое, типа, обязательно должно выстрелить[26]? Так вот в пьесе, что сейчас пытаешься замутить ты, это самое ружье – ТЫ и есть. И лично меня это, мягко говоря, напрягает. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?

– Нет.

Хромов шумно вздохнул, сделал несколько нервных затяжек:

– Ладно, станем разжевывать. Что ты, Володя, будешь делать, как себя поведешь, если, к примеру, завтра тебя отправят на улицу Рубинштейна с ордером на арест гражданки Алексеевой?

– Что за чушь? – возмутился Кудрявцев. – Лена ничего такого не…

– Хм… Лена говоришь?.. Ладно, давай рассмотрим другой вариант. Что, если, обратно завтра, ты вдруг увидишь кусок некоей инсценировки? В ходе которой, допустим, некто хватает за жопу твою… Лену? То ли в самом деле ему жопа понравилась, то ли так требуется по сценарию, в данном случае неважно. Твои действия? Стрелять начнешь беспощадно? Сорвешься и под трибунал загремишь? – Доселе внешне спокойный Михалыч начал не на шутку заводиться. – Володя, милый! Прошу тебя – очнись! Не надо, вот не нужно самому себе в гроб гвозди заколачивать!

– Да при чем здесь гроб? Я же не собираюсь…

– А ты соберись! Прежде всего с головой соберись! И попытайся понять, что в отношении человека, с которым ты работаешь оперативную комбинацию, ты допускаешь недопустимые эмоции. А это – непрофессионально и неправильно. Теперь доступно излагаю?

– Вполне.

– Прелестно. Обратно заметь, я молчу за банальную аморалку, которую никто не отменял. Или, может, ты до сих пор не в курсе, что у гражданки Алексеевой имеются законный супруг и двое детей? Желаешь в один не самый прекрасный день заполучить в личное дело подшитую бумажку, начинающуюся словами «довожу до вашего сведения…»?

– Так, может, сам и доведешь?

– Дурак ты! Да если бы я хотел доложить, я бы никогда с тобой говорить об этом не стал. Смысл? Если хочешь знать, я тоже в какой-то мере ровно такую же глупость сейчас совершаю. Может, действительно правильнее было бумагу написать. В интересах и партии, и нашего общего дела.

– Так напиши. В интересах, – подчеркнуто равнодушно предложил Володя.

– Дурак ты! Два раза! Пойми, я ведь не деревянный, не механический, а самый обычный человек. И в тебе такого же, хочется верить, человека вижу. Тем более нравишься ты мне. Именно поэтому здесь, в этих сортирных интерьерах, я с тобой по-дружески говорю. Говорю и предупреждаю: не сделай большую ошибку. Ты меня услышал?

– Я тебя услышал. Но…

– Если ты мне сейчас снова скажешь за любовь – собственноручно придушу! Какой вообще из тебя контрразведчик, когда у тебя все, блин, эмоции на роже высвечены? ЧТО? Что ты мне хочешь сказать в продолжение своего «но»? Что она человек, вернее, баба, хороший?

– И скажу. Лена, она… она действительно очень хорошая.

– Так я тебе, Володя, страшную тайну открою: если, конечно, душой не загрубеешь на нашей службе, то, чем дальше будешь работать, тем больше станешь видеть, что вообще-то ВСЕ – ЛЮДИ! Нелюди – они как раз большая редкость.

– А враги?

– Даже враги – люди. А иной раз враги наши – они и пообразованнее, и поумнее, и поромантичнее, и поинтереснее нас с тобой будут. И что теперь?

– Не знаю, – признался окончательно растерявшийся Кудрявцев.

– Ты не знаешь, а вот я в который раз повторяю: приди в себя! И пойми, наконец, что развитие, в любую сторону, отношений с Еленой Алексеевой – это большая ошибка. И с точки зрения твоей безопасности, и, как ни странно, ее безопасности тоже. Потому что…

Закончить Хромов не успел, так как в уборную ввалился незнакомый сотрудник с газетой.

Поняв, что это надолго, Михалыч в две мощные затяжки докурил, швырнул окурок в писсуар и показал глазами Кудрявцеву: дескать, давай с вещами на выход…

Они вышли в коридор, молча добрели до кабинета.

Володя уже взялся толкнуть дверь, как вдруг Хромов положил мощную мозолистую ладонь на его плечо, притормозил и заговорил негромко:

– Есть еще одна причина, по которой тебе не стоит сегодня показываться у Алексеевых.

– Что за причина? – насторожился Кудрявцев.

– Нет там сегодня – ни праздника, ни веселия. Ты, как я понимаю, за это пока не в курсе, но… У Лены твоей мужа арестовали.

– Севу?! Когда? Кто?

– Два дня назад. Я слышал, Синюгин лично за ним выезжал.

– Но за что?

– Ша! А можно на два тона тише?.. Думаешь, мне докладывают? Но я так меркую, неспроста Иващенке велели материалы по ЧП на Сортировке от милиционеров возвернуть и Синюгину передать. А Синюгин у нас, сам знаешь, ба-альшой специалист. По переобмундированию овец в волчьи шкуры.

– Идиотство какое-то! – возмущенно резюмировал Володя, зашагивая в кабинет.

– А собственные оценки действий руководства советую держать при себе! – полетело ему вдогонку сердитое.

Кудрявцев стремительно прошел к своему столу, достал из портфеля конфетную коробку, швырнул ее в мусорную корзину и, не произнеся более ни слова, столь же стремительно удалился. Эдаким, как пелось в некогда популярном романсе, «нежданным ураганом».

– Что это было, Михалыч? – потрясенно спросил Пашка.

– А что такого? – изобразил полнейшее равнодушие Хромов. – Может, просто не любит человек конфеты? Аллергия или еще чего.

– Так выбрасывать-то зачем? Отдал бы друзьям.

– Хочешь – забирай.

– И заберу. Мы люди небрезгливые. Очень даже кстати получилось – и Полинке моей как бы презент, и тратиться не нужно… У-уу, шоколадные! Дорогущие небось?

Хромов вполуха внимал привычной трепотне Ярового, а сам размышлял о том, что выброшенные конфеты – это хороший знак. Похоже, разговор с Кудрявцевым он выстроил правильно. Сейчас тот, на взводе да на эмоциях, добредет до ближайшего кабака и, бог даст, нажрется в одиночку и в хламину Завтра – суббота. Так что будет достаточно времени и проблеваться, и проспаться. А там, глядишь…

К слову, именно так в подобной ситуации сам бы Михалыч и поступил. Потому как – водка и время лечат. Разумеется, если только с первым не подзапустить, а со вторым – не спешить.

Вот только надеждам, они же прогнозы, Хромова не суждено было сбыться. Потом, когда последовательно произойдет целая череда событий и роковых случайностей, Михалыч станет мучительно заниматься самоедством и корить себя за то, что в этот вечер не взял Кудрявцева под плотный и полный контроль и не напоил его собственноручно.

Ну да всяк умен, да задним умом…

* * *

Выскочив из кабинета, Володя первым делом рванул отнюдь не в кабак, а по лестнице двумя этажами выше.

Прямиком в служебные кулуары капитана Иващенко.

Бесцеремонно ворвавшись в которые, прямо с порога нервно выпалил:

– Валентин Сергеевич! Это правда, что инженер Алексеев арестован?

– Во-первых, сядь, отдышись и успокойся. А то брызги твоих слюней ажио сюда долетают… Вот, молодец. И запомни на будущее: хорошо молчать труднее, чем хорошо говорить…

После печально памятных, авторства Ежова, зачисток аппарата госбезопасности вакантные места в оперативных подразделениях управления пришлось замещать сотрудниками с минимальным стажем и опытом работы. Большинство из них по тем временам были людьми неплохо образованными, однако отсутствие профессионального опыта сказывалось. По этой причине Иващенко, как один из немногих уцелевших зубров, проживший бурную и пеструю жизнь профессионал, считал своим долгом упорно воспитывать вверенный ему контингент. К слову, в смурные и кровавые годы репрессий персонально Валентина Сергеевича именно его профессионализм, похоже, и спас. В конце концов, надо же было кому-то и черновой работой, а не одними лишь внутриведомственными разборками и интригами заниматься?

– …А теперь второе. Отвечая на твой, Володя, вопрос – да, правда.

– Но почему?

– А это уже третье. Пока мы плели кружева вокруг, будь оно неладно, семейства крестных и крестников, Томашевский взялся решить вопрос радикально и задавить сразу двух зайцев. И, хошь не хошь, какая-никакая логика в этом его решении имеется.

– Да нет здесь никакой логики! Просто по-иному работать не умеем. Кроме как хватать человека и трясти как грушу, вынуждая подписать то, что ему загодя насочиняли.

– Алё! Ты, часом, не того? Не зарапортовался? У меня такое ощущение, что длительное пребывание в компании Гиля пагубно отразилось на твоих умственных способностях. Что называется: с кем поведешься, от того и… понесла.

– Извините, Валентин Сергеевич. Я… я погорячился.

– Именно. Тебя захлестывают эмоции, а это неправильно. Так вот, повторюсь, арест Алексеева – мера хоть и жестокая, но вынужденная. И, в рамках поставленной нам Москвой задачи, вполне оправданная.

– И чем же она… оправдана?

– Я уверен, что Алексеев не имеет никакого отношения к ЧП на Сортировке. Думаю, и Томашевский это понимает. Но! Пока тянется следствие, инженер останется сидеть в предвариловке. И эту карту москвичи вполне могут разыграть, чтобы отстранить Гиля от работы в гараже особого назначения. Как человека, которого подозревают в причастности к диверсии. Улавливаешь суть?

Кудрявцев мрачно кивнул:

– Пока старый большевик является личным шофером Микояна, вплотную заниматься им не с руки? Но, если его отстранить от должности, Гиль перейдет в статус простого смертного?

– Во-от! Можешь ведь, когда захочешь, подключить серое вещество. На этом всё: от разработки Тиля я тебя отцепляю. Считай – отмучился. Жаль, конечно, столько времени потратили впустую. Да и денег казенных: один только санаторий в копеечку влетел. Нуда отрицательный результат… Опять же – какой-никакой психологический портрет Тиля ты составил. И одним лишь этим чутка облегчил москвичам жизнь. Нарисуется в обозримом будущем Гиль в Питере снова – что ж, восстановим подходы. Но по состоянию на сегодняшний день, это, слава богу, не наши проблемы.

– И все-таки я считаю, что это неправильно – прерывать разработку, после того как…

– Я сказал – всё! – рявкнул Иващенко. – И добавил, уже более спокойно: – Не бери в голову, Кудрявцев, каждый должен свой маневр знать… И вообще: не знаю, как тебе, но лично у меня эта история с Гилем уже в печенках сидит. Поверь моему слову, его все едино в оборот возьмут – с нашей ли помощью, без нашей ли. Так вот по мне, лучше без нашей. Улавливаешь?

– Кажется, да.

– Но учти! Этого я тебе не говорил!..

* * *

Хромов оказался прав – в профессорской квартире на улице Рубинштейна царили отнюдь не веселье и смех, а отчаяние и смятение. Не оправившаяся от шока новоявленная именинница нынешним вечером почти физически ощущала, что сделалась не на календарный год, а минимум на пять старше. Старше и старей. А ведь всего несколько дней назад такого рода определение применительно к Алексеевой прозвучало бы в высшей степени кощунственно.

Практически весь день Елена провела не выходя из супружеской комнаты, поручив детей заботам матери. С Юркой хлопот было не много – переживая навалившееся на семью горе, казалось, он, так же как и мать, в одночасье повзрослел. Иное дело маленькая Оленька. Не просто, ох как не просто было убедить девочку в том, что той страшной ночью отца срочно отправили в длительную командировку на Северный полюс. Но еще сложнее, да что там – нестерпимее, отныне было слушать ее по этому поводу восторженные щебетания. Глядя на торжественно преподнесенный утром «деньрожденческий» подарок в виде рисунка с самолетом, увозящим папу, и машущими ему с земли домочадцами, Елена не могла сдержать рыданий…

– …Ленусь! Мы уходим.

В комнату осторожно заглянула Ядвига Станиславовна и столь умоляюще посмотрела на дочь, что та сочла нужным отозваться:

– Да-да, мама, идите. Купи там детям мороженое, только смотри, чтобы Ольга ела маленькими кусочками. Тебе денег дать?

– Не надо, у меня есть… Может, все-таки… и ты с нами? Весь день из комнаты не вылезаешь, так и с ума сойти недолго. И не ела ничего.

– Нет, не пойду. Не хочу. Не могу. Прости.

– Люська звонила, хотела поздравить. Я сказала, что ты спишь.

– Спасибо. Я потом… позже ей сама позвоню. Ты… ей сказала, чтобы они сегодня?..

– Не успела. Она сама первая этот разговор завела. Извинялась, что сегодня никак не смогут. Якобы у Женьки срочная работа образовалась.

– Вот и хорошо.

– А я так думаю: какие такие могут быть срочные дела на складе? Врет она все. Просто Женька, узнав про наши дела, небось полные штаны наклал.

– Мама! Ну что ты такое говоришь?

– Что думаю, то и говорю, – огрызнулась Ядвига Станиславовна. – За шкуру свою перепужался, прощелыга. За то, что ему дружеские отношения с врагом народа, случись чего, приписать могут.

– Перестань немедленно! Никакой Сева не враг народа, и ты сама прекрасно это знаешь!

– Я-то знаю, а вот ироды эти, которые по ночам…

– МАМА! Прекрати! Дети услышат!

– Все, молчу-молчу! Ухожу-ухожу! – Ядвига Станиславовна попятилась к двери и, бросив прощальный взгляд на дочь, с болью попросила: – Ну не убивайся ты так! Я уверена, что скоро во всем разберутся и Севу отпустят. Слышишь?

– Слышу.

– Ты до Степана дозвонилась?

– Да.

– И что он сказал?

– Сказал, подключит все свои московские связи. А при первой возможности приедет сам.

– Вот видишь!

– Бабуля! Пошли уже! Опоздаем на кино! – донесся из прихожей возбужденный, нетерпеливый голос Оленьки, и Ядвига Станиславовна вышла из комнаты…

* * *

…Разнопоколенческие осколки семейства Алексеевых спустились во двор.

На фоне мрачных бабушки и брата Ольга, в новеньком платьице, белых гольфиках и при бантах, смотрелась по-особенному нарядно.

– Бабуля! А когда мы поедем в гости к папе на Северный полюс?

От этого невинного вопроса Юрий нахмурился еще больше.

– Как только он там обустроится, так и поедем, – нашлась бабушка.

– Надо ему телеграмму послать, чтобы обе… тара… ивался быстрее, – авторитетно рассудил ребенок. – А то лето наступит, пролетит и не заметишь. А там – Юрке в школу, мне в садик.

– Ничего страшного. Ради такого дела можно будет садик пропустить.

– Ур-раа!! Юрка, ты слышал? Можно пропустить!

– Слышал. Не ори так.

– А я не орю… ору, а просто так радуюсь. Бабуля!

– Ну что еще?

– А почему мама с нами в кино не пошла?

– Она себя плохо чувствует. Голова болит.

– А разве, когда день рождения, может голова болеть? У меня вот никогда не болит.

– Потому что там болеть нечему, – не выдержал Юрка. – Мозгов-то нет!

– Нет, есть чему болеть! Есть мозги! Бабуля, а чего он дразнится?

Минут через пять на углу Рубинштейна и 25-го Октября Алексеевы – Кашубские буквально секундами разминулись с Кудрявцевым, двигавшимся встречным галсом.

И это была очередная роковая случайность.

Потому как, наткнувшись на Володю и влекомый им роскошный букет роз, Ядвига Станиславовна поняла бы его маршрут и намерения. А поняв, сделала все возможное, чтобы этим вечером Кудрявцев не сворачивал с Невского, а шлепал бы себе прямо и… хм… куда подальше. От греха.

Но, увы, пересечения не произошло. А вот грех…

Грех, скажем так, имел место быть…

* * *

Когда Бог хочет наказать человека, Он лишает его разума. Когда же Бог хочет наказать нас этим человеком, Он лишает его совести.

В тот момент, когда пылкий влюбленный Кудрявцев поднялся на лестничную площадку и остановился перед заветной дверью, и разум, и совесть покинули его окончательно. Самое печальное, что не бесповоротно.

А ведь спроси его сейчас: зачем он, пренебрегая мудрыми советами товарища, этим вечером приперся в дом, в котором поселилась беда, Кудрявцев не смог бы произнести в ответ ничего вразумительного.

Более того, всю дорогу до Рубинштейна Володя убеждал себя, что именно сегодня ему в самом деле не следует встречаться с Еленой. Убеждал, но продолжал движение. Аки тот пьяница, что в очередной раз собирается бросить пить и отмечает это свое решение очередной же стопочкой. Короче, налицо имелось самое натуральное помешательство. Помноженное на эгоизм влюбленного человека и возведенное в куб решимостью расставить, подвернись такая возможность, все точки над «ё»…

Кудрявцев покрутил ручку старорежимного звонка, и в недрах квартиры исключительно однозвучно загремел колокольчик. Открыли ему очень не сразу, так что у Володи оставался последний крохотный шанс отмотать ситуацию назад и убраться восвояси. Однако он этим шансом не воспользовался.

Наконец щелкнули замки, дверь тихонько скрипнула, и на пороге возникла Елена. В простеньком домашнем платьице и тапочках на босу ногу. Непривычно растрепанные, неуложенные волосы, красные от бесконечных слез глаза, заметно опухшее лицо. Очень такое говорящее лицо.

Но Кудрявцев, работая легенду пребывающего в неведении человека, сделал вид, что разительной перемены в облике возлюбленной не заметил, и, размахивая букетом, дурашливо процитировал вольный парафраз Агнии Барто:

Звенели птичьи голоса,

В саду цвела сирень,

Когда Елена родилась,

В один хороший день!

– Поздравляю с днем рождения! Надеюсь, я не сильно опоздал?

В ответ Елена одарила его недоуменным, полным тоски взглядом, а затем устало привалилась к стоящей в прихожей этажерке и… зарыдала в голос.

– Лена! Что с тобой?

Задав совершенно искренним голосом совершенно идиотский вопрос, Кудрявцев, не дожидаясь приглашения, шагнул в квартиру и прикрыл за собой входную дверь…

* * *

Ядвига Станиславовна и Оленька стояли во дворе дома№ 100, где располагался старейший в городе кинотеатр «Галант», последние десять лет носивший новое имя – «Колизей». Почему подобной чести удостоился именно древнеримский амфитеатр, а не какая-нибудь, к примеру, «Парижская Коммуна», история умалчивает.

– …Ну вот, прокопались! – Из помещения касс вышел раздосадованный Юрка и сердито зыркнул на сестру: – А все из-за тебя, Олька! Из-за твоих дурацких бантиков!

– Что опять стряслось? – устало поинтересовалась бабушка. – Билетов нет?

– На «Суворова» уже нет! Остались только на эту ерунду, – Юрка ткнул пальцем в киноафишу с рекламой «Музыкальной истории».

– Почему же сразу ерунду? Там, между прочим, сам Лемешев играет.

– Вот именно! – с важностью подтвердила Оленька.

– Вот и целуйтесь со своим Лемешевым!

– Юрий?! Что за тон? Что за манеры?

– А того! Говорил же: заранее надо было билеты брать!

– Ничего страшного. Сегодня сходим на «Музыкальную», а в следующий раз на твоего «Суворова».

– Вот в следующий раз и пойду. А сегодня – не хочу.

– Юрий! Ты ведь взрослый мальчик, что за капризы? Почему по твоей милости мы с Олей…

– Ничего и не вынуждены! Вы идите на своего Лемешева, а я лучше пойду обратно во двор, с пацанами поиграю. Только вы мне денег дайте – мою долю на билет и на мороженое.

– Ну не знаю… Не по-людски это как-то…

– По-людски, по-людски, бабуля! – авторитетно успокоила Оленька. – Пусть Юрка идет к своим хулиганам и не портит нам с тобой праздничного настроения.

– Да уж, настроение праздничнее некуда, – вздохнула Ядвига Станиславовна и полезла в сумку за кошельком…

* * *

Успокоить Елену было непросто, однако неопытный в подобных делах Кудрявцев обнаружил в себе недюжинные способности психолога. Понимая, что дежурные слова поддержки, вроде «мне очень жаль», «сочувствую», «держись», в данном случае не сработают, он решил обойтись без слов вовсе. Участливо приобняв, он провел рыдающую Елену в гостиную, усадил на гостевой диванчик, под ту самую, глянувшуюся Кудрявцеву при первом визите акварель с морским пейзажем, подсел рядом и, крепко прижав к себе, дал возможность и выговориться, и выплакаться вволю. Сам же все это время молчал и нежно, словно ребенка, гладил ее по голове.

Когда же и слова, и слезы закончились, иссякли, он поднялся с дивана, вытащил из портфеля припасенную к праздничному столу бутылку водки, по-хозяйски достал из буфета два «гусь-хрустальных» стакана, наполовинил их и заставил Елену выпить.

Та подчинилась, опростала по-мужицки – махом, закашлялась. Владимир деликатно похлопал ее по спине, и от столь невинного, казалось бы, прикосновения у него буквально перехватило дыхание. До Кудрявцева словно бы только теперь дошло, что они с Еленой одни в пустой квартире. Что он хочет эту женщину – прямо сейчас и прямо здесь. И что другого такого шанса более может и не представиться.

Тем временем Елена, чуть успокоившись, заговорила снова:

– Я вчера ходила в «Кресты».

– Напрасно. Так быстро они все равно ничего тебе не…

– Но я просила даже не встречи, а просто хотела передать лекарства… Севе, ему же каждый день обязательно нужно принимать лекарство. Иначе… – Елена принялась нервно всхлипывать, – …врач сказал, что иначе в любой момент может случиться… – всхлипы усилились. – А эти, которые в «Крестах», они… они даже не стали слушать. Даже не вышли ко мне. Отказа-али…

– Лена, Ленушка… Успокойся… Слышишь?

– Не могу… Я не… Мне жутко от одной только мысли, что он там… что там его… С его-то больным сердцем… Понимаешь, ему обязательно нужно бывать на свежем воздухе и обязательно принимать таблетки. А он… а ему…

– Не плачь, пожалуйста. Не надо. Хочешь… хочешь, я попробую помочь с лекарствами?

Предложение конкретной, точечной помощи вырвалось у Кудрявцева машинально. Уже в следующую секунду он до боли прикусил кончик языка, досадуя за опрометчиво сказанное.

Но было поздно: реакция Елены на вылетевшего «воробья» последовала мгновенно:

– Правда?! – вскинулась она. – Как?!

– У меня есть там… В общем, один знакомый работает. Я могу попробовать передать непосредственно через него…

– Правда? А когда? Володя, милый! Я очень тебя прошу! Я… мы… ты даже не представляешь, как мы будем тебе обязаны!

– Перестань, не нужно мне никаких благодарностей, – смущенно забормотал Кудрявцев. – Разумеется, я ничего не могу обещать наверняка. Но я постараюсь, завтра же…

Воспрянувшая Елена подорвалась в спальню, за лекарствами, а временно оставшийся в одиночестве Кудрявцев поднялся и принялся нервно мерить шагами скрипучий паркет гостиной.

Остатки разума, слабо протестуя, пытались зажечь в мозгу тревожный маячок: одумайся! – посмотри, что ты творишь! – не смей! – ты пользуешься ее вынужденной слабостью! – она беззащитна перед тобой, так не будь же скотом! Но в схватке мозга и плоти чистейшую победу наступательно одерживала вторая. Оно и понятно: помимо остального прочего не стоит сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что последний раз с женщиной у Кудрявцева сладилось еще в Мурманске. То бишь больше двух месяцев назад.

Лена возвратилась и положила на обеденный стол коробочку с лекарствами.

– Здесь хватит на неделю. А за это время я постараюсь достать еще. Надо будет только где-то занять денег. Но это не проблема, попрошу у Люськи, у нее есть… Ой, да что это я все болтаю без умолку? – Она приложила длинные ухоженные пальцы к вискам, безуспешно пытаясь собраться с мыслями. – Володя, ты… ты прости меня! Я тебя совсем загрузила своими проблемами, да? – Лена благодарно посмотрела на Кудрявцева, но, считав разительную перемену в его взгляде, сменила улыбку благодарности на изумление – А что ты на меня так?..

А «так» заключалось уже не просто в обожании – в вожделении.

Сейчас, когда Лена эмоционально взвинтила себя до предела, когда грудь ее от учащенного дыхания ходила ходуном, а бирюзовые глаза увлажнились от невысохших слез, она казалась Кудрявцеву невообразимо, непостижимо прекрасной.

И вот тогда его окончательно переклинило.

– Какая ты… Лена… Ленушка…

Володя подскочил к ней и, стиснув в объятиях, впился в губы, силой размыкая рот. То был даже не поцелуй, а скорее изнасилование языком, из-за чего обалдевшая от такого натиска Елена едва не задохнулась.

Она испуганно замотала головой, высвобождаясь:

– Что ты делаешь? Не смей! Мне больно!

Но Кудрявцев уже себя не контролировал: бормоча бессвязные и никому не нужные «нежности», крепкой мускулистой рукой он потащил Елену к диванчику, тогда как вторая рука безо всякого стеснения принялась наминать ее грудь.

– Не смей! Слышишь?! Отпусти меня сейчас же!

Ведомый исключительно плотским желанием, Володя не слышал.

Вернее, слышал, но слов и мольбы не воспринимал.

Он с силой опрокинул Елену на диван, задрал подол платья и навалился на нее всем телом.

– НЕЕЕТ! Ну, пожалуйста, Володя… Не надо!

Нашарив шелк нижнего белья, Кудрявцев взялся безжалостно рвать его, а проявившееся под шелком горячее женское тело окончательно свело с ума.

Елену трясло, глаза метались как бешеные, губы дрожали.

Она еще пыталась хоть как-то сопротивляться – впивалась ногтями, кусалась. Кудрявцев же, ничтоже сумняшеся, снова искал ее губы для поцелуя. Брезгливо уклоняясь от него, Елена запрокинула голову и уткнулась взглядом в коробочку с лекарствами на пустом, непраздничном столе. В мозгу вдруг вспыхнула мысль о том, что, не достигни сейчас Кудрявцев желаемого, он может и отказать в помощи с передачей лекарств Севе. Мысль отчасти нелепая, но в данном случае – из разряда решающих. Потому, закусив губу, она внезапно перестала сопротивляться, и Володя, приняв неожиданную покорность за согласие и не встречая более сопротивления, продолжил оголять их обоих.

Однако стоило Кудрявцеву войти в нее, как Елена издала громкий и протяжный – то ли стон, то ли вскрик, в коем отчетливо угадывались не боль и ненависть, а… облегчение. И вот тогда, окончательно теряя контроль, женское тело, изнемогая от истомы желания, податливо выгнулось навстречу напористому мужскому…

М-да… Похоже, этим вечером Бог, в каких-то одному ему понятных целях, взялся лишить разума не одного только Кудрявцева…

* * *

Завидев возвращающегося во двор Юрку, от стайки гуляющих пацанов отделился Санька и кинулся наперерез:

– О, Юрка! А я к вам заходил, а твоя мама сказала, что вы в кино ушли.

– Мы ушли, но я потом передумал.

– Вот и хорошо. Можешь мяч вынести? В футбик сгоняем?

– Конечно. Я сейчас. Туда-сюда-обратно…

Поднявшись на свой этаж, Юрка потянул было руку к звонку, но увидел, что входная дверь не заперта на замок, а всего лишь прикрыта.

Подивившись такому обстоятельству, он вошел в прихожую, не разуваясь, двинулся в сторону их с бабушкой комнаты, но вдруг резко притормозил и прислушался к странным звукам, доносящимся из гостиной.

Сделав несколько тихих шагов, он осторожно заглянул в комнату…

Юрке всего двенадцать.

Он пионер и учащийся советской школы.

Тем не менее он прекрасно понимает, ЧЕМ сейчас занимаются на диване мама и дядя Володя.

Недаром же прошлой весной Петька Постников водил их дворовую ватагу на пустырь в районе бывшего Семеновского плаца. Смотреть на собачьи свадьбы, устраиваемые бездомными всех пород и мастей псинами, облюбовавшими эти дикие места и наводившими ужас на окрестных жителей…

Юрка тихонечко сдал назад.

Покинув квартиру, он кубарем скатился вниз по лестнице, вылетел из подъезда и бросился прочь со двора.

– Юрк? Ты куда? А мяч?! – понеслось вдогонку удивленное Санькино…

Юрка долго бежал по улице Рубинштейна и окончательно выдохся только возле Пяти углов. Здесь он перешел на шаг и, тяжело дыша, продолжил движение «куда ноги глядят», размазывая слезы, всхлипывая и громко бормоча под нос:

– Гад… Гад… Сволочь такая… Убью гада!

Встречные прохожие, сближаясь со странным злобным пареньком, предпочитали опасливо обходить его стороной…

* * *

Разум возвратился к Кудрявцеву тотчас после того, как он «отстрелялся» и в бессилии скатился с разгоряченного, покрытого испариной женского тела.

Стараясь не смотреть на Елену, он принялся молча одеваться. Сейчас ему было настолько стыдно за случившееся, что, будь Володя этим вечером при служебном оружии, финальной точкой к полюбовному в итоге, хотя поначалу и с признаками изнасилования, соитию могла стать пуля, пущенная в лоб в ближайшей к дому Алексеевых подворотне.

В свою очередь Елена продолжала лежать на спине, невидяще уставившись в потолок и не делая попыток прикрыть наготу. В эту минуту она испытывала схожие эмоции, с той лишь разницей, что ей было стыдно не за то, что случилось, а за еще только до́лжное случиться в ближайшем будущем.

Одевшись, Володя сунул в карман коробочку с лекарствами и, продолжая смотреть поверх Елены, уставившись аккурат в крохотный белый парус на акварельной водной глади, хрипло и виновато произнес:

– Я… я пойду?

Ответа не последовало.

– Я забрал лекарства. Завтра, прямо с утра, поеду… Думаю, всё получится…

Ответом снова была тишина.

– Я обещаю, Лена. Ты… ты веришь мне?

– А мне ничего другого больше не остается, – ровным, отрешенным голосом отозвалась наконец она. – Ничего другого, кроме как надеяться, что ты сдержишь свое обещание. Тем более что… что я с тобой уже… расплатилась.

– Лена! Не говори так!.. Прости…

– У-ХО-ДИ!

– Я… я не знаю, что на меня… Лена! Я… я люблю тебя!

– Я сказала – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!..

Вжав голову в плечи, Володя покинул квартиру Алексеевых – Кашубских…

– …Чего это она на него взъелась, не понимаю? В конце концов, Ей же, дуре такой, сейчас было хорошо? – возмутилась Влюбленность.

– Вот это-то и страшно. Что Ей было хорошо, – покачала головой Любовь.

– Интересно: кто кого нынешним вечером погубил? Он Ее или Она Его?

– Они погубили друг друга.

– Полагаешь?

– Уверена, – печально подтвердила Любовь. – Ведь, когда пытаешься изменить любимую, в конечном итоге ты всего лишь изменяешь ей самой. А значит, и самому себе тоже.

– А ведь я тебе еще когда говорила – покроет Он эту недотрогу! Помнишь, еще предлагала на символический рупь забиться?

– Замолчи! Я не желаю говорить с тобой в таком тоне и в такой… терминологии!

– Против природы не попрешь, милочка! Да и Мичурин, опять же, говорил: мы не можем ждать милости от природы, взять их у нее – наша задача. Вот наш шустрик-чекист и того. Взял.

– Я не желаю тебя слушать! Убирайся!

– А рупь, значится, зажилила? Ладно, не ори, ухожу. Промеж этих двоих мне теперь и правда делать нечего…

* * *

Держа опрометчиво данное слово, следующим утром Кудрявцев, прекрасно осознавая хрупкость сочиненной им легенды, приехал в «Кресты». Здесь его минут десять промариновали в кабинетике тюремной канцелярии в ожидании вызванного теткой-секретаршей уполномоченного вести подобного рода переговоры специально обученного представителя.

Каковой представитель нарисовался в образе мышеподобного клерка в штатском…

– Виталий Саныч! – бойко отрапортовала тетка за конторкой. – Вот, к вам товарищ… хм… оттуда.

– Здра-авствуйте. Очень приятно, – клерк с преувеличенно радостной готовностью протянул Кудрявцеву пухлую, потную ладошку. – Виталий Александрович.

– Владимир Николаевич.

– Вы позволите… э-эээ… документик?

– Пожалуйста.

Кудрявцев продемонстрировал удостоверение.

– Благодарю. И чем мы можем помочь нашим доблестным органам?

– Меня интересует ваш… хм… постоялец. Алексеев Всеволод Юрьевич, 1895 года рождения. Его доставили к вам три дня назад.

– Вы хотели бы с ним?..

– Нет-нет. Мне всего лишь требуется, чтобы вы передали ему лекарства. Нам предстоит с ним долгая работа, а он человек болезненный. Потому не хотелось бы… Ну вы понимаете?

– Понимаю-понимаю. Анна Спиридоновна! Посмотрите, где у нас содержится Алексеев Всеволод Юрьевич. Статья, я так понимаю?..

– Да, – коротко кивнул Кудрявцев.

– Анна Спиридоновна, 58-я!

Канцелярская тетка достала из гигантского, дореволюционной работы, сейфа тяжеленный гроссбух, положила перед собой и зашелестела страницами.

– Может быть, распорядиться чайку? – угодливо предложил мышеподобный.

– Нет-нет, благодарю…

Опаздывающий на службу Кудрявцев принялся нервно расхаживать по кабинету. Ненароком мазнул взглядом по настенным часам.

– Анна Спиридоновна! Человек торопится!

– Виталий Саныч, вы не могли бы подойти?

– Ну что там еще?

Клерк подошел к конторке, и тетка принялась эмоционально что-то нашептывать ему на ухо, одновременно тыча пальцем в страницу гроссбуха.

– Хм… А когда это?.. Хм…

Кудрявцев интуитивно напрягся на их подозрительное шушуканье.

– Хм… Знаете, Владимир Николаевич, тут, оказывается, вот какое дело…

– Что?

– А этот ваш Алексеев, оказывается, того…

– Чего – того? – теряя терпение, рыкнул Кудрявцев.

– Умер. Скончался.

– Как скончался?!

– Вот, тут написано… секундочку… «Предварительная причина смерти – оборвавшийся тромб, приведший к…»

– КОГДА это случилось?!

– Прошлой ночью. Странно, что вам до сих пор не сообщили. Это не в мое дежурство случилось, поэтому я ничего и не… Обещаю, что разберусь и выясню, по какой причине вам…

Последние слова клерк произносил уже в спину Кудрявцеву.

* * *

До купейного вагона «Красной стрелы» Барон добрел в тот момент, когда провожающие «уже освободили», а отъезжающие «уже заняли».

Забавно, но факт: лишь этой весной фирменный, во многом культовый пассажирский экспресс приобрел темно-красный вариант раскраски. Тогда как все предыдущие годы «Красная стрела» отчего-то была выкрашена в несоответствующую погонялову мутную, цвета балтийских вод, синеву…

Попутчиками Барона оказались двое возрастных на раз-два угадываемых номенклатурщика и шикарно упакованная Мадам, слегка недотягивающая до «ягодки опять».

– Добрый вечер, – кивнул он одновременно всем, закидывая чемоданчик на свою верхнюю полку.

– Здрасте-здрасте, – игриво отозвалась за всех же Мадам и с неподдельным, чисто женским интересом взялась разглядывать нового соседа, относительной молодостью и статью своей выгодно отличавшегося от расположившихся за столиком старпёров в строгих схожего покроя костюмах-тройках.

– Во-от! – радостно потирая ручонки, констатировал один из номенклатурщиков. – Теперь у нас полный комплект и можно приступать к официальной части пускай и недолгого, но путешествия. Надеюсь, иных мнений, возражений нет?.. Прекрасно. Тогда будем знакомы – Пал Палыч. Я работаю… – Здесь он взял как бы интригующую, лукавую паузу– Впрочем, думаю, мы вполне можем обойтись и без чинов? Скажем так: ответственный работник.

– Ну без чинов, так без чинов, – перехватил эстафету «близнец». – Александр Александрович. Э-эээ… партийный работник.

Барон мысленно так и окрестил этих двоих: Отвраб и Партраб.

– Алла, – охотно включаясь в предложенную игру, представилась Мадам. – Можно без отчества. Жена.

– Жена и?..

– Жена ответственного партийного работника.

Все, кроме Барона, захохотали.

– А вас как звать-величать, молодой человек? – поинтересовался Отвраб. – И какого роду-племени будете?

– Юрий… Просто работник. Безответственный и беспартийный. НеплеменнОй.

– Браво-браво! – хлопнула в ладоши Мадам и шутливо погрозила Барону пальчиком. – А вам, Юра, похоже, пальца в рот не клади?

Взревновавший Партраб тотчас взялся перехватить инициативу:

– Пальцы в рот, Аллочка, это негигиенично. Но вот кое-что другое будет – и в самый рот, и в самый раз, – он поставил на колени непомерно раздутый портфель и жестом фокусника вытянул из недр оного баночку крабов. – Але-ап! – Далее последовательно были извлечены три больших апельсина, шоколад и бутылка коньяка.

– Александр Александрович, вы просто фокусник! Кио!

– Положим, на такие фокусы, Аллочка, мы и сами – с усами! – проворчал Отвраб и достал схожий продуктовый набор. Разве что вместо крабов у него оказалась припасена баночка черной икры. – Ап-але!

– Боевая ничья! – весело рассудила Мадам. – Один-один.

– Предлагаю на этом официальную часть нашего вечера считать законченной и сразу перейти к неофициальной. Юрий, притворите дверь и присаживайтесь. Что вы там как бедный родственник?

– Мужчины! А вам не пришло в голову, что даме для начала неплохо бы переодеться?

– Аллочка! Тысяча извинений! Само собой, – Отвраб поднялся и зычно скомандовал: – Мужчины, на выход! Как говорится, время покурить и оправиться…

Рассказывает Григорий Анденко

…И все-таки верно в народе говорят. Про дурную голову, что ногам покоя не дает.

Воскресенье, выходной. Что называется: пользуйся да радуйся.

Особливо после того, как всю вторую половину дня субботнего провел в составе дежурной СОГ, выезжавшей на канал Грибоедова, на обнос квартиры товарища Амелина.

Так нет же, дернул черт «на полчасика» заскочить в отдел.

К экспертам, насчет пальчиков, буде таковые интересные идентифицированы.

Однако и пальчики, как выяснилось, не сыскались.

(Грамотный нынче вора пошел, все больше в перчаточках работает.)

И по закону подлости нарвался: сперва – на начальство, а следом – на звонок Вавилы.

Нет, оно, конечно, в свое время я самолично строго-настрого наказывал ему, чтоб звонил в любое время дня и ночи, если тема того стоит. Но именно нынешним вечером внеплановая встреча с агентом спутала все картишки. Ну да, ничего не попишешь. Назвался груздем – будь любезен, полезай.

Получив предсказуемую порцию эмоционального негатива от своей законной и обиженные всхлипы от своего законнорожденного, в половине восьмого вечера я покинул родовое, полгода назад полученное трехкомнатное гнездо с «гаванной»[27] и покатил в центр, на бульвар Профсоюзов. Где одна из установленных на оном скамеек служила местом приватных встреч и приватных же разговоров с одним из наиболее ценных агентов.

Помнится, знакомый журналист из «Вечерки», указывая на стоящий в их приемной старорежимный диван, некогда высказался в том духе, что, мол: это ж сколько всего повидали редакционные диваны!

Ха! Кабы он знал, сколько интересного за последние месяцы слышала эта недавно занова выкрашенная общественная мебелина.

Да обладай сия скамья возможностью говорить, ее следовало бы немедленно сжечь.

Как потенциального носителя ДСП, а то и вовсе с «нулями», оперативной информации…

– …Моё почтение, начальник, – старательно не поворачивая головы в мою сторону, приветствовал снизу «стукачок на довольствии».

– Ты же знаешь, мне от твоего почтения ни холодно ни жарко, – отозвался я и плюхнулся рядом, предварительно постелив под седалище захваченную из дома газетку. – Давай сразу к делу, Вавила, у меня нынче времени в обрез. Другим разом издаля зайдешь.

– Как скажешь. Ты банкуешь, я…

– Блин! Прошу же как человека! Коли есть чего шепнуть – не томи, излагай!

– Я разузнал про вещи с налета на Канонерском.

– Иди ты? Нашлась пропажа у дедушки в штанах?

– Вроде того.

– И где же, сгораю от любопытства?

– У Графини. На временном хранении.

– Это у Зойки Кривой, что ли?

– У нее. Макар анадысь хотел барыге знакомому спихнуть, но тот заартачился. Типа, с мокрого не берет. Вот Макар их у Графини и пристроил. На время, пока кипеж не уляжется.

– Что за барыга, адрес?

– Але, начальник! Я ж говорю: не взял он, шмотки-то!

– А может, я имею желание благодарность ему объявить? В приказе? Короче, адрес принципиального гражданина?

– Тракторная, 17. Квартира 8.

– Зарисовано. Еще что?

– Да вроде пока всё. Хотя…

Вавила примолк. Явно решая: то ли озвучить дополнительную информацию сейчас, то ли приберечь на будущее?

(Понятно. Цену набивает, гаденыш!)

– Ну-ну? Не тяни быка за «му»!

В конце концов, за Макара и Графиню ты мог и по телефону сообщить.

– Ты же сам наставлял: по телефону минимум серьезного тексту? Тока при личной встрече.

(Хорошо излагает, собака. И ведь не придерешься!)

– Угу, выучил. На свою голову… Думаешь, дико интересно в свой законный входной через полгорода переться? За-ради секундного лицезрения твоей физиономии?

– Да кабы мне похмелиться было на что, я бы тоже… – Вавила задумался и вдруг шлепнул доселе несвойственное, образное: —…Я бы тоже отсрочил радость нашей встречи.

(У меня аж язык по-псиному наружу вывалился!)

– Как-как сейчас сказал? Отсрочил?

– А чего?

– Да ничего. Искренне радуюсь, обнаружив в твоей речи следы непрочитанных книжек. Ну валяй, пристрачивай. Рукава к штанинам.

– Вчера вечером на даче, в Орехово. Ты ведь в курсе, начальник?

– За бухту отстоя Райки-плоскодонки? Само собой. Давно пора прикрыть это ваше тюленье лежбище.

– Прикрыть-то можно. А чё потом делать станешь? Разбредется народ кто куда – лови потом майками.

(Нет, за время нашего относительно недолгого, но плодотворного сотрудничества Вавила решительно поумнел. И я даже не знаю, с каким знаком – плюс ли, минус ли? – относиться к сему факту.)

– Наблюдаю, ты как-то не по-хорошему вознесся? С чего бы это, а? Дятелок мой, птичка певчая?

– Обидные слова сказал. Ну как возьму – да осерчаю?

(Ух ти?! Мы сегодня еще и зубки кажем?)

– Так ведь и я, друг сердешный, способен совершить аналогичное действо. Хочешь осерчалками померяться? Могу устроить. Легко.

– Не хочу.

– А коли так – звони дальше. Что там у вас вчера на даче приключилось?

– Хрящ поляну накрывал. Богатую, – нехотя озвучил Вавила.

– Ба-аа, знакомые все лица! Ну-ну?

– По ходу, они с Бароном хорошую тему подняли. Вот и проставлялись: на радостях да с барышей.

– Графиня, Барон. Прям благородное собрание, а не профсоюз блатарей. А что за тема?

– Не знаю. Я его пару раз пытал – ни в какую не колется.

– Может, плохо старался?

– Колоть хорошо – это вообще-то ваша работа, начальник.

– Спасибо, что напомнил. Учту… Кстати, во время ваших пьяных базаров тема с обносом хаты замдиректора Кузнечного рынка, случа́ем, не всплывала?

– Не-а. Сам посуди: кто ж за такой сытый заход порожняка гонять станет?

(Хм… Еще одно очко в твою пользу, стервец!)

– Самолично, разумеется, не станет. А ты бы взял, да и малеха беса подпустил? Приподраскачал? И за рыночного директора, и за вчерашнего обувного.

– А что вчера такое было́ с обувным? – искренне удивился Вавила.

– Как, ты не в курсе? Обули директора. Сообразно профессии.

– Дела-аа! Не, врать не буду, не слыхал.

– Вот те раз. Интересно, и за что же я все это время плачу тебе такие финансы?

– Был и б финансы, а то… Слезы. Даже на закуску не хватает.

– Не пробовал пересмотреть приоритеты?

– Как это?

– Сперва закусывай, а на сдачу выпивай? Оно и для здоровья пользительней… Кстати, Барон этот – кто таков? Какой масти?

– Из молодых, но по всему видать, в авторитете.

– В смысле – в законе?

– Если и нет, то где-то близко.

– С чего такие выводы?

– Хрящ абы с кем работать не станет, – рассудил как-то уж шибко рассудительный нонче агент. – Да еще вторым номером.

– Тоже верно. Вот что, Вавила, ты мне за этого дворянина поузнавай. Потому как… нам здесь новых авторитетов не нужно. Старых не знаем куда складывать.

– Хлопотно может статься, начальник.

– Что так?

– Уж больно суров мужик.

– Не ссы. Твоя милиция тебя бережет.

– Вот это как раз меня и тревожит, – кисло отозвался Вавила.

– «Не тревожься ты, самая близкая, // И не прячь от меня седины, // Ту любовь, что зажгла первой искрою, // Не зальёт половодье весны…»[28]

Как-то неожиданно и вдруг начался дождик. Мелкий, въедливый. Казалось, он даже не падал, а просто висел в воздухе.

– Глумишься, начальник?

– Отнюдь. Просто люблю хорошую эстрадную песню. Слушай, все хотел у тебя спросить: а почему Зойку Графиней кличут? На особу голубых кровей эта шмара всяко не тянет?

– Ее пару лет назад хахель очередной, по пьяни, в пивной на Гороховой графином по башке отоварил. Оттуда и пошло.

– Велик и могуч русский язык! Было бы забавно, кабы выяснилось, что и Барона этого оприходовали в той же пивной, но – барометром. Ладно, как говорят в тюрьмах: свидание окончено.

– Типун тебе!

Я поднялся с лавочки и рефлекторно потянулся, разминая конечности. Защищаясь от небесной сырости, поднял воротник.

– Благодарю за службу, дружище. Продолжай в том же духе.

– Э-эээ, начальник! – встревожился Вавила. – А на здоровье поправить?

– Газеты надо читать! – напутствовал я агента и двинулся в сторону площади Труда. Оставив на свежевыкрашенной скамейке позавчерашний опять-таки «Труд», промеж страниц которого помещалась трехрублевая купюра…

…Направляясь к трамвайной остановке, я размышлял о том, что поведанная Вавилой информация за Графиню этих денег, безусловно, стоит.

Другое дело, прознай моя Светка о том, какое количество рублей и трешек с завидным постоянством утекает из семейного бюджета на поправку здоровья таким вот упырям, у-уу! Боюсь, массовых жертв и разрушений не избежать.

Кстати, кто-то из наших сотрудников рассказывал, что на Западе, у ихних полицейских, якобы существуют специальные, неподотчетные денежные фонды для выплат осведомителям. Нам бы такой денежный карт-бланш, уж мы бы… Пускай и не к Октябрьским, но за пару-тройку лет ленинградские авгиевы конюшни подразгребли бы.

Ладно, все это из области безумных фантазий[29]. Но вот Графиня – направление вполне себе реальное и перспективное. А значит… А значит, в самое ближайшее время, грамотно обставившись, следует нанести ей частный визит.

Но и Бароном, невесть откуда нарисовавшимся, пожалуй, стоит заняться. Очень уж «вовремя» они с Хрящом свой банкет проставочный упромыслили. Аккурат после двух серьезных квартирных краж. А ведь там исключительно грамотная, надо признать, проделана работа. Сам Хрящ, в одиночку, такие обносы не поставит – не его масштаб. Здесь рука режиссера угадывается, причем режиссера талантливого.

Уровня Товстоногова, не меньше…

* * *

Купейное застолье стремительно набирало обороты.

Переоблачившаяся в не по возрасту легкомысленный халатик Мадам предсказуемо сделалась объектом негласного соперничества быстро захмелевших номенклатурщиков.

Распуская хвосты, надувая щеки и бесцеремонно перебивая друг друга, оба стремились урвать индивидуальную толику женской благосклонности или хотя бы заслужить поощрительную улыбку. Вот только сама Мадам, умело подыгрывая одному и второму, меж тем явно облизывалась на романтично-загадочного, как ей казалось, красавчика Юрия.

«Красавчик» же сохранял на лице нейтрально-вежливое, участливое выражение. Хоть и давалось это ой как непросто. Потому как нынешняя компания вагонных попутчиков была Барону не просто неприятна – омерзительна…

– …А давай-ка, Пал Палыч, выпьем за НАШУ победу!

С этим давно потерявшим свежесть и оригинальность предложением Партраб снова схватился за бутылку. Не слишком уверенно фиксируя горлышко в своем потном кулачонке.

– Дама и мы, ветераны, сидя. Ну а молодое поколение… – здесь он выразительно посмотрел на Барона, – надеюсь, уважит и стоя, так сказать, почтит?

– Дико извиняюсь, но из вашего разговора я так и не понял: какое все-таки отношение ВЫ имели к НАШЕЙ победе?

Партраб удивленно вскинул жиденькие, словно бы выщипанные бровки:

– Вот те раз! Мы тут, понимаешь, битый час… Юрий, вам же только что рассказывали, что Пал Палыч – он всю войну не покладая рук ковал для родины щит.

– За Уралом? Ковал? – невинно уточнил Барон.

– Именно. Исключительно четкая формулировка, – не учуяв подвоха, хмельно подтвердил Отвраб.

– А персонально я, – продолжил разжевывать Партраб, – этот самый щит, можно сказать, носил. Вот в этих самых руках.

– А что, сотрудникам армейской газеты тоже щиты выдавали?

– Юрий! Мне очень не нравится ваш тон. Вы это на что сейчас намекаете?

– Упаси бог. И не думаю. Намекать. Практически прямым текстом…

Барон не докончил фразы.

Нельзя, категорически неправильно в нынешнем его статусе обострять конфликт. Ибо это выходило за рамки его роли и маски, которую он носил.

Засим невольно пришлось брать себя в руки и завершать начатую мысль более мягкой, хотя все едино недвусмысленной, оконцовкой:

– Просто вы, Александр Александрович, столь навязчиво стремитесь продемонстрировать нам свое знание фронтовой жизни, что это невольно заставляет думать о… о ее недостаточном знании.

От этих слов у Партраба фигурально глаза на лоб полезли:

– Да я! Да я, между прочим, три… четыре раза на передовую выезжал! И пороху, что называется, нюхнул. С горочкой. Пока вы, молодой человек, в то же самое время…

– Мужчины! Не ссорьтесь! Так хорошо сидели – и на тебе. В конце концов, Юрочка ведь не виноват, что в войну ему было всего… Юрий, вы какого года?

– Сколь ни есть – все мои.

– Нет, я решительно не понимаю: откуда у современной советской молодежи столько цинизма? Откуда такое неуважение к боевым заслугам отцов и дедов?

– А вот я считаю, Сан Саныч, что подобный вопрос следовало также адресовать и вам! – менторски парировал Отвраб.

– Не понял?

– Значит, что-то и вы недорабатываете. По линии идеологического воспитания!

После этой фразы Барон почувствовал: «Всё, амба!» Сейчас либо сорвется с катушек, либо… сблюет. Ни того ни другого совершать не хотелось, поэтому он избрал срединный, даосский вариант, поднялся и рывком катнул дверь вбок.

– Юра, вы куда? – встревожилась Мадам.

– Пойду перекурю. Пока вы тут дорабатываете. Идеологическую линию.

Барон выскочил в коридор, с оттяжечкой катнул дверь, возвращая в исходное положение, и прошел в освещенный тусклой лампочкой тамбур.

Здесь он достал папиросы, закурил и дал наконец волю эмоциям:

– Поговорили, блин! Словно дерьма поел! Вот чуяло сердце: плацкартой надо было ехать!

Сделав несколько глубоких затяжек, Барон прижался к холодному стеклу и зло всмотрелся в ночь – на душе у него сейчас было исключительно погано. И то сказать: две старые тыловые крысы, красуясь перед бабой, битый час выставляли себя героями и чуть ли не спасителями Отечества. Тогда как он, вынужденно поддерживая легенду «годков не хватило, не успел повоевать», был обречен на панибратское снисходительное похлопывание по плечу. Дескать, пока ты под стол пешком ходил, мы за тебя кровь мешками проливали!

– У-уу… крысиное отродье!

А за окном пролетали громоздящиеся друг на друга черные, плотные, к плечу плечо, шеренги лесов. Барон провожал их взглядом и невольно погружался в воспоминания о том, как ровно двадцать лет назад, сквозь точно такие же, только утопающие в морозном снегу шеренги, пробирался он. На пару с Гейкой…

Ленинградская область, март 1942 года

После ночного снегопада наступило солнечное морозное утро.

Природа словно бы взялась отдохнуть от недавней пурги, а потому окрест стояла такая звенящая и неправдоподобная тишина, что даже не верилось, что где-то по-прежнему гремит, взрывая и корежа землю, война. Что в каком-то десятке километров отсюда друг против друга окопались в мерзлой земле две ощетинившиеся армии.

Насквозь промерзшие, заиндевевшие пацаны, перейдя неширокую, скованную льдом речушку, хватаясь за кусты и деревья, вскарабкались по обрывистому крутому склону и, тяжело дыша, осмотрелись. Впереди расстилалось белое безлюдье снежной целины, на границе которой плотной выбеленной стеной снова высился лес.

– Кажись, всё, Юрец, – выковыривая из ноздри ледяную соплю, удовлетворенно кивнул Гейка. – Считай, вырвались. Щас до того лесочка дотянем, а там можно будет и костерок упромыслить.

Юрий с облегчением сбросил на снег один на двоих вещмешок, достал из-за пазухи компас, мокрой варежкой протер запотевшее стекло и дождался статики стрелки.

– Если нам, как ты говоришь, на юго-восток загребать надо, похоже, мы того… промахнулись.

– Да убери ты свой компа́с! Тоже – юный натуралист. Я его, блин, через линию фронта перевел, а он, вместо благодарности, стрелку мне под нос тычет. Вот сперва отогреемся малёха, а там – пожуём-увидим.

– Так я ничего и не говорю. Костерок сейчас и в самом деле… Да и пожрать…

– Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионЭры, мы кушать хочем! – Гейка подхватил вещмешок и скомандовал: – Двинули, Юрец, пока на горизонте чисто. Давай-давай, таперича твоя очередь «ледоколом» мантулить.

– Э-эх, лыжи бы сейчас! – поежившись, вздохнул Юрка.

Перспектива протопать четыреста – пятьсот метров, утопая, в лучшем случае, по колено в снегу, мягко говоря, не вдохновляла.

– А аэросани, господин-товарищ-барин, не желаете?

Юрка снова вздохнул и сделал несколько первых, пристрелочных шагов…

Все оказалось не так уж страшно: по счастью, поле было лишь по щиколотку припушено выпавшим ночью снегом, а под ним скрывался вполне себе твердый скользкий пласт.

Воспрянув духом, Юрка зашагал много бодрее, а следом выдвинулся Гейка, стараясь ступать за товарищем след в след.

– «С петроградского кичмана // Бежали два уркана…» Эй, Юрец! Подпевай!

– Я такой песни не знаю.

– Дикий человек! Как же ты собираешься с жиганами хороводиться, если таких элементарных вещей не знаешь?

– А я и не собираюсь. Хороводиться, – буркнул под нос Юрка, продолжая вспахивать целину.

– «…бежали два уркана да в Ма-аскву… // На Тосненской ма-алине // Они а-астанавились…» Твою ж мать!

Раздухарившйся Гейка оступился и тут же, по самое не могу, провалился в снег. Был он покрупнее и потяжелее Юрки, да еще и с вещмешком, а потому его веса наст все-таки не удержал.

– Ты чего там?

– Снегу цапанул по самые яйца… Давай-давай, Юрец, крути педали. Я нагоню…

Юрий продолжил движение, а Гейка, кряхтя и чертыхаясь, стянул сапог и, балансируя на одной ноге, принялся вытряхивать из него снег. В какой-то момент его критично накренило и, снова ругнувшись, Гейка, теряя равновесие, грохнулся на спину.

А в следующую секунду раздался ВЗРЫВ…

– …Юрочка! Сколько можно курить? Это вредно, и вообще.

Барон сбросил с лица гримасу раздражения, натянул подменную маску любезности и обернулся к заглянувшей в тамбур Мадам:

– Да я и не курю уже. Просто в окно смотрю.

– Не обижайтесь на этих старых зануд. Сама терпеть не могу, когда супруг начинает брюзжать на молодежь.

– Ну не настолько я все-таки молодой.

Мадам картинно вздохнула:

– Ах, Юра-Юра! У вас, у мужчин, молодость длится, увы, намного дольше, нежели у нас, у женщин, – она подошла к нему практически вплотную и, интимно заглядывая в глаза, поинтересовалась: – Вы в Москву в гости или в командировку?

– В командировку.

– А где планируете остановиться?

– В гостинице.

– Ф-фу, Юрочка! В разгар летнего сезона в приличную все равно не попадете, разве что в какой-нибудь Дом колхозника. С клопами, но без удобств.

– Так ведь иных вариантов у меня все едино нет.

– Есть, Юрочка, есть, – заговорщицки зашептала Мадам. – Муж как раз улетел с официальной делегацией в ГДР. Так что у меня сейчас совершенно пустая квартира в самом центре. И я с превеликим удовольствием временно сдам вам уютный уголок.

– Право, не знаю. Неловко вас стеснять.

– Стеснять? Ах, какие вы, мужчины, непонятливые!

В следующую секунду Мадам с такой пылкостью бросилась на шею Барону, что тот едва удержался на ногах.

– Да-да! Да, не стесняй меня, Юрочка, – стисни меня! Крепче! Еще крепче! У-уууу…

«Экая… хм… шалавистая баба. Даром что жена ответственного и партийного… – удивленно подумал Барон, по-джентльменски учтиво исполняя просьбу дамы. – Может, и в самом деле взять да и переквалифицироваться в альфонсы? Там и срока поменьше, и сама атмосфера куда приятственней. Опять же – с людьми работа… А вообще, надо бы крепко подумать, как лучше использовать эту "ядерную" бабенку в мирных целях. В конце концов, советский атом – он того… самый мирный атом!»

* * *

– …Гиль у аппарата. Слушаю вас?

– Добрый вечер, Степан Казимирович. Извините за поздний звонок. Это Наташа Хижняк беспокоит.

– Кто-кто?

– Хижняк. Старшая пионерская вожатая пионерлагеря «Чкаловец». Помните, мы с вами на днях созванивались?

– Ах да! Как же, как же. «Взвейтесь кострами, синие ночи!» Здравствуйте, Наташенька.

– Я хотела уточнить по поводу завтрашнего дня. Скажите, в какое время нам с ребятами лучше всего к вам прибыть?

– Да, собственно, как вам угодно и удобно. Единственное, к шести часам мне будет нужно…

– Да-да, мы в курсе, что вечером у вас встреча с читателями. Если не возражаете, мы стартуем сразу после завтрака?

– Завтрак – это святое.

– С учетом дороги, мы будем у вас на Покровке в районе одиннадцати.

– Меня это вполне устраивает.

– Ой! Как хорошо! Тогда я прямо сейчас побегу договариваться насчет автобуса.

– Вот только, Наташенька, вы так и не объяснили: в чем будет заключаться моя, так сказать, миссия?

– Ой! Да там все очень просто. Сперва вы расскажете ребятам про Ленина: про то, как вы его возили, какой он был в общении, в быту. Словом, какие-нибудь интересные и поучительные истории… Только про покушение, пожалуй, не нужно. Согласитесь, для такого светлого дня это слишком грустная тема?

– А что, день и в самом деле обещает быть светлым?

– Ой! Как это?

– Это я шучу, Наташенька. Хорошо, про покушение не будем.

– Затем ребята прочтут стихи и примут вас в почетные пионеры нашего лагеря. И на этом, пожалуй… Ах да, еще нужно будет подписать книжки для нашей библиотеки.

– Само собой. То бишь за полчасика управимся?

– Конечно. Нам ведь надо успеть вернуться обратно в лагерь, на обед.

– Ну да, ну да. Обед – он даже посвятее завтрака будет.

– Ой? Как это?

– Это я снова шучу, Наташенька. В общем, будем считать – договорились. Завтра, в одиннадцать.

– Огромное вам пионерское спасибо, Степан Казимирович.

– Да пока вроде как не за что?..

Глава третья

В половине десятого утра, буднично повторив рекорд скорости для открытых помещений, тепловоз ТЭ7 уткнулся носом в бетонное межреберье Ленинградского вокзала и устало стравил пар[30]. Самые нетерпеливые пассажиры «Красной стрелы» мелким горохом начали выкатываться из вагонов, тогда как люди основательные, прибывшие в столицу в купейниках и СВ, только теперь, после полной остановки экспресса, с вальяжной ленцой допили свой – кто с лимончиком, а кто и с коньячком, чаёк и неспешно занялись сбором багажа…

– …Аллочка! Позвольте, я помогу вам донести вещи? – источая одновременно перегар и деликатность, предложил Отвраб.

– Нет-нет, Пал Палыч, благодарю. Меня встречают.

– Что ж, тогда всего доброго. Был чрезвычайно рад знакомству, – Отвраб достал миниатюрный блокнотик, вырвал листок и чирканул на нем номер телефона. – Вот, на всякий случай, мои телефоны. Если возникнет какая нужда, прошу без стеснений, – с этими словами он клюнул Мадам в пухлое запястье.

– Тогда уж заодно дозвольте и мне! – спохватился Партраб, фиксируя свои координаты на обратной стороне листочка и также спеша приложиться к ручке.

– Ах, какие галантные мне в этот раз попались попутчики! Это что-то! – зарделась Мадам.

– Пошли, что ли, Сан Саныч? – подхватил портфельчик Партраб и сухо кивнул Барону: – До свидания, молодой человек.

– По части свидания – это вряд ли, – отозвался тот, предсказуемо вызвав у номенклатурщика гримасу неудовольствия.

Едва только «два молодца одинаковых с лица» покинули купе, Мадам подскочила к Барону, сунула ему что-то в карман и горячечно зашептала:

– Вот, Юрочка! Я там все тебе написала и нарисовала. Столешников переулок. От метро «Охотный Ряд» буквально пять минут пешком. В подъезде, на входе, будет сидеть вахтерша. Скажешь ей, что ты – племянник Аркадия Григорьевича. Проездом из Новосибирска. Запомнил?

– Племянник. Из Сибири.

– Я бы с удовольствием пригласила тебя в машину, но нужно соблюдать конспирацию. Чтобы шофер потом невзначай не ляпнул мужу лишнего.

– А вахтерша?

– Что вахтерша?

– Не ляпнет?

Заговорщицкое выражение лица Мадам сменилось на озабоченное. Похоже, выстраивая сценарий будущей конспиративной встречи, учесть сей потенциальный фактор риска она позабыта.

– Доброе утро, Алла Анатольевна. Как доехали? – В купе заглянул молодой, лет двадцати пяти, парень. Видимо, тот самый персональный извозчик «супруги ответственного партийного».

– Ох, как ты меня напугал! Здравствуй, Саша… Прекрасно доехали, – быстро справившись с волнением, Мадам тут же перешла в плоскость делового: – Чемодан наверху, только ради бога аккуратнее, там стекло… И еще корзинка… Нет-нет, левее… Что ж, Юрий, рада была знакомству, удачи вам.

– И вам – того же.

– Саша, пойдем… Нет-нет, корзинку я понесу сама!

Водитель подхватил чемодан и вышел в коридор.

Оглядываясь на дверной проем, Мадам понизила голос до «максимального минимума» и, окинув Барона полным вожделения взглядом, прошептала:

– Жду тебя не позднее чем через час! – И, шутливо погрозив пальчиком, добавила: – И не вздумай задержаться!..

* * *

– …Очень интересно! – восторженно констатировала Наташа Хижняк и задорно уточнила у своих подопечных: – Правда, ребята?

Ответ на вопрос, похоже, был отрепетирован заранее.

– Пра-авда!!! – слаженным хором подтвердили полтора десятка детских голосов, заставив старика Гиля вздрогнуть и деликатно, одними уголками рта, скривиться. Этой ночью Степану Казимировичу довелось пережить очередной острый приступ мигрени и сейчас от любых мало-мальски громких звуков в его затылке вспыхивала резкая, пульсирующая боль.

Гиль опасливо покосился на пионеров с барабанами наперевес: страшно представить, что случится с его на ладан дышащей стариковской черепной коробкой в случае, если еще и эти двое возьмутся за музыкальное сопровождение. Не проформы же ради они прихватили свои тотемные причиндалы? Слава богу, хоть горниста промеж юных гостей не наблюдалось.

– Ребята! У кого есть еще вопросы к Степану Казимировичу? Не стесняйтесь, спрашивайте… Нет вопросов? Хорошо, тогда…

– У меня вопрос, – запоздало спохватился серьезный мальчик в серьезных диоптриях. – Скажите, а Ленин всегда на «роллс-ройсе» ездил? Или у него еще какие-нибудь машины были?

– Яша! – укоризненно зыркнула на вопросившего вожатая. – Вечно ты со всякими глупостями!

– Отчего же глупости? – оживляясь, вступился за пионера Гиль. – Очень хороший вопрос. На самом деле на «роллс-ройсе» модели «Сильвер гоуст эль-пайн-игл» с пятиместным кузовом «Торпедо» я стал возить Ильича уже в Москве, после переезда сюда правительства. А вот до того, в Петрограде, мы с ним пользовались французской «Тюрка-Мюри-28». Шикарная, я вам доложу, машина.

– Это которая французская? – с видом знатока уточнил очкарик. – Четыре цилиндра, пятьдесят лошадей?

– Молодец, все правильно. Между прочим, до революции эта «француженка» принадлежала великой княжне Татьяне.

– Старшая дочь Николая Второго, – авторитетно прокомментировал очкарик.

– Снимаю шляпу. Это откуда ж такие познания в столь юном возрасте?

– А Яшка у нас того, на книжках малость свихнувшийся, – услужливо раздался неуставной комментарий из задних рядов. – ВыньДеркинд.

– Татьяну эту вместе с царем и остальными его детьми в 1918 году расстреляли, – невозмутимо продолжил демонстрировать эрудированность вундеркинд. – В Екатеринбурге. Который теперь Свердловск.

– Яков! Ну при чем здесь это? – заволновалась вожатая и поспешила свернуть покатившуюся не в ту степь дискуссию: – Так, ребята, внимание! Приготовились! Три-четыре!

Наталья по-дирижерски взмахнула руками и звонко крикнула:

– Руки?

– К ШТУРВАЛУ! – заученно рявкнул хор.

– Помыслы?

– К СОЛНЦУ!

– Нам высота не помеха! Сегодня?

– МЕЧТАЕМ!

– Завтра?

– ДЕРЗАЕМ!

Здесь пионервожатая взяла качаловскую паузу – не драматургии, а набора воздуха в легкие ради.

И – громыхнула вместе с детьми так, что на люстре закачались подвески:

– РЕ-БЯ-ТА ДВАД-ЦА-ТО-ГО ВЕ-КА!!!!

Следом в воздух в пионерском приветствии-салюте синхронно взмыли полтора десятка рук, от чего подвески закачались уже близко к критичному.

От финальной коды про двадцатый век у Степана Казимировича потемнело в глазах – затылок буквально разрывался на части.

Но, к сожалению, то был еще не конец мелодекламации.

– За отличную учебу, примерное поведение и активное участие в жизни дружины пионерского лагеря «Чкаловец», – торжественно загрохотала Хижняк, – право принять в почетные пионеры нашего лагеря старого большевика Степана Кази… ромо…мира… вича… Гиля… предоставляется пионерке пятого отряда Ирине Костомаровой! Внимание! Выйти из строя! Галстук па-ааа-вязать!

И вот тут-то в дело вступили барабанщики: четыре палочки в унисон застучали по голове Тиля, вступая в резонанс с болевыми пульсациями. Впадая в полуобморочное состояние, старый большевик непроизвольно качнулся: но не навстречу распираемой от гордости девчушке, а в сторону спасительного гостевого дивана. На который секундами спустя безвольно и сполз, покинув торжественную церемонию по-английски – не досмотрев и не попрощавшись. Последовавшего за этим его телодвижением истошного визга старшей пионервожатой Степан Казимирович, по счастью, уже не слышал…

Рассказывает Григорий Анденко

Очередная рабочая неделя началась у нас по-мусульмански.

То бишь с утреннего намаза в актовом зале, куда согнали всех, кто имел неосторожность появиться на службе почти (плюс-минус тридцать минут) вовремя. Между нечистыми и чистыми – сиречь оперативниками «с земли», одетыми, соответственно, по гражданке, и кабинетными сидельцами в форме – разницы не делали – мели всех зазевавшихся подряд. Разве что первых рассадили на галерке, подальше от сцены, а выглаженных и вычищенных обладателей эполет – поближе к президиуму.

Разумеется, мы с Захаровым угодили на мыс Африка[31], о чем нимало не сожалели. Во-первых, здесь мы могли позволить себе вольность дружеского, вполголоса, общения. А во-вторых, на кармане у Мыколы сыскались тоненькие бутерброды черного хлеба с яйцом. Коими в данную минуту мы и скрашивали досуг под монотонный бубнеж приглашенного из главка «свадебного генерала».

– …руководители милицейских подразделений на местах должны понимать, что непременным условием последовательного и наступательного обновления форм и методов деятельности органов МВД является всемерное и всестороннее укрепление взаимодействия с трудовыми коллективами и общественностью. Эти взаимоотношения мы должны сделать максимально честным, открытыми и гибкими, а значит, по-настоящему партийными…

– …Э-эх, мировой у тебя, Мыкола, закусон. Под него бы еще стопарик сюда!

– В понедельник, с утра пораньше? Ф-фи! Что за манЭры, Григорий?

– Между прочим, адмиральский час был законодательно утвержден еще Петром Первым.

– Вот они, ужасы царизма.

– Подлинный ужас в том, что до получки еще шесть дней, а у меня на кармане мыша на аркане. Вчера последнюю заныканную трешку барабану скормил.

– Сочувствую.

– Считай – растрогал.

– Займи. Только не у меня, естественно.

– Дело в том, о мой отзывчивый друг, что мои персональные лимиты доверия дежурной части исчерпаны еще в позапрошлом месяце. Фирсов на больничном, а Геращенков не даст.

– А Малькова?

– Я тебя умоляю!

– Согласен, это я не подумав шлепнул.

Малькова была майором, женщиной с интересной судьбой и кипучим жизненным опытом. Видала она перевидала таких вот, как мы с Мыколой, легавых каштанок. Она если когда и давала в долг, то исключительно под залог табельного оружия. Потому что получить в нашей дежурке ПМ просто сложно, а не сдать его в дежурку после работы – сложно до чрезвычайности…

– …сложные процессы происходят в сфере борьбы с уголовно наказуемыми формами извлечения нетрудовых доходов. Оценивая положение в целом, можно сказать, что в прошлом и текущем годах наращивались усилия по разоблачению опасных расхитителей, взяточников и спекулянтов…

– Чего он там? Про расхитителей?

– Говорит, разоблачать надо. Беспощадно.

– А-а! Слыхал, в прошлый четверг на запасных путях Витебской-Товарной трое работяг под предводительством путевого обходчика почти сотню литров спирта из цистерны намыли?

– Как это? Дырку прокрутили, что ли?

– Не, там все изящней было. Из нее накануне спирт перекачали, а на донышке какое-то количество осталось. Типа, списываемая утруска. Она же – естественная убыль.

– Так они что, внутрь залезли?

– Внутрь опасно. Пары и все такое. Но мужики нашли выход: сняв с железнодорожника китель, спускали его клифт на веревке, полоскали, поднимали и выжимали во все емкости, что обнаружились в округе.

– Ловко!

– Не то слово! До того как тара исчерпалась, понятное дело, напились. И прямо там, под цистерною, упокоились.

– Насмерть? – ужаснулся Захаров.

– Не насмерть, а, думается, годика на полтора на нос. Каждому.

– За что? Все равно, как ты говоришь, списанное?

– Это когда внутре – списанное. А вот когда снаружи, оно самое и есть.

– Чего?

– Разоблачение. Расхитителей. Учите матчасть, товарищ Захаров…

– …следует признать, что мы еще недостаточно делаем для безупречного исполнения долга нашими сотрудниками, не научили работников по-государственному мыслить и видеть глубокий политический смысл в своей деятельности по защите интересов государства и законных прав советских людей…

– …Мыкола, признайся: лично ты видишь глубокий смысл в своей деятельности?

– Разумеется.

– И в чем же? Поделись мозгом.

– Смысл? – Захаров задумался и изрек парадоксальное: – А дома-то что делать?

– Хм… Глубоко!..

– …эти негативные явления крайне нетерпимы именно теперь, когда партия указала, что из практики работы правоохранительных органов должны быть исключены факты необоснованных задержаний и арестов, незаконного привлечения граждан к уголовной ответственности…

– …Я в шоке, Гриша! Неужели в нашей практике в самом деле имеют место подобные факты?

– Не хочу тебя расстраивать, Мыкола, но случаются. Более того, один подобный факт лично мною запланирован на сегодняшний вечер. Кстати, если есть желание, могу предложить поучаствовать.

– Ф-фу, Гриша! Какое поучаствовать? После такого заявления мне стыдно даже просто дышать с тобой одним воздухом… А что за тема?

– Мне нашептали, за где могут храниться вещи с налета на Канонерском.

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался Захаров.

– …крайне важно не только оперативно согласовывать материалы, но и заниматься перспективным планированием. На сегодняшний день это есть главная проблема во взаимоотношениях между нашими подразделениями.

«Свадебный генерал» обернулся к президиуму и торжественно возвестил:

– Доклад окончен.

В зале раздались жидкие аплодисменты, под которые докладчик возвратился на почетное место в президиум. Из недр которого ему на смену выдвинулся к трибуне (шоб ему досрочно, да на заслуженный!) Демьян Кузьмич.

– О нет! Только не это! – страдальчески закатил глаза Захаров.

Но Кузьмич сегодня оказался на высоте: то ли решил проявить обычно несвойственное поповское милосердие, то ли просто куда-то опаздывал сам, но уложился в каких-то пять минут. Те самые, за которые, если верить начинающей хорошенькой артисточке Гурченко, можно сделать очень много.

– …Уверен, критические замечания, которые были высказаны на сегодняшнем заседании, несомненно, обогатят нашу работу. Теперь наша задача состоит в том, чтобы практически воплотить эти идеи.

– Похоже, наши мучения заканчиваются? Мыкола, хочешь, я угадаю, какой будет последняя фраза? Забьемся на кружку пива?

– Ищи дурака! Тут и к бабке ходить не нужно: «Наше дело правое».

– …Нынешний обмен мнениями будет способствовать дальнейшему повышению усилий всех милицейских подразделений в интересах профилактики правонарушений, борьбы с преступностью, а также воспитания личного состава. Наше дело правое, преступный элемент будет разбит!.. На этом рабочее совещание прошу считать закрытым.

– Браво! – машинально и совсем не тихо вырвалось у Захарова.

Звезды в президиуме слаженно поморщились и всмотрелись в зал, пытаясь зафиксировать озорника. Мыкола испуганно вжался в кресло, но тут весь подневольный служивый народец в едином порыве поднялся со своих мест и начал аплодировать. Искренне радуясь, что вся эта бодяга наконец-то закончилась…

Перед тем как разбежаться по своим рабочим делянкам, мы с Захаровым решили выкурить по папироске, за-ради чего спустились во внутренний дворик и дотопали до пожарного ящика с песком. Весьма, надо заметить, дурно пахнущего – по причине давнего облюбования оного приблудившимся местным кошаком, окрещенным за паскудность характера Терпилой.

– …А что у тебя по обносу квартиры Карапетяна?

– Угадай с трех раз, – помрачнел лицом Захаров.

– Понятно. Глухо.

– Полный… Бетховен. Притом что там, сам понимаешь: райком звонил, обком перезвонил, горком – собирается звонить.

– Как же, как же! Цельный замдиректора Кузнечного рынка. Это тебе не какой-нибудь профессоришка.

– А ты с какой целью интересуешься?

– Да так, возникла тут одна мыслишка.

– Возникла и молчишь? – возмутился Захаров. – Излагай, не томи!

– Да рановато пока. Излагать. Надо бы для начала кое-какие детальки-шестеренки уточнить.

Мыкола, ты часом за расписного с кликухой Барон ничего не?..

– Барон? Нет, не слышал.

– Вот и я почему-то не слышал. А по моим сведениям, вроде как авторитетный товарищ.

– Так добреди до Светки. Пусть она тебе в картотеке поглядит.

– Тоже мысль.

– Только к Светке меньше чем с коробкой грильяжа соваться бесполезно.

– Ишь ты? А на какие, позволь спросить, шиши я ей грильяж покупать стану? Что за жизнь такая пошла: куда ни сунься – без на лапу никуда? Ладно, разберемся. Значит, вечером как договорились?

– Без вопросов. В восемь, у входа в ДК моряков. Возьмем Графиню за вымя.

– К слову, ух и дойки у нее! Прям хоть бросай службу – да в дояры переводись!..

* * *

Постель на огромном супружеском ложе была смята и «вытоптана» так, словно бы две команды футболистов здесь только что отыграли принципиальнейший матч.

Взмокшая, облаченная в полупрозрачный пеньюар Мадам распласталась поверх простыней, прикрыв глаза в бессильной неге, а рядом, упершись спиной в подушки, расслабленно курил Барон, целомудренно прикрытый одеялом. Излишки столбика пепла он беспечно стряхивал в антикварную фарфоровую чашку.

– …Ах, Юрочка! Какой же ты… у-ууу… Я… я словно заново родилась… Во всем теле такая… такая… легкость необыкновенная…

– Рад, что тебе понравилось.

– Понравилось? Да я буквально на седьмом небе от… от… У меня еще ни с кем и никогда ТАКОГО не было.

– Все когда-нибудь случается в первый раз.

– Да-да! – Мадам прижалась к Барону, желая продлить томную расслабленность тела. – Именно! Я хочу еще! Во второй раз, в третий, десятый!

– Извини, Аллочка, мне, к сожалению, пора. Надо ехать… командировку отметить.

– Это далеко? Я могу вызвать такси.

– Недалеко, на Таганке. Так что, спасибо, не стоит.

– Стоит-стоит, – блаженно замурлыкала Мадам и, еще крепче прижавшись, потерлась мокрым от пота лицом о мужское плечо. – А что там, на Таганке? Ты ведь, Юрочка, так и не рассказал, кем ты работаешь.

– Я журналист. Специальный корреспондент.

– Что-то подобное я и предполагала. Ну, конечно! Ведь ты такой… такой…

– Какой?

– Умный и романтичный. А на какие темы ты пишешь?

– На разные, – усмехнулся Барон, ощущая прилив редкого благодушия и веселья. – В основном, об искусстве.

– Ах, вот почему тебя было не вытащить из кабинета мужа!

– Да, коллекция у вас замечательная. Скажи, а вот там картина у него висит, это что же – подлинный Айвазовский?

– Вроде бы. Хотя… почему вроде? Учитывая, какую сумму Аркадий Григорьевич за нее заплатил, – безусловно, да!

Некстати вспомнив о сумме, Мадам возмущенно фыркнула и пожаловалась:

– Честно говоря, устала с ним бороться.

– В каком смысле?

– Ты бы знал, Юрочка, сколько денег муж тратит на это своё, будь оно неладно, собирательство! Как подумаешь, просто с ума можно сойти!

– Думаю, не стоит сердиться на супруга. Когда в семье водятся лишние деньги, то почему бы и нет? Тем более, вкладывать в искусство в наши дни не только модно, но и выгодно. Правда, существуют такие неприятные риски, как квартирная кража, грабеж.

– Ах, да разве бывают они липшими? В дачу – вложи, в машину – вложи. А в отпуск съездить? А домработница, с ее аппетитами непомерными? Начиная с прошлого месяца мы платим ей уже пятьдесят рублей! Можешь себе представить?

– Да что ты говоришь? – Барон сочувственно поцокал языком. – Пятьдесят?

– Вот именно.

– Это за ежедневную работу?

– Если бы! Вытребовала себе, засранка такая, день через день. Вот сегодня вечером заявится, приберет, наготовит и – до среды. А мой Аркадий Григорьевич любит чтоб с пылу-жару свежеприготовленное.

– В таком случае соглашусь: пятьдесят рублей – да, почитай, тот же грабеж. Только узаконенный. По соглашению сторон.

– Ах, Юрочка, какой ты у меня остроумный. А в какой газете тебя можно почитать?

– Я для разных газет пишу, – уклончиво ответил Барон и скосил глаза на запястье. – Всё, Аллочка, побегу. Боюсь, бухгалтерия в редакции закроется.

– А сколько сейчас?

– Начало второго.

– Как?! – вскинулась Мадам. – Второй час? Уже? Ко мне же в три маникюрша должна прийти! – Она спрыгнула с кровати, томно прогнулась в пояснице и подняла с полу сброшенный «перед началом матча» халатик. – А ведь надо еще успеть покормить тебя, мой львёныш!

– Это как раз необязательно.

– Ничего не хочу слышать! Мужчина не может уйти от женщины голодным. Тем более после того как… как он насытил женщину… Ах, Юрочка, какой ты сладкий! – Мадам с видимым усилием взяла себя в руки, гася очередное, волной накатившее желание. – Всё! Я в душ, а потом на кухню. Полчасика твоя бухгалтерия подождет, никуда не денется.

Алла с завидной резвостью выпорхнула из спальни. Проводив ее взглядом с легкой примесью отвращения, Барон затушил сигарету и выбрался из-под одеяла.

Одевшись, он подошел к трюмо, наугад вытянул несколько ящичков и наткнулся на палехскую шкатулку, под завязку набитую ювелирными украшениями. Порывшись в коих, он удовлетворенно крякнул, убрал на место, вернулся к кровати и приподнял матрас.

М-да… Как же это все неоригинально! Ладно рядовые, замороченные работой и бытом граждане – у тех физически не остается времени для фантазий. Но вот ответственные партийные работники могли бы изобрести и более нестандартные места для хранения личных сбережений, облигаций госзайма и сберегательных книжек на предъявителя.

Зафиксировав до кучи наличие в гардеробе меховых изделий, Барон покинул спальню и широким коридором прошел в прихожую, секундно задержавшись у двери ванной комнаты. Убедившись, что вода продолжает шуметь, он добрел до оставленного под вешалкой чемоданчика, достал из него брусок пластилина, пузырек с машинным маслом и небольшую металлическую пластину. («Все свое ношу с собой!») Раскатав по металлу ровным тонким слоем пластилин, Барон обильно смазал его маслом, подхватил небрежно оставленные на тумбочке ключи от квартиры и аккуратно сделал оттиски. Негромко сам себе приговаривая при этом: «Всё пригодится – что к делу сгодится».

– Ю-уу-рочка! – перекрикивая шум воды, зазывно заголосила из ванной Мадам. – Ты не мог бы потереть мне спинку?

Барон собрал и уложил свои кустарные причиндалы, тщательно обтерев, вернул на место ключи и, усмехнувшись, поспешил на помощь даме…

* * *

Степан Казимирович открыл глаза и обнаружил себя лежащим: все там же в кабинете, все на том же диване. Правда, теперь укутанным шерстяным пледом, с заботливо подоткнутой под голову подушкой. На стоящем у изголовья табурете, помимо пузырьков с лекарствами и использованных ампул, сыскался графин с водой. Гиль осторожно приподнялся, прямо из горлышка напился и надтреснутым голосом позвал:

– Ма-а-арфа!

В кабинет заглянула встревоженная домработница, вопросительно посмотрела на – что и говорить? – хреново выглядевшего сейчас хозяина.

– И не надейся, Марфа, – слабо улыбнулся Гиль, считав ее тревогу– Живой ищо.

– Тьфу! Типун вам на язык! И не совестно болтать такое?

– Да шучу я, шучу.

– Дурацкие у вас шутки, – веско заключила Марфа, подходя и поправляя подушку– Надо лекарство принять. Да-да! И нечего головой мотать. Семьдесят четыре года стукнуло, а ведет себя как дитё малое! – Она наполнила стакан и всучила Гилю вместе с таблетками, которые тот покорно заглотнул. – Ну как? После уколов и сна получше стало?

Степан Казимирович прислушался к ощущениям:

– Восхитительно.

– Что ж за человек такой? Никогда серьезно не ответит! Может, позвонить в энтот ДеКа, сказать, чтоб перенесли? Встречу?

– Ну что ты, Марфа! Неудобно.

– Неудобно на потолке спать. И штаны через голову надевать, – проворчала домработница. – А вот всё остальное… Сколько раз говорила: хватит уже этих малолетних архаровцев тута приваживать!

– Марфа! Что ты такое говоришь? Это же дети. Наше будущее.

– Угу, такое вот будущее у нас на лестнице газеты в почтовых ящиках вчера подожгло… Все, пошла я обед готовить, а вы тут лежите и не вздумайте подниматься.

– Мне звонил кто-нибудь?

– Из ДеКа звонили. Сказали, что машину пришлют к половине шестого.

– Хорошо.

– Еще звонил… щас… – Домработница достала из кармашка передника обрывок газеты и зачитала собственноручно записанное: – Кудрявцев.

– Кто?!

– Кудрявцев. Владимир Николаевич. Сказал, что вы, мол, в курсе.

– Да, я в курсе, – помедлив, подтвердил Гиль. – И чего хотел?

– Просил передать, что приедет на Лесную. К началу встречи не успеет, но постарается быть обязательно.

– Спасибо, Марфа. Ступай.

Домработница направилась к дверям, сварливо причитая:

– А натоптали-то пионеры, у-уу! Предупреждала ведь ихнюю пионерскую атаманшу, чтоб обувь в прихожей снимали!..

Перспектива предстоящей вечерней встречи с Кудрявцевым не на шутку взволновала Степана Казимировича. Неожиданно пересекшись восемь лет назад, они с Володей обстоятельно, хотя поначалу и притирочно непросто, проговорили почти всю ночь и расстались если не друзьями, то, как минимум, более не врагами.

Все точки над «i» были тогда расставлены, все вопросы и взаимные претензии сняты. Оно и понятно: время и война зарубцевали былые обиды и раны.

С той поры они с Володей не встречались. Не то чтобы избегали общения, скорее – просто не сложилось. И вот теперь…

Но не та, не зимняя ночная встреча 1954 года припомнилась сейчас Гилю. В памяти его отчетливо, до мельчайших подробностей, всплыли ленинградские события поздней весны 1941-го. Всплыли совсем некстати, поскольку, вспоминая те роковые дни, Степан Казимирович ощущал, как его снова и снова захлестывало мучительное чувство скорби и сожаления, заставляющее до боли сжиматься его и без того натруженное, бесконечно-усталое сердце. Которое, при всем при том, на поверку оказалось много крепче некоторых других – юных, любимых и любящих.

Ленинград, май 1941 года

– …Что значит Гиль внизу? Где внизу?!

Петр Семенович удивленно уставился на Синюгина, с утра заступившего ответственным дежурным по управлению от руководства.

– Внизу в бюро пропусков! – возбужденно затараторил Ван Ваныч. – Да, когда мне дежурный позвонил, я сам обалдел! Дежурный ему: запишитесь на прием. А он ни в какую. Дескать, желаю прямо сейчас говорить с вашим начальством. Я, мол, заслуженный большевик, самого Ленина возил, всего на сутки из кремлевского гаража отпустили, туда-сюда, бараньи яйца…

Томашевский задумался, нервно постучал пальцами по столешнице.

– Интересно, с чем это он к нам пожаловал? И лубянские, скоты такие, могли бы хоть звоночек сделать. Предупредить. О визите гостя дорогого.

– А может, он того? С повинной решил? – осторожно предположил Синюгин.

– Что ты городишь? С какой повинной? – поморщился Томашевский. Впрочем, тут же попытался просчитать в уме даже и такой, совершенно невероятный, вариант развития событий. – Хм… А почему в таком разе к нам, а не?..

– Может, почуял чего? Вот и решил… действовать на опережение?

– Ты, Синюгин, конечно, сотрудник исполнительный, но… кхм…

– Петр Семенович! Я… если где-то, по вашему мнению, недорабатываю… Вы мне со всей пролетарской прямотой…

– Сказал бы я тебе, с пролетарской!.. – раздраженно процедил Томашевский. – Про то, как ты инженера Алексеева «доработал».

Синюгин виновато опустил глаза:

– Я ж не знал, что этот инженеришка изнутри таким хлипким окажется. С виду-то мужиком крепким казался, даром что без руки…

– Угу. Я его, понимаешь, колю, а он мягкий… Ладно, веди этого старого большевика ко мне. Затем срочно снаряди группу наружки: пусть они Гиля по выходе принимают и поводят по городу. Адреса, связи – все как полагается. Только аккуратно! Этот товарищ с головой, в отличие от… кхм… дружит.

– Слушаюсь!

Синюгин пулей вылетел из начальственного кабинета, а Томашевский потянулся за папиросой, пытаясь сосредоточиться и настроиться на предстоящую беседу.

Которая, во всех смыслах, обещала быть непростой…

* * *

Ведомый Синюгиным по лабиринтам коридоров и лестничных пролетов Большого дома, Степан Казимирович направлялся на свидание с представителем руководства ленинградского НКВД, полный решимости «добиться правды» в отношении мужа крестницы. Готовясь к приему, он до мельчайших деталей продумал, как и о чем будет говорить. Причем, не питая иллюзий в отношении работников сего мрачного ведомства, накануне, в Москве, в последний момент смог заручиться устной поддержкой своего нынешнего «царственного пассажира» – Микояна. Небезосновательно рассчитывая, что магия имени наркома внешней торговли СССР станет весомым приложением к его, Гиля, частной просьбе. Опять же, учитывая, что и сам Степан Казимирович тоже не пальцем деланный, какие-никакие заслуги и регалии имеются.

Проходя мимо одного из многочисленных кабинетов, дверь в который оказалась распахнута, Гиль вздрогнул, среагировав на вспышку мужского хохота, и невольно поворотил голову на источник происхождения нетипичного для этих стен звука.

Проходом он успел разглядеть в кабинетике двух гогочущих мужчин в штатском – один, можно сказать, в летах, другой много моложе. А также мазнул взглядом по молчащему третьему, в форме сотрудника госбезопасности. И вот в этом самом третьем Гиль опознал… Кудрявцева.

– Ну, Вовка! – развел руками тот, который постарше. – Я даже не знаю, какой еще анекдот рассказать, дабы тебя развеселить?

– В о-во, Михалыч! – подхватил сотрудник помладше. – Мочи нет третьи сутки кряду глядеть на его постную физиономию.

Кабинет остался позади, и мгновенно покрывшийся испариной Гиль не услышал ответной реакции Кудрявцева.

Впрочем, теперь это не имело ни малейшего значения.

Равно как более не имел никакого смысла предстоящий разговор, до которого оставались считаные шаги и секунды: вскрывшаяся принадлежность Володи к племени чекистов расставила разрозненные события последних дней по местам. Выведя в сухом остатке совсем неутешительные выводы. Как то:

A. Он, Гиль, – старый дурак, которого обвели вокруг пальца.

Б. История с арестом Всеволода – заранее просчитанный эпизод некоей большой игры.

B. И игра эта, похоже, ведется персонально против него, Гиля…

* * *

– Вы у нас, Степан Казимирович, прямо не человек, а ходячая история, – Томашевский благодушно улыбнулся. – Живой краткий курс истории ВКП(б). Скажите, а в жизни Ильич, он… он действительно был такой… как бы это сформулировать? Простецкий?

– Очень верная формулировка, – согласился Гиль, отрабатывая на ходу сочиненный образ безобидного «балагура в летах». – Вот помню, повез я его однажды на охоту, в Фирсановку И встретился нам старик-грибник. Слово за слово, разговорились. Владимир Ильич заинтересовался, присел рядышком, прямо на траву, и в итоге прообщался с ним почти час.

– Ого!

– Самое забавное – слова, которые старик произнес, прощаясь с вождем.

– И что же он такого забавного сказал?

– Дословно следующее: «Говорят, Ленин какой-то у нас управляет. Вот кабы он, тот Ленин, такой, как ты, был, как хорошо бы было!»

– Вот прямо так и?.. – расхохотался Томашевский.

В свою очередь, Петр Семенович сейчас точно так же играл роль – роль радушного хозяина, для которого большая честь уважить человека, работавшего бок о бок с самим Лениным, а ныне служащего в ГОНе[32]!. Будучи в своем деле докой, Томашевский сразу отметил (и пометил) для себя необычайное волнение Гиля, хотя пока и не мог решить, чем оно вызвано.

– Степан Казимирович, как насчет чайку? А то можем и чего покрепче сообразить?

– Нет-нет, благодарю.

– Ну на нет, как говорится… К слову, а как Ильич относился к этому делу? – Томашевский шутливо изобразил характерный щелчок по горлу. – Если не секрет, конечно?

– Нет, не уважал. Помню, приехали мы как-то в Кашино и остановились в избе у одного крестьянина, заночевать. Народу из местных, разумеется, тут же набилось – будь здоров. И вот председатель сельхозартели подносит Ильичу стакан браги. «Не хмельное ли?» – спрашивает Владимир Ильич. Председатель открестился, но как-то не очень убедительно. Тогда Ильич из уважения чокнулся с ним, пригубил слегка, отставил и кусочком студня закусил. А более – ни-ни… Нет, спиртного не уважал.

– Да-а, – как бы с досадой протянул Томашевский. – Безумно интересно было бы с вами, Степан Казимирыч, посидеть, пообщаться. Тоже подольше, «по-ленински», но… к сожалению, сами понимаете, служба.

– Я понимаю.

– Так что за дело привело вас из самой столицы? Чем можем помочь?

– Я хотел попросить вас… э-эээ… по возможности… Видите ли, я считаю, произошло страшное недоразумение, и ваши… э-эээ… сотрудники арестовали человека. Который… я уверен… он абсолютно не виноват… потому что…

– Я понял. Как зовут… человека?

– Всеволод Юрьевич Алексеев. Год рождения – тысяча восемьсот…

– Минуточку, – Томашевский снял трубку– Литвин! Посмотри, у кого в производстве находится дело, где задержанным проходит Алексеев Всеволод Юрьевич? Да. Жду… Что?.. А когда случилось?.. А медики?.. Я понимаю, но хотя бы предварительно?.. Понятно…

Петр Семенович положил трубку, театрально помрачнел и уточнил сочувственно:

– Прошу прощения, а кем вам доводился Алексеев?

– Муж моей крестницы, – напрягся Гиль. – А… почему доводился?

– Весьма сожалею, но Алексеев скоропостижно скончался. Четвертого дня.

– КАК скончался?

– Увы. В момент ареста родные забыли предупредить о том, что у Алексеева тяжелое сердечнососудистое заболевание. Знай мы об этом заранее, ему, разумеется, предоставили бы особый режим содержания. А так…

Томашевский развел руками и в упор посмотрел на Гиля. Некоторое время собеседники молча сканировали друг друга, и в какой-то момент Петр Семенович понял, что его актерство, оно же ложь, не прокатило. Гиль, мало того что не поверил ни единому его слову, так еще и все это время занимался контрлицедейством.

– Что ж… – первым нарушил молчание «балагур в летах». – В таком случае прошу простить за то, что я отнял у вас столько времени.

– Что вы? Право, не стоит извиняться. Надеюсь, когда-нибудь у нас еще будет возможность пообщаться. При иных, менее печальных, обстоятельствах.

– Не сомневаюсь.

– Вот ваш пропуск, отдадите на выходе постовому. Сами найдете обратную дорогу или вызвать сопровождающего?

– Не нужно, у меня… ХОРОШАЯ память.

Степану Казимировичу вдруг сделалось стыдно.

Стыдно за то, что, еще только перешагивая порог кабинета, он уже вовсю праздновал труса. И с ходу принял условия игры, предложенные Томашевским, мечтая лишь об одном – выйти из этого кабинета самостоятельно, а не под конвоем. Но теперь, потрясенный и раздавленный известием о гибели Всеволода, Гиль отчетливо осознал, что доля персонально его вины в смерти мужа крестницы не просто велика – огромна. И таковое осознание, вкупе с презрением к самому себе, пересилило страх за собственную, давно погрызенную молью-временем, шкуру. А еще Степана Казимировича душила обида: больше всего в жизни Гиль не терпел унижений, на которые не мог ответить.

– …Что мне передать жене Алексеева? – протолкнув в горло стоявшую колом першинку, сухо осведомился Гиль.

– Что ж, передайте наши… хм… соболезнования.

– Находись мы с вами в несколько иной обстановке, я бы сказал вам, Петр Семенович, каким образом лучше всего распорядиться с ВАШИМИ соболезнованиями. Но в данном случае я имел в виду: когда можно будет забрать… тело?

– Полагаю, на улаживание предусмотренных в подобных случаях медицинских и юридических формальностей уйдет еще денька два-три. Ей сообщат.

– А под улаживанием подразумевается зачистка следов и концов? – недобро прищурился Степан Казимирович.

– Я не вполне понимаю ваш тон. Смею заметить, что у нас в принципе не практикуется выдача тела врага народа родственникам. Но в вашем конкретном случае мы могли бы, конечно, пойти навстречу.

– Если не ошибаюсь, человек не может быть признан ВРАГОМ без приговора суда?

– Враг – он и есть враг. Для определения его истинного лица и нутра бумажка с печатью не требуется. Тем более – если это враг внутренний. Знаете, есть такая поговорка: «Лучше тысяча врагов за стенами дома, чем один внутри»?

– Спасибо за откровенность, Петр Семенович. Посмотрим, каким будет мнение прокуратуры. Когда я обращусь туда с требованием провести проверку обстоятельств смерти инженера Алексеева.

Глаза Томашевского сузились от гнева:

– Прокуратура не станет рассматривать ваше… как вы выразились, требование. В нашей стране так называемые крёстные не относятся к кругу родственников. И еще… Вам бы, Степан Казимирыч, не за усопших крестников, а за свое здоровье обеспокоиться.

– Вы это что же, угрожать мне изволите?

– Ну что вы? Просто вам, если не ошибаюсь, шестой десяток пошел? А в этом возрасте уже пора задуматься. О здоровье.

– Благодарю. И за тревогу, и за совет.

– Вот, возьмите. Это номер моего служебного телефона. Звоните, если вдруг еще за кого похлопотать надумаете.

Гиль забрал листок с номером и, не произнеся более ни слова, удалился, а Петр Семенович, внутренне клокоча, снова схватился за трубку:

– Литвин! Переключи меня на Синюгина! Ван Ваныч? Наружка заряжена? Отлично. Тогда принимайте этого… шо́фера с партийным стажем!

Томашевский с грохотом возвернул трубку в «гнездо» и смачно выругался:

– Вот ведь, сучий потрох! Геморройная свеча в правом деле Ильича! Да моя б воля, я бы тебе сейчас такое «недоразумение» устроил! Ужо мы бы с тобой посидели… натравке, по-ленински! Писатель, блин, самоучка!

Петр Семенович был зол до чрезвычайности. Он никак не мог понять: в какой момент беседы допустил осечку, после которой с Гилем произошла необратимая перемена? Оно понятно, что у Томашевского физически не было времени грамотно подготовиться к встрече, но он все равно винил и корил себя за непрофессионализм. А более всего – за абсолютно неоправданный финальный выплеск эмоций.

А еще был Петр Семенович в эту минуту безумно зол на тех своих подчиненных, что проходили у него по условному разряду «синюгиных». Способных запороть любой сложности и изящности оперативную разработку своим тупорылым пролетарским усердием.

…На обратном пути дверь в кабинет, где Гиль срисовал Володю Кудрявцева, оказалась уже прикрытой. Однако пребывающего в состоянии эмоционального куража Степана Казимировича это обстоятельство не смутило: не просто постучав, а скорее – бухнув кулаком в дверь, он, не дожидаясь отзыва изнутри, порывисто зашагнул внутрь.

Давешние двое в штатском уставились на старика во френче с неподдельным интересом.

– Вам кого?

– Мне… мне бы Владимира.

– А Кудрявцев минут десять как отъехал. И сегодня, скорее всего, больше не появится.

– Жаль.

– Может, ему передать что?

– Не нужно. Я сам. Передам.

Гиль развернулся и столь же порывисто вышел.

– Михалыч! А кто это? – удивленно спросил Яровой.

– А шут его знает, – пожал плечами Хромов. – Хотя рожа как будто знакомая. Где-то я его раньше видел. Но вот где?..

* * *

Третий вечер кряду Кудрявцев, запершись в своей холостяцкой конуре, боролся с муками совести, используя проверенный народный способ, базирующийся на немудреном принципе «клин клином».

От этого занятия, требующего максимальной внутренней сосредоточенности, в какой-то момент его оторвал стук в дверь и голос соседки Клары Бернгардовны.

– Владимир Николаевич, вас к телефону.

– Кто? – хрипло обозначился Кудрявцев.

– А я почём знаю? Между прочим, женский голос.

– Иду

Володя сдвинул щеколду, толкнул дверь и длинным коммунальным коридором добрел до видавшего не только виды, но и многочисленные взлеты-падения эбонитового телефонного аппарата.

– Кудрявцев слушает.

– Это Елена, – донеслось не сразу ответное.

– ЛЕНА?! ТЫ?

Среагировав на «Лену», соседка деловито взяла веник и принялась мести пол, получив таким образом возможность задержаться в коридоре и подслушать разговор.

– Владимир, ты не мог бы подъехать к нам? Это очень важно.

– Лена! Я… я так рад, что ты… что ты позвонила… Мне… мне так много нужно тебе…

– Так ты приедешь?

– Разумеется. А когда?

– Вот прямо сейчас можешь?

– В течение часа буду, – подтвердил Кудрявцев, кладя трубку– У вас ко мне какие-то вопросы, Клара Бернгардовна?

– Что? А! Не-ет.

– Тогда пошла вон, дура старая!

Соседка принялась возмущенно кудахтать. Не обращая на нее внимания, Володя торопливо прошел в противоположный конец коридора и дернул дверную ручку ванной комнаты.

– Кой черт там тычется? Не видно, что ли, что занято? – донеслось в ответ сердитое.

Кудрявцев в раздражении пнул дверь ногой и свернул на кухню.

Подойдя к изъеденной ржавчиной раковине, он запустил кран и пихнул голову под струю холодной воды, старательно вымывая из нее хмель и возвращая в более-менее сносную для визита к женщине тверёзость.

* * *

Сегодня детей уложили спать непривычно рано, мало не силком загнав в комнату, которую те делили с бабушкой. Раздавленная событиями последних дней, Ядвига Станиславовна чувствовала себя неважно, а потому тоже отправилась спать. Не выказав ни малейшего желания встречаться с поджидаемым, по ее выражению, «троянским мерином» в образе и подобии Кудрявцева.

«Нет уж, увольте меня от подобного зрелища, – хмуро попросила Степана Казимировича госпожа Кашубская. – Меня начинает колотить только от одного упоминания об этом человеке, а вы хотите, чтобы я встретилась с ним воочию. Будь жив мой покойный супруг, эта омерзительная история завершилась бы вызовом на поединок. Я же, к сожалению, слишком стара и слаба глазами для подобных штук. Ну а дать этому негодяю пощечину персонально от меня, надеюсь, вы, Степан, и сами пока в состоянии».

Так что сейчас в большой полночной кухне крестный и крестница остались вдвоем. Приглушенно фонила радиоточка, раскочегариваясь, пыхтел на плите чайник. Сидящая вполоборота к окну Елена невидяще всматривалась в свое отражение на стекле, а нервно расхаживающий по кухне Гиль безуспешно продолжал ее убеждать…

– …И все-таки ты обязана пойти и все рассказать!

– Я никуда не пойду и ничего говорить не буду, – тихо и упрямо повторила Елена.

– Хорошо, мы пойдем вместе. Говорить буду я, а ты просто подтвердишь, что именно так все и было. А до того надо составить грамотную жалобу – одновременно и в прокуратуру, и в комиссию партийного контроля. Так оно будет надежнее.

– Я ни-че-го писать не буду.

– Лена! Опомнись! Неужели ты допустишь, чтобы этому вьюношу бледному со взором собачьим так и сошло с рук? Хочешь, чтобы он спокойненько служил дальше, продолжая попутно калечить другие жизни и семьи?

– Бог ему… – Уронив голову на руки, Елена уткнулась лицом в подоконник.

– Бог-то Бог! Но и сам бы помог! Нет, мы этого так не оставим! Я этому гадёнышу такие хлопоты устрою, что его не только из органов – из партии вышибут. В конце концов, это дело уже не принципа, а именно что чистки наших рядов. От такой вот заразы.

Из глубины коридора послышался осторожный всхлип колокольчика.

– О! Воистину: помянешь черта, тот и объявится. Пойду открою.

– Нет. Я сама.

Елена поднялась, машинально расправила складки траурного черного платья и вышла из кухни…

Через минуту она возвратилась, пропуская вперед Кудрявцева.

Судя по потрясенному выражению лица, самое последнее, что тот ожидал сейчас здесь увидеть, была персона Гиля.

– Ну, здравствуй, товарищ Кудрявцев, – сквозь зубы выдавил старый большевик. Глаза его сверкали от еле сдерживаемого гнева. – Извини, не в курсе за твое звание. Ну да при таких талантах, уверен, скоро до комиссара 3-го ранга дослужишься. Кстати, напрасно переоделся, Володя, форма тебе очень даже к лицу Впрочем, подлецам все к лицу.

– Лена… Степан Казимирович… – растерянно заморгал глазами «расшибленный» Кудрявцев. – Я… э-э… Подождите! Я должен вам…

– Не-ет, это ты, друг мой ситный, погоди! – Гиль подошел к репродуктору и усилил громкость, заполняя пространство кухни бряцающими звуками залихватской песни. Тем самым он дополнительно подстраховывался, дабы содержание предстоящего разговора ненароком не донеслось ни до ушей уложенных спать детей, ни до чутких до чужих скандалов соседей. – Я, Володя, человек простой, много чего в жизни повидавший и ко всяким сантиментам не чувствительный. Потому и по церквам давно не хожу. Но сегодня, признаюсь, потянуло. Потому как даже меня, бывалого, ты скотством своим осознанным пронял до печенок.

– Степан Казимирыч, я…

– За мою персону сейчас речи не будет. Взяли меня твои коллеги в оборот – пусть их, хошь уработайтесь. К слову, филёры ваши – царским не чета: я их уже минут через пять срисовал. Так и передай своему руководству. Не бойся, я не стану пытать о конечных целях и задачах, которые тебе ставились в тот момент, когда ты согласился шпионить за мной. Во-первых, я о них и сам догадываюсь. А во-вторых, мелкую, навроде тебя, сявку могли и не посвящать. Но вот что касается остального…

– Степан Кази…

– Ма-аа-лчать! Я привел тебя в хорошую семью! Я, можно сказать, поручился за тебя! Купился, старый дурак, на твое лицедейство и поверил, что ты приличный человек! А ты, паскудник эдакий, в ответку что учудил?!

– Я… я не мог вам… не имел права открыться. Вы же сами человек почти служивый. Вы же понимаете, что приказы – они не обсуждаются, они…

– ЧТО? Что ты хочешь сказать? Что тебе, сотруднику госбезопасности, ПРИКАЗАЛИ изнасиловать жену инвалида-калеки? Отца двоих детей, который за всю свою жизнь ничего плохого не сделал, кроме как за две копейки и фунт презрения горбатился на свою страну?

Запоздало сообразив, что Гиль откуда-то знает не только о его службе в НКВД, но и в курсе обстоятельств «проклятого вечера», Кудрявцев побледнел окончательно. Он беспомощно обернулся к Елене – та обожгла его полным ненависти взглядом.

– …Я… я не… не насиловал Лену, – сей глагол потребовал от Владимира немалых усилий. – Я не мог с ней ТАК поступить. Потому что я… я люблю ее! С первого взгляда, с того самого вечера…

– Так вот, оказывается, какая нынче любовь-то? – криво усмехнулся Гиль. – Женщине в беспомощном состоянии, у которой выхода иного нет, подол по-свойски задрать и стручок свой засвербевший засунуть? ЭТО любовь? После чего, прекрасно зная, что ее мужа уже нет в живых, цинично предложить помощь? Да как у тебя рука не отсохла в тот момент, когда ты пилюльки Севкины в карман свой поганый убирал?!

– Я ничего не знал тогда! Клянусь вам!

Бирюзовые глаза Елены поменяли цвет на синеву. Мятое лицо резко изменилось, на нем отчетливо выступили скулы.

– Лена! Неужели ты думаешь, что в самом деле, знай я в тот вечер о смерти Всеволода, я бы позволил себе такую… низость?

– Я тебе не верю! Ни единому слову твоему не верю! – с презрением выдавила она и, плюнув Кудрявцеву в лицо, выскочила из кухни в гостиную.

Степан Казимирович с видимым облегчением утихомирил вопящее радио и устало опустился на табурет:

– Вот и поговорили, Володя. А теперь что ж? Сможешь с камнем, который даже не камень – глыба, дальше жить – живи, существуй. Винить тебя, равно как стыдить, не стану. В конце концов, ты мне не сын, а я тебе, слава богу, не папаша. И единственное, что меня в подобной ситуации слабо утешать станет, так это то, что я на своем веку чекистов видал-перевидал. И среди них, по счастью, попадались настоящие люди. А не… такая плесень, как ты. Всё, уходи. Не о чем боле толковать.

Полностью раздавленный и униженный, Кудрявцев молча вышел в прихожую. Глухо хлопнула входная дверь.

– Лена! – позвал Гиль. – Вернись! Нам нужно договорить.

Крестница покорно вернулась, но еще с порога умоляюще попросила:

– Крестный, давай утром, а? Я пойду сейчас, лягу. Знобит что-то.

– Хорошо. Ступай, Ленушка, ложись. Утро вечера мудренее. Только имей в виду: завтра, с самого ранья нам с тобой нужно все успеть. Потому как днем у меня поезд.

– Спокойной ночи.

– Да какой там, к дьяволу, покой… Лена! Я вот что подумал. Давай-ка я заберу у вас тетради? От греха? Боюсь, вся эта кутерьма из-за них и образовалась. Не дай бог, под предлогом Севы с обыском заявятся?

– Пускай являются, – ровным голосом отозвалась Елена. – Все равно они не смогут их найти. Не надо, дядь Степан, пусть себе лежат. Чего уж теперь.

– В самом деле: спохватился Вавила – когда дочь роди́ла! – со злостью на самого себя крякнул Гиль. – Тьфу! Идиота кусок!..

* * *

…Елене было плохо. ПО-НАСТОЯЩЕМУ плохо.

Пройдя в спальню, она машинально отвернула голову так, чтобы не видеть развешанного на стене «семейного иконостаса» с фотографиями отца, матери, детей и (самое страшное!) Всеволода, упала на супружескую кровать и зарылась лицом в подушку. Но спасительные слезы не шли – похоже, вычерпались до дна. Полежав немного и пострадав всухую, она поднялась, подошла к окну и уставилась в проступающие сквозь серую майскую ночь очертания соседнего двора-колодца. Чудовищная нелепость и ужас происходящего медленно, но верно убивали Елену. Последние сутки она вообще потеряла всякую способность к размышлению, к логике, впав в состояние непрекращающегося оцепенения…

…После того вечера, когда Володя пригласил ее в ресторан, а затем проводил до дому, она долго не могла уснуть, снова и снова переживая приятно тревожащее ощущение твердого горячего плеча рядом и такой нежной, но одновременно такой крепкой руки, что задержала на прощание ее ладонь.

Сперва Елена отнеслась к подобным своим чувствам едва ли не со смехом – надо же, взрослая тетка, а грезит романтическими бреднями после одного-единственного прикосновения к другому мужчине. Но затем наступило утро, пролетел день, снова навалилась ночь, а эти воспоминания и ощущения не отпускали. Наоборот, все больше занимали мысли; словно невидимый огонь, они распространялись по всему ее существу, жгли и требовали какой-то определенности. И уже к рассвету нового дня Елена была вынуждена признаться себе в том, что влюбилась.

А следующей ночью арестовали Севу. И состояние влюбленной девчонки в одночасье улетучилось, сменившись отчаянием постаревшей на глазах, если верить зеркалу, взрослой женщины.

А потом к ней пришел Володя. И она, от которой в нынешнем незавидном положении требовалось ночами рыдать и скорбеть, а дни проводить в энергичных попытках добиться восстановления справедливости в отношении мужа-сидельца, она… изменила Всеволоду. Да-да, именно этот уничижительный, и никакой другой глагол! Изменила, поскольку изначальное принуждение к близости в оконцовке обернулось давно подзабытыми душевной страстью и физическим блаженством тела.

С этого момента Елена не могла смотреть на фотографию мужа в спальне. Равно как не могла думать о Володе. И в том и в другом случае ее начинало колотить – до дрожи, до состояния психического исступления.

А затем примчавшийся из Москвы дед Степан огорошил сообщением о смерти Севы. И ей сделалось страшно от осознания того, что в тот момент, когда они с Володей занимались любовью, муж уже несколько дней лежал в холодном подвале морга.

Страх очень быстро перерос в ненависть. К одному конкретному человеку. Тому самому, о ком еще неделю назад она грезила в наивных мечтах и снах. В благодарность за те недолгие часы, когда она по-настоящему любила, до сего момента Елена могла простить Володе многое. Она даже была готова взвалить на свои хрупкие плечи ВСЮ вину за между ними случившееся. Но она не могла простить ему одного – подлости.

И тогда Елена рассказала обо всем Гилю. Упустив в своем рассказе лишь один важный момент – вспышку собственной страсти.

Рассказала не без умысла, так как считала и самого крёстного повинным в роковых событиях последних дней. В конце концов, не приведи Степан Казимирович в их дом Владимира, все могло сложиться иначе. Не для Севы, разумеется, но вот персонально для нее, как минимум – иначе.

Так завертелось это колесо. И отныне ее, Елены, собственным решениям места в этом движении практически не оставалось…

* * *

За без малого двенадцать лет существования будка сапожника Халида на Дорогомиловском рынке Москвы сделалась местечковой достопримечательностью и объектом паломничества. Про посетителей будничных и очевидных – тех, что ежедневно несут сюда прохудившуюся обувку, речь в данном случае идти не будет. С их мотивацией все предельно ясно, ибо старый Халид был мастером от Бога, способным продлить жизнь любой степени изношенности туфлям, сапогам и ботинкам.

Но вот об иной, не столь многочисленной, но зело фактурной категории клиентов Халида, пожалуй, стоит нашептать пару слов. О тех из них, для которых предусмотрительно прихваченная с собой пара штиблет служила лишь прикрытием для визита в Халидову рабочую резиденцию. Не починки обуви, но авторитетного слова и мудрого совета ради, ручейком тянулись сюда разновозрастные ходоки, отличительной особенностью коих являлась принадлежность исключительно к мужескому полу – раз, к криминальному миру столицы – два.

Не будет большим преувеличением сказать, что вплоть до хрущевской оттепели взрослые мужчины Советского Союза условно делились на тех, кто воевал, и тех, кто… сидел. Так вот Халид – сидел. Много и густо. Достаточно сказать, что его первые три ходки пришлись еще на времена Николашки Кровавого.

А это, согласитесь, с большой буквы Стаж?..

Халид Асланян родился в 1888 году. То бишь приходился ровесником Гилю. Впрочем, то было единственное, формально роднящее стариков, обстоятельство. Все остальное в их биографиях – в разлет и строго перпендикулярно.

Мать Халида была армянкой, а отец происходил из езидов. Выражаясь доступно – курдов, которые не приняли ислам. В СССР таковых проживало несколько десятков тысяч человек. Ну да кто о них знал? Разве что из газет слыхали про Саманда Сиабандова[33]. За Халида же Асланяна были в курсе и вовсе единицы. Но зато такие вот немногие посвященные, все как на подбор, выражаясь терминологией Джона Сильвера, были «о-опытные моряки!».

Мать свою Халид помнил слабо – она погибла в ходе приснопамятной резни в Верхнем Сасуне летом 1894-го[34]. Вскоре после этого отец вывез сына и младшую сестру жены на просторы Российской империи, после долгих скитаний по которым старший и младший Асланяны притулились в Москве, а тетка Халида отправилась искать счастья горничной в тогдашнюю столицу.

Отец начал трудиться сапожником на знаменитой Хитровке, в чем изрядно преуспел: достаточно сказать, что не единожды он починял сапоги самому Дяде Гиляю – королю репортажа и бытописателю московского дна[35]. Вот только, к великому огорчению Асланяна-старшего, его малолетний отпрыск, откровенно манкируя обязанностями подмастерья, к коим, заметим, имел недюжинный талант, быстро сделался заметным персонажем того самого, хитровского, дна. Променяв в итоге почетную «династическую» профессию на малоуважаемое, зато прибыльное ремесло тырщика.

В декабре 1900 года двенадцатилетний оболтус угодил под полицейскую облаву, и начало нового, двадцатого, века встретил за тюремной решеткой. Не выдержавший такого позора отец стал ощутимо сдавать и за каких-то пару лет сгорел. В прямом смысле – на работе. Сапожная будка Асланянов ушла лавочнику за долги, так что сделавшемуся «Desdichado»[36] Халиду ничего не оставалось, как продолжить свой криминальный промысел.

Хотя Халид и был крещеным, настоящей его религией стал неписаный воровской закон. Его не короновали с пафосом, как это войдет в уголовную традицию десятилетия спустя. В 1912 году Халид Асланян зашел в крышку и назвался блатным («блат» на идише – «посвященный»). Тогда так было принято. К своей славе и влиянию в уголовном мире он прошел через достойный, с точки зрения воровской этики, образ жизни, главное правило которого гласило: не иметь ничего общего с государством.

Революция в жизни Халида принципиально ничего не изменила. Старорежимное уголовное «Зазеркалье» никуда не исчезло, просто отныне идеология воров начала зеркально отражать коммунистические доктрины. Истинный большевик должен был иметь безупречную рабоче-крестьянскую репутацию: с детства быть приучен к честному труду, с юности бороться за марксизм-ленинизм, жить скромно, по совести, активно участвовать в общественной жизни, иметь семью – одну и на всю жизнь. Ортодоксальный же Вор обязан был с малолетки сидеть, не сотрудничать с властью, в армии не служить, принимать участие в сходах, не иметь дома и семьи, поддерживать общак и стойко переносить лишения. В зачетной воровской книжке, имейся такая на кармане Халида, по всем перечисленным «воровским дисциплинам» (они же – догмы) стояли бы «отл.» и «зач.».

Страшную войну Асланян пересидел в воркутинских лагерях, не вылезая из БУРов по три-четыре месяца – тяжко, но положение обязывало держать фасон. Освободившись в 1949-м, он вдруг почувствовал, что – всё, устал. И то сказать – как-никак, седьмой десяток размотал. И тогда Халид не то чтобы завязал, но малость отошел от дел. Отошел не шибко далеко, сохранив за собой функции «научного консультанта» и третейского судьи в тех сферах московской жизни, что находились вне закона. А дабы на старости лет не загреметь по абсолютно неприличной статье «тунеядство», прикупил сапожный патент, возвернувшись таким образом к фамильным истокам.

С тех пор крошечная, размером с небольшую морозильную камеру, изрядно пропитавшаяся запахами кожи, клея и табака сапожницкая будка сделалась своеобразным дневным офисом старика, на правой голени которого каллиграфически было выведено «Наступи менту на горло», а на левой – «Не забуду мать родную». Вот только под мамой в данном случае понималась не та несчастная девушка из великоармянской провинции Алдзник, чье горло безжалостно перерезал турецкий башибузук, а воровская Бутырская семья, в которую Хал ид Асланян добровольно вступил полвека назад.

И вот именно к этому, что и говорить, колоритному столичному старожилу направил свои стопы Барон сразу после того, как сытно отобедал у гостеприимной, любвеобильной супруги ответственного партийного работника. Так или иначе, сегодня ли, завтра ли – он все едино нанес бы старому Халиду визит вежливости. Но в свете последних альковных событий Барон решил не откладывать это дело в долгий ящик.

* * *

– …Мерхаба, Халид! Заратустра в помощь!

Погруженный в работу сапожник в авторитете обернулся на голос и подслеповато всмотрелся:

– Барон?!

– Он самый.

Халид широко улыбнулся беззубым ртом, отложил молоток и выбрался из будки.

– Сэлям, дарагой! Давние знакомцы обнялись.

– Сколько лэт, сколько зым!

– А уж вёсен и осеней! Насыл Сыныз, Халид?

– Всё харашо, дарагой. Туда-суда… Рад тебя!

– И я рад тебя видеть. На том же месте, в тот же час. Времена года меняются, вожди меняются, и только будка старого Халида…

– Э-ээ, верно гаварышь, старый савсэм Халид стал. Но так вэдь и ты не маладеешь? Тут седой, тут мала-мала марщины, там – снова марщины.

– Странно, – усмехнулся Барон. – А вот женщины мне совсем другое говорят.

– Ай, брось! У того, кто на женщину смотрыт, ума мало. У того, кто иё слушаэт, – ещо мэныне.

– Мудро сказал, Халид.

– Прысядем? На задныце правды тожа нэту но, как гаварил паэт: мартышка к старасти савсэм слабая стала, да.

– Присядем.

Мужчины устроились на сыскавшихся за будкой пустых деревянных ящиках из-под картошки.

– Вот, маленький подарочек тебе, – Барон достал пачечку табака, испещренную восточной вязью. – Жулики из Одессы по случаю подогнали. Контрабандный товар.

– Неушта измирский? – восхитился Халид, внюхиваясь и закатывая глаза. – Ай, хараш-шо! Тешекюр эдэрим, Барон. Балуешь старика… Можэт, па случаю встрэчы партыю шеш-бэш?

– Разве что одну. У меня не так много времени.

Невзирая на «слабость мартышки», старик довольно проворно метнулся в свою будку, возвратился с доской, споро расставил камни и вытянул руки со сжатыми кулаками.

Барон легонько шлепнул по ближнему – в нем было пусто. Довольный Халид сбросил кубики, и потекла неторопливая игра в нарды. История, надо сказать, умалчивает, почему именно эта древняя восточная игра сделалась такой популярной в советских лагерях.

– Как пажываэшь, Барон?

– Ничего живем. Кору жуем, пням молимся.

– Обоймя ногамы на путь исправлэния не встал ещо?

– Так ведь: и рад бы в рай, да грехи не пускают.

– И эта правыльна. Нэчего там дэлать, в раю. Скушна.

– Ну, учитывая, что в аду я уже побывал…

– Эта кагда?

– В 1950-м. Когда в бухту Ванино попал. А оттуда – пароходом на Колыму.

Халид задумался, перебирая в мозгу названия своих этапных географических пунктов.

– Нэт. Дотуда нэ добырался.

– Уверяю, в данном случае ты ничего не потерял.

– «Ванина» – это которая из пэсни? Харошая.

– Песня хорошая. А вот зона – не очень.

– Сукы мутылы?

– И суки, и шапочки красные, и ломом опоясанные [37]. Военных очень много. Что характерно: в Якутии, на Колыме почему-то все лагерные восстания, в основном, возглавляли снайперы. Сплошь Герои Советского Союза.

– Да-а, были врэмэна, – понимающе покачал головой Халид. – Но как гаварят у нас на родыне: «Аружие в руках – ещо толька палавына дэла». Эта к таму веду, что, туда-суда, вырвалса?

– Скорее, ноги унес, – усмехнулся Барон.

– Панятна.

Старый сапожник небрежно выбросил «шесть-шесть», подвигал камни и как бы между прочим поинтересовался:

– Какымы караваннымы тропамы тэбя нынчэ вэтэр прынес?

– Да так: Москву посмотреть, себя показать.

– Эта правыльно. Тэбе, Барон, в тваем нынэшнэм палажении абязательна сэбя паказывать нада. Луды пра тэбя с уважениэм гаварят, да. А уважениэ – мала заслужыть, его сахраныть нужна.

– А что за люди?

– Правыльные. Бэрла, Брыллиант. Тожэ и Варшава.

– Даже так? Хм… За Варшаву отдельное спасибо. Сильный человек.

– Харошый, да, – подтвердил Халид. – Можэт, чэм магу, туда-суда, памочь?

– Может, и можешь, – Барон выбросил «три-два», сделал ход, после чего поставил на колени чемоданчик и достал из него металлическую пластину с оттисками ключей Мадам. – Остались еще в столице умельцы? Или всех горных мастеров подрастеряли?

– Зачэм растэрялы? Харошые мастэра при любой власты бэз работы нэ останутся, да?

Халид всмотрелся в пластину:

– Размэр точный? Или нужна ещо? Плус-мынус, туда-суда?

– В принципе, запасной «плюс-минус» не помешает.

– А?..

– Верхний – влево и чуть назад, – считал вопрос Барон. – Нижний – два оборота направо.

– Панятна. Кагда нужна?

– Завтра к утру сможешь?

– Сделаем, дарагой. Прихады утром, будэт гатова, да.

– Премного. Ты не в курсе, Шаланда со своей кодлой по-прежнему в Сокольниках на якоре стоит?

– А куда он аттуда дэнется? Нэ тот Шаланда стал. Бэгут от него луды.

– Что так?

– Фарт где-та растэрял. Навэрная, сглазыл кто?

– Фарт – дело наживное. А в сглаз лично я никогда не верил, – возразил Барон, окидывая задумчивым взглядом положение на доске. – Однако, товарищ Ботвинник, по ходу того – партия.

Он вытащил бумажник и достал две синие пятирублевые бумажки.

– Атыгрыватьса будэшь? – предложил Халид, забирая выигрыш.

– Другим разом. А сейчас все, шабаш. Пора мне. Рад был сыскать тебя в добром здравии.

– Э-эээ! Пагады, дарагой! Так дэла нэ дэлаются. А пасидеть? Выпить-закусыть? Туда-суда?

– Извини, дорогой, но сегодня у меня еще дела. Вот завтра утром зайду, тогда и устроим «туда-сюда».

– Абыщаишь?

– Слово даю.

– Харашо. Тагда ступай, да завтра.

Попрощавшись, Барон ушел, а старик-сапожник тяжело поднялся с ящика, осмотрелся по сторонам и махнул рукой пареньку, что вертелся неподалеку, возле яблочных рядов:

– Санька! Хади суда!

– Чего, дядь Халид? – услужливо подскочил паренек.

Старик достал из будки старую газету и завернул в нее переданную Бароном пластину:

– Вазьмы эта и атнесы до Кастыля. Скажэшь, Халид прасыл сдэлать завтра к утру. С запасом.

– Хорошо, дядь Халид.

– Дэржи, – старик сунул пареньку одну из выигранных бумажек.

– Ух ты! Спасибо, дядь Халид.

– Узнаю, что апять на папыросы патратышь – сэрдытся буду. Понял, да?..

* * *

Выйдя через центральные ворота рынка на вечно гомонящий, людный Можайский Вал, Барон притормозил, размышляя о том, как ему убить оставшиеся два часа до начала читательской встречи с Гилем. Стараниями Мадам есть не хотелось, в одиночку выпивать вроде как тоже. А куды еще податься в Москве «бедному крестьянину»? Не в Третьяковку же идти? И не в Мавзолей?

– ВАСЬКА! – ухнуло где-то за спиной восторженное.

Барон вздрогнул. На долю секунды ему вдруг показалось, что…

Да нет, ерунда, не может быть.

– Язви меня в душу! Васька!

Ощущая смутное беспокойство, Барон обернулся и далеко не сразу вычислил адресованную персонально ему радостную улыбку, что принадлежала примостившемуся возле табачного киоска безногому калеке на тачке.

Минутою ранее в околорыночной сутолоке Барон его просто-напросто не заметил.

– Митяй?!

– Васька!

Барон бросился к инвалиду, равняясь с ним ростом, бухнулся на колени и сжал захлебывающегося от восторга Митяя в объятиях.

– Васька!.. Ешкин кот!.. Живой! – одновременно и смеясь, и плача причитал тот. – А форсу-то, форсу! Пр-аа-льна! Знай наших, сталинцев! Где ты? Что ты? Откуда?

– Я из Ленинграда. Сегодня первый день как в столице. В командировку.

– Надолго?

– Пару-тройку дней, думаю, побуду.

– Дело, голуба! А сюда, на Дорогомиловку-то, тебя как занесло?

– Да, почитай, просто мимо проходил.

– Просто! Ничего не просто!.. Стоп! – спохватился Митяй. – Надо же это дело как-то?.. – Он принялся суетливо шарить по карманам, выгребая горстки мелочи и несколько смятых рублей. – Короче, так: во-он, через дорогу, пивную видишь? Метнись туда, возьми по паре пива. Это нам для разгону будет. Скажешь, для Митяя, тогда на вынос дадут. Меня там шибко уважают, так что смело при в обход очереди.

– Так, может, сразу прямо туда и переместимся? – предложил слегка ошалевший от такого напора Барон.

– Не могу. Я туточки мегеру свою дожидаюсь. Оставлю пост, потом шуму не оберешься. Вот, держи деньги.

– Не нужно. Нынче моя очередь проставлять.

– Бери, я сказал! Ты ко мне приехал, значит, ты – гость. Боец Лощинин!

– Я!

– Выполняйте приказание старшего по должности.

– Есть!..

Минут через двадцать однополчане комфортно расположились там же, за табачным ларьком, так чтоб не шибко отсвечивать с пивом, но и чтоб не пропустить выхода с рынка помянутой Митяем «мегеры».

Сидя прямо на грязном асфальте и прислонившись для упора спинами к задней, нерабочей стенке киоска, они с наслаждением тянули «Мартовское» и взахлеб, перебивая друг друга, вспоминали. Со стороны парочка эта – безногий пожилой калека и цивильно одетый, достаточно молодой, кабы не ранняя седина, мужчина – смотрелась, мягко говоря, странно…

* * *

– …В итоге получилось: что в лоб, что по лбу, – продолжал рассказывать Митяй. – Потому как ноги мне отрезать вполне могли и в Тихвине. Стоило за-ради того самолет в столицу гонять?

– Прохоров надеялся, в Москве хирурги потолковее окажутся.

– Ну на то он и комиссар, чтобы в Москву, аки в Господа нашего, веровать. Но за Прохорова ничего дурного сказать не могу. Редкостной души человек. Был.

– Эт точно.

– Так вот, отхватили мне толковые московские обе конечности. Даже мяу сказать не успел. А вскоре после ампутации, там же в госпитале, сошелся я с тамошней нянькой. Она к тому времени год как на мужа похоронку получила. Туда-сюда, шуры-муры – аппарат-то, слава богу, при мне остался. В общем, забрала она меня к себе. Вот с тех пор без малого двадцать годков мучаемся друг дружкой.

– Так она сейчас на рынок за продуктами пошла?

– Не. Она там котиков моих торгует.

– Каких котиков? – обалдело переспросил Барон.

– Да я тут настропалился копилки глиняные делать – кошек, свинок. Кобельков, язви их. Мегера-то выше главняньки в нашей районной больничке так и не дослужилась. А там оклад, сам понимаешь, мирный, как атом. Вот она их и торгует здесь – два раза в неделю.

– Ты и… котиков?!.. Свинок?!..

– Между прочим, хорошо идут. Копют люди денюжки. Невзирая на неуклонное приближение коммунизма… А помнишь, Васька, полицайскую свинку?

– Еще бы! У меня такое ощущение, что я с тех пор ничего вкуснее не пробовал.

– Во-от! То-то! Ну давай! За наше славное партизанское прошлое. И за… – Митяй резко потускнел: – За бесславное гражданское настоящее.

– Давай лучше за тебя! Кабы не ты, лежать бы мне по сей день в том лесочке, да под кочкою.

– Эт ты брось! – великодушно отмахнулся «старший по должности». – Ты уже тогда парень был с характером. Верю, добрался бы до своих.

– А ведь я до сих так и не в курсе: с чего вдруг вас в такую даль от базы занесло? – вслух задумался Барон.

– Так ведь как раз в тех местах накануне бой случился: наши, которые регулярные, из окружения на прорыв выходили. И там после боя до черта всякого оружия осталось – и нашего, и немецкого. Вот Яков Трофимович нас с Битюгом и откомандировал трофейной бригадой. Подсобрать, что с возов упало.

– Всего двоих? Это ж какой риск!

– Да не было там особого риску. Это мы, русские, люди привычные. А вся немчура тогда по щелям да по печам забилась. Мороз-то в тот день стоял, ох и лютый. Помнишь-нет?..

Ленинградская область, март 1942 года

– …Тпр-руу! Дуська! Стой! Стоять, говорю, лярва!

Битюг туго натянул вожжи, и неопределенной масти лошадка, фыркнув схваченными ледяной корочкой ноздрями, нехотя остановилась.

Митяй спрыгнул с телеги на еще вчера укатанный, а ныне основательно запорошенный снегом зимник и прислушался.

– Похоже, на минном поле рвануло? Глянем?

– Не налазился еще по сугробам? Ехать нужно, пока окончательно дуба не дали. Да и полицаи в любой момент могут с обозом потащиться.

– По такому-то, язви его в хвост и гриву, морозу, да из натопленных хат? Они ж не идиоты!

– Да? А мы с тобой тогда кто? – хохотнул Битюг.

– Но-но! Ты мне кончай тута контрреволюцию шить и саботажи саботировать! Пошли, – проваливаясь по колено в снег, Митяй бодренько начал углубляться в лесок. – Ну, как сохатый на поле забрел? Лосятинки бы щас очен-но не помешало.

– Размечтался! А героически погибшую мышь-полевку к завтраку не желаете? – проворчал Битюг.

Он нехотя слез с телеги, достал из кармана ватника пачку трофейных немецких сигарет, закурил и потрепал кобылку по холке:

– Привал, Дуся! Можно покурить и оправиться…

* * *

Пламя ухнувшего за спиной взрыва обожгло Юрке затылок, а доли секунды спустя его полностью накрыло взрывной волной, отшвырнув далеко вперед.

Какое-то время он лежал, зарывшись лицом в снег, оглушенный и не понимающий: где и почему находится? Затем он перекатился на спину, подтянул колени и с усилием принял сидячее положение.

Прислушался к ощущениям. В ушах до звона шумело, однако иных болевых симптомов вроде как не наблюдалось.

Юрка поднялся и машинально сделал несколько шагов назад, стараясь точно попадать в свой же след. Но, уткнувшись взглядом в развороченное взрывом, обезноженное до культей тело Гейки, он снова бухнулся на колени и мощно, выворачиваясь наизнанку, стравил.

Только после этого пришло наконец осознание, что они, того не ведая, забрели на самое настоящее минное поле. И от такого осознания Юрке только теперь сделалось по-настоящему, по-животному страшно.

Текли минуты…

Он так и продолжал стоять на коленях, не рискуя даже просто пошевельнуться.

Текли минуты…

К всепоглощающему чувству страха стало чувствительно подмешиваться всепроникающее чувство холода.

Текли минуты…

Страх постепенно сдавал позиции, уступая заторможенному безразличию, а вот чувство холода, напротив, все более усиливалось. В мозгу отчетливо прозвучала беззаботно-оптимистичная Гейкина фраза: «Вот сперва отогреемся малёха, а там – пожуём-увидим».

«Да, нужно как можно быстрее развести костер. Иначе я… иначе мне… Да, вокруг мины. Но нельзя же просто сидеть здесь и, ничего не предпринимая, тупо дожидаться смерти. От холода я вполне мог загнуться и в Ленинграде. Стоило проделывать такой путь, чтобы?.. Значит, надо идти… Ах да, спички. После последнего перекура они остались в бушлате Гейки».

Юрка опустился на четвереньки и, стиснув зубы, пополз к неглубокой воронке, в которой разметалось изломанное, еще каких-то десять минут назад полное жизни тело.

Отвернув голову, чтобы не видеть застывших распахнутых стеклянных глаз, замерзшими руками он принялся шарить по Гейкиным карманам – сначала наружным, затем внутренним. Итоговый улов составили: почти пустая пачка папирос, неполный коробок спичек, финка с наборной ручкой и невесть откуда у Гейки взявшаяся книжица-пропуск на имя учащегося ленинградского ФЗУ № 33 Лощинина Василия Ивановича.

Негусто. Учитывая, что главные, на вес золота, ценности – продукты и пистолет – остались в вещмешке, который взрывом сорвало с Гейкиного плеча и отбросило в сторону метров на десять. Казалось бы, что такое десять метров? Пустяк. Но этот «пустяк» следовало прошагать по минному полю.

«Ничего, – решил Юрка. – Если живым доберусь до леса, разведу костер, отогреюсь слегка, затем найду какую-нибудь длинную ветку, вернусь по своим следам обратно и попробую подцепить мешок».

Принять решение было много легче, чем начать исполнять его.

Юрка предельно осторожно вернулся к месту своего финального падения и с тоскою всмотрелся в, казалось бы, такую близкую – рукой подать! – кромку леса. Вот только видит око, да зуб… В какой-то момент взгляд его задержался на одинокой кривенькой березке, сиротливо смотревшейся на фоне выстроившегося в линию густого сплошного ельника.

«Вот на нее, строго на эту березку и пойду. А там – будь что будет!»

Юрка зажмурился и сделал первый шаг…

Второй… Третий…

* * *

– …Твою ж дивизию! Как его туда занесло?!

– Думали сохатый, а оказалось – больной. На всю голову.

– А ведь дойдет, язви его в душу, ей-богу, дойдет!

– Дуракам счастье, – равнодушно пожал плечами Битюг…

* * *

…Добравшись до спасительной березки, Юрка рухнул в снег и зашелся в близком к истерике не то хохоте, не то плаче.

И тут громом среди ясного небо жахнуло:

– Эй, пацан! Тебе что – жить надоело?

Юрка испуганно вскинулся, но уже в следующую секунду облегченно выдохнул, увидев перед собой двух мужиков в тулупах и ушанках, один из которых рассматривал его с явным добродушием.

Двух РУССКИХ мужиков!

– Я говорю: какого хрена ты на минное поле потащился? – повторил вопрос «добродушный».—Здесь кругом, специально для таких дураков, фрицы табличек наставили.

– У него, наверное, в школе двойка была. По немецкому, – насмешливо предположил второй.

– Дяденьки, а вы кто?

– Встречный вопрос: а кто ты? Ты откуда здесь взялся, весь такой запорошенный?

– Я из Ленинграда. Иду.

– Из Ленинграда? – посерьезнев, переспросил Митяй. – А не врешь?

– Нет.

– Чегой-то я сомневаюсь, – вынес свое суждение Битюг– До Питера отседова верст эдак под сотню. Я уже молчу за линию фронта и тылы немецкие. Так что давай не заливай тут, шкет!..

– Я правду говорю.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать… Осенью будет.

– Ну-ну Документы есть?

На этот вопрос Юрка ответил не сразу. Потому как из всех документов у него сейчас имелись лишь захваченная из дому семейная фотография да обнаруженное в кармане Гейки чужое, непонятного происхождения, удостоверение.

– Есть.

– Покажь.

Делать нечего – Юрка достал и протянул Гейкину корочку тому, что поприветливей.

– Лощинин Василий Иванович. Учащийся ленинградского ФЗУ № 33,– прочитал Митяй и удивленно покачал головой: – Ну и ну, чудеса, да и только. Слушай, учащийся Лощинин, а вот взрыв минут пять назад – это шо такое было́?

– Это друг мой. Подорвался, – с болью пояснил Юрка. – Мы с ним вместе… из Ленинграда… почти три дня шли…

– М-да… Вот ведь как, язви его, бывает. Такой путь проделать, чтоб под конец…

– Мы не знали, что здесь… Не видели никаких табличек.

– А куда шли-то?

– В Москву.

Битюг расхохотался:

– Слыхал, Митяй? Похоже, у него двойка не только по немецкому, но и по географии.

– Нормально у меня. По географии, – обиделся Юрка.

– На самом деле, Битюг, похоже, парни, сами того не ведая, неведомый нам черный ход из Ленинграда сыскали?

– Я ж про то и толкую – дуракам счастье.

– М-да… И чего прикажешь с тобой делать, Василий Иванович?

– Дяденьки, а вы… вы партизаны?

– Не-а. Мы эти, как их… санитары леса, – хмыкнул Битюг.

– Возьмите меня с собой, а? Пожалуйста!

– Так ведь, паря, как ни крути, других вариантов, похоже, все едино нет.

– Брось, Митяй! На фига нам сдался этот фабзайчонок[38]? Самим скоро жрать нечего будет. И вообще: может, он того… засланный?

– Сам ты… засланный, – оскорбился Юрка. – И добавил сердито: – Вам еще только будет. А в Ленинграде уже давно – нечего.

– Ладно, Васёк. Доставим тебя к командиру, а там пусть Трофимыч сам решение принимает. Опять же за коридор, вами найденный, доложить надобно. Это важно… Всё, братцы, двинули. А то морозец, язви его, совсем залютовал.

– А как же?.. – Юрка нерешительно оглянулся на целину– Надо как-то его… забрать оттуда… похоронить?

– Ну ты выдал, пионЭр! Нет, конечно, если есть охотка – смотайся, притащи. А мы тебя с Митяем здеся обождем, покурим.

«Добродушный» сочувственно приобнял Юрку за плечи:

– Мертвым, Васька, им все равно – где лежать и как лежать. Уж тебе-то, ленинградцу, не знать? Все, уходим. Пока наша Дуська, застоявшись, окончательно в сосульку не превратилась…

* * *

– … Такие дела, брат Васька! Знаешь, а я ведь порой – нет-нет да и вспоминаю того паренька.

– Какого паренька?

– Приятеля твоего. Что на том проклятущем поле лежать остался, с оторванными ногами. Никогда его не видел, но, подишь ты, является.

– Вспоминаешь? Но почему?

– Закрадывается порой такая, язви ее, шальная мысля, что, послухай мы с Битюгом тебя в тот раз, в самом деле вытащи и похорони его по-человечески, может, оно бы и со мной как-то по-другому, иначе сложилось?

– В каком смысле?

– Оно, конечно, глупость, но… Может, мои, будь они неладны, клешни отхваченные – это как бы кара мне? Оттуда, свыше? За собственной душонки червивость?

– ВОТ ОН, голубчик! Сидит, пивко лакает. Я тебе где ждать велела?

Заслоняя солнце, грозной тенью над однополчанами нависла крупная, не самой приятной наружности тетка с сердитым лицом и бесконечно усталыми глазами. На изгибе правой руки ее висела туго набитая кошелка с торчащими хвостиками зеленого лука.

То была она – Мегера. Во всей своей монументальности.

– Зинуля, не шуми! – стушевавшись, взялся оправдываться Митяй. – Представь, боевого товарища встретил! Двадцать лет не виделись! Вот решили, чисто символически, отметить, так сказать.

– А поумнее ничего придумать не смог? Боевого товарища! Ты посмотри – сколько ему и сколько тебе, старому хрычу! – Тетка оборотилась на Барона и прожгла укоризненным: – А вам, молодой человек, должно быть стыдно. Ему же врачи категорически запретили пить!

Барон виновато развел руками, молча поднялся с асфальта, отряхнул брюки.

– Всё продала, Зинуля? – поспешил сменить тему Митяй.

– Одна кошка с трещиной оказалась.

– Разрешите взглянуть?

– Пожалуйста, – Мегера нашарила в кошелке глиняный брак, сердито сунула в руки Барону.

– А сколько стоит?

– Три рубля.

– Я возьму.

– Даже не думай! Если в самом деле нравится, так забирай. Считай, подарок тебе.

– Спасибо.

– Давай-давай, раздаривай. Ты же у нас богатей! Все, хватит тут рассиживаться!

Митяй виновато посмотрел на Барона:

– Васька, запиши адрес: Якиманка, 27, квартира 12. Два звонка. Завтра я цельный день дома, так что жду в любое время.

– Я сказала: пошли! Будет еще гостей зазывать.

– Да погоди ты, в самом деле! Дай хошь по последней с человеком перекурить? – начал потихонечку заводиться Митяй.

Он вытащил из кармана смятую пачку «Беломора» и досадливо сплюнул:

– Тьфу ты! Вот непруха: Васьк, мои, оказывается, мы с тобой обратно скурили.

Барон молча подхватил свой чемоданчик, опустил глаза на Митяя и всмотрелся, запоминая, как смотрел всегда, прощаясь надолго.

В этом его взгляде было сейчас всё: и радость нежданной встречи, и жгучая боль за старшего товарища, за то, сколь жестоко и несправедливо обошлась с тем судьба. Равно как и боль за самого себя, за свою маску блатаря, не позволяющую быть настоящим даже с человеком, который некогда спас ему жизнь. Боль за то, что едва ли им будет суждено увидеться в этой жизни снова.

Стыдясь невольно выступившей слезинки, Барон торопливо сунул руку в задний карман, достал тяжелый мельхиоровый портсигар и, наклонившись, сунул Митяю.

– Это чего?

– А это… тоже… считай, подарок, – сглотнув ком, пояснил Барон и, не прощаясь, быстро зашагал вверх по улице.

Так и ушел: в одной руке чемоданчик, в другой – глиняная кошка с трещинкой.

– Дай глянуть! – Мегера грубо выхватила портсигар, повертела в руках, заглянула внутрь: – Матерь Божья! Твой боевой товарищ, он что – миллионер?

– С чего ты взяла?

– Так ведь… деньги тут, в портсигаре. Целых двести рублей!

– У-уу!!! – резко изменившись в лице, не то завыл, не то заскулил Митяй.

– Э-э-ээ… ты чего?

– Эх, Васька-Васька… Он… он не придет. Ты хоть это понимаешь, нет? Не придет он завтра… Никогда больше не придет! Можешь ты хоть ЭТО понять?!!

– Мить, не надо! – Лишь теперь начиная что-то такое соображать, жена осторожно погладила мужа по голове. – Слышишь? Что уж теперь?

– Сходи в гастроном, возьми чекушку, – утирая рукавом слезы, глухо приказал Митяй. – Вот прямо сейчас.

– Мить, может, не надо?

– Я сказал: иди и купи мне бутылку! Быстро! И папиросы!.. У-ууу, курва!

Мегера испуганно отшатнулась – ТАКИМ своего мужчину она не видела никогда.

Сгрузив на землю кошелку, женщина покорно направилась в гастроном, а ее мужчина – безногий инвалид с навсегда солдатским, обветренным и морщинистым лицом – так и продолжал неподвижно сидеть, невидяще уставившись в направлении, в котором растворился Барон.

Сиротливым рядком стояли рядом пустые пивные кружки. Будто немые свидетели того, что эта мимолетная эмоциональная встреча не пригрезилась, а случилась наяву…

Рассказывает Владимир Кудрявцев

Олег Сергеевич услужливо раскатал серый ватманский рулон стенгазеты, придавил края предусмотрительно снятыми с полок томиками Ленина (порядковые №№ 16–19) и ткнул пальцем в обведенную красным карандашом рукописную передовицу:

– Вот. Эта заметка.

Я нацепил очки и взялся читать.

«…Более ста лет лежит в могиле Маркс. Но он жив, он действует, он поднимает на ноги рабочие массы, он поднимает целые континенты, и облик его – облик великого борца, великого человека – жив. А все те, кто хочет уничтожить огнем и мечом его ученье, исторически мертвы, хотя все еще скалят зубы, потрясают кулаками. От них останется смрад и мокрое место….»

Далее, теми же пером и тушью, было выведено в такт предыдущему:

«…Вот сижу я в пустой аудитории и, вместо того чтобы пойти в кино или на танцы, вынужденно пишу всякую фигню. И ведь все равно не найдется ни одного человека, который этот бред дочитает до конца».

После этого заметка, как ни в чем не бывало, лилась по накатанной:

«…А когда улягутся исторические бури, засияет солнце социализма над всей землей, над нею будет реять знамя Маркса и Энгельса, Ленина и Хрущева…»

Затем текст вновь прерывался. Явно наболевшим:

«…Когда же наконец наш секретарь комитета комсомола тов. Ляпунов сдохнет от белой горячки?..»

Концовка была выведена с душой: «…величайших сынов рода человеческого!»

Подпись выдавала: «студкор Сидоров».

– Ну и?

– В каком смысле? – выпялился на меня Марков.

– Какого беса ты мне эту наглядную агитацию приволок?

– Так ведь… как же? Очевидная провокация! Три дня в фойе Политеха провисела! На самом людном месте! А ведь там, на минуточку, иностранцев, как грязи, учится!

– Провокация, стесняюсь спросить, в отношении кого? Товарища Ляпунова?

– Владимир Николаевич, вы что, как бы шутите?

– Да нет, Олег Сергеевич, это ты надо мной как бы глумишься. Мало мне хлопот с тиражной печатью, так вы еще настенную на меня повесить хотите? У вас что, более важные дела закончились? Всё переделали и теперь за студкоров Сидоровых взялись? А завтра очередь вообще до анекдотов дойдет?

– К-каких анекдотов?

– Про Хрущева? Кстати, совсем свеженький знаешь?

– Н-нет.

– Приходит комендант Кремля с плановой инвентаризацией к Хрущеву и строго так говорит: неувязочка, мол, Никита Сергеевич. Тот ему: а что такое? Комендант: ну как же? Вы ведь, когда к своим обязанностям приступали, в Мавзолее двоих принимали? А сейчас там одного не хватает. Недостача.

– Кх-м…

(А вот интересно: сразу Грибанову настучит? Или в накопительное дело отложит? Кстати сказать, мало кто в курсе, что наш шеф такие анекдоты собирает со всей страстью коллекционера. В недрах его генерал-лейтенантского сейфа под них даже папочка особая заведена.)

– Вот и я о том же. Между прочим, заметка товарища Сидорова по форме, конечно, грубая, но вот по содержанию… Коли и в самом деле целых… сколько?

– Три.

– Целых три дня провисела. Все, уноси эту школьную самодеятельность и впредь подобными темами настоятельно прошу меня не грузить. Дожили! Студентишке-шалунишке самостоятельно жопу надрать не могут – обязательно надо цельного генерала привлекать! Что намедни в Третьяковке, что сейчас. И ведь, что характерно, все у них, понимаешь, «провокация».

– Просто я подумал…

– И как оно? Понравилось думать? Запомни на будущее: вот, когда ты, Олег Сергеевич, с девочкой разок в киношку сходил и весь сеанс ее на заднем ряду щупал, а через месяц она заявляет, что беременная, – вот это и есть она, провокация! А тут? Тьфу! Между прочим, всё это…

(Здесь я для наглядности ткнул Маркова носом в лист ватмана. Правда, всего лишь в образном смысле. Хотя, по мне, так много пользительней было бы – в натуральном.)

– Всё это – ваша пресловутая оттепель! Такие вот, с позволения сказать, студиозные передовицы – цветочки. Ягодки впереди будут. Ибо существует непреложная истина: когда нравы падают – империи рушатся. Ты меня услышал?

– Так точно.

– В таком разе свободен. И распорядись, чтобы машину подали. Я в ДК Коммунальщиков поеду.

– Слушаюсь.

Марков обиженно скатал ватман, вернул наследие Ильича на полку и вышел из кабинета.

Через пять минут, выкурив на ход ноги папиросу, последовал за ним и я…

Вот уж воистину: курить – здоровью вредить. Подвела, что и говорить, будь она неладна, папироса. Уйди я хоть на пару минут раньше, столь некстатишной встречи вполне можно было избежать. А так, спускаясь по ковровой дорожке центральной лестницы, я угодил прямехонько в лапы поднимающегося к себе Грибанова.

(Помянул, блин, любителя анекдотов! На свою голову!)

– Добрый вечер, Олег Михайлович.

– Здравствуй-здравствуй. На ловца и зверь. Ты как, торопишься или найдется времечко?

– Если не шибко много, то найдется, – соврал я. (А куда деваться? Как-никак – цельный генерал-лейтенант на рандеву навязывается.)

– Не шибко. Пойдем ко мне, хочу тебе бумаженцию занятную показать.

И мы отправились в начальственные нумера. Смотреть на «бумаженцию».

* * *

– Предыстория вопроса такова: на прошлой неделе в Стокгольме в наше консульство обратилась местная фрау по фамилии Свенсон. С просьбой разрешить ей приезд в Ленинград. Якобы с целью посещения могил своих близких – отца и сестры.

(Поскольку наша стихийно начавшаяся беседа не проходила по разряду служебно-деловой, мы с шефом расположились не за его столом-аэродромом, а неформально упали в гостевые кресла возле журнального столика, заваленного свежей периодической печатью. Большей частью «капстранческого» происхождения.)

– Учитывая, что шведы позиционируют себя как нейтралы, – вроде как ненаказуемо? – невинно уточнил я.

– Угу, нейтралы, мать их! Историю с DC-3 подзабыл?

(Историю гибели шведского самолета марки «Дуглас», сбитого нашим истребителем над нейтральными водами Балтики в «черную пятницу», 13 июня 1952 года, я, естественно, помнил. Причем во всех подробностях. Так как в ту пору был лично знаком с тогда еще полковником Федей Шинкаренко, отдавшим единолично приказ о сбитии самолета.)[39]

– Выяснилось, что фрау сия есть не кто иная, как бывшая советская гражданка Кашубская. Что незадолго до войны, работая в составе нашего дипкорпуса переводчицей, сдристнула и попросила убежища на Западе.

(Сказать, что в эту секунду я… хм… обалдел от поведанного Грибановым, – ничего не сказать.)

– Не может быть! Нелли? Нелли Кашубская?

– А у тебя отменная память, Владимир Николаевич. А вот я, признаюсь, за эту историю лишь теперь узнал. Я ведь в 1941-м в Свердловске только-только младшего лейтенанта получил. А там у нас хоть и заводской край, но все равно: и труба пониже, и дым пожиже. Нам о подобных вещах о ту пору знать не полагалось. Хотя случай, что и говорить, столь же уникальный, сколь вопиющий.

– Ты сказал, Олег Михайлович, фрау, а не фрекен? То бишь она?..

(В рамках тет-а-тета Грибанов благосклонно дозволял мне вольное тыкание.)

– В 1943 году Кашубская вышла замуж за местного инженера, сделавшего неплохую карьеру в фирме «Эрикссон». У них двое детей, свой дом, яхта. Не миллионеры, но и, мягко говоря, не бедствуют.

– О как? Повезло.

– Повезло ей лишь в том, что вскоре после ее побега война началась, – пафосно посуровел Олег Михайлович. – И недосуг стало этой бабой заниматься. Не то нашли бы способ устроить… хлопоты. Уж не сомневайся.

– Даже и не думаю. Сомневаться.

Грибанов поднялся, прошел к сейфу и достал потрепанную архивного вида папку. Развязал тесемки, зашелестел страницами:

– Во въезде этой Свенсон-Кашубской, разумеется, отказали. Но меня заинтриговала история с ленинградскими могилами предков, и я попросил поднять архивные материалы по этому семейству.

И вот, дывысь, что, помимо прочего, прислали питерцы, – с этими словами он протянул мне несколько скрепленных листков. – Узнаешь?

(Еще бы! Мне ли не узнать собственный почерк?

Да-да, это был тот самый присной памяти отчет о посещении квартиры Алексеевых – Кашубских в апреле 1941 года. Единственное – отдельные места в нем оказались отчеркнуты красным карандашом. И, судя по небрежности линий, скорее Томашевским, а не покойным Валентином Сергеевичем. Коий в вопросах штабной культуры слыл тем еще педантом.)

– Узнаю.

– Это ж сколько тебе в ту пору было?

– Тридцать два.

– Ну да, мог бы и сам сообразить, учитывая, что ты старше меня на шесть лет. Вот ведь как оно, Владимир Николаевич, порой случается: тогда, перед войной, за Гилем наружку ставили, агентуру подводили, в Бутырку упаковывали. А теперь – почет и слава старику, книжки издают, «Знак Почета» к юбилею выписали. Вон, не далее как сегодня, вечер торжественный в его честь в ДК имени Зуева организовывают. Ты в курсе?

– Что-то такое слышал.

(В свете поведанного Грибановым я предпочел умолчать о том факте, что, собственно, по дороге на этот самый вечер наш Олежек меня и перехватил.)

– Иосиф Виссарионыч небось в гробу переворачивается от таких сюжетных поворотов?

– Оно так. Человек говорит, а судьба смеется.

– В о-во, прям ухахатывается… Я вот о чем у тебя спросить хотел: здесь, в деле, справка имеется, что младшую сестру Кашубской налетчики убили.

(Здесь я невольно напрягся, заранее предвидя вопрос.)

– Ты не в курсе: ее что, в самом деле какие-то гоп-стопники уработали или там что другое стряс лось?

(Я старательно натянул на физиономию гримасу «погрузившегося в воспоминания человека» и должное время спустя «припомнил».)

– Если не ошибаюсь, там имело место убийство с целью грабежа. Тогда по Ленинграду целая серия схожих нападений прокатилась.

– И что же? Поймали?

– Честно говоря – не в курсе. Надеюсь.

– А в чем конкретно Гиля подозревали? Я к тому, что больно серьезно вы это крестное семейство обложили.

– Обычное дело. 58-я, – ответил я как можно равнодушнее.

Но Грибанов (зараза!) вцепился аки тот клещ:

– Это я понимаю, а что конкретно?

– Нам ставилась оперативная задача узнать о местонахождении тетрадей Гиля.

– Какие тетради? Блин, Владимир Николаевич, что я из тебя каждое слово как клещами?

(О чем и толкую – клещ!)

– К 70-летию Ленина в одном из московских издательств вспомнили, что в 1928 году в журнале «За рулем» публиковались первые воспоминания Гиля об Ильиче, – нехотя принялся рассказывать я. – Они решили выпустить к юбилею полноценную книгу и с этой целью прикрепили к Гилю журналиста – курировать творческий процесс.

– То бишь его «Шесть лет с Лениным» могли появиться еще в 1940-м?

– В принципе, да. Журналист проработал с Гилем месяца четыре, после чего сдал в редакцию итоговый вариант будущей книги. Редактор прочел и… тоже сдал. В смысле – отправился вместе с оным прямиком сюда, на Лубянку.

– Странно. А мне показалось, что гилевские «Шесть лет» – совершенно невинное, скорее детское чтиво?

– В нынешнем варианте так и есть. Но вот в редакции 1940 года… Из беседы с журналистом выяснилось, что на этапе создания текст приходилось сильно резать и править, ибо там упоминались весьма пикантные моменты и неудобные факты. Более того, журналист невзначай обмолвился, что у Гиля хранятся некие рукописные воспоминания, примерно семь-восемь тетрадок. То есть для книги о Ленине старый большевик предоставил ему лишь малую выжимку из собственного творческого наследия.

– А учитывая, что персональный шофер – это столь же осведомленный источник, как персональная секретарша, было чем озадачиться, – вслух задумался Грибанов. – Знаешь, я от кого-то слышал, что первые лица Рейха пускали в расход своих водителей с периодичностью раз в квартал.

– Толково.

(В данном случае я был абсолютно солидарен с Грибановым, некстати припомнив своего предыдущего персонального шофера с очаровательной фамилией Миляга. Тот еще был упырёныш! У-ууу!)

– Извини, Владимир Николаевич, я тебя перебил.

– Так а что тут еще скажешь? Книгу, понятное дело, не выпустили, зато была поставлена задача добыть оригиналы рукописей. Но, так как грубо надавить на водителя Микояна и на человека, «самого Ленина возившего», проблематично, работу взялись вести негласными методами. Проверка квартиры и дачи ничего не дала – тетрадей не нашли. А тут, весной 1941-го, Гиль собрался на юга, в санаторий, и тогда было принято решение подселить меня к нему в номер.

– А почему именно тебя?

– Скорее всего, исходили из того, что я только-только перевелся в Ленинград из мурманского аппарата. Меня тогда не то что в Москве – в Питере в лицо мало кто знал.

– И как была сформулирована задача?

– Втереться в доверие. Доходили слухи, что Гиль весьма резок на язык и в своих суждениях частенько бывает не сдержан. Так что я работал легенду молодого партийца, который искренне считает, что взятый Сталиным курс все больше отклоняется от установок, завещанных Ильичом.

На столе у Грибанова спасительно заголосил один из пяти телефонных аппаратов.

Олег Михайлович снял трубку и ответил на нечто, коротко поведанное, еще более лаконичным «Есть!».

– Семичастный вызывает. Ты вот что, Владимир Николаевич, посиди здесь и обязательно дождись меня. Я постараюсь скоренько освободиться, и ты мне за остальное дорасскажешь. Ей-богу, дико интересно. Особенно с учетом того обстоятельства, что я подумываю… – Грибанов доверительно и чуть смущенно улыбнулся, – подумываю на досуге беллетристическими опытами заняться.

– О как?

– Только, чур, строго между нами! Как говорится, если гора не идет к Магомету, приходится… Пора, пора уже, Владимир Николаевич, чутка приоткрыть, так сказать, завесу и осветить для советских читателей некоторые аспекты нашей нелегкой службы. На одном майоре Пронине на идеологическом фронте далеко не уедешь.

– Наш ответ Яну Флемингу?

– Типа того, – хохотнул Олег Михайлович, подхватывая со стола папку с тисненым золотым «Для докладов». – Все, я ушел. Там в шкафчике, ну да ты в курсе, коньячок армянский имеется. Плесни, коли есть такое желание. Закусь – в холодильнике…

Хозяйским предложением плеснуть я воспользовался незамедлительно и в полной мере. Но вот предстоящая перспектива дорассказать вдохновляла куда как меньше.

Посвящать генерал-лейтенанта Грибанова в подробности обстоятельств подлинной смерти Елены Алексеевой я, разумеется, не собирался. И дело тут было отнюдь не в личных амбициях и обидах. Нуда, ну обскакал меня в свое время этот «пермяк соленые уши» по служебной лестнице. Так ведь иначе и быть не могло: по рассказам людей знающих, наш Олежек еще на заре туманной юности слыл зело ретивым товарищем.

Ну да, прослеживался в наших отношениях эдакий подтекстный антагонизм. Но это, скорее, проистекало от того, что Грибанов по службе и по жизни был следаком. Тогда как я всегда – как был, так и, надеюсь, остаюсь – оперативником. Те немногие, что в теме, прекрасно поймут, о чем я. Остальные, которые незнающие, просто поверьте на слово – пропасть колоссальная.

Нуда, опять-таки, не в этом соль и суть. Просто в подробности смерти Елены некогда было посвящено всего-навсего шестеро глубоко грешных мужиков. Ровно половина из них давно покинула этот, столь же грешный, мир. Остались Гиль, Пашка и я.

(Если, конечно, и Пашка к этому времени… тьфу-тьфу-тьфу!.. Я ведь с той поры, как перевелся в Москву, так ни разу и не удосужился выйти с ним на связь. Сука такая!)

Словом, как некогда высказался Ильич, «узок круг этих людей», и лично я не видел никакого смысла расширять его. Хотя бы и за-ради будущих литературных экзерсисов Олега Михайловича…[40]

Ленинград, май 1941 года

– …День добрый, Петр Семеныч. Говорят, вы меня искали?

– Не просто искал – обыскался! – хмуро отозвался Томашевский, отходя от окна и возвращаясь в свое массивное старорежимное кресло. Кое, согласно местечковой мифологии, помнило еще вес седалища самого вице-директора полицейского департамента Петра Рачковского. – Присаживайся, Валентин Сергеевич. Где тебя с самого утра черти носят?

– Мотался со своими парнями на обыска в адреса братьев Зиганшиных, – пояснил Иващенко, подсаживаясь к столу.

– А что, без чуткого руководства твои парни сами справиться уже не в состоянии?

– Почему же? Просто мне самому было любопытно.

– Ну да, ну да. В этом мире вообще очень много… любопытного.

– Что-то случилось? – угадал настроение начальника Валентин Сергеевич.

– Вчера вот здесь, на этом самом месте, где сейчас сидишь ты, у меня гостил Гиль. Как тебе сюжетец? Любопытный?

– Что? Гиль снова в Ленинграде?!

Томашевский посмотрел на часы:

– Убыл дневным московским поездом четверть часа назад. И мне странно слышать, что ты, Валентин Сергеевич, за это не в курсе. Тогда как один твой сотрудник, напротив, очень даже…

– Вы это сейчас кого имеете в виду?

– Более того! – проигнорировал вопрос Томашевский. – Перед тем как отчалить, Степан Казимирович снова почтил меня своим вниманием.

Правда, на сей раз по телефону. И вот этот его звонок, он… Он окончательно спутал все карты. Прости за такой вот литературный штамп… И если еще вчера я намеревался инициировать служебную проверку в отношении твоего протеже Кудрявцева, то после сегодняшнего звонка стало ясно, что пить боржом поздно. Таперича не проверку, а самую натуральную зачистку проводить нужно.

– Проверку? Кудрявцева? Петр Семенович, да вы толком объясните!

– Изволь! – Томашевский раскрыл лежащую перед ним папку и переадресовал Иващенке один из сокрытых там листков. – Это показания начальника дежурной смены «Крестов». Согласно которым 11-го числа сотрудник госбезопасности Кудрявцев приезжал к ним, интересовался здоровьем заключенного Алексеева и требовал передать ему в камеру лекарственные препараты. Ты в курсе?

– Нет, – ошалело отозвался Валентин Сергеевич, пробегая глазами текст.

– Прекрасно. Вот еще один тугамент. Это – отчет бригадира группы наружного наблюдения, которое я распорядился выставить за Гилем. Вчера, в 23:40, по адресу Алексеевых по улице Рубинштейна, где остановился с ночевкой Гиль, явился товарищ Кудрявцев и провел в общей сложности 20 минут…

– Мать моя женщина!

– Не сомневаюсь. Третье: из сегодняшнего телефонного разговора стало очевидным, что Гиль осведомлен о принадлежности Кудрявцева к органам. То бишь в данном случае мы имеем дело с полной расшифровкой работавшего под легендой сотрудника. И наконец, четвертое. Оно же – самое паскудное.

– Ну, коли есть еще и самое, то… Давайте, Петр Семенович, добивайте. Чего уж там…

– Только не надо перекладывать с больной головы на здоровую! – скривился Томашевский. – Добиваю не я, а твой, прости за напоминание, перспективный выдвиженец. Который не придумал ничего умнее, как трахнуть жену… вернее, к тому моменту уже вдову Алексеева!

– ЧТО он сделал?

– Если тебе, Валентин Сергеевич, до сих пор не знакома этимология сего глагола, выражусь казенно: склонил к разовому сожительству.

А вот это был удар уже даже не под, а точнехонько в самый дых!

Выдержав благородную паузу, дабы дождаться пока Иващенко хоть немного придет в себя, Томашевский сменил тон и далее заговорил устало доверительно:

– Я-то, старый дурак, надеялся: вот сейчас для очистки совести проводим обыск у Алексеевых, на этом ставим жирную точку и засылаем в Москву отчет. Мол, мы-де по своей линии отработали, так что далее возитесь со своим старым большевиком сами. Ибо мне эти их игры писательские уже вот где! И – на тебе! Еще одну телегу дерьма вывалили! И кто? Свои же!

– Я понимаю, Петр Семенович, – понуро подтвердил Иващенко.

Крыть ему в данной ситуации было нечем. Разве что матом.

– А ты понимаешь, ЧТО здесь начнется, если Гиль в самом деле взбаламутит по аморалке столичные партийные инстанции? А при его ветеранских связях сотворить такую бяку – как два пальца облизать.

– Мне кажется, есть надежда, что Елена не станет писать подобного рода телегу. Все-таки она из профессорской семьи, дама благородных кровей. Выносить на суд общественности подобное грязное белье у них вроде как не комильфо.

– А персонально ты, Валентин Сергеевич, можешь за это поручиться? – Томашевский требовательно посмотрел на Иващенко, припухлости под его глазами нервно подрагивали. – Молчишь? Вот и я не могу. Эта баба по нашей… вернее, по вине старого большевика и одного… хм… молодого мудака, мужа потеряла. Что у нее сейчас в нутрях творится – одному черту известно! Опять же Гиль, судя по разговору, настроен решительно, а значит, обработает ее соответствующим образом… Вот самое последнее что нам нужно, так это визит комиссии партийного контроля! Причем не своей – московской. Не мне тебе объяснять, насколько трЭпетная к нам у Москвы любовь. Еще с 34 года, с убийства Кирова. Я уже молчу за историю с этой дурой, с Олесей!

– Я понимаю, Петр Семенович.

– А раз понимаешь, ступай – и разруливай. Сроку даю на все про все – три дня. Сегодня – считай, первый.

– Есть, – кивнул Иващенко, тяжело поднимаясь.

– И еще! Я, хоть и числюсь промеж вас по разряду кровожадных упырей, тем не менее, головы Кудрявцева от тебя требовать пока не стану. Хотя минимум пятерочка лет лагерей этому вьюноше, у которого в жопе до сих пор пузырьки от газировки играют, несомненно пошла бы на пользу. Но и лицезреть его озабоченную спермотоксикозом физиономию в этих стенах далее не желаю! Засим – решай сам. В конце концов: ты его выдвинул, вот сам и задвигай. Но! Не ближе сотого километра. Все ясно?

– Так точно.

– Свободен. Через три дня жду с докладом. И… очень тебя прошу, Валентин Сергеевич! Сделай так, чтобы я окончательно не разочаровался и в тебе, и в твоих людях.

Иващенко, обычно такой шумный и жизнерадостный, вышел из кабинета в приемную бледный, осунувшийся и словно бы в одночасье постаревший.

Игнорируя приветствия коллег, вообще ни на кого не глядя, он добрел до туалета, повернул кран и долго, шумно плескался под умывальником.

Словно бы смывая с себя поведанную Томашевским информацию…

* * *

Обильно потея, Хромов сосредоточенно тыкал пальцем в клавиатуру «Ремингтона» образца 1905 года. Причем к каждому тычку он прикладывал такое усилие, что со стороны казалось, будто он не печатает текст, а характерным движением указательного пальца методично вгоняет в машинку канцелярские кнопки.

– Вовка! Как пишется «некоммуникабельный»?

– А? Что? – запоздало и непонимающе среагировал на вопрос Кудрявцев.

– Я говорю: коммуникабельный – два «мэ» или одно?

– Два… Да какая, на хрен, разница?

– Большая, – рассудил Хромов, весомо втыкая вторую «мэ». – Знаешь как нас в свое время сельский учитель наставлял? «По грамоте осекся – вот цифирь и не далась…» Да, ты часом не в курсе: где у нас Яровой шлындает?

– Понятия не имею.

– Да что с тобой, Володька, такое творится-то, а? Такое ощущение, словно бы с прошлой недели не с той ноги жить начал? Или все Леночку свою забыть не можешь?

– Да пошел ты!

– Але! Товарищ Кудрявцев! За языком следи! А то ведь я тоже могу. На лубочную прозу перейти!

Глуша зарождающиеся страсти, с противным скрипом приоткрылась дверь, и в кабинет заглянул Иващенко:

– Кудрявцев! Выйди, потолковать нужно. Хромов!

– Я!

– Когда дверные петли смажете? Если самим лень жопу оторвать, напишите заявку коменданту!

– Уже.

– Что?

– Вот, видите, Валентин Сергеевич: сижу – печатаю. Заявку.

– Тьфу! Трепач!..

* * *

Длиннющий и безликий ведомственный коридор в эти дневные часы был традиционно пустынен – основная движуха, как правило, начиналась здесь ближе к ночи. Какое-то время старый да малый молча стояли в коридоре друг против друга: Кудрявцев вопросительно смотрел на Иващенко, а тот продолжал держать паузу, не зная с чего начать.

Наконец решился:

– Долго и обстоятельно я с тобой, Володя, потом говорить стану. А пока ответь мне только на один вопрос: ты что, в самом деле изнасиловал жену инженера Алексеева?

– Я… я… я не насиловал… Елену…

В уголках глаз Валентина Сергеевича вспыхнули крохотные огоньки надежды. Впрочем, как вспыхнули, так и погасли.

Ибо далее последовало вымученное кудрявцевское:

– Я… я люблю ее.

– Что?! Что ты сейчас сказал?

– Я люблю ее.

Иващенко среагировал на подобное заявление мгновенно и сверхэмоционально: сперва побагровел, блеснул исподлобья глазами, а затем с силой, которой от него никак нельзя было ожидать, мощно заслал Володе в челюсть.

Не готовый к такому повороту, Кудрявцев взмахнул руками и без крика, но с грохотом свалился на пол.

– Оппаньки! – обалдело выкатился из кабинета среагировавший на шум Хромов. – А чего это вы тут… э-эээ?..

– Дверь закрой! – рявкнул Иващенко. – С той стороны!

Михалыч счел за благо и в самом деле ретироваться.

Тем временем Володя, приходя в себя, начал бессознательно мотать головой, от чего во все стороны стали разлетаться капельки засочившейся из носа кровавой юшки.

Иващенко присел на корточки и отчаянно, с болью зашептал:

– Что ж ты наворотил-то, Володя?! От кого-кого, но от тебя никак не ожидал. Такой вот подлянки. Ладно бы сам себе, ладно мне, но ты же всем парням нашим в тапки нагадил. Они-то почему должны страдать за дурь твою несусветную? За твое в паху шелудение?

– Валентин Сергеевич… дядь Валя… я…

– Головка от буя! Сегодня же, по возвращении Ярового, сдашь ему дела. А пока его нет – сядешь и напишешь подробнейший доклад о своих амурных похождениях. Разрешаю в вольной форме и без физиологических подробностей. А завтра, в 15:00, с докладом и с вещами явишься ко мне в кабинет. Ты все понял?

– Да-да, я понимаю. Я готов уже сегодня.

– К чему ты готов?

– Можете арестовать меня прямо сейчас.

– Тьфу, идиот! – распрямляясь, досадливо сплюнул Иващенко. – Явишься ко мне за командировочным предписанием. И тем же вечером – с глаз моих долой. Ясно?

– Так точно, – Володя с усилием поднялся на ноги.

– И еще. Памятью твоего покойного отца, а моего лепшего кореша заклинаю: не вздумай застрелиться! Потому как подобная ложка меда в ту бочку дерьма, которую ты нам подогнал, если погоду и сделает, то – штормовую. А у нас сейчас и без того – хренова туча баллов по шкале какого-то… блин, запамятовал… в общем, некоего еврея. Осознал ситуевину?

– Осознал.

– Тогда иди умойся, чтоб народ лишний раз не нервировать. Своим внешним видом.

Кудрявцев послушно поплелся по коридору в направлении уборной, а Иващенко сунул голову в кабинет и скомандовал:

– Хромов!

– Да пишу я коменданту, пишу! – включил дурака Михалыч. – Вот дались вам эти, прости господи, петли!

– Вот-вот, очень верное определение. Петля и есть… Бросай свою писанину и пошли со мной.

– Куда?

– Михалыч! Не доводи до греха!

– Есть не доводить. В смысле – уже бегу…

* * *

Состоявшаяся на следующий день приватная беседа Валентина Сергеевича Иващенко с Володей Кудрявцевым продолжалась в общей сложности около двух часов. Скрытая аудио– и открытая стенографическая записи данного, как нетрудно догадаться, весьма непростого разговора не велись, так что тезисы оного для истории не сохранились. Ну да, возможно, что и к лучшему…

В пять минут шестого полностью деморализованный и по всем фронтам разбитый Кудрявцев спустился в свой кабинет – за вещами и за «присесть на дорожку» с теперь уже официально бывшими сослуживцами. Однако в опять-таки бывшем своем кабинете застал одного лишь Пашку, который приветствовал его тревожным:

– Вовка! Ну?! Что?! Куда тебя?

– В Боровичи. Поезд в 18:40. Вот зашел за вещами и попрощаться.

– Боровичи – еще не самый паршивый вариант[41], – поспешил успокоить Яровой. – Хотя… бывал я там единожды. Дыра дырой.

– Если честно, мне уже все равно. Хоть обратно в Мурман, – устало признался Володя. – А Михалыч где? Я думал, мы сейчас на ход ноги раскатаем на троих? – С этими словами он достал из портфеля бутылку коньяка и палку колбасы.

– Ого! КаВэ? Сырокопченость? Уважаю! – восхитился Пашка, но тут же, спохватившись, потускнел: – А Хромов, он того…

– Чего того?

– На задание поехал. Да и не стал бы он сегодня распивать с тобой. Уж больно зол на тебя.

– С каких, извиняюсь, щей?

Яровой ответил не сразу, нехотя:

– Так ведь это ему поручили бабу… «За амбар по росе».

– Какую бабу? По какой росе? Чего ты мелешь?

– Ту самую. Из-за которой тебя в Боровичи, а Михалыча с выкидухой… хм… в парадное на Рубинштейна.

– ЧТО-О?!

– Что слышал. Хорошо, вчера днем меня не было, и у Иващенки иной альтернативы не оставалось, кроме как Хромову поручать. А то пришлось бы на пару спички тянуть. А шансы, сам понимаешь, 50 на 50. Хромов-то ладно, ему уже доводилось. И не раз. А вот на моем персональном счету покамест… тьфу-тьфу… собственноручно заделанных жмуров не значится.

– КОГДА ХРОМОВ ПОЕХАЛ НА ЗАДАНИЕ?

– Часа полтора как… Э-э! Ты чего? Вовка! Ты даже не думай! Слышишь?!

Но Кудрявцев как раз таки думал.

Побросав вещи, он пулей вылетел из кабинета и зарикошетил по коридорам и лестницам управления на выход.

* * *

Свой наблюдательный пункт Хромов оборудовал на широком подоконнике лестничной клетки, на два этажа выше квартиры Алексеевых. С этого места весь двор и ведущая в него с улицы арка просматривались великолепно. Так что, поставь Михалычу задачу убрать Елену посредством снайперского выстрела, даже он, не будучи ворошиловским стрелком, не промахнулся бы.

Но, к сожалению, нынешняя работа предусматривала приземленный, а потому куда как более неприятный, грязный вариант. Для реализации которого Хромов нынче переоблачился в костюм «приблатненного ухаря»: однобортный не первой свежести пиджак, заправленные в прохоря брюки, шарф и надвинутая по самые брови кепка-восьмиклинка. Для довершения облика и дополнительной конспирации ради – пошленькие бутафорские усики, непривычно и неприятно щекочущие ноздри.

В 17:27 из-под арки во двор вкатился изображающий матроса Кузьменков и, как полагается, вразвалочку взял курс в сторону соседнего парадного. Сие телодвижение означало, что на улице Рубинштейна Кузьменков зафиксировал приближение возвращающейся с работы Елены, о чем теперь спешил уведомить стоявшего (вернее, сидящего) на изготовке в подъезде Хромова.

В 17:28 во дворе и в самом деле показалась вдова инженера Алексеева. Михалыч достал из кармана перчатки и, натягивая их, начал неторопливо спускаться по лестнице.

В 17:29 хлопнула входная дверь парадного. Отчетливо послышался сперва гулкий, а затем все более и более отчетливый «цок» женских каблучков.

В 17:30 на лестничном пролете между вторым и третьим этажами встречные галсы Хромова и Елены пересеклись.

Играя образ, Михалыч растянул рот в похабной ухмылке и, восторженно цыкнув зубом, прогнусавил: «Мадамочка! Вы, случа́ем, не меня потеряли?» «Не вас! – нахмурилась Елена. – Разрешите пройти?» «Жаль!» – констатировал Хромов, уступая дорогу. Алексеева сделала один шаг, другой…

Оставшийся за ее спиной Михалыч резко выбросил вперед левую руку, накрывая ладонью рот женщины и одновременно запрокидывая ей голову назад, так чтобы застигнутое врасплох тело, сопротивляясь, невольно изогнулось в пояснице. Одновременно с этим правая рука Хромова вытащила из кармана готовый к употреблению некогда отобранный у одного литовского гопника финский нож и отточенным движением вогнала его под левую лопатку.

«Прости, сердешная», – беззвучно прошептал Михалыч, помогая мгновенно обмякшему телу прилечь, а не рухнуть на ступеньки.

Следующие полминуты ушли на имитацию грабежа: Хромов грубо распотрошил сумочку, деликатно (без «мяса») сорвал с покойницы сережки и ссыпал в карман содержимое ее кошелька, грамотно оставив сам шмель на месте преступления.

В 17:33, как ни в чем не бывало, «приблатненный ухарь» вышел из подъезда. Он нарочито неспешно, дабы успели запомнить, профланировал перед подслеповатыми очами судачащих на скамейке местных старушек и скрылся в подворотне…

* * *

Завидев выходящего на улицу Хромова, водитель припаркованного мордой в сторону 25-го Октября липового таксомотора с липовыми же номерами младший лейтенант госбезопасности Савченко запустил двигатель.

Михалыч равнодушно проследовал мимо служебной машины к ближайшей будке телефона-автомата и, судя по времени нахождения в ней, сделал не один, а сразу несколько телефонных звонков. Лишь после этого он возвратился и забрался в салон:

– Всё? – не поворачивая головы, напряженно спросил младший лейтенант.

– Всё, – подтвердил Хромов и хрипло скомандовал: – Глуши мотор, Савушка!

– Почему?

– По кочану. Табань, я тебе говорю! Надо еще одного пассажира дождаться. Мать его!

– Не понял? Мы же заранее обговаривали, что Кузьменков своим ходом добирается?

– Да при чем тут Кузьменков? – в сердцах ухнул Хромов, болезненным рывком отдирая бутафорские усы. – У нас другая проблема нарисовалась…

* * *

В 17:47 нервы у младшего лейтенанта Савченко сдали окончательно:

– Нет, Михалыч, не дело это – вот так вот стоять-отсвечивать! Расшибёмся, к чертовой бабушке!

– А ты что предлагаешь? Если переставимся в другое место, запросто можем его махануть. Что, мягко говоря, нежелательно. Да не ссы ты, Савушка. Семь бед – один ответ.

– Угу. И баланда на обед. Нет, но какой же, прости господи, придурок! Очень правильно Иващенко поступил, что ссылает его от нас. Вот только это много раньше надо было сделать.

– Савушка, заткнись, а? Твое дело десятое: баранку крути. А анализы анализировать – явно не твой конек.

– Именно что анализы. Не ликвидация, а какой-то кал вперемежку с мочевиной.

– Ликвидация! – передразнил Хромов. – И где только слов таких мудрёных нахватался? – Михалыч в очередной раз скосил глаза в зеркало заднего вида. – Уфф! Вот он, голубь сизокрылый! Летит! Ай, хорошо летит! Сводный, блин, брат Знаменский! – Хромов посмотрел на часы. – Кстати, неплохой результат показал. Хотя я до последнего надеялся, что он все-таки такси поймает.

С этими словами Михалыч толкнул дверцу и шагнул на тротуар, загораживая путь на последнем издыхании бегущему Кудрявцеву. Секунду спустя тот, на лету не опознав в блатаре своего, буквально протаранил Хромова.

– Ради бога, извините! Я… я очень спешу!

– Не извиняю! – прошипел Хромов. – А в Бога не верю. Всё, Володя, остынь. Спешить более некуда.

– Ты?!.. Что?!.. Что с ней?!

– Я сказал – всё! Уезжаем на хрен!

Михалыч силком затолкал Кудрявцева на заднее сиденье таксомотора и запрыгнул следом, командуя:

– А вот теперь, Савушка, давай! Вперед и с песней!

Водитель облегченно втопил по газам.

– Алё, гараж! Форсу не заказывали! Трави по малой.

Младший лейтенант понимающе кивнул и законопослушно пристроился в хвост грузовику-тихоходу – Ты ее?.. Кудрявцев не смог докончить страшной фразы.

– Ну, положим, не я – а ТЫ! Знаешь, как говорят: не виновата курочка, что грязновата улочка.

– Ты!.. ТЫ! – В бессильной злобе Володя сжал кулаки.

Мимо них на противоходе пролетела карета скорой помощи.

– Оперативно подъехали, – машинально отметил водитель.

– Савченко, остановите машину!

– Зачем?

– Поймите, мужики! Я… я должен!

– Чего ты должен? – сердито уточнил Хромов.

– Должен увидеть ее! В последний раз.

– Ой-йо… – страдальчески закатил глаза Михалыч. – Встречал я на своем веку придурков, но чтоб таких… Савушка, а вот теперь, пожалуй, подбрось угольку.

– Щас сделаем.

– Слышь, ссыльный каторжанин, у тебя во сколько поезд?

– В 18:40.

– Значит, успеваем. И моли, Кудрявцев, Бога и нашего дорогого товарища Ярового, что оно сейчас ТАК, а не ИНАЧЕ обошлось. Да заодно и мне, грешному, не худо бы спасибо сказать.

– Это за что же? – ощетинился Володя.

– А за то, что после звонка Иващенке чуйка моя нашептала звоночек в родный кабинет сделать. И выслушать от Пашки красочную историю про то, как наш ссыльный коллега, побросав вещички, кинулся спасать даму сердца. Стоп! Ты еще оскалься на меня и зарычи, Ромео недоделанный! Рожу попроще изобрази!.. Вот так! Савушка, на семафоре уходи на Марата и дуй прямиком к железке, на Витебский.

– Так ведь надо его вещи из конторы забрать?

– Их уже Пашка на себе на вокзал прет.

– Понятно. Ухожу на Марата.

– А ведь я в тот раз с тобой, Володя, по-человечески говорил. Исходя из ложного посыла, что ты – взрослый и умный. А на поверку оказалось – пацан и дурак. Ошибся я. Редко со мной в последнее время такое случается, но и на старуху бывает… непруха. Но персонально я за свою ошибку только что грехом смертоубийства заплатил. Тяжелее такого греха еще ничего не изобретено. А вот персонально ты, вишь как оно получается, вроде бы и ни при чем, чистеньким остался? Как, по-твоему, такой расклад называется?

– Скотство называется, – после долгой мучительной паузы выдавил признание очевидного Кудрявцев.

– Во-от! Единственные здравые слова за последние пару недель! Жаль только, что проку теперь от них – с гулькин хрен…

…Казенный таксомотор увозил Кудрявцева на вокзал, откуда ему суждено будет отправиться – и к новой службе, и к новой жизни. А в это самое время в парадном на Рубинштейна двенадцатилетний Юрка стоял на коленях перед телом матери, размазывая по лицу слезы перепачканными в ее крови ладошками, и отчаянно шептал: «Мама! Мамочка!.. Ты упала?.. Тебе больно?.. Ну вставай, пожалуйста!.. Слышишь, мамочка?!.»

Столпившиеся выше и ниже по лестнице многочисленные зеваки охали и перешептывались: «Участковый рассказывал, на прошлой неделе на Гороховой вот точно так же в подъезде женщину молодую ограбили и убили»; «Да не убили, а изнасиловали – я своими ушами на Кузнечном рынке слыхала»; «Мальчишечка-то убивается, ужасть! И что за напасти такие на семью? Сперва отец сгинул, теперь вот… мамашу»; «А младшая ихняя где? Не дай бог, мать увидит в таком, прости господи, виде…»

– А ну разошлись все! Живо! – сердито вклинился в толпу участковый Антонов. – Я кому говорю? Покиньте место преступления! Устроили, понимаешь! Что вам здесь – кино?

Продолжая рядить и судачить, народ потянулся на выход, а участковый, опустившись на холодный камень ступеней, прижал к себе Юрку и, гладя его по голове, взялся хрипло, неуклюже просить:

– Юра, сынок, ты это… Не надо тебе здесь… Сейчас бригада подъедет, улики станут сыскивать, следы… Пойдем, слышишь? Не нужно тебе тут…

* * *

– Дорогие друзья! Степан Казимирович благодарит всех собравшихся этим вечером в нашем прекрасном зале. А мы, в свою очередь, пожелаем ему крепкого здоровья, долгих лет жизни и с нетерпением станем ждать от него новых, столь же замечательных книг. На этом наша встреча закончена. Сейчас все желающие смогут подняться на сцену и получить автограф от автора. Только организованно, товарищи! В порядке живой очереди!..

– …Подпишите: «Петру Сергеевичу Постникову в день пятидесятилетия. Так держать, старина!» Только чтоб «Так держать» обязательно!

– Будьте любезны: «Уважаемым читателям библиотеки № 3 Куйбышевского района». О, благодарю! Завтра же поставим на самое видное место.

– Степан Казимирович! Если не сложно, напишите: «Пашенька! Учись хорошо, как Ленин, о котором я рассказываю в этой книжке. Дядя Гиль».

– «Любимой теще от Николая». Ну и «от автора», разумеется.

– «Зиночке». Нет-нет, Зинаиду она категорически не воспринимает. Именно «Зиночке».

– Сделай, дорогой: «Тоги от Гии. Проездом из Москвы». Ай, спасибо, дорогой!

– «Давиду Исааковичу». Это я… А можно в скобочках расшифровку подписи?

– А мне сразу две. Эту – «Виктору». А вторую я пока даже не знаю кому. Просто напишите как-нибудь абстрактно – с пожеланием, но без имени.

– «В личную библиотеку т. Красикова». Нет-нет, не здесь. В левом углу! Мерси.

– …А мне, пожалуй, напишите просто и без изысков: «ЮРЕ АЛЕКСЕЕВУ ОТ ДЕДУШКИ СТЕПАНА».

Ручка в пальцах Тиля дрогнула.

Старик поднял голову, подслеповато всмотрелся в очередного поклонника своего художественного творчества и…

Глава четвертая

– …Потому-то, Юра, я и не смог приехать на похороны твоей матери. Меня арестовали двое суток спустя. Фактически сняли с ленинградского поезда.

– И сколько в общей сложности просидел?

– Мариновали в Бутырке вплоть до октября 1941-го. И на том спасибо, что к стенке не поставили.

Покинув здание ДК, Барон и Гиль, отказавшись от любезно предоставленной организаторами вечера машины, неспешным пешочком брели по Лесной улице в сторону метро «Белорусская». И сама погода располагала, а главное – лишние уши этим двоим были ни к чему. Слишком многое и слишком интимное требовалось поведать друг другу.

– А имелось за что? Ставить?

– А разве тогда это было обязательно? – горько усмехнулся Степан Казимирович. – Но, после того как две трети персонала ГОНа забрали на фронт, кремлевские пассажиры спохватились: война войной, но ведь кому-то надо и баранку вертеть? Вот меня и возвернули обратно, в гараж. Даже денег дали, на вставить зубы.

– Ого! Как это мило с их стороны.

– Не стоит обольщаться. Дали, разумеется, не милосердия, а возврата представительского вида ради.

– Все равно. Хоть в чем-то повезло.

– Да уж. Между прочим, в те военные годы мне самого Вышинского довелось возить.

– И как оно работалось? С человеком, который «незадолго до» росчерком пера мог утвердить тебе смертный приговор?

– Обыкновенно работалось. Как ни странно, в личном общении Андрей Януарьевич был весьма располагающим к себе человеком. Образованный, эрудированный, со здоровым чувством юмора.

– Палач с чувством юмора. Пожалуй, такое возможно только у нас.

– Согласен, невинных жертв персонально на счету Вышинского предостаточно. С таким багажом не то что в рай – на порог чистилища не пустят. А знаешь как у нас в гараже его за глаза называли? Андрей Ягуарович. Но именно с Вышинским я, впервые после своей бутырской отсидки, оказался в Ленинграде.

– И когда это случилось?

– Осенью 1943-го. Сразу, как только представилась возможность, кинулся к вам, на Рубинштейна, – а дома-то и нет. Ни самого дома, ни тебя с Ольгой… Где бабушку-то похоронили?

– В крематорий кирпичного завода я ее отволок. Глагол, хоть и грубый, но наиболее точно соответствующий действительности. Подхоронить к маме с дедом – некого было просить.

– Это где ж такой завод?

– На Средней Рогатке. На его месте после войны Парк Победы отстроили[42].

– Значит, без могилки осталась, горемычная? Э-эх, жизнь ты наша, скотейно-первостатейная. Значит, в какой-то момент вы совсем одни остались?

– Да. Думаю, кабы не оставшиеся февральские бабушкины карточки, не выжили бы. Но все равно трудно было. Опять же Ольга постоянно плакала. Бабушка умерла буквально на ее глазах, тут уж Северным полюсом не отбрешешься.

– Каким полюсом? При чем здесь?..

– Когда отца арестовали, Ольке наплели, что его срочно в командировку отправили, на Северный полюс. А когда маму убили, наврали, что она туда, к нему, на помощь поехала.

– И что же, верила она?

– Верила. А как не верить, если бабушка все это время письма ей писала от лица родителей. Специально на главпочтамт ходила, покупала там марки дорогие, с кораблями и белыми медведями, и оттуда на наш адрес отправляла.

– Да-а… Героическая была женщина Ядвига Станиславовна. Юра, а бабушка перед смертью ничего тебе не рассказывала о тетрадях?

– Каких тетрадях?

– Ты знал, что у вас в квартире имелся тайник? – по-одесски, вопросом на вопрос, ответил Гиль. – Твоим дедом сооруженный?

– Тайник? – преувеличенно удивленно переспросил Барон. – Ничего себе! Погоди, дед Степан, но ведь у нас был обыск? Как же энкавэдэшники его не нашли?

– Так ведь не зря твоего деда именовали на кафедре «наш Кулибин»! Профессор Кашубский смастерил тайник вскоре после революции, резонно опасаясь налетов и экспроприации. Там они с Ядвигой Станиславовной хранили кое-какие фамильные ценности – памяти ради и на черный день. В конце 1940-го я попросил твою бабушку схоронить в тайнике свои записи. И, судя по всему, именно из-за этих тетрадок все несчастья на вашу семью и обрушились. Так что крепко виноват я перед тобой, Юра. Перед тобой и…

– Не надо, дед Степан. Ни перед кем ты не виноват. Это время такое было. Сволочное.

– То-то и оно! Всякий раз, когда мы делаем нечто, не соответствующее нашей морали и убеждениям, мы обязательно сваливаем вину на время. Дескать: а что делать? Время такое!

Последние слова Степан Казимирович произнес с заметной одышкой. Учуяв это, Барон тревожно посмотрел на старика, и тот виновато признался:

– Ох, Юра, устал я что-то шоркаться. Присесть бы где, отдышаться малость?

Барон заботливо подхватил Тиля под локоток, огляделся, но ни единой лавочки окрест не обнаружил. Зато на противоположной стороне улицы сыскалась зазывная ресторанная вывеска.

– А давай-ка мы с тобой в ресторацию завалимся? Там и посидим. Заодно встречу отметим.

– Да вроде как стар я уже для рестораций. Опять же, вряд ли в такое время свободные места сыщутся.

– Чтоб нам, таким красавцам, да не сыскались?..

На ручку входной двери и в самом деле была наброшена табличка «Мест нет».

Впрочем, Барона это обстоятельство нимало не смутило – он требовательно забарабанил по стеклу, и некоторое время спустя на пороге нарисовалась фигура швейцара. С холеной физиономии коего считывалась вселенского масштаба скорбь вкупе с сопоставимых размеров раздражением.

– Грамоте обучены? Или зрение плохое?

– Встречный вопрос: а ты, папаша, вежливости обучен? Или тоже зрение плохое? – На втором вопросе Барон, демонстрируя чудеса престидижитации, засветил невесть откуда нарисовавшийся в его руке червонец, который тут же очутился в накладном кармане швейцаровой как бы ливреи.

– Виноват, товарищи! Ошибочка вышла!

– В таком случае, не мешкая, приступим к работе над ошибками. Милейший, мне и моему старшему товарищу между прочим – пенсионеру союзного значения, нужен столик на двоих. Где потише. У нас, к несчастью, аллергия на ресторанную музыку.

– Понимаем. Организуем. Останетесь довольны.

– Меню читать не станем. Доверимся вашему кулинарному вкусу.

– Постараемся оправдать.

– Прекрасно. Тогда веди нас, таинственный незнакомец!

– Милости просим!

– Последнее – излишне. Ибо ассоциации – нездоровы.

– Извините, как? Недопонял?

– Ильфа с Петровым читал?

– Пардон, не доводилось.

– Понятно. «Милости просим» – так именовалась погребальная контора в уездном городе Старгороде. Впрочем, это неважно. Загружаемся, дед Степан…

* * *

Стараниями «начинающего литератора» Грибанова Владимир Николаевич добрался до ДК коммунальщиков лишь в начале девятого.

И – увы и ах! – застал в актовом зале одну только уборщицу.

– А что, встреча с Гилем закончилась?

– Эка ты спохватился, милай! Минут сорок как.

– Черт! Обидно. Вы случайно не знаете, Степан Казимирович сразу домой поехал?

– Присылали за ним казенную машину. Но старик отказался. Не беспокойтесь, говорит, меня молодой человек проводит.

– Что за молодой человек?

– А я почём знаю? Когда все потащились на сцену книжки подписывать, тот, который молодой, тоже пошел. Гиль, как его увидал, ажио затрясся весь.

– В каком смысле «затрясся»?

– Вроде удивился шибко. Вот они потом обоймя и ушли.

– Что ж, спасибо за информацию. А это – вам.

Кудрявцев протянул обалдевшей уборщице купленный по дороге букетик гвоздик, спустился в фойе и добрел до вахты. Где, махнув корочками, экономя время и двушку, попросил воспользоваться телефоном.

Трубку в квартире Гиля сняла домработница.

– Алё! Хто это?

– Добрый вечер. Степана Казимировича можно?

– Нету его.

– Как? Еще не вернулся?

– Сама не знаю, и где его черти носют!

– Вы не могли бы попросить его перезвонить мне по возвращении?

– А чего ж? За попросить денег не берем. Хотя и надо бы.

– Найдется чем записать номер?

– Щас. Погоди… Говори!

Владимир Николаевич продиктовал свой служебный номер.

– А кому перезвонить-то?

– Моя фамилия Кудрявцев.

– А! Так это ты сегодня уже названивал?

– Да-да, я. Так не забудьте, пожалуйста.

– А если этот беспутник тока ночью заявится?

– Ничего страшного. Я дождусь.

– Ладно, Кудрявцев, скажу…

* * *

Старый большевик и в расцвете лет урка продолжали сидеть в отдельном кабинетике, отгороженном от остального ресторанного мирка пыльной портьерой, из-за которой приглушенно доносился гул зала и ненавязчивая покамест живая музыка. Давно отвыкший от обильных возлияний, еще утром переживший визит бригады скорой помощи, Степан Казимирович довольно быстро захмелел, и его стариковский, а потому без костей язык окончательно развязался. То было только на руку Барону, поскольку к радости встречи а-ля Дюма (двадцать лет спустя) у него подмешивалось тревожное ожидание неминуемых в подобных ситуациях вопросов о его собственной персоне. А хвастаться, не говоря уже о том, чтобы гордиться, этой самой персоне было, мягко говоря, нечем.

– …Но я даже рад, Юра, что тетради сгорели вместе с домом.

– Извини, дед Степан, я как-то не готов разделить с тобой такую вот радость.

– Да-да, я не совсем верно выразился. Дом как раз безумно жаль. Но вот дневники…

– И все-таки: что же такого в них было?

– Да много чего, – неопределенно очертил Гиль. Впрочем, тут же, все более и более воодушевляясь, взялся пояснять:

– Понимаешь, на моих глазах рождалась история новой страны. В моем автомобиле вели разговоры колоссального масштаба личности: Ленин, Дзержинский, Троцкий, Коллонтай, Свердлов, Серго… Да если начать всех перечислять!.. Разумеется, в моем присутствии они общались с определенной долей осторожности, но со временем я научился распознавать подтекст, домысливать детали.

И в какой-то момент решил, что все эти вещи необходимо зафиксировать – не для настоящего, но для будущего. И тогда я купил в ближайшем канцелярском магазине сразу несколько толстых ученических тетрадей и засел за воспоминания.

– Да уж, на память ты никогда не жаловался.

– Память – единственный капитал, который я сумел приумножить за свою неприлично долгую жизнь. Вот только слишком поздно понял, что взвалил на себя груз ответственности, что мне не по зубам.

– То есть?

– Поздно пришло осознание, что многие истины и вещи не таковы, какими кажутся поначалу. А еще большее их количество нам, простым смертным, знать не то что ненужно, но даже и вредно.

– Многие знания – многие печали?

– И это тоже. Человек предпочитает пребывать в плену собственных суждений и не стремится увидеть мир таким, каков он есть на самом деле. Считай, своего рода защитная реакция организма на все ужасы и мерзости жизни.

– Но ты ведь писал честно? Все как оно было?

– Старался. По возможности.

– Вот видишь. А для страны, которая жила да в общем-то и продолжает жить повальным враньем и лицемерием, это дорогого стоит.

– Видишь ли, Юра, в нашей жизни правда и ложь столь густо перемешаны, что определять, где, что и как, всякий раз нужно занова́. Тем более что порой правда может служить лжи. А ложь играть роль правды.

– А по мне так, сколь на черное «белое» ни говори, все едино не побледнеет.

– Но ты ведь не станешь отрицать, что в определенные исторические периоды ложь вынужденно становится сутью жизни очень многих людей?

– Не стану.

– А значит, в какой-то степени она, ложь, пускай и не насовсем, временно, но в каком-то смысле становится самоей правдой?

– Брррр…

– Согласен. Потому закругляюсь и резюмирую: правда, Юра, очень сложная штука!

– Да ты, гляжу, за эти годы прям настоящим философом стал!

– Только настоящие философы – они цикуту пьют. А под них рядящиеся – водку.

С этими словами Степан Казимирович взялся за графинчик и споро, не пролив ни капли, раскидал водку по рюмкам. «Помнят рученьки, помнят родимые», – не без гордости подумал он, припомнив фразу никулинского героя из полюбившегося ему нового фильма[43].

– Предлагаю покончить с грустными темами и выпить за тебя, Юра. Ты даже не представляешь, как я рад, что ты жив, что ты нашелся! Успел найтись, пока я не…

– Не надо, не продолжай. Спасибо, дед Степан.

Чокнулись, выпили, зажевали.

– Вообще, странно, что Кудрявцев за столько лет не смог тебя сыскать, – неожиданно выдал вдруг Гиль.

Что называется, само с уст свалилось.

– ЧТО? – поперхнулся услышанным Барон. – Кудрявцев жив?

– Жив, здоров. Прошел войну. Причем, по его словам, практически без единой царапинки!

«Ну, положим, здесь наш чекист малёха лукавит», – с легкой усмешкой подумал Барон, реагируя на последнюю фразу. По крайней мере одна царапина на теле Кудрявцева должна была иметь место. Стопудово. Потому как именно он, тогда еще тринадцатилетний пацан Юрка Алексеев, ее и организовал. Посредством выстрела из Гейкиного вальтера.

– После войны Володя продолжил службу по своей линии в Карелии. А вскоре после избавления от Берии и его приспешников был переведен в Москву, на Лубянку.

– Так ты что? Виделся с ним?

– О чем и толкую! Зимой 1954-го заявился он ко мне, на Покровку. Натурально как снег на голову. Встретились, в глаза друг другу посмотрели, и… вроде как делить более и нечего. Все сметено могучим ураганом.

– Зимой 54-го, говоришь? А поточнее дату не можешь вспомнить?

– Точнее? Сейчас… Представь себе, помню! 23 февраля. Аккурат в праздник. Володя еще взялся меня поздравлять. А я ему: уймись, где я и где та Красная армия?

– Даже так?

Пытаясь отогнать волной накрывшее болезненное воспоминание, теперь уже Барон потянулся за спасительным графинчиком.

– Что ж, давай, дед Степан, в таком случае выпьем и за нашего чекиста-везунчика! Заочно уважим!..

Вот ведь сколь причудливо тусуется колода: именно утром 23 февраля 1954 года Барон впервые попал в Москву, до которой звероподобно добирался из мест, что насмешливо принято именовать не столь отдаленными. Ага, как же! Попробуйте как-нибудь сами, при случае, пропутешествовать десять суток на перекладных, из коих почти трое – в товарных вагонах. Зимой! Вот тогда и поговорим за юмористические смысловые нюансы.

А ведь в тот морозный февральский день, скитаясь по Москве в поисках загадочной Дорогомиловки, Барон, помнится, проходил, в том числе, и по Покровке. Ах, кабы знать тогда, что здесь, в одном из домов, в уютной, жарко натопленной квартире, по иронии судьбы, как раз встретились-сошлись эти двое! Кто знает, может, совсем по-другому сложились бы последующие восемь лет его непутевой жизни. Конечно, что Гиль, что Кудрявцев – люди ему не самые близкие, но ведь и не совсем далекие. Навсегда впаянные роковыми событиями начала сороковых в нелегкую судьбу Юрки Барона.

Но – не случилось. Не пересеклись стежки-дорожки. Совсем чуть-чуть, казалось бы почти встык, но разминулись. А после – именно что позарастали. Те стежки. Горько. Обидно. Ну да, потерявши голову – по волосам не плачут…

– …Между прочим, Володя сызнова объявился. Вот буквально сегодня утром!

– О как? – не переставая удивляться, крякнул Барон.

– Я-то сам пообщаться с ним не смог, временно пребывая в полубессознательном состоянии. Но, со слов Марфы, Кудрявцев обещался нынче приехать в ДК. Странно, что в итоге… Наверное, служба не позволила. Как-никак – цельный генерал!

– Генерал? Однако!

– Жаль, что у него не получилось. Представляешь, как бы мы сейчас, все вместе?..

«Да уж. Как говорится, не приведи Господь!» – мысленно среагировал на подобную перспективу Барон.

Однако вслух обозначил как бы огорчение:

– Да, жаль. Слушай, дед Степан, а про меня, в ту вашу встречу, Кудрявцев тебе ничего не?..

– О чем и толкую! С его-то возможностями! – не распознал истинной подоплеки вопроса Гиль. – Про Оленьку кое-что сумел разузнать, а вот про тебя…

Тут Степан Казимирович осекся, запоздало сообразив, что брякнул лишку.

– ЧТО? Кудрявцев нашел Ольгу?! Старик замялся, ответил нехотя:

– Ну не то чтобы нашел…

– Дед Степан! Не томи! Рассказывай!

– Володя после войны разыскал следы Женьки Самарина. Да ты ведь в курсе, что их дочь в блокаду?..

– Да-да! Я знаю. Дальше!

– Оказалось, в феврале 1942-го Самарин благополучно эвакуировался из Ленинграда и добрался ажио до Перми. Где и обустроился. Причем столь шоколадно, что после войны решил обратно не возвращаться.

– О как?

– Ничего удивительного. При тогдашнем повсеместном кадровом голоде и дефиците мужиков всего за пару-тройку лет Самарин умудрился сделать головокружительную карьеру. Вплоть до начальника местного стройтреста.

– А почему строй? Он ведь до войны в текстильных кладовщиках ходил?

– Женя, сколько я его помню, был из породы «нам татарам – всё едино: хоть в окопе, хошь за прилавком – лишь бы по пояс».

– Положим, за окоп – это явное преувеличение, – мрачно заметил Барон. – Эту белобилетную крысу в окопы – разве что баграми!

– Пожалуй, тут ты прав. Так или иначе, в 1952 году у Кудрявцева нарисовалась оказия в Перми. Он прилетел туда, заявился прямиком в директорский кабинет к Самарину и прижал его к стенке. С вопросами об Ольге.

– И что дядя Женя?

– Поначалу юлил, скакал, как вошь на гребешке. Но Володя к тому времени был чекистом со стажем, дело свое знал крепко. Так что Самарин в итоге, прости за бутырский жаргон, раскололся и дал показания. Причем в письменном виде. Я специально потом попросил Кудрявцева копию сделать. Уж больно… хм… говорящий документик. Вот приедем ко мне… Ты ведь, надеюсь, сегодня ночуешь у меня?

Нет-нет, никаких отказов я не приму! Дам тебе прочесть эту самаринскую цидулю.

Но Барона такое предложение не устроило – его сейчас буквально трясло от нетерпеливого возбуждения.

– Я обязательно прочту. А пока просто, своими словами перескажи?

– Ну хорошо. Попробую максимально, так сказать, близко к тексту.

Гиль ненадолго задумался, вспоминая, и принялся пересказывать выбитую авторитетом, погонами и, что греха таить, кулаками Кудрявцева самаринскую исповедь.

Которую сам автор озаглавил бюрократически казенно: «Объяснительная».

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Я, Самарин Евгений Федорович, по существу заданных мне вопросов, касающихся судьбы дочери врага народа Алексеева В. В., берусь пояснить следующее.

В феврале 1942 года, пойдя на поводу у сына врага народа Алексеева В. В. (Юрия), я и моя, ныне покойная, супруга, движимые исключительно чувством сострадания, в нарушение существовавших на тот момент запретительных мер и правил, взялись переправить из блокадного Ленинграда на т. н. Большую землю малолетнюю дочь врага народа Алексеева В. В. (Ольгу), под видом нашей собственной, накануне скончавшейся от истощения, дочери Елены.

В процессе транспортировки по льду Ладожского озера наша колонна подверглась беспощадной вражеской бомбардировке, в результате которой погибли несколько десятков человек, включая мою супругу. Дочь врага народа Алексеева В. В., не без моего, замечу, деятельного участия, осталась жива, хотя и получила в процессе авианалета психологический шок, выразившийся в почти полной потере речи.

Несмотря на то что изначально мы с супругой брались всего лишь переправить девочку до ближайшей ж/д станции и сдать ее на попечение специальным службам по работе с блокадными детьми, я, осознавая ответственность за больного ребенка, принял решение сопровождать ее вплоть до конечной станции своего следования (г. Молотов[44]). Исходя из того, что в этом крупном промышленном и культурном советском городе девочка сможет получить более квалифицированное лечение.

В процессе совместного следования санитарным эшелоном все расходы по содержанию (кормлению) ребенка я взял на себя. Двое суток спустя, когда наш эшелон встал на запасные пути ж/д станции Галич, я покинул вагон и направился на привокзальную площадь с целью обменять некоторые вещи (собственные и супруги) на продукты для девочки. Однако совершить обмен не успел, т. к. время стоянки эшелона сократили, и мне пришлось срочно возвращаться в свой вагон, запрыгивая буквально на ходу.

Пройдя к своему месту, я обнаружил отсутствие на нем ребенка. Раненые бойцы из числа т. н. неходячих пояснили, что девочка самовольно решила выйти из вагона (вероятно, с целью погулять) и, по-видимому, не успела зайти обратно. Поскольку эшелон к тому времени набрал весьма приличную скорость движения, ответственный за дисциплину в вагоне военнослужащий категорически запретил выпрыгивать на ходу. В итоге мне вынужденно пришлось дожидаться следующей станции, до которой мы добрались лишь через четыре часа. Там я покинул эшелон и стал дожидаться встречного поезда, каковой появился лишь утром следующего дня.

По возвращении на станцию Галич я предпринял ряд энергичных мер по поиску ребенка. Однако все они, к моему глубочайшему сожалению, успехом не увенчались. Скорее всего, выйдя на прогулку, девочка перепутала эшелоны и села в другой поезд. А учитывая, что таковых в тот день на станции скопилось преизрядно, очертить зону поиска вероятного местонахождения ребенка представлялось делом весьма затруднительным. В итоге я оставил местной ж/д-служащей свои координаты в г. Молотов, на случай если вдруг девочка каким-то образом снова объявится на станции Галич, и, скрепя сердце, выдвинулся к пункту своего конечного следования.

И хотя персонально моей вины в том, что девочка отстала от поезда, разумеется, нет, все эти годы я искренне переживал за ее дальнейшую судьбу. Даже невзирая на то, что ее отец (Алексеев В. В.) был врагом народа.

Очень надеюсь, что в конечном итоге ребенок был обнаружен сознательными гражданами и передан на попечительство в соответствующие инстанции, где его воспитали настоящим советским человеком (женщиной).

Самарин Е. Ф. 19.07.1952. г. Молотов

– …С-СУКА! Да он же просто бросил ее там, на станции! Как котенка! Неужели Кудрявцев этого не понял?!

– Разумеется, понял.

– Тварь! Ну какая же тварь!.. Вот тетю Люсю – ту безумно жаль. Вот она как раз настоящим человеком была. Не «советским» и не «женщиной» а просто – Человеком! А этот шкурник… У-уу! «Брался переправить до ближайшей»! И как у него только рука не отсохла такое писать? Ты даже не представляешь, дед Степан, СКОЛЬКО я этому упырю заплатил за то, чтобы он согласился забрать Ольгу с собой. Тетя Люся, покойница, ни копеечки брать не желала. А этот подонок – за милую душу умял, не побрезговал!

– Ты заплатил? Самарину? За Ольгу? Мерзость какая. Но откуда у вас, у тебя?..

– Потом. После, – отмахнулся Барон от сейчас несущественного. – И что Кудрявцев? Надеюсь, наш лубянский деятель обеспечил этому мерзавцу достойные хлопоты?

– По возвращении к месту своей тогдашней службы, в Петрозаводск, Володя изыскал возможность командировать в Галич своего сотрудника с целью разузнать про Ольгу Но… слишком много воды утекло. Почти десять лет – не шутка.

– А Самарин? Как он в итоге поступил с ним?

– Ты же понимаешь, доказать по факту, что Евгений намеренно оставил Оленьку на станции, практически нереально.

– В былые времена и не такие вещи на раз-два доказывали! – запальчиво огрызнулся Барон.

– А еще Володя честно признался, что банально пожалел Евгения. Ведь у того к тому времени новая семья сложилась, двое ребятишек мал мала.

– Да не пошел бы он в таком разе куда подальше?! Со своей жалостью! Жалостливый, блин, комитетчик! Это еще почище, чем палач с чувством юмора! Последнюю в роду Алексеевых – Кашубских кровиночку на землю выдавил, носком ботинка растоптал и – ничего?! Пожалеть его за это?

– Почему последнюю? А ты сам? – неуклюже взялся гасить страсти Гиль. – К слову, у тебя ведь еще родная тетка есть. Где-то в Швеции. Тетя Нелли.

– Что мне ТА тетка и где ТА Швеция?! Чегой-то мы с Ольгой и бабушкой не получали оттуда посылок? Зимой 1941-1942-го?!

Барон раздраженно плеснул водки. В одиночку запрокинул в себя.

И тут Степан Казимирович заговорил о том, чего весь вечер Юрий опасался более всего:

– Мальчик мой! А ведь ты до сих пор толком про себя так ничего и не рассказал? Что ты? Чем занимаешься? Кольца обручального, смотрю, нет. Неужто до сих пор не обзавелся зазнобой? Не поверю! Такой видный мужчина!

Не случись предыдущего нервного, на повышенных, диалога про Самарина, этим вечером Барон, скорее всего, сумел бы уйти от скользкой темы, отделался общими фразами, как-то отшутился.

Но теперь, пребывая в состоянии зашкаливающего нервного возбуждения, он уже не в силах был заморачиваться на политесы и «возвышающий обман». Посему, сжигая мосты и не щадя чувств старика, Барон обрушил на голову Тиля «тьму низких истин»:

– Вор я, дед Степан.

– КТО?!

– Вор. Рецидивист. Уголовник. Позор семьи. О котором она, по счастью и несчастью одновременно, теперь никогда не узнает.

Не желая окончательно добивать Тиля шокирующими подробностями, Барон показушно охлопал себя по карманам:

– А, черт! Папиросы закончились. Добреду до буфета, куплю…

Пройдя через благоухающий табачным дымом, «Красной Москвой» и взмокшими подмышками широко гуляющий ресторанный зал, Барон разыскал официанта, всучил ему четвертной и, отмахнувшись от дежурного вопроса о сдаче, которую никто и не собирался сдавать, спустился в гардеробную.

– Как там мой ридикюль, папаша? Ноги не приделали?

– Как можно? – возмутился дежурящий по вешалке ветеран кабацкого труда. – У нас заведение солидное.

Обменяв чемоданчик на купюру, Барон торопливо направился к выходу.

– Уже уходите? – угодливо распахнул дверь давешний швейцар.

– Увы.

– А что же ваш старший товарищ? Союзного значения?

– Ему так у вас понравилось, что он решил посидеть еще немного.

– Понимаю. Одобряю.

Барон вышел было на улицу, но, осененный мелькнувшей мыслишкой, почти сразу вернулся:

– Листка бумаги не сыщется?

– Могу предложить бумажную салфетку. Устроит?

– Вполне. И заодно карандашик.

– Один секунд.

Предвкушая на-ход-ноги-чаевые, швейцар метнулся за канцпринадлежностями, а Барон, косясь на ведущую в зал лестницу, положил на стойку чемодан и раскрыл его…

* * *

– …Гога, у тебя ведь в магазине на Арбате барыга знакомый служит? Который ювелир?

– Типа того. Только он не ювелир – антиквар.

– Да какая, на хрен, разница?

– Кому как.

– Скатайся завтра.

– Никак решил Катьке подарок к аменинам замастырить?

– Это что, как бы юмор сейчас такой?

– Да куды нам с юмором? Куда ни плюнь – сплошь трагедь.

– Короче, балагур, смотайся до него и узнай: может он браслетку по-быстрому загнать? Казанец нынче расстарался, у интуристочки в Сокольниках подрезал.

Гога лениво скосил глаза на засвеченный Шаландой обруч и, даже не взяв в руки, вынес авторитетное суждение:

– Не смешите людей. Это рондоль[45].

– Да брось! – заволновался Казанец.

– Хошь брось, хошь подыми. Фуфло. Недавно в центре снова появилось. Уже десятка два, что характерно поляков, попалось. Видать, та твоя интуристочка как раз ляхских кровей будет.

– Молодца, Гога, поляну сечешь, – нервно рассмеялся Шаланда. И, сохраняя лицо, добавил: – Мы как бы в курсе. Проверяли тебя в шутку.

Меньше всего в этой жизни Шаланде импонировал застиранный-залатанный плащ неудачника.

– Шутники, блин! Лучше бы какое серьезное дело надыбали. Третью неделю гасимся, как мыши.

– Погодите, детки, вот настанет срок, будет вам и белка, будет и свисток.

– Типун на язык! – болезненно среагировал на «срок» всего месяц как откинувшийся Ёршик.

Казанец отложил вилку с наколотым на зубья соленым огурчиком, прислушался к ощущениям и… выразительно пустил газы.

– Блин! Хоть ты-то не порть обедни, засранец?!

– Пирожки, – виновато констатировал Казанец, ослабляя ремень на брюках.

Это он побаловал себя все в тех же Сокольниках. На радостях, после удачного, как тогда казалось, щипка. А теперь вот, неприятно оказалось, что показалось.

– А я ведь предупреждал, что с крысиными хвостиками!

– Да ладно? Раньше всегда у этой бабы брал – и полный нурмуль… Вот зараза! По ходу, рецептуру поменяла.

Сей, не особо, надо признать, великосветский, разговор проистекал в интерьерах небольшой, в две комнатушки, хазы на Оленьем Валу[46], где этим вечером собрались за трапезой ватажники Шаланды. Меню изобилием и роскошью не баловало – картошка в мундире, огурцы, перья зеленого лука, консервы, хлеб. Ну и водка, разумеется, куда без нее? В общем, отнюдь не на пустом месте делал свои выводы старый Халид, предупреждая Барона, что «нэ тот нынчэ стал Шаланда». Похоже, в самом деле растерял фарт некогда гроза Сокольников, коли от всей его команды остались лишь трое заслуженно засиженных рыл. Да и те поистрепались настолько, что не брезгуют сомнительного происхождения пирожками.

Настойчивый, но при этом словно бы свойский стук в дверь застигнул сотоварищей врасплох: званых гостей сегодня не ждали.

А незваных не ждали в принципе.

– Кому это не могется? – насторожился Гога.

– А шут его знает.

– Может, Катька твоя приперлась? Вокзальная проститутка Катька была марухой Шаланды.

– Дык вроде рановато для Катьки? У нее сейчас самое рабочее время, – засомневался Шаланда, выходя из комнаты в прихожую.

Воспользовавшись отлучкой пахана, Гога тотчас взял быка за рога:

– Не, братва, я хошь и не крыса, но чую: валить надо с этой… шаланды. Иначе – либо мусора окончательно затопят, либо с голодухи подохнем.

– Такой, значится, оборот? – Казанец недвусмысленно сощурился на внушительных размеров брюхо Гоги. – Ты у нас, оказывается, не жирный, а с голоду распухший?

– Пасть закрой, ботало!

– На самом деле Гога дело базланит, – подтявкнул Ёршик. – Да я в лагере здоровее питался, чем нонче на воле. Рвать надо отседова, пока не поздно. Оно, конечно: бег не красен, зато здоров.

– Уж чья бы корова мычала, а твоя… Али запамятовал, из какого дерьма тебя Шаланда в последний раз вытащил? Так я могу напомнить!

– Не надо.

– Вот тогда сиди и не задирайся, – презрительно осклабился Казанец. – Выше ватерлинии. Вот Гога, тот еще может иметь и голос, и мнение. Ему по чину положено. А тебе, Ёршик, рановато покамест. Скромнее будь.

В следующую секунду в комнату возвратился довольный (рот до ушей) Шаланда и возвестил с порога, представляя зашагнувшего следом незнакомца:

– Зырьте, какого гостя дорогого из Питера намело! Барон, собственною персоною!

– Хоть сами в благородных званиях не состоим, но гостям, коли взаправду дорогие, завсегда рады, – радушно обозначился Казанец.

А вот Гога, напротив, набычился. И, не разделяя восторгов, сварливо усомнился:

– Пятый десяток землю топчу, а чегой-то не слыхал за пЭрсону с таким погонялом.

– Да ты чё, Гога?! Да я Барона, почитай, годков пятнадцать как знаю. Еще с устьцилемской зоны. Которую мы с ним да с прочими ворами правильными от солдат Рокоссовского обороняли. Ух и лютое, я вам доложу, было времечко!

– Ну-у понеслась вода в хату! Опять завел волынку за героиЦькое урка́нское прошлое, – изобразил досадливое Ёршик.

– Не любо – не слушай! – цыкнул на него Шаланда. – А за Барона я тебе, Гога, так скажу: поезжай в Питер и тормозни первого встречного блатного. Всякий подтвердит, что Барон – в авторитете человек.

– Ага, щас! Вот тока дожую и метнусь. За плацкартой. Да мне при нынешних доходах скоро на трамвай хватать перестанет!

– Никшни! Последнее дело – промеж своих, да еще при госте, кусалово устраивать. Присаживайся, Барон. Как говорится, чем богаты. Картошечка, лучок.

– Токма с колбаской – йок, – докончил о наболевшем Ёршик.

– Сыт я, бродяги. Но за предложение – спасибо, – вежливо кивнул Барон, подсаживаясь к столу.

– Оне благородной кровяни, – не замедлил откомментировать Гога. – Пролетарскою пищею брезгують.

– Напраслину возводишь, мил-человек. Просто аккурат из-за стола я. Впрочем, коли водки плеснете – не откажусь.

– А что, в Питере новые порядки завелися? В гости с пустыми руками?

Глаза Барона нехорошо блеснули:

– Вот гляжу я на тебя, Гога, и гадаю: то ли чувство юмора у тебя такое, своеобразное, то ли ты по жизни в самом себе сомневаешься?

– Чего-ооо?!

– Я говорю, похоже, тебя терзают маленькие злые импульсы? Как некогда гражданина Корейко.

– Слышь, ты, гость дорогой! – осклабился Гога, воспринявший «корейку» в качестве недвусмысленного намека на свою заплывшую салом фигуру– Может, ты там, у себя в Питере, и бугор, в чем лично я опасения имею. Но за корейку и огрести недолга!

И тут настал черед показать клыки Шаланде:

– Обмякни, Гога! А то ты и в самом деле вознесся не по-хорошему! – И, опережая неминуемые возражения, повышая градус, добавил: – Я сказал – на хлебало щеколду накинь! У меня ведь терпелка – не из железа выструганная!.. Вот так оно лучше. А теперь, братва, давайте дернем за знакомство. А потом послушаем слово Барона. Потому как он не с пустыми руками, а с сытым набоем заявился.

– Эвона! Неужто в Питере свои «целочки» закончились? Приходится чужих ехать щупать?

– Казанец! Тебя тоже касается. Метнись под лавку! – Шаланда махом опустошил стакан и недобро обвел взглядом свою кодлу: – Говори, Барон. А ежели какая сявка еще раз встрянет, я ТАК утихомирю!..

– В общем, так, люди добрые, – степенно выпив свое, приступил к делу Барон. – Есть вариант завтра поставить хату. Богатую. В Столешниковом переулке. Особых проблем возникнуть не должно. Единственная сложность – на вечер потребуется машина.

– Планируешь стока товару поднять, что на руках не донести? – не то съерничал, не то восхитился Ёжик.

– Реплика уместна. И хотя на записки из зала я собирался отвечать после основного доклада, поясняю: машина потребна для иных целей. Но, с другой стороны, прокатиться по завершении дела, да с ветерком, да с барахлом – лишним не будет. К слову, здесь поблизости телефонная будка имеется? Это важно.

– Возле метро. И у центрального входа в парк.

– Набросаете, как добрести? А то я эту местность не шибко хорошо знаю.

– На фига бумагу марать? Казанец тебя проводит. Верно?

– Почту за честь: провесть, донесть.

– Благодарю. Тогда погружаемся в детали…

Рассказывает Владимир Кудрявцев

Гиль позвонил мне на службу в начале одиннадцатого. Услышав, где и с кем старик проводил время нынешним вечером, я, естественно, не смог усидеть на месте и, навязавшись в гости, через двадцать минут примчался к нему на Покровку.

Выглядел Казимирыч неважно. Оно и понятно: столько событий в течение одного дня – это и для молодого организма нагрузка. А для человека, давно разменявшего восьмой десяток, и подавно.

– …Вот прямо так и сказал? Вор?

– Так и сказал, – безо всякого выражения подтвердил Гиль.

– Э-эх, Юрка-Юрка. Вот уж, чем только черт не шутит, пока Бог спит. А что еще рассказывал? Как он потом в одиночку в блокаду-то… сдюжил?

(На самом деле, о том, как именно сдюжил Алексеев-младший, я был осведомлен. Причем из первых уст. Но не спешил говорить Степану Казимировичу о нашей с Юркой встрече летом 1942-го, равно как и о предшествовавшей этой встрече попытке Алексеева-младшего самолично исполнить смертный приговор. Но вот понять, где и когда пролегла та роковая черта, перешагнув которую героический ленинградский хлопец переквалифицировался в уголовника, было дико интересно.)

– Да не успели мы толком и поговорить-то про него! Это я, старый дурак, виноват. Пасть раззявил, язык свой, без костей, вывалил: тра-ла-ла, бла-бла-бла… Тьфу! Идиота кусок! По большому счету, Юра всего-то и успел поведать, что Ядвига Станиславовна в феврале 42-го отмучилась. Да историю с Ольгой и с Самариными рассказал. И то в самых общих чертах. Нет! Никогда себе этого не прощу!

– Не терзайся, Казимирыч! Разыщем мы Юрку. Уж теперь-то, с его уголовными координатами!.. Да, а обо мне он ничего не?..

– Забавно. Вот так же, точно такими словами и он интересовался: не рассказывал ли ты о нем? С чего бы это? Вы ведь, я так понимаю, после трагических майских событий не встречались больше?

(Нет, Степан Казимирович, неправильно ты понимаешь. Но, опять-таки, не время пока об этом.)

– Хм… Что-то в горле пересохло…

– Так, может, чайку? – спохватился Гиль. – Или покрепче? У меня в загашнике коньячок имеется, от армянской делегации. Сам-то пить не стану, потому как сегодня свою месячную норму перевыполнил. Куда там стахановцам!

– Чайку и в самом деле неплохо. Да и от армянского, признаюсь, не отказался бы.

– Схожу на кухню, похлопочу. Думаю, не стоит Марфу будить, беспокоить. А то замучает нас своим брюзжанием.

– Я могу помочь.

– Сиди-сиди! – замахал руками Гиль. – Не стоит лишний раз напоминать мне о моей дряхлости. Отдыхай, ты ведь со службы. Кстати, можешь пока полистать тетрадку. Вон она, на столе лежит.

– Та самая? Которую швейцар в ресторане передал?

– Да. А вот и записка Юрина, к ней приложенная.

Я взял протянутую стариком сложенную вчетверо бумажную салфетку, развернул и прочитал:

«Дед Степан! Прости, что исчезаю столь же внезапно, сколь появился. Невыносимо стыдно смотреть в твои честные глаза. Думаю, требуется какое-то время, чтобы и тебе, и мне осмыслить случившееся. Осмыслить и немного успокоиться. Да, я – вор, но все-таки не убийца, не насильник и не прочая сволочь. Пускай это и слабое, разумеется, для тебя утешение. Я обязательно объявлюсь снова, благо твой нынешний адрес теперь имеется. Вот тогда сядем по-людски и обстоятельно обо всем побазланим поговорим. А пока, в качестве алаверды, оставляю на временное хранение бабушкину тетрадку – это дневник, который она вела с июля 1941 года вплоть до последнего дня жизни. Эти записи помогут понять, как выживали осколки семейства Алексеевых в страшную зиму 1941–1942 гг. Мне нелегко расставаться с этой тетрадкой, хотя бы и на время, но, при моем стрёмном специфическом образе жизни, боюсь как бы она случайно не затерялась. Еще раз прости за доставленную боль. Твой Юрка.

P. S. Хорошо, что на встречу не явился наш чекист. ТА бы еще сложилась промеж нас компашка!»

Степан Казимирович прошаркал на кухню, а я забрал со стола тетрадку и, сгорая от нетерпения, взялся пролистывать заполненные убористым бисерным почерком Ядвиги Станиславовны страницы в поисках конкретной даты – 28 августа 1941 года.

Таковая сыскалась. Хотя и оказалась описана предельно лаконично:

«28 августа. Четверг. Утром заходил Кудрявцев. Вот уж кого меньше всего ожидала увидеть. Он уезжал на фронт, заходил попрощаться. Лепетал извинения, выглядел потерянным и даже жалким. Принес продукты – много. Взяла, не те времена, чтобы вставать в позу оскорбленной гордости и добродетели. Сейчас главное – дети. Странно, но, когда Кудрявцев уходил, практически не испытывала к нему чувства ненависти. Похоже, что и все прочие чувства и эмоции во мне вытесняются одним, всепоглощающим – усталостью. Этого допускать никак нельзя. Война, судя по всему, будет долгой».

Все верно. Все именно так, включая мою собственную жалкость, и было.

Было в то невеселое августовское утро, когда наши войска оставили Таллинн и, погрузившись на корабли и транспорты, взяли курс на Кронштадт, когда до начала Блокады оставалось всего десять дней и когда я в последний раз увиделся с мамой Елены и секундно, мельком, услышал тоненький голосок ее дочурки – очаровательной малышки Оленьки.

Ленинград, август 1941 года

Ядвига Станиславовна открыла дверь и, вздрогнув всем телом, отшатнулась:

– ВЫ?!

– Я, – подтвердил Кудрявцев.

Небритый, осунувшийся, в военно-полевой форме и с закинутым за плечо вещмешком, он разительно отличался от былого щеголя в кожаном летчицком реглане и в идеально сидящем костюме-двойке.

– Здравствуйте, Ядвига Станиславовна. Вы… вы позволите пройти?

– Извольте, – сухо кивнула Кашубская, и в следующий момент откуда-то из глубины квартиры зазвенело:

– Бабуля! А кто тама пришел? Ирка?

– Нет. Занимайся своими куклами, это ко мне… Проходите на кухню, Владимир. Обувь можете не снимать.

Они проследовали на кухню. Ядвига Станиславовна плотно прикрыла дверь и вопросительно уставилась на Кудрявцева.

– Вы не беспокойтесь. Я… буквально на пять минут. Меня внизу машина ждет.

– А с чего вы взяли, что я беспокоюсь? Слушаю вас.

– Понимаете, я… я… физически не мог сделать этого раньше. Меня несколько месяцев не было в городе… Словом… я… я хочу попросить прощения. За… за…

Кудрявцев запнулся, подбирая нужные слова.

– ЗА?..

– За всё, – выдохнул Владимир.

– Нет, – после долгой, почти бесконечной паузы качнула головой Кашубская. – Я не могу вас простить. Извините.

– Я… я понимаю.

– Это все, что вы хотели мне сообщить?

– Есть еще одно… Видите ли, по роду службы я обладаю несколько большей информацией. Так вот: положение на фронтах – архисерьезное. Нет, город мы, разумеется, не сдадим. Об этом и речи быть не может. Но вероятность полного окружения Ленинграда велика.

– Даже так?

– Даже так. Об этом не передавали по радио, но вчера передовые немецкие части были уже в 4–5 км от Колпина. На северном направлении дела обстоят столь же неблестяще. Еще день-другой – и, боюсь, наши оставят Териоки[47]. Словом, счет идет даже не на недели – на дни. Так что я настоятельно рекомендую вам брать детей и уезжать. Как можно скорее, пока еще остается такая возможность.

– Благодарю. За совет и за заботу. Но, к сожалению, ехать нам некуда. И не к кому. К тому же Петербург – мой родной город и родной город моих внуков. А бросать родину в минуту опасности, извините за грубое слово, скотство. Здесь могилы моего мужа, моей дочери.

– Да, всё так. Но… но дети?

– Давайте покончим с этим. О решенном говорить – только путать, – со двора отчетливо донесся всхлип клаксона. – Это, по-видимому, вам сигналят?

– Да. Мне пора.

– На фронт?

– На фронт. Но не сразу.

Кудрявцев снял с плеча вещмешок, развязал и стал поочередно выкладывать на стол продукты.

– Мне тут в дорогу паек выдали: концентраты, сахар, консервы. Одному столько не нужно. Уж не побрезгуйте. Ах да! – Спохватившись, он достал из кармана маленький кулечек: – Здесь немного изюма. Это для девочки.

– Спасибо. Для себя не приняла бы. Но для детей возьму.

– Скажите, а вы случайно не в курсе про… Степана Казимировича?

– Он арестован. Еще в мае.

– Это я знаю. Но, может, есть какие-то новости?

– Если уж и вы, с вашими возможностями, ничего не знаете, я и подавно, – горько усмехнулась Ядвига Станиславовна.

– Да-да. Это я глупость сморозил. Что ж, прощайте. Пойду я.

– Да, ступайте… Нет, подождите!

Кудрявцев застыл в дверях.

– Знаете, Володя… В этом мире и так слишком много ужаса и смертей вокруг. Было и будет. Поэтому, невзирая на стоящее между нами страшное прошлое, храни вас Господь!

И Кашубская перекрестила его.

– Спасибо, – по достоинству оценил всепрощенческий жест Кудрявцев. – И вам того же. А еще… мужества…

Дождавшись, когда в прихожей хлопнет входная дверь, Ядвига Станиславовна устало опустилась на табурет и, обхватив лицо руками, заплакала.

Негромко. Так, чтобы не услышала и не испугалась Оленька.

Ей надо быть сильной. Уставать сейчас никак нельзя…

* * *

– …Вот ровно так же и я, Володя. Устал жить. Мало свою, так еще и несколько чужих жизней прожил. Нехорошо это, грех. Давно гундосую с косой поджидаю, разве что дверь не нараспашку. А она все нейдет, зараза такая.

– Каждому плоду свой срок, Казимирыч. А ты, видать, не поспел еще.

– Сплошь тени вокруг. Тени ушедших. Тени живущих. С какого-то момента смирился я с такой вот кротовой жизнью. Видать, потому и растерялся, когда сегодня Юрка передо мной эдаким бесом из мрака вынырнул.

Кудрявцев положил руку на плечо Гиля, изобразив на суровом лице одобряющую улыбку:

– Не тоскуй, Казимирыч. Я ж сказал: разыщем парня!

Но старик продолжал гнуть самоедческую линию:

– Вот он в записке написал, дескать, стыдно в глаза смотреть. Чудак-человек. Кабы он знал, уж как мне-то стыдно!

– За что?

– За всё! Включая тетради эти проклятущие.

– Брось! При чем здесь тетради? Они всего лишь стали поводом. Не было бы их – сыскались бы письма. А не письма – так разговоры. Не разговоры – так еще что-то.

– Ты и вправду так считаешь?

Кудрявцев заколебался, размышляя: говорить или нет?

Потянулся за сигаретой, закурил и решился:

– Забавно, но так уж оно вышло, что каких-то четыре часа назад я листал твое дело. То самое, архивное.

– Шутишь?

– Отнюдь.

– И как? Поностальгировал? – неловко попытался шутить Гиль.

– И поностальгировал. И кое-какие удивительные открытия для себя сделал.

– Например?

– Например, обнаружил подшитый донос. На тебя, разумеется.

– КТО? – побледнел Гиль.

– Один небезызвестный тебе товарищ. По фамилии Удалов.

– Павел?! – Степан Казимирович от неожиданности утратил на миг дыхание. – Не может быть!

– Отчего же не может? Накатал в мае 1941-го. С обильным цитированием избранных мест из ваших с ним доверительных бесед за жизнь. В курилке ГОНа.

– Но смысл? Удалову с его статусом начальника гаража и персонального водителя Сталина, какой смысл был мараться? Решительно не понимаю! Не хватает моего стариковского умишки это постигнуть!

– Я Павла Иосифовича лично не знал, потому не берусь судить о его мотивации, – пожал плечами Кудрявцев. – Хотя, сугубо в качестве интеллектуального бреда, одну рабочую версийку пожалуй, могу подбросить.

– Сделай такое одолжение.

– Зависть.

– Но к чему?

– К славе твоей.

– Володя! Я тебя умоляю!

– Не надо умолять, сперва дослушай. Ты ведь, Казимирыч, хоть и числился рядовым сотрудником ГОНа, но все равно оставался человеком, «самого Ленина возившим».

– Допустим. И что же?

– Про тебя и в газетах изредка писали, и к пионерам на сборы возили, книжку еще до войны собирались выпустить. А Павел Иосифович, будучи в то же самое время допущен к телу САМОГО, был лишен возможности даже женщине своей о том поведать. Потому как – строжайшая государственная тайна. Представляешь, какие это муки? Осознавать, что ты – «причастный», а окружающие о твоей «причастности» ничего не знают. Ну да, повторюсь, это всего лишь одна из версий.

– Плесни! – покосившись на початый армянский презент, мрачно приказал Гиль.

– Ты же сказал, что стахановскую норму выполнил?

– Перестань глумиться. Мне сейчас не до смеха.

– Извини, – Кудрявцев потянулся за бутылкой. – С тебя тост, ибо моя фантазия истощилась. Разве что воспользоваться универсальным: «За Родину, за Сталина!»

Гиль такого юмора не оценил. Заговорил отрешенно о, похоже, не единожды передуманном:

– Когда Юре было лет пять, он подарил мне свой рисунок. Неумелый такой, корявый. К слову, Оленька – та в мать пошла, она в его лета рисовала гораздо лучше. Так вот: на рисунке Юра изобразил размахивающего шашкой буденновца на коне. Но дело не в рисунке, а в подписи к нему.

– И что за подпись?

– Там было написано: «Бей всех гадов!»

– Смешно.

– Тогда мне тоже так показалось. А вот теперь, с высоты прожитых лет и пережитых событий, думается мне, что в этой наивной детской фразе заложен глубокий философский смысл. В конце концов, согласись, подобный девиз отлично смотрелся бы, к примеру, на рыцарском щите.

– Соглашусь, принимается. И в качестве девиза, и в качестве тоста. В таком случае комбинируем: «За Родину, за Сталина и против всех гадов!» Вздрогнули!

Они чокнулись, выпили.

Закусывать не стали – зажевали нахлынувшими воспоминаниями.

– А ведь я, Казимирыч, по долгу службы, присутствовал при сем, как вычурно выражаются англичане, перформансе.

– Каком перформансе? О чем ты?

– О мероприятии, состоявшемся в ночь на 1 ноября прошлого года. Когда тело Сталина из Мавзолея вынесли и закопали рядышком, по-тихому.

– Ты же знаешь, Володя, я никогда не был ни оголтелым, ни пассивным сталинистом.

– Аналогично. Хотя в последнее время очень многие отчего-то пытаются прицепить на меня именно такой ярлык. Извини, я перебил.

– Тем не менее, как по мне, так негоже это – покойников туда-сюда волочить.

– Полностью согласен. Тем паче что труп, что мумия, что картина или фотография, – это ведь не человек, а лишь изображение. А сам Сталин никуда не растворился, никуда не делся. Неважно, в Мавзолее он лежит, у Кремлевской стены или еще где. Ты ведь, Казимирыч, лучше меня знаешь, что даже и Ленин – он ведь тоже просто человек был. И к нему точно так же предостаточно вопросов имеется. Так ли в конечном итоге всё у нас устроилось, как Ильич хотел, не так ли? В слезах он помирал? В счастье? Или, напротив, в муках совести? Кто теперь может сказать наверняка?

– Никто, – подтвердил Гиль.

– В том-то и беда. У каждого из нас лишь крохотный, индивидуальный кусочек правды: у палачей он один, у жертв другой, у случайно мимо проходивших – третий, у беспристрастных исследователей – четвертый. И едва ли эти кусочки сложатся в единую мозаику. Так и будет существовать в этом мире бесконечное множество правд. Аки, если верить астрономам, миров во Вселенной. Притом что и у всякого астронома, заметь, тоже своя, отличная от сотоварищей по телескопу, правда имеется…

* * *

– Алло! Слушаю!

– Доброй ночи, Аллочка. Надеюсь, я тебя не разбудил?

– И не надейся. Разумеется, разбудил. Или, быть может, ты самонадеянно посчитал, что я всю ночь стану дождаться, когда ты соизволишь объявиться?

– Ради бога, прости. Я тут своих московских друзей, еще по старой журналистской работе, случайно встретил. И они уговорили меня заночевать у них – пополуночничать, юность былую повспоминать. Ты на меня не сердишься?

– Вот еще глупости! Мне абсолютно безразлично, где ты ночуешь и с кем.

– Жаль. Потому что как раз мне очень многое совсем даже небезразлично.

– Да? И что же, например?

– Например, что в данный момент на тебе надето? И надето ли вообще?

– Так за чем же дело стало, товарищ журналист? Приезжай и сам посмотри. Мне теперь все равно долго не уснуть.

– Я бы с радостью, но… мои друзья – они за городом живут. Боюсь, все электрички уже того. Но я клятвенно обязуюсь загладить вину.

– И каким образом?

– Какой у тебя самый любимый ресторан?

– Допустим, «Пекин».

– Тогда завтра, вернее, уже сегодня, ровно в 18:00, жду тебя в «Пекине». Отметим очень важную для меня дату.

– Это какую?

– Два дня нашего знакомства.

– Ах, Юрочка! Что ты со мной делаешь, негодный мальчишка? На тебя ведь ну совершенно невозможно сердиться.

– Тогда в 18:00 в «Пекине». И попрошу не опаздывать, готовится сюрприз.

– Что за сюрприз?

– Секрет. Все, спокойной ночи. Целую тебя. Во все скромные и не очень места.

– И я тебя тоже, Юрочка. Во все… И все-таки ты большой негодник! Мог бы, по крайней мере, раньше позвонить. Я ведь за эти часы бог знает что успела передумать!..

…Барон повесил трубку и весьма довольный состоявшимся разговором вышел из телефонной будки.

– Ну как? Удачно? – поинтересовался отряженный в провожатые Казанец.

– Вполне. Пока все идет по плану. Главное теперь, чтоб с машиной не сорвалось.

– За машину не переживай, Гога у двоюродного брательника возьмет. Мы ее уже несколько раз пользовали – нормально прошло.

– А что за машина?

– «Победа».

– Ого! Красиво живет брательник!

– Да она старенькая, еще первой серии. Ему, как инвалиду войны, в 1950 году выписали. Ну чего, двинем обратно? До дому, до хаты?

Барон втянул ноздрями бодрящий ночной воздух, сведя лопатки, с наслаждением, до хруста потянулся и неожиданно предложил:

– А хорошо бы, отец, вина выпить. Имеется тут у вас пьяный угол?

– Отчего не быть? В квартале отсюда Самвела шалман. А если просто, на вынос, так вон, в том доме, Верка-Стрекоза торгует.

– Может, добредем до Верки, купим да и раскатаем бутылочку? А то у меня сейчас такое состояние, словно бы уже где-то близко, но еще не. Недопил.

– Да у меня, положа руку за пазуху, с деньгами не очень, – смутившись, признался Казанец.

– Не бери в голову. Поделим полномочия: с тебя – наводка, с меня – бутылка.

– Не вопрос! – расплылся в довольной улыбке Казанец.

И они отправились к Стрекозе. И купили за две цены бутылку портвейна.

Которую и распили там же, во дворе, на лавочке.

За успех предстоящего совместного воровского предприятия…

Странное дело: как правило, Барон достаточно настороженно относился к новым знакомствам, однако этот персонаж из команды Шаланды глянулся ему с ходу.

По натуре был Казанец той вольной запорожской породы, что любит и умеет веселиться и за словом в карман не лезет. Такие вот парни некогда сидели на веслах у Стеньки Разина, прорывали фронт под командованием Брусилова, совершали эксы с анархистской братвой и держали Одессу, закусывая перед последней атакой ленточку в зубах. Это именно о таких говорили враги: «Помяни черта – тот и появится». Единственное, на что они были категорически не способны, так это на подлость. И в данном случае неважно, где и кому они служили. Именно такие вот персонажи, как правило, и становятся – Тёркиными на войне и честняками на зоне…

* * *

Вторник 17 июля 1962 года навсегда вошел в историю Советской страны. Именно в этот день, совершив поход подо льдами Арктики, первая советская атомная подводная лодка К-3 под командованием капитана 2-го ранга Льва Жильцова достигла Северного полюса. Дважды пройдя географическую точку полюса, лодка всплыла среди паковых льдов, и на вершине торосового льда ее экипаж водрузил государственный флаг СССР[48].

Из числа иных, рангом пожиже, местечковых событий-радостей того дня, напрягшись, можно припомнить принятие решения исполкома Московского городского совета трудящихся «Об общественных внештатных участковых уполномоченных милиции», а также состоявшийся в рамках чемпионата СССР по футболу матч между столичным ЦСКА и ереванским «Спартаком», завершившийся победой москвичей со счетом 1:0.

Но вот имевшее тем же вечером быть ограбление квартиры ответственного партийного работника, расположенной практически в шаговой доступности от Кремля, в скрижали отечественной истории не попало. А жаль! Ибо сие дерзкое в своей изящности равно как и изящное в своей дерзости преступление поразило даже видавших виды, умудренных опытом и убеленных сединами профессионалов из МУРа. И это притом, что на полную его (ограбления) разработку у автора сего налета ушло всего-то чуть более суток.

Такая вот, по иронии судьбы, случилась сверхоперативная реакция на законодательное введение института внештатных милицейских участковых. К слову, по недавним временам такого рода «случайное совпадение» запросто могло развернуться в плоскость не уголовного, а полноценного политического дела.

Вплоть до «пятнашки наличными и пяти по рогам».

* * *

В 17:45 из парадного элитного дома в Столешниковом переулке вышла расфуфыренная, густо наштукатуренная Мадам и, загрузившись в поджидавший ее во внутреннем дворике казенный ГАЗ-21, небрежно скомандовала персональному шоферу:

– В «Пекин», Саша!

По тем временам улицы в пределах Садового кольца еще предназначались именно что для езды, а не для стояния в пробках. Потому уже в 17:54 Саша остановился на Большой Садовой у подножия роскошного, авторства основоположника сталинского ампира, здания, с крыши которого, если верить легендам, видны сразу пять из семи высоток Москвы[49].

Водитель выбрался из «Волги», проворно обежал ее и почтительно распахнул дверцу, выпуская Мадам на воздух.

– Спасибо, Саша. На сегодня всё, можешь быть свободен.

– Э-ээ… А как же обратно?

– Нет-нет. Не нужно. Я доберусь на такси.

– Ну тогда я… э-ээ… до свидания, Алла Анатольевна, – поспешил раскланяться не ожидавший столь щедрого подарка шофер. – Хорошего вам вечера.

– Да-да. Спасибо, голубчик.

Цокая подковками каблучков, Мадам направилась к ресторану, попутно всматриваясь в свое отражение в стеклах. Оставшись довольна увиденным, она позволила себе легкую, одними уголками рта, улыбку. А вот издалека приметивший ее «пекинский» метрдотель, напротив, расплылся чеширским котом, демонстрируя свой безупречный для шестого десятка зубной фарфор.

– Добрый вечер, Алла Анатольевна. Давненько вы нас не баловали визитами!

– Здравствуйте, дружок, – изобразила приветливость Мадам, тотчас пожалев о том, что предложила Юрию пойти именно в это место. Где ее запросто мог опознать не только халдей на воротах, но и кто-то из случайно подвернувшейся солидной публики. Безусловно, следовало выбирать заведение подальше да поукромней. Ну да что уж теперь? Придется по выходе, тайком от Юры, сунуть стражу дополнительную трешку. За молчание.

– Столик для вас заказан. Еще с утра. Очень приятный молодой человек.

«Ч-черт! Похоже, тут одной трешкой не обойдется. Этому старому прощелыге – всю десятку готовь», – неприятно подумала Мадам.

Настроение с самого начала оказалось подпорчено…

* * *

В 18:02 в блистающий чистотой и благоухающий геранью подъезд дома Мадам зашагнул элегантный молодой мужчина в темных очках и с ленинской бородкой клинышком.

Бдящая в будке вахтерша отложила вязание и строго поинтересовалась:

– Молодой человек! Вы к кому? В какую квартиру?

– Да я, собственно, ни к кому. Прохожий.

– А раз прохожий, так и проходи. Нечего тут. Не музей, – грубовато предложила «старуха при должности». Похоже, регулярное сидение в, пускай и комфортабельной, вахтерской будке невольно развивает в человеке эдакую… собачесть.

– Да, понимаете, гражданочка, сердце кровью обливается на столь печальную картину глядючи.

– Какую картину?

– Такая у вас во дворе клумба замечательная. Смотришь – и душой отдыхаешь.

– Что есть, то есть, – приоттаяла «старуха на должности», запоздало вспомнив, что сегодня еще не поливала цветов.

– И ведь сыскиваются паразиты, которые прямо на ней, на красоте на этой, свои частнособственнические машины оставляют, – скорбно посетовал мужчина.

– Это кто ж такой у нас?

– Чего не знаю, того не знаю. Но, как говорится, факт налицо. Да вы сходите, сами полюбуйтесь. Пока этот тип еще не ушел.

– А и схожу! – воинственно заявила вахтерша, выбираясь из будки. – А то что ж, понимаешь, люди стараются, ухаживают… Я ему, паразиту, сейчас устрою кузькину мать!

«Старуха на должности» выкатилась из подъезда. А Барон, обозначив движение следом, дождался хлопка входной двери, после чего изменил курс на строго противоположный и стал подниматься вверх по лестнице.

* * *

…Пытаясь загладить вину за вчерашнее, Юрочка нынче расстарался – заказал столик на двоих не в более дешевом «русском», а именно в «китайском» зале: с его деревянными панелями и ручной работы ширмами, росписями по шелку, фарфоровыми безделушками и прочей столь редкой в ту советскую пору экзотикой. Сам же столик выделялся среди остальных прочих возвышающимся по центру роскошным букетом алых роз, помещенных в вазу с драконами.

От лицезрения всего этого великолепия настроение Мадам стало резко улучшаться. Вот только…

Алла Анатольевна беспокойно огляделась.

– А-а… скажите, а где же?.. – Она смутилась, не зная, как лучше и безопаснее представить ее сегодняшнего кавалера.

– Вы имеете в виду мужчину, который всё это?.. – догадался метрдотель.

Он вообще был догадливым. Работа такая.

– Да-да.

– А вот, извольте видеть, под фужерчиком. Записочка для вас.

Мадам нетерпеливо схватила записку, развернула и прочла:

«Боюсь, что опоздаю минут на 20–30. Приподзадержался с сюрпризом. Если на столе чего-то не хватает – дозаказывай безо всяких стеснений. Будем кутить и пропивать мой гонорар за статью».

Мадам улыбнулась и критически осмотрела стол:

– А что, клубники у вас сегодня нет?

– Обижаете!

– Тогда принесите.

– Предпочитаете в натуральном виде или со сливками?

– В натуральном.

– Будет сделано.

Метрдотель отправился собирать клубнику, а Алла Анатольевна подсела к столу, открыла сумочку и, воровато поозиравшись, спрыснула подмышки французской «Шанелью». Затем достала зеркальце и взялась доводить марафет до полного совершенства…

* * *

Возле подъезда Мадам курили двое незнакомых вахтерше мужиков. Один из них держал в руках тубус для чертежей, выказывая полное неумение обращаться с сим предметом. (М-да… Ёршик с тубусом – это что-то! Фольклорная «коза с баяном», в данном случае, и та смотрелась бы много органичнее.)

При других обстоятельствах «старуха на должности» обязательно бы притормозила поинтересоваться: какого лешего эти двое тут отсвечивают? («Что, уже и цельной улицы мало, надо обязательно здеся курить?») Но тубус, как фетиш-предмет из околонаучной сферы, слегка усыпил ее бдительность. К тому же в данную минуту вахтерша была заточена на иной объект атаки.

Информация мужчины с ленинской бородкой подтвердилась на все сто: во дворе и в самом деле обнаружилась старенькая «Победа», нахально заехавшая передними своими колесами на обихаживаемую жильцами дома клумбу. Возле машины вертелся водитель и, в ожидании предусмотренного сценарием Барона конфликта, старательно протирал ветошью лобовое стекло.

И конфликт не замедлил состояться:

– Ты что ж творишь, ирод?! Ты погляди, куда ты заехал на своей колымаге? – наскочила на Тогу вахтерша. – Ты же нам тут все кусты подавил, паразит эдакий!

– Алё, мамаша! Не пыли!

– Какая я тебе мамаша? Да если бы у меня, не дай бог, такой сыночек народился, я бы его в первый день в ведре утопила. Из какого подъезда будешь?

– Не из какого. В гости приехал.

– Гость – что в горле кость! А ну откатывай свой драндулет! Пока я участкового не вызвала!

– И где мне прикажете машину поставить?

– В переулке ставь свою драндулетку. А здесь, между прочим, дети гуляют.

– С вашим характером, дамочка, кондуктором в трамвае служить, – усмехнувшись, проворчал Го-га. – Выручка гарантирована.

С этими словами он загрузился в машину и выехал со двора, провожаемый торжествующим взглядом вахтерши.

Маленькую победоносную войну она, что и говорить, провела. Но при этом беспечно упустила главное – момент проникновения на режимный объект сразу трех чужаков-диверсантов.

А в это время на Лубянке…

– …Извините, Владимир Николаевич, но ведь это такие мелочи?!

– Именно, Олег Сергеевич! Очень правильно подобранное определение – мелочи. А русский человек, да будет тебе известно, не любит мелочиться. Даже в своих ошибках. К слову, о важности мелочей: в войну немцы в огромном количестве засылали своих шпионов в блокадный Ленинград. Снабжая их документами прикрытия самого высокого качества, как говорится «made in». Казалось, всё учитывали – и фактуру бумаги, и оттенки краски. И все едино: шпионы регулярно сыпались со своими документами буквально на первой проверке патруля. Знаешь, на чем горели?

– Никак нет. И на чем же?

– Немцы делали скрепки для документов из нержавеющей стали. А вот наши родные советские скрепки преимущественно были рыжими, ржавыми.

– Смешно.

– Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно… Да, хорошо, что мы сейчас вспомнили за Ленинград. Подготовьте мне максимально полное досье на человека по имени Алексеев Юрий Всеволодович. Уроженец Ленинграда. Год рождения – 1928-й. Он должен быть судим, причем, похоже, не единожды.

– А статьи?..

– Нет, скорее всего, чистая уголовщина.

– Есть, записал.

– И заодно покрутите там, что сыщется на Лощинина Василия.

– Это все данные?

– Отчества, к сожалению, не знаю. Он чуть постарше, тоже ленинградец. Не исключено, может проходить как погибший или без вести пропавший в блокадные зиму – весну 1942-го.

– А сроки?

– Как всегда.

– То есть вчера?

– Позавчера. Ладно, а теперь вернемся к нашим баранам. Из числа заступников и почитателей дебютного произведения товарища Солженицына…

* * *

…В 18:28 в прихожей квартиры ответственного партийного работника зазвонил телефон, и заканчивающие в данный момент «зачистку» супружеской спальни Барон с Казанцом напряженно переглянулись.

Сделав два коротеньких писка, дефицитный чешский аппарат, словно поперхнувшись, умолк. Менее минуты спустя он заголосил снова – на сей раз уверенно, настойчиво.

– Это Шаланда! – констатировал лишившийся бородки Барон, проходя в прихожую и снимая трубку. – Да… Нормально, заканчиваем… Хорошо, ровно через десять минут спускаемся…

Из кабинета в прихожую выкатился Ёршик, на ходу скручивая в тугой рулон аккуратно вырезанное из рамы полотно картины.

Он вопросительно выгнул бровь и получил в ответ короткий комментарий:

– Шаланда выдвигается на исходную. На вахту. Надо поторопиться.

Ёршик понимающе кивнул и взялся сноровисто запихивать рулон в тубус.

А Барон возвратился в спальню, где продолжил набивать благоухающую духами Мадам наволочку ценными вещами и ювелиркой…

* * *

…В 18:33 «старуху на должности» снова оторвали от вязания.

На сей раз в подъезде нарисовался незнакомый ей мужик в рабочей спецовке и с чемоданчиком «мастера широкого профиля».

– Мужчина! Вы к кому?

– Телефонный мастер. По вызову. В девятую.

– У нас же по телефонам Смирнов ходит? – подозрительно вперилась в мастера вахтерша. – Да и нету сейчас никого в девятой.

– Я знаю, Алла Анатольевна предупреждала, что ее может не быть. А Смирнов – он того, приболел. Аппендикс шалит… Да мне ведь в саму квартиру и не нужно.

Услышав озвученные имя-отчество вахтерша слегка успокоилась.

– А как ты чинить-то собираешься? Без квартиры?

– Надо для начала в распределительной коробке посмотреть. Может, там просто проводок отпаялся. Где у вас тут коробка размещается?

– Так вон она, возле лифта.

– А, вижу. Стульчик какой, табуреточку позволите?

«Старуха на должности» открыла дверь и сунула мастеру табуретку:

– Бери!.. Погодь! На вот, газету подстелишь, а то сапожищи грязнючие.

– Мерси, мамаша! – поблагодарил Шаланда и направился к лифту.

– Чтой-то у меня к вечеру сынков развелось. Ох, не к добру! – пророчески проворчала вахтерша, возвращаясь к прерванному процессу взаимоувязывания петель.

Шаланда достал из чемоданчика отвертку и кусачки, не без опаски вознес свою грузную фигуру на хлипонький табурет и открыт щиток. Не будучи спецом в области телефонии, он подошел к делу по-простецки – перекусил для пущей верности все обнаруженные в распределительной коробке проводки.

Полюбовавшись проделанной работой, он спустился с небес на землю и вернулся к будке.

– Ты чё? Уже, что ли?

– Дык долго ли умеючи? – подтвердил Шаланда, просовывая ножку табурета сквозь дверную ручку.

– Э-ээа! Ты чего творишь? Мастер?!

Не реагируя на вопрос-протест, Шаланда достал из чемоданчика молоток и для более плотной фиксации вколотил под дверные косяки пару гвоздей.

– Ты что делаешь, ирод! Вот я сейчас в милицию!

– Давай-давай, названивай.

– Да что же это такое творится? – заблажила вахтерша, сделав неприятное открытие, что телефон не работает. – Люди добрые! Караул!

– А ну цыц! – замахнулся на нее молотком Шаланда. – Вот мы уйдем, тогда и станешь караул кричать. Договорились?

Обалдевшая, близкая к обмороку «старуха на должности» молча кивнула, а лжемастер, захлопнув форточку окошка, одним ударом вогнал гвоздь и в нее. Таким образом, вахта окончательно переформатировалась в большой стеклянный аквариум, в котором металась перепуганная пожилая «рыбина на должности».

В следующий момент в подъезде погас свет – это предусмотрительный Казанец вывернул лампочку, дабы вахтерша не смогла разглядеть спускающихся по лестнице именно что «с вещами на выход» невесть как очутившихся на территории охраняемого объекта мужчин. Один из них, судя по специфически согбенному профилю – горбун, нес в руках некий узкий продолговатый предмет, а двое других буквально сгибались под тяжестью сумок.

Фигуры проскользнули мимо вахты и, приоткрыв входную дверь, поочередно «из тени в свет перелетели». Следом, бросив прощальное: «Покедова, мамаша!» – выскользнул из подъезда лжемастер.

И тогда вахтерша начала орать. Во всю силу своих старческих легких.

Вот только отчаянные крики глушились толщиной витринного стекла. Опять же и квартиры в подъезде располагались лишь начиная со второго этажа. Словом, подмога воплей не слышала, а потому категорически не спешила.

Между тем четверка грабителей, поспешая медленно, пересекла двор и через подворотню вынырнула непосредственно в Столешников, где ее дожидалась давешняя «Победа» с Гогой на руле.

Скоренько загрузив барахло, джентльмены удачи втиснулись в салон, и «Победа», даром что была немолода, резво рванула в направлении Тверской.

А в это время на Лубянке…

– …Люди, Олег Сергеевич, делятся на две категории: одни не делают ничего. Они говорят, что сделать невозможно, а на вопрос «почему?» находят 243 причины. Вторые – делают. Невзирая и несмотря. И если у них в итоге получается, становятся легендами.

– Легендами и мифами? – не сдержал усмешки Марков.

– Мифы имеют к реальности самое отдаленное отношение. А вот с легендами дела обстоят несколько иначе. Ты историю про Ледяной поход слышал?

– В общих чертах.

– Скверно, что в общих. При случае почитай хотя бы Романа Гуля. Так вот: Ледяной поход был, по сути своей, обречен. Несколько тысяч белогвардейских офицеров, фактически вооруженных только наганами, вышли к Екатеринодару не имея никаких шансов на успех. Пешим маршем, замерзшие, усталые, голодные, навстречу десятикратно превосходящему противнику. Но! Они это сделали и стали Легендой. Потом уже наши, красные, в обратную сторону, форсируя ночной Сиваш. Тоже – невозможно. И тоже – Легенда.

– Вы, Владимир Николаевич, приводите примеры исключительно военные. Но ведь то совсем другое дело. Война, она… мобилизует, что ли? Но вот в мирное время…

– А что, в мирное время, по-твоему, мобилизация не требуется?

– Требуется, безусловно. Но всяко не в столь, как любит выражаться наш шеф, звероподобных масштабах.

– Мобилизация – людей ли, ресурсов ли – прежде всего выражается в строжайшей дисциплине. Скажи, это плохо, что при Сталине хватали пятиминуточников, опоздавших на работу?

– Разумеется.

– Согласен, нехорошо. Но зато хорошо, что люди перестали опаздывать. Плохо, что народ массово сажали за колоски? Безусловно. Зато люди боялись воровать.

– Лес рубят – щепки летят? – по-своему интерпретировал Марков. – Неужели за мобилизацию исключительно кровью платить нужно?

– Не за мобилизацию, Олег Сергеевич, а за движение вперед. За космос. За победу в войне. За атомную бомбу. За то, что страна, как бы это ни раздражало наших врагов, остается в своих границах. А что касается, как ты выражаешься, щепок: да, лично мне, как человеку, в общем-то, не жестокому, а порой и сентиментальному, персонифицированное одиночное человеческое страдание не по душе. Вот только без коллективного страдания большого дела не сделаешь. Никогда! Все разговоры по поводу того, что это теоретически возможно, – враньё!

– Получается, вы сами себе сейчас противоречите.

– Вот как? И в чем же?

– Выходит, конкретное персонифицированное страдание конкретного человека Солженицына вам не по душе?

– В какой-то степени да.

– Отчего же вы столь яростно ополчились на рукопись безвинно пострадавшего от репрессий писателя? Ну напечатает ее Твардовский – да и шут с ней. Мир от того не перевернется. Вот и отдельные члены ЦК придерживаются, насколько мне известно, схожей позиции.

– Начнем с того, что как раз Солженицын, в отличие от десятков тысяч действительно лишь по стечению обстоятельств угодивших под замес, пострадал отнюдь не безвинно.

– Но ведь он угодил в лагеря всего лишь за частную переписку.

– А ты сам эту переписку читал?

– Нет. А что?

– Армейский офицер! Хотя бы и звуковой, но, тем не менее, разведки! В разгар боевых действий! Когда идет кровопролитнейшая битва! Позволяет себе в личных письмах с фронта в тыл критиковать Верховного главнокомандующего! Рассылая знакомым и малознакомым людям свои убогие критические мыслишки по части нашей тактики и стратегии, будучи, в силу сугубо гражданского образования, космически далек от истинного понимания – и того и другого! И как, по-твоему, Олег Сергеевич, сотрудники контрразведки должны были реагировать? Что им оставалось делать после ознакомления с подобными эпистолярными опусами? У Твардовского печатать? Или еще где?

– Возможно, он полагал, что переписка офицеров не подвергается столь жесткой цензуре и перлюстрации?

– Если Солженицын это полагал, значит, он идиот. А идиоту в разведке делать нечего. Хотя бы и в звуковой. Но, поскольку мы его за такого не держим, возникает резонный вопрос: а на хрена тогда писал? Вот лично ты можешь ответить? Пускай бы и в предположительной форме?

– Если честно, нет, не могу.

– А вот я – могу. Но не стану. Дабы ты, Олег Сергеевич, окончательно не утвердился в своем странном мнении, что я, ни много ни мало, ополчился на сего литературного деятеля.

– Вы меня не так поняли, Владимир Николаевич. Я всего лишь хотел сказать…

– Я понял тебя ТАК, Олег Сергеевич. Ты, наверное, сейчас думаешь: с чего это нынче старый дурак пустился в пространные размышлизмы? Отвечу как на духу. Вчера, по случаю встречи со старым товарищем, я позволил себе несвойственно злоупотребить. И вот теперь, как всякого человека, мучаемого похмельем и раскаянием по поводу содеянного, меня мутит от работы и пробивает на душеспасительные беседы. Знакомо тебе подобное эмоциональное состояние?

– Вы же знаете, я не пью.

– Ах да, ты ведь у нас спортсмен! Что ж, завидую и сочувствую одновременно. Так о чем бишь мы?

– О Солженицыне.

– Точно. Так вот, лично мне на этого вашего Исаича – насрать и розами засыпать. В отличие от тех же, помянутых тобой, отдельных членов ЦК, что якобы придерживаются схожей позиции. К слову, персональный списочек мне, перед докладом Семичастному не забудь представить. А чего ты так с лица сбледнул? Слово – не воробей, затянул песню – допевай хоть тресни… И последнее, Олег Сергеевич, чтобы уж расставить все точки на «ё»: я к нынешней оттепели, как ты давно мог заметить, своеобразно отношусь.

– Да уж.

– Своеобразно и, условно говоря, настороженно. Но отнюдь не потому, что я такой вот зверь, который жаждет всех строить, прессовать, преследовать, «держать и не пущать». Я все-таки человек достаточно умный, чтобы понимать ущербность подобной позиции. Но при этом я знаю и другое. Один из синонимов оттепели – либерализация. В моем вольном переводе с французского, это не просто расширение свобод, но, в определенном смысле, расслабление. Оно же – послабление. Так вот, есть такая старая лагерная поговорка. Грубоватая по форме, но глубокая по сути: «Расслабленных в жопу трахают». Улавливаешь, о чем я?

– Кажется, да.

– В таком случае все. Даю установку: стереть предыдущую информацию. Новая вводная: метнись, пожалуйста, до буфета, пока не закрылся, и попроси у Елены Санны бутылочку коньяку. Скажешь, персонально для меня, она даст.

* * *

– …Ну, Барон, ты даешь! Это ж надо было до такого додуматься! Не голова, а Дом Советов! – Шаланда откинулся на спинку до пружин вытертого спинами и временем сиденья и захохотал, вздрагивая круглым, как футбольный мяч, животом.

С момента взятого в Столешниковом старта возбужденное оживление, смешочки и откровенный гогот в салоне «Победы» не прекращались ни на секунду.

Тем временем сидящий впереди Барон избавился наконец от своего горба, сооруженного из набитой товаром наволочки, засунутой под новенький финский пинджачишко с плеча ответственного партийного работника, и перебросил его на заднее сиденье.

– Держите, бродяги.

– Что там? – заинтригованно спросил «рулевой» Гога.

– Меховые воротники, столовое серебро, цапки-побрякушки и еще какой-то хлам.

– Вот это я понимаю! Питер – бока повытер! – восхитился Шаланда. – Ну чё я вам говорил? Барон – вор фартовый!

– А я и не сомневался, – с готовностью подтвердил Казанец. – Это все Гога.

– Ты это, Барон… в самом деле… Ежели я вчера лишнего брякнул… то не со зла, а просто…

– Хорош! Откусили и забыли!

– Тебя сразу на Ленинградский?

– Да, сделай такое одолжение, – кивнул Барон и обернулся к сидящей позади троице: – Я в дорогу рыжьё, ювелирку, шмотки брать не стану. Так что вы мне пока часть доли наличманом отслюнявьте, а остальные расчеты в следующий приезд произведем.

– Как скажешь, любезный! Ёршик! Кюпюры у тебя? Скока там набралось?

– Щас посчитаем.

Ёршик порылся в стоящей на коленях сумке, выудил из нее упакованный в газету «кирпич», развернул и профессионально зашелестел дензнаками.

Минуту спустя торжественно озвучил итоговое:

– Без семи червонцев две штуки на круг.

– И это не считая остального прибытку! – присвистнул Казанец. – Не фигово девки пляшут!

– Надеюсь, никто не будет возражать, если в качестве аванса я возьму половину?

– О чем речь, Барон! Ёршик, отстегни человеку его долю!

– Мой тебе совет, Шаланда: картину зашхерьте и временно про нее забудьте. А я пошукаю в Ленинграде, кому сбагрить. Здесь, в столице, лучше бы не светить.

– Как скажешь, Барон. Сегодня ты банкуешь. Тем более я вааще не представляю, кому и за какие тити-мити ее впарить можно. Скока, мыслишь, этот Айвазян стоить могёт?

– Не меньше трех.

– Мать моя женщина! – охнув, закатил глаза Казанец…

Минут через пять «Победа» лихо вырулила на круг площади Трех вокзалов и остановилась напротив центрального входа на Ленинградский. Пока Барон прощался с мужиками с задней парты, Гога услужливо метнулся к багажнику, достал чемоданчик гостя и вручил отбывающему питерцу со смущенно – уважительным:

– Еще раз, Барон! Извини, что я поначалу того… черта в тебе увидел…

– Много текста, Гога. Прощевай. Надеюсь, скоро увидимся.

– Легкой дороги, Барон!

Скинув пассажира, «Победа» снова вернулась на круг и покатила на северо-восток, в сторону родных Сокольников.

Дождавшись, когда ее силуэт скроется в общем потоке машин, Барон подхватил чемоданчик и направился к зданию вокзала. Однако не Ленинградского, как мыслилось подельникам, а Ярославского.

Здесь, отстояв небольшую очередь, он сунул голову в окошечко кассы и поинтересовался:

– Барышня! А когда уходит ближайший до Перми?

– Завтра утром. В 6:15.

– Хм… А до станции Галич?

– Минуточку… Через сорок минут отправляется пассажирский «Москва – Шарья». Он останавливается в Галиче. Время прибытия – 9:30. Билеты есть.

– А Галич, я правильно понимаю, это ведь пермское направление?

– Пермское.

– Тогда выпишите мне один до Галича.

– Вам купе или плацкарту?

– Знаете, я, буквально на днях, ездил в купейном. И как-то оно мне не глянулось. Потому – давайте плацкарту…

* * *

Вот она жизнь. Во всей своей черно-белой полосатости.

Еще вчера днем здесь, строго напротив, сидел импозантный ленинградский журналист, которого она потчевала изысканными деликатесами и поцелуями взасос. А теперь там же, за тем же кухонным столом, строчил протокол осмотра угрюмый сотрудник милиции. Большие водянистые глаза его таращились так, словно бы милиционера одолевал сон, и лишь досадное препятствие в образе и подобии рыдающей хозяйки ограбленной квартиры мешало ему предаться столь сладостному занятию.

Не снимая обуви, на кухню протопал инструктор-собаковод, ведя в поводу часто-часто дышащую служебную овчарку, с вывалившегося языка которой на паркет капали крупные слюни.

Мадам брезгливо поморщилась и инстинктивно поджала ноги.

– Ну что там, Сережа? – продолжая строчить, полюбопытствовал угрюмый.

– Муха след взяла без проблем. Но догуляли мы с ней лишь до выхода со двора. А дальше – глухо. Сами понимаете, сколько народу в Столешниковом толкётся.

– Это точно. А что Климов? Все еще вахтершу опрашивает?

– Ага. Боюсь, сегодня это дохлый номер, у бабки натуральная истерика.

– Но хоть что-то удалось из нее вытянуть?

– Похоже, грабителей было трое. Плюс этот, который лжетелефонист.

– Словесный портрет составить сможет? После истерики?

– Вряд ли. Эти ухари, когда спускались, специально лампочку в подъезде выкрутили.

– Толково. Ладно, Сережа, возвращайтесь с Мухой в отдел. И скажи там, внизу, Климову, чтобы поднимался.

– Хорошо. Да, со слов вахтерши, один из троих вроде как горбун.

– Кто?!

– Горбун.

– А она ничего не перепутала? Может, просто рюкзак за плечами?

– Уверяет, что не рюкзак, а именно горб.

– М-да. Хоть стой, хоть… ложись.

Друг животных и его питомица вышли в прихожую. А угрюмый милиционер, словно вспомнив наконец о существовании Мадам, прервал свою писанину и попросил:

– Алла Анатольевна, будьте любезны, продиктуйте координаты вашей домработницы. Меня интересуют адрес и телефон для связи.

– А зачем?

– Видите ли, – вздохнув, взялся раскладывать очевидное милиционер, – ваши входные замки не взломаны, а открыты ключами. Подобрать такие непросто. А вы сами сказали, что комплектов ключей существует три: у вас, у пребывающего в заграничной командировке мужа и у домработницы. Ваш на месте. Остается выяснить за остальные.

– А-ааа… Теперь понимаю.

– И еще одно: припомните, не могло случиться так, что ваш комплект на какое-то время оставался без присмотра в присутствии посторонних людей?

– Посторонних? Без присмотра?.. О, господи!

– Что такое? Вы что-то вспомнили?

– Нет-нет, просто я вдруг подумала…

– ЧТО? Что вы подумали?

Голос Мадам предательски дрогнул, а глаза в очередной раз увлажнились:

– Скажите, а… а мы можем с вами поговорить… ну так, чтобы… без… э-эээ… записывания?

– Поговорить мы можем. Но, если поведанная вами информация будет представлять интерес для следствия, нам все равно придется ее проверять, отрабатывать.

– Да-да, я понимаю. Но скажите, можно будет сделать так, чтобы об этом ничего не узнал…

– Не узнал кто?

– Мой муж, – в голосе Мадам послышались истерически нотки.

– Вот только не надо снова начинать плакать! Разумеется, мы со своей стороны сделаем все возможное. Чтобы – да. Хм… Вернее, чтобы нет.

И хотя клятвенные заверения угрюмого милиционера прозвучали не слишком убедительно, тем не менее Алла Анатольевна решилась:

– Хорошо, я расскажу… Дело в том, что в середине прошлой недели я ездила в Ленинград, на юбилей к подруге. И в ночь на понедельник возвращалась обратно. «Красной стрелой». В нашем купе ехал один… – Тут Мадам густо покраснела и стыдливо прикрыта рот ухоженной, накануне тщательно отманикюренной ручкой. – О, господи! Стыд-то какой!

– Ну-ну? Продолжайте, Алла Анатольевна. В вашем купе ехал один – КТО?

* * *

…И снова, как и двое суток назад, Барон смолил одну за другой в вагонном тамбуре. И густой табачный дым снова не мог перешибить с ходу узнаваемого «аромата путешествия», в коем смешивались десятки специфических оттенков – от угольного дыма до запаха жженой резины тормозных колодок.

И снова колеса грохотали на стыках, а за окном пролетали громоздящиеся друг на друга черные, плотные шеренги лесов.

Барон любил поезда, любил дорогу. Любил жизнь как движение. Ведь именно в поезде ты наиболее отчетливо ощущаешь движение времени, но при этом словно бы пребываешь в отстраненном, вневременном состоянии. Поезд, как часовой механизм, беспристрастно отщелкивает минуты-километры. Меняется окружающий пейзаж, меняется все вокруг, и неуловимо меняешься ты сам, оставаясь при этом неподвижен и как-то по-особенному расслабленно спокоен. Наверное, это и есть гармония. Та самая, что разлита в музыке. Барон любил и понимал музыку. И стук вагонных колес был для него музыкой…

А за окном нет-нет да и блеснет огнями полустанок. Секунда-другая – всё, промелькнувший перед глазами безымянный и безликий для тебя оазис жизни отныне – не более чем ушедшая натура. Или все-таки это ты для него – ушедший? Кто перед кем промелькнул? А вот шут его знает! Что называется, без стакана не разберешься…

В живописи, в кино профессиональный термин «уходящая натура» означает заурядное: то, что нужно снимать (рисовать, описывать… etc) как можно скорее. Дождь, который вот-вот закончится. Ясная погода, которая сейчас есть, а еще часок-другой – глядишь, и… Но солнышко, слава богу, дело наживное: нет сегодня – как-нибудь перетопчемся до завтра. Гораздо страшнее и печальнее, когда не фотографически красиво ныряющее в воду закатное солнце, а близкий, родной человек «ныряет» и не возвращается, перестает жить на земле. А если это целое поколение родных – по крови ли, по духу ли – людей? А если целая эпоха?..

Барон уезжал из Москвы, выражаясь газетным штампом, с чувством глубокого удовлетворения. И дело здесь было не только в удачно провернутом, с колес сочиненном обносе квартиры в Столешниковом. Хотя и сам с него неплохо приподнялся и, что немаловажно, помог старому товарищу Шаланде укрепить пошатнувшийся было воровской авторитет.

Комбинацию, что и говорить, они разыграли изящную. Разве что в глубине души Барон, как ни странно, невольно сочувствовал Мадам. При всей «упакованности» и шоколадном образе жизни, была Алла Анатольевна бабой не самой счастливой. А может, вовсе и не в ней проблема, а в самом Бароне? По крайней мере, попробовав, разнообразия ради, сыграть роль альфонса, по окончании спектакля он сделал вывод, что эта маска – не для него. Не то чтобы неблагородно – скорее, просто противно.

Главным же итогом его двухдневного, во многом спонтанного, наскока на столицу стало явление цели, отчетливо обозначившейся после непростого разговора с Гилем. Пускай локальной, пускай и не самой красивой, но, в кои-то веки, настоящей цели.

Какие вообще могут быть цели у вора-одиночки? Украсть и не попасться? Та самая, поговорочная «красивая жизнь»: бабы, кабаки, вино, карты, юга? Так ведь всё это в жизни Барона было, есть и, хочется надеяться, еще будет. Но обзывать их, по совокупности, пафосным словом «цель»? Помилуй бог! Это, скорее, нечто из области ботаники. Жизнь растений.

Но вот Самарин – совсем другое дело. Именно что с большой буквы Цель, она же – мишень. Поехать в Пермь, разыскать дядю Женю и отомстить (покарать) – отныне представлялось Барону тем немногим, что он мог сделать в память об Ольге. И очистки собственной совести ради.

В процессе разговора с Гилем Барону в определенный момент сделалось невыносимо стыдно за то, что тогда, зимой 1954-го, выйдя на свободу после двух подряд отсидок, он и не подумал броситься на поиски Ольги. Даже Кудрявцев, казалось бы человек совершенно посторонний, и тот предпринял какие-никакие попытки, а вот он, Юрка… Как бы ни было мучительно больно себе в этом признаваться, но с какого-то момента слово вора в его жизни сделалось важнее и принципиальнее, нежели некогда данное слово брата.

…А за окном снова, как и двое суток назад, пролетали всё те же громоздящиеся друг на друга черные, плотные шеренги лесов. С каждым проворотом колесной пары поезд на шажок приближал Барона к станции Галич.

Прекрасно понимая, какой кипеж поднялся этим вечером в московской уголовке, Барон не рискнул проводить ночь в Москве в ожидании прямого поезда до Перми.

Так в его мозгу само собой вспыхнуло слово «Галич». Станция, на которой в феврале 1942 года беззащитная маленькая Оленька Алексеева осталась один на один с неведомым ей, страшным и равнодушным к чужим страданиям взрослым миром.

И вот теперь Барону не терпелось увидеть эту станцию. Выгрузиться на ней, смешавшись с местными жителями, затеряться и в одиночестве побродить по улочкам маленького провинциального городка. Сутки, не больше. Просто так. Всяко не поисков следов Ольги ради. Какие уж теперь следы? Всё давно заросло быльём и лопухами.

Поездка в Галич представлялась Барону своего рода попыткой персонального покаяния. В конце концов, не в церковь же нести вору-рецидивисту свои грехи и душевные раны?

– Я скоро приеду! Слышишь? Жди меня! Я очень скоро приеду за тобой! О-БЯ-ЗА-ТЕЛЬ-НО ПРИ-Е-ДУ!!!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

До 1939 года поселок Орехово (бывш. Раасули) находился на финской территории в составе волости Рауту Выборгской губернии.

2

1 июня 1962 года в Советском Союзе по радио объявили о «временном» повышении цен на мясо, молоко и некоторые другие продукты.

3

Так в ту пору именовался Невский проспект. Прежнее историческое название восстановлено 13 января 1944 года.

4

Так в ту пору именовался Литейный проспект. Прежнее историческое название восстановлено 13 января 1944 года.

5

Собеседники цитируют фразы из популярной в ту пору песни «Если завтра война».

6

Вильгельм Юлиус Наполеон Гартевельд (1859–1927) – шведский композитор, дирижер, фольклорист. Более сорока лет прожил в России. Был известен как весьма виртуозный пианист, выступал с концертами по всей Российской империи. В 1918 году бежал из Советской России. Скончался на родине, в Стокгольме.

7

Грибанов Олег Михайлович, генерал-лейтенант. На момент описываемых событий – начальник Второго управления КГБ СССР.

8

В сферу кураторства 10-го отдела входили иностранцы, прибывающие в СССР по линии учреждений науки и культуры, на учебу в вузы. Сотрудники отдела также осуществляли агентурную разработку лиц, устанавливающих преступные связи с иностранцами и становящихся на путь антисоветской деятельности.

9

Семичастный Владимир Ефимович (1924–2001) – советский партийный и государственный деятель. В период 1961–1967 гг. – председатель Комитета государственной безопасности СССР.

10

Марков имеет в виду «афористичную» фразу Семичастного из его доклада на пленуме ЦК ВЛКСМ (октябрь 1958 г.): «…если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал».

11

Клюквенники – особая категория воров, специализирующаяся на кражах из церквей (от уголовного арго «клюква, крюка» – храм, церковь).

12

ОРУД – отдел по регулированию уличного движения.

13

Отсыл к городскому фольклору тех лет. Цит: «Какой самый высокий дом в Ленинграде? – Административное здание НКВД на Литейном. Из его окон Магадан видать».

14

Большой дом – неофициальное название дома № 4 по Литейному проспекту, построенного специально под нужды ОГПУ-НКВД на месте сожжённого в 1917 году Окружного суда. В наши дни здесь размещается Управление федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

15

РИИИ – Российский (с 1925 года – Государственный) институт истории искусств.

16

ДЛТ – Дом ленинградской торговли.

17

Строчки из песни «Орлёнок», написанной в 1936 году композитором Виктором Белым на стихи поэта Якова Шведова специально к спектаклю Театра Моссовета «Хлопчик». Всеобщее распространение и народную любовь песня получила в годы Великой Отечественной войны.

18

Барон цитирует Шекспира: сцена утреннего пробуждения Ромео и Джульетты.

19

Цитата из стихотворения Самуила Маршака «Мистер Твистер».

20

Цит. из романа И. Ильфа, Е. Петрова «Двенадцать стульев».

21

Здесь подразумевается ГРУ (Главное разведывательное управление). Однако в ту пору официально, по документам, никакого ГРУ не существовало, потому что слово «разведывательное» просто опускалось. В ходу был термин «Главное управление Генерального штаба».

22

Посол США в СССР (1957–1962 гг.).

23

Первого мая 1941 года во время военного парада и демонстрации трудящихся в Ленинграде выпал снег. Позднее это аномальное природное явление многие горожане сочтут грозным предвестником трагических событий. Равно как и пришедшуюся на начало июня массовую гибель стрижей: согласно народным приметам, это предвещало большое несчастье.

24

Здесь к вопросу о том, стала ли война неожиданностью для руководства СССР. На самом деле к ней, разумеется, готовились. Но вот оказались ли готовы – это уже совершенно иной вопрос.

25

Приговорили к расстрелу (жарг. уголовн.).

26

В данном случае Хромов «добросовестно заблуждается». Выражение про ружье встречается не в пьесе, а в частном письме Антона Павловича Чехова к литератору Александру Лазареву-Грузинскому И в оригинале звучит как: «Нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него».

27

В ту пору в обиходе так шутливо называли совмещенный санузел в малогабаритной квартире. Здесь от «гальюн + ванна».

28

Строчки из песни «Не тревожься», в ту пору широко известной в исполнении Владимира Трошина.

29

На самом деле подобного рода фантазии Анденко впоследствии воплотятся в жизнь. Материализовавшись в виде страшно секретной статьи № 9 сов. секретного приказа «два нуля восемь», регламентирующей порядок оказания материальной помощи спецаппарату (сиречь – осведомителям).

30

По тем временам обычные пассажирские поезда преодолевали расстояние между Ленинградом и Москвой за 11–12 часов.

31

Так называется крайний северо-восточный выступ полуострова Камчатка. Впервые он был изучен и описан офицерами русского крейсера «Африка», производившего в 1882 году гидрографические работы в Беринговом море, отсюда и название.

32

ГОН – гараж особого назначения. Был создан решением Совнаркома от 5 января 1921 года. На момент создания гаражом руководил Степан Казимирович Гиль. Менее года спустя на этом посту его сменил личный водитель Сталина Павел Удалов, который возглавлял ГОН вплоть до 1953 года.

33

Сиабандов Саманд Алиевич (1909–1999) – по национальности – езид. Уйдя на фронт в июне 1941-го, прошел всю войну. Победную весну встретил в звании подполковника, в должности заместителя командира 755-го стрелкового полка по политчасти 217-й Унечской стрелковой дивизии 48-й армии 1-го Белорусского фронта. Герой Советского Союза. На момент описываемых событий – заместитель министра, начальник управления кадров Министерства сельского хозяйства Армянской ССР.

34

В конце XIX века Сасун был центром армянского национально-освободительного движения. Турецкое правительство, пытаясь искоренить свободолюбивые устремления сасунских армян, спровоцировало армяно-курдские столкновения. В 1894 году регулярные турецкие войска, осадив Верхний Сасун, сумели сломить упорное и героическое сопротивление армян и учинили здесь чудовищную резню. До основания было разрушено и разорено полсотни армянских сел, число жертв, согласно разным источникам, составило от 10 до 16 тыс. человек.

35

Псевдоним Гиляровского Владимира Алексеевича (1855–1935), русского писателя и журналиста. Его именем в Москве названа бывшая улица 2-я Мещанская.

36

«Лишенный наследства». Девиз, нанесенный на щит Айвенго – литературного героя Вальтера Скотта.

37

Суки – бывшие «законники», преступившие воровские этические нормы (например, участием в боевых действиях) и признавшие это; красные шапочки – отколовшиеся от воровских мастей авторитетные уголовные одиночки; ломом опоясанные – актив лагеря, противостоящий порядкам «законников» (лом – официально разрешенное лагерной администрацией оружие).

38

Бытующее в те годы шутливое именование учащегося фабзавуча (фабрично-заводской школы).

39

По данным МГБ и ГРУ, шведский самолет мог заниматься ведением радиоэлектронной и воздушной разведки в интересах американцев. И лишь в начале 2000-х годов эта версия получила официальное подтверждение и признание.

40

В мае 1964 года Грибанов был снят с должности и получил строгий выговор по партийной линии. Два года спустя, в 1966-м, вместе с соавтором Владимиром Востоковым Грибанов, под псевдонимом Олег Шмелёв, опубликовал повесть «Ошибка резидента», которая ляжет в основу сценария одноименного художественного фильма с Георгием Жженовым в главной роли. Впоследствии, как в соавторстве, так и в одиночку, Грибановым будет написан еще целый ряд приключенческих и детективных романов. При этом идентификация личности Олега Шмелёва произойдет только в 1990-е годы.

41

На тот момент райцентр Боровичи входил в состав Ленинградской области. С июня 1944 года Боровичский район вошел в состав новообразованной Новгородской области.

42

В годы войны кирпично-пемзовый завод № 1 выполнял функцию городского крематория. По разным источникам, в блокадные дни здесь были сожжены останки нескольких сотен тысяч ленинградцев (называются цифры от 100 тыс. до 600 тыс.).

43

Цитата из фильма «Когда деревья были большими», премьера которого состоялась 26 марта 1962 года.

44

В период с 1940 по 1957 г. Пермь носила название Молотов.

45

Рондоль – сплав меди с бериллием, по цвету и блеску напоминающий золото. В уголовном мире используется для изготовления ювелирных подделок. Отсюда жаргонное название – «цыганское золото».

46

Олений Вал – улица в Сокольниках. В культовом т/ф «Место встречи изменить нельзя» шофер Копытин досадливо сетует Жеглову: «В Сокольники, гад, рвет. Там есть где спрятаться». В начале 1960-х те жилмассивы Сокольников, где еще сохранялась старорежимная двух-трехэтажная застройка, продолжали пользоваться столь же сомнительной репутацией.

47

Так до 1948 года именовался г. Зеленогорск (финское название), расположенный на 50-м км ж/д ветки Санкт-Петербург – Выборг.

48

Вскоре после этого похода лодке было присвоено имя «Ленинский комсомол».

49

Речь идет о Чечулине Дмитрии Николаевиче (1901–1981), советском архитекторе, в период 1945–1949 гг. – главном архитекторе Москвы, лауреате трех Сталинских премий.

Content

Андрей Константинов
Юность Барона. Потери

Авторское предисловие

Книга первая Потери

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Примечания