Кэтрин Мэнсфилд

Рассказы

100-летию со дня рождения посвящается

Рецензент доктор филологических наук

Д. Урнов

Вступительная статья, комментарии и переводы

Л. Володарской

Художник

Ю. Сковородников

© Состав, вступительная статья, комментарии, переводы

Издательство «Книга», 1989

Кэтрин Мэнсфилд и ее рассказы

«Я мчусь, грозу в груди тая…» Эта фраза из стихотворения Кэтрин Мэнсфилд «Весенний ветер в Лондоне» — самый точный, на наш взгляд, эпиграф и к жизни, и к творчеству писательницы. Она любила людей и верила в литературу, в ее способность разбередить душу человека, перевернуть привычные представления о жизни — и тогда, может быть… Однако не будем домысливать за автора, сказавшего свое слово, и сказавшего его так, что и через много десятков лет нам есть о чем задуматься, читая и перечитывая рассказы писательницы.

Кэтрин Мэнсфилд родилась в Новой Зеландии. Здесь же прошли ее детские годы. Еще два-три десятилетия назад критика оставалась равнодушной к этому факту как не имеющему значения для творчества писательницы. Исследования последних десятилетий доказали обратное. И дело здесь не только во многих событиях и персонажах из новозеландской жизни Мэнсфилд, которые воссозданы и в ранних, и в последних рассказах. Гораздо важнее другое. Новозеландская действительность впервые столкнула Мэнсфилд с понятиями духовности и бездуховности, таким образом оказав решающее влияние на мировоззрение Мэнсфилд. Для того чтобы понять это, нужно хорошо представлять себе, что сегодняшняя Новая Зеландия совсем не похожа на ту, которая на стыке XIX и XX столетий была едва ли не самой дальней колонией Великобритании, иначе говоря, глухой провинцией.

Много веков назад далекие южные острова дали приют первым переселенцам — маори, которые назвали свою новую родину Аотеароа — страна длинного белого облака. Откуда они приплыли и что заставило их покинуть обжитые земли, неизвестно. Однако известно, что они были искусными мореходами и не менее искусными воинами и поэтами. Потом Аотеароа была открыта европейцами. Сначала, в XVII веке, голландцами, давшими ей новое имя — Новая Зеландия — в честь голландской провинции, восставшей против испанского владычества в XVI веке. Но голландцы не осмелились покинуть корабль и сойти на землю. Это сделал капитан Кук, в 1769 году водрузивший здесь флаг Британской империи. Пользуясь разобщенностью маорийских племен, британцы разыграли в 1840 году фарс добровольного присоединения Новой Зеландии. Этот год стал началом новой эры в жизни Аотеароа.

С Британских островов сюда хлынул поток обездоленных граждан метрополии, мечтавших вырваться из нищеты, не боявшихся никакой работы, но и не склонных считаться с правами аборигенов. Выказав по отношению к маори, возможно, еще большую жестокость, чем та, от которой они сами бежали «на край земли», британцы вызвали взрыв ненависти к себе, который объединил разрозненные и даже враждовавшие племена в справедливой войне против колонизаторов (1843–1872). В результате так называемых маорийских войн Новая Зеландия стала единственной в то время колонией Британии, где местное население получило равные права с европейцами. Разумеется, эти права в основном остались на бумаге; маори воевали, а британцы (главным образом, ирландцы и шотландцы), отступая и вновь наступая, терпя поражения и побеждая, все глубже вгрызались в чужую землю.

До глухой провинции не доходили отзвуки напряженной политической и духовной жизни Европы. Она работала не покладая рук и добывая деньги. В конце XIX столетия новозеландцы европейского происхождения обрели более или менее сытое существование. Голодное прошлое осталось где-то в другой жизни, о нем не хотелось вспоминать. Гордясь своими достижениями, потомки переселенцев в конце концов ощутили и гордость за свою новую родину. Национальное самосознание, впервые возникшее на рубеже веков, стало новой, более высокой степенью объединения людей.

Однако и в этом «земном раю» далеко не все богатели. Здесь тоже были бедные и богатые, слуги и господа, разве лишь расслоение еще не достигло такой глубины, как в развитых европейских странах.

До двадцатых годов нашего столетия Новая Зеландия «делала деньги», мало заботясь о духовной жизни своих граждан. Отдельные сборники стихотворений или романы апологетичны по сути и более или менее подражательны по форме. Литературы, в общем-то, не было. Были немногочисленные поэты и писатели, в разные годы по-разному воспринимавшие свое присутствие на островах — удивленно, отстраненно, радостно, восхищенно и т. д. Только великое потрясение, вызванное экономическим кризисом 1920— 1930-х годов, который обрушился на все капиталистические страны, не исключая и Новую Зеландию, заставил их по-другому взглянуть на себя и окружающую жизнь и окончательно избавиться от всяких вольных или невольных претензий на экзотику. Именно в эти годы родилась национальная литература Новой Зеландии, которая наследовала все самое значительное, что было создано примерно за восемьдесят лет пребывания «европейцев» на островах, богатых фольклорной традицией. Несомненно, одним из наиболее ценных обретений стало творчество Кэтрин Мэнсфилд, чье главенствующее влияние неоспоримо и подтверждено не только учреждением премии ее имени, но и всем последующим развитием новозеландской прозы. Кэтрин Мэнсфилд росла в то время, когда понятия «новозеландская литература» еще не существовало и только человек, наделенный смелым воображением, мог предвидеть ее появление в стране, где не было ни одного литературного журнала, где в немногих выходящих в свет произведениях воспевались, как правило, экзотические красоты местной природы, благородные белые рыцари, прелестные маорийские принцессы и сторицей вознаграждаемое трудолюбие фермеров. Конечно, среди них были книги, написанные искренним и талантливым пером. Но если всего книг печаталось ничтожно мало, то такие и вовсе можно было по пальцам пересчитать…

Девочка, от рождения наделенная незаурядной восприимчивостью, вглядывалась в совсем не простую жизнь и видела, как объединяют людей житейские трудности и разъединяет благополучие. Она видела не понимающих друг друга мужей и жен, детей и родителей, может быть, еще не осознавая этого, хотела знать, почему люди незаурядные, как правило, обречены на одиночество. Многие детские «почему» Мэнсфилд, возникшие в соприкосновении с новозеландской действительностью, а потом появившиеся в ее рассказах, долгое время рассматривались в критике как результат влияния английской или русской литературы единственно потому, что Кэтрин Мэнсфилд была первой новозеландской писательницей, осмыслившей и воплотившей в своем творчестве проблемы глубоко национальные, однако близкие и другим народам. Конфликт материального и духовного, столь очевидный в новозеландском обществе 1890—1920-х годов, возможно, даже главенствующий для этого времени, определил и направление психологических, эстетических, социальных поисков Кэтрин Мэнсфилд.

В 1906 году Мэнсфилд, закончив учебу, возвращается из Англии в Новую Зеландию, где живет в Веллингтоне и с неослабевающим энтузиазмом работает над рассказами. Два или три из них ей даже удается напечатать в австралийской прессе. Она упорно ищет способ для выражения своего миропонимания. Юная англоновозеландка ведет дневник и, сохранив эту привычку на всю жизнь, даст будущим исследователям богатейший материал для изучения истоков своего творчества. С самого начала, с самых первых записей, имеющих не только биографическое значение, Кэтрин Мэнсфилд, в сущности, указывает на две интересующие ее области — общество и психологию, или, скорее, социальную психологию. Богатство и бедность, добро и зло, отчуждение людей, память и забвение, война и мир — эти проблемы проникают в творчество Мэнсфилд, отражая в нем не только «вечные вопросы» творческой личности, но и реальную атмосферу жизни классового общества определенной эпохи.

В английской прозе начала века (и непосредственно английской, и колониальной) царил роман. Однако Мэнсфилд отдает предпочтение рассказу, причем не просто рассказу, который в английской литературе мог быть достаточно длинен (рассказ, новелла, повесть), а именно короткому рассказу. По всей видимости, это произошло не без влияния А. П. Чехова, произведения которого были ей близки и дороги. Вероятно, не без помощи Чехова она открыла для себя выход из маленького, замкнутого мира одного человека в огромный мир, где было много несправедливости, и ей стало нужно, чтоб он очистился, чтоб из него исчезло все, делающее несчастливым каждого человека.

Самый первый, как принято считать, зрелый рассказ «Усталость Розабел» хоть и имеет, на наш взгляд, достаточно много общего со «счастливыми» рассказами О’Генри, в целом Мэнсфилд решен по-своему. О’Генри, как правило, использует случай, чтобы выявить главное в характере человека, и в лучших его рассказах случай является выражением жизненной закономерности, определяемой натурой человека. Но, по справедливому замечанию А. А. Аникста, закономерность индивидуального далеко не всегда совпадала у О’Генри с закономерностью социальной. Эпизод в магазине и сон Розабел написаны в духе О’Генри, и остается еще совсем немного, чтобы получился чуть грустный, чуть ироничный и явно утешительный рассказ. Но тут-то и проявляется влияние «жестокого материалиста» Чехова. Нет ни сказочного принца, ни случайно найденного кошелька. Есть сегодня, похожее на вчера, и завтра — на сегодня, и неизвестно, надолго ли хватит у Розабел сил, сумеет ли она сохранить надежду — единственное богатство, пока еще не отнятое у нее жестоким миром. «Ночь прошла, — заканчивает рассказ Мэнсфилд. — Холодные пальцы рассвета сомкнулись на ее непокрытой руке, серый день проник в унылую комнату. Розабел поежилась, не то всхлипнула, не то вздохнула и села. И оттого, что в наследство ей достался тот трагический оптимизм, который слишком часто оказывается единственным достоянием юности, еще не совсем проснувшись, она улыбнулась чуть дрогнувшими губами».

Развивая жанр рассказа, Мэнсфилд аккумулировала опыт своих зарубежных предшественников и современников, но постоянно примеривала его к своей индивидуальности, поэтому ее творчество — отдельная яркая страница в прозе XX века.

В 1908 году, на двадцатом году жизни, Кэтрин Мэнсфилд записывает в дневнике: «Я должна быть писательницей». Все сомнения отброшены, все силы сконцентрированы на одной-единственной цели. Мэнсфилд рвется в Англию, которая из застывшей в своей бездуховности Новой Зеландии кажется ей раем, где царствует дух, где она окажется в кругу избранных. Итак, в 1908 году Мэнсфилд покидает Новую Зеландию навсегда и без сожалений, которые тем не менее еще придут к ней, еще заставят ее написать в дневнике: «Чем дольше я живу на свете, тем сильнее ощущаю в себе Новую Зеландию. Я благодарю бога за то, что родилась именно там. Юная страна — самое прекрасное наследство, хотя требуется время, чтобы это понять. Новая Зеландия у меня в крови».

Итак, Кэтрин Мэнсфилд приехала в Англию с твердым намерением сказать свое слово в большой литературе. Однако издательства не торопились открывать перед ней двери. Она берется за рецензии, но этого заработка едва хватает на еду и жилье. Юная завоевательница литературного Олимпа не впадает в отчаяние. Она пишет — пишет много, у нее появляются единомышленники: писатели психологического направления, стремящиеся проникнуть в глубины человеческого сознания и даже подсознания.

1911 год стал в некотором роде переломным в жизни Кэтрин Мэнсфилд. В этом году открывается журнал «Ритм», вокруг которого объединились будущий муж писательницы критик Дж. Мерри, писатель Д. Г. Лоуренс, поэт Р. Брук и другие. Мэнсфилд сближается с так называемой Блумсберийской группой литераторов, в которой тон задает очень известная в дальнейшем писательница психологического направления, экспериментировавшая с формой потока сознания, — Вирджиния Вулф (1882–1941).

Несмотря на первоначальную видимую общность многих молодых литераторов, пройдет немного времени — и их пути разойдутся, что, впрочем, вполне естественно, ибо психологизм Лоуренса отличается от психологизма Вулф, а психологизм Вулф — от психологизма Мэнсфилд. Лоуренс исходит в основном из природы самого человека; для Вулф важен в первую очередь духовный стереотип, и социально-психологический анализ занимает ее в меньшей степени; Мэнсфилд же исследует сознание персонажа как закономерное совмещение различных, но согласующихся друг с другом побуждений, ибо в немалой степени они зависят от социального фактора.

В том же 1911 году выходит в свет первый сборник рассказов Кэтрин Мэнсфилд— «В немецком пансионе», утверждающий ее в качестве профессионального писателя. Однако следующая книга будет напечатана лишь в 1918 году. Семь долгих лет (правда, время от времени рассказы Мэнсфилд появлялись в периодической печати) вместили в себя не только горечь вынужденного молчания, но и радость любви, и труд до изнеможения, и постижение тайн мастерства… и войну, и смерть в бою любимого брата, и начало страшной болезни— туберкулеза легких. Пройдет еще всего четыре года — и Кэтрин Мэнсфилд напишет свой последний рассказ.

Кэтрин Мэнсфилд жила в эпоху беспощадной борьбы реалистического и психологического направлений в английской прозе. Подсознание, инстинкты исследовались самым тщательным образом и становились достоянием художественной литературы. Время потеряло определенность и неотвратимость своего движения, ибо в человеческом восприятии настоящее переплеталось с прошлым и врывалось в будущее. Однако прошли годы и десятилетия, и стало ясно, что даже самый отвлеченный от реальной действительности художник в своих творениях не в силах был разорвать связывающие его с обществом узы привычек, воспитания, восприятия. Даже Вирджиния Вулф, произведения которой представляют собой поток тончайших психологических нюансов, с непреднамеренной и потому еще более удивительной точностью констатирует, что в основе мимолетного ощущения буржуа лежит социальная манера восприятия. Более того, Вулф, подобно своему гениальному французскому предшественнику Марселю Прусту, также говорит о социальной символике мельчайших движений, гримас или интонаций. «В психологизме Пруста, — пишет В. Днепров, — мысль вплотную придвинута к ощущению». И дальше: «Психология созерцания — чувствующего и мыслящего — оттесняет назад психологию действии, поступков, идей»[1]. Не без оговорок, но прозу В. Вулф, которая написала, помимо всемирно известных романов, несколько блистательных рассказов, тоже можно определить как созерцательную. Говоря словами В. Днепрова, «воссоздание каждого впечатления — тема с разработкой, нередко — целый мотив романа». Впечатление, переживание, воспоминание, предчувствие нужны Вулф для художественного исследования внутреннего мира человека, старающегося спрятаться от тревог и волнений внешнего мира, уйти в непроницаемую скорлупу мимолетных впечатлений, не диссонирующих с долговечными, незыблемыми социальными устоями. Гармония ощущений и реальности, внутреннего и внешнего миров — недостижимый идеал Вирджинии Вулф. Однако, как ни велик был профессиональный авторитет Вулф для Кэтрин Мэнсфилд, она выбирает для себя другой путь. И ей удалось создать свой, неповторимый мир.

Девяносто три рассказа — главное наследие Кэтрин Мэнсфилд. К ним можно прибавить сборник стихотворений, рецензии, дневники, в которых сконцентрированы не только литературные взгляды Мэнсфилд, но и множество интересных подробностей и событий ее жизни. В 1920—1950-х годах Мэнсфилд была для советской Публики одной из самых читаемых писательниц Запада. А в конце 3980-х годов ее творчество у нас в стране— это хорошо известное неизвестное, много раз печатавшееся на русском языке, но сегодня почти недоступное, изучавшееся в школе и институтах на английском языке, но довольно прочно забытое.

Психологическая проза Кэтрин Мэнсфилд давно занимает достойное место в литературе XX века. Время оказалось над ней не властно, и ни одна ее строчка не застыла в бесстрастном покое, потому что ни одна не была написана спокойной, бестрепетной рукой.

Психологической прозе первой трети XX столетия принципиально чужд откровенный дидактизм, однако так или иначе она выносит нравственный приговор обществу, которое через человека подвергает тщательному анализу. Вывод, как правило, однозначен: буржуазное общество — это институт, построенный на непременном отношении высших и низших, отчего в нем процветают лицемерие, эгоизм, равнодушие. Кэтрин Мэнсфилд, воспитанная в довольно жестких условиях общества — условиях скорее эпохи первоначального накопления, нежели развитого капитализма, — сумела и в завуалированных высокой духовностью, благородными чувствами отношениях разглядеть золотые ниточки, принуждающие «окультуренного» буржуа-марионетку действовать, мыслить, даже чувствовать лишь в заданном направлении. Если Пруст считал, что гостиная — это целая социальная вселенная, то Мэнсфилд утверждает то же самое в отношении любого дешевого кафе или гостиничного номера, уличного перекрестка или бедной комнатки продавщицы. Понятие «классовое», хотя Мэнсфилд почти не пользуется им, обретает в ее рассказах реальный социальный смысл, пусть далеко не всегда отношения высших и низких становятся в них предметом непосредственного исследования. Анализ ощущений персонажа, как правило, подчинен у Мэнсфилд анализу отношений людей и их поступков, то есть социально-нравственному анализу. И в этом Мэнсфилд, несомненно, ближе к русской школе психологической прозы, нежели к европейской. Мэнсфилд считала, что сознание не может быть произвольным совмещением различных побуждений, ибо в таком случае вполне вероятно совмещение несовместимых побуждений. Ни одно впечатление, даже снабженное ворохом ассоциаций и вариаций, не имеет у Мэнсфилд самостоятельного значения. Оно ложится на отведенное ему место в мозаике других впечатлений, которые все «работают» на заданную автором цель.

Важное значение для творчества Мэнсфилд обрела тема «роли», «маски», скрывающей эгоистическую сущность буржуа. Благовоспитанные дамы и кавалеры тщательно организуют свое поведение, даже мышление, в соответствии с той ситуацией, в которой они оказываются, будь то добродушный старичок в рассказе «Юная гувернантка», или благородная дама из «Чашки чаю», или не скрывающий своего актерства парижанин из «Je ne parle pas Français». Трудно поверить, что Мэнсфилд не знала величайший литературный пример самомоделирования личности — образ Николая I в «Хаджи Мурате» Л. Н. Толстого. Правда, Мэнсфилд, при всем разнообразии описываемых ею персонажей, никогда не ставила перед собой задачу изобразить личность исключительную в силу ее духовной или социальной значимости. Ее мир населен в основном людьми, которых она хорошо знала еще с новозеландских времен; заурядный мир более или менее обеспеченных буржуа, обыденность жизни которых подразумевает бесконечность творимого ими зла. Зло вообще неизбежно в обществе высших и низших, но если высшие еще к тому же начинают «играть роль», то причиняемое ими зло неизмеримо увеличивается.

Задумывалась ли Мэнсфилд над вопросами, которые властвуют над писателем-реалистом? Почему люди не могут жить иначе? Почему нельзя изменить несправедливые отношения между людьми? В рассказах Мэнсфилд общественные взаимоотношения как бы заданы изначально. Социальные законы жестоки и неумолимы. Чтобы приспособиться к ним, нужно с младенчества вытравливать из человеческой души все искреннее, яркое, своеобразное, может быть, талантливое, как это делают — постоянно, день за днем, не упуская ничего из поля зрения, — родители из рассказа «Новые платья». Нет, нет, это вовсе не значит, что они злые люди или не любят свою дочь, но… такова жизнь. Отсюда та безнадежность, которая появляется во многих рассказах Мэнсфилд. Но она исчезает, стоит только кому-нибудь из персонажей Мэнсфилд подумать: «А вдруг?..» Кажется, повезло юной гувернантке из одноименного рассказа и бедной девушке из рассказа «Машка чаю». И они было поверили в свою удачу, а поверив, посягнули на всесильный закон отношений высших и низших. Жалкие «игрушки» сильных мира сего, они дорого заплатили за мгновение надежды. Помните, как у Чехова: «В человеке все должно быть прекрасно…» Оказывается, нет, не обязательно, даже наоборот. Искренность, красота, не защищенные определенным положением в общественной иерархии, оборачиваются лишним страданием маленького человека. Да и у Чехова «все прекрасно»— это идеал, о котором можно только мечтать, тогда как на земле нет ничего могущественнее денег, которые соединяют и разъединяют судьбы, убивают — и возрождают людей к жизни… Но деньги — это злая сила, и она губит покорное ей общество, разобщая людей. Так возникает еще одна тема, одна из важнейших в творчестве Мэнсфилд и, кстати, одна из самых «больных» в современной западной литературе.

И взаимное непонимание молодоженов в рассказе «Медовый месяц», и непреодолимое отчуждение между обитателями лачуг и благотворителями в рассказе «Пикник» для Мэнсфилд имеют одну причину — несправедливое устройство общества, в котором они живут. Для нее очевидна социальная основа разделения людей. Но хотя все в ней восстает против уже сложившихся норм бытия, она ничего не берется изменить, разве лишь позволяет себе показать человеку, что он собой представляет. Психологическая проза, обогащенная формой внутреннего монолога, дает возможность как бы обойтись без посредничества автора. Неназойливо, терпеливо складывая из всевозможных деталей нужный ей рисунок, Мэнсфилд ввергает своего персонажа в душевный кризис, в результате которого раскрывается святая святых его души. Великолепен внутренний диалог юных супругов («Медовый месяц»), внешне являющих собой едва ли не образец единомыслия. Тягостное впечатление производит образ преуспевающего бизнесмена («Муха»), Он похож на сверкающий всеми цветами радуги мыльный пузырь. Гибель сына-солдата, одной из многих жертв первой мировой войны, стала гибелью отца, ибо опустошила его душу. Этот рассказ читать особенно мучительно, потому что Мэнсфилд вложила в него не только свою ненависть к войне, но и презрение к тем, кто забыл о братьях, отцах, сыновьях, бессмысленно павших в кровавой бойне.

Однако неверно было бы изображать Мэнсфилд мизантропом, разуверившимся во всем и во всех. Она верит. Верит истово и бескомпромиссно в Любовь и Искусство— некое единое божество, способное пробудить людей от духовной спячки и освободить их от жалких пут буржуазного эгоизма. И она создает свой гимн Любви — рассказ «Je nе parle pas Français». Мышка — Муза и Любовь. К ней не пристает грязь улицы, и ее не унижает нищета гостиничного номера. «Всамделишность» ее мыслей, чувств, всего ее существа не позволяет другим прятаться в привычные и удобные во всех отношениях «роли». Один из самых известных писателей сегодняшней Англии Джон Фаулз, наверное, был первым, кто понял значение этого образа, обратил внимание на скромную Мышку и, придав ей современный облик, сделал едва ли не центральным образом повести «Башня из черного дерева».[2]

Короткая жизнь выпала на долю замечательной писательницы XX века Кэтрин Мэнсфилд (Кэтлин Бичем) — всего тридцать четыре года, из которых пятнадцать были до конца отданы творчеству и любви, одинаково возносивших ее к счастью и ввергавших в отчаяние. Едва ли не с малолетства, живя на пределе физических и духовных сил, Кэтрин Мэнсфилд создавала свое бытие и свои произведения по одним и тем же законам, ибо каждым своим душевным порывом, каждой строкой своих рассказов она была устремлена к недостижимому идеалу.

Вопрос, почему люди не могут понять друг друга, привел писательницу, с одной стороны, к скрупулезному изучению внутренней, индивидуальной жизни человека, с другой — к изучению его внешней, социально обусловленной жизни и, главное, их взаимосвязи и взаимозависимости. Отчуждение людей, казалось бы, близких и любящих друг друга, воспринимается Мэнсфилд как самая страшная трагедия современного мира, в котором правит буржуазный эгоизм со своими верными приспешниками — завистью и безжалостностью. Искренность, доброта, мечтательность, любовь — все это не нужно и даже обременительно в мире материальных ценностей. Гуманизм творчества Кэтрин Мэнсфилд — в утверждении извечности и неодолимости добра, которое рано или поздно должно взять верх над злом. Мэнсфилд мечтала о том, что наступит час и человек прозреет, а прозрев, ужаснется и отринет все плохое, ибо его врачевателем будет любовь.

Л. Володарская

Комментарии

Усталость Розабел

Перевод Н. Рахмановой

На углу Оксфордской площади Розабел купила букетик фиалок. Собственно, поэтому у нее и был такой скудный ужин: ведь не скажешь, что пшеничной лепешки, яйца и чашки какао у Лайонса достаточно после целого дня утомительной работы в магазине дамских шляп. Стоя на подножке омнибуса, придерживая юбку одной рукой, а другой цепляясь за поручень, Розабел думала, что охотно отдала бы все на свете за хороший обед — жареную утку с зеленым горошком, паштет из каштанов и пудинг с коньяком — плотный, горячий, сытный обед. Она села рядом с девушкой, приблизительно своей ровесницей, которая читала «Анну Ломбард»[3] — дешевое издание в бумажной обложке. Страницы книги были закапаны дождем.

Розабел посмотрела в окно: улица была подернута туманной пеленой, но свет фонарей, падая на стекла, зажигал на их тусклой поверхности серебристо-молочные блики, и казалось, что за этими стеклами скрываются не ювелирные лавки, а залы волшебного дворца. Ноги у Розабел совершенно промокли; она знала, что подолы ее верхней и нижней юбок забрызганы черной жирной грязью. В омнибусе стоял тошнотворный запах распаренных человеческих тел — он словно сочился из пассажиров. Все сидели неподвижно, уставившись куда-то в пространство, на всех лицах застыло одинаковое выражение. Сколько раз она уже читала эти рекламы: «Мыльный порошок Саполио экономит время и труд», «Томатный сок Гейнца» и бессмысленный, раздражающий диалог между врачом и судьей о высоких достоинствах Жаропонижающего Средства Лэмпло! Она бросила взгляд на книгу, которую с увлечением читала девушка, шевеля при этом губами так, что Розабел стало противно, и слюня большой и указательный пальцы всякий раз, когда ей нужно было перевернуть страницу. Насколько Розабел могла понять, речь шла о жаркой, сладострастной ночи, звуках музыки и девушке с прекрасными белыми плечами. О боже! — Розабел внезапно подняла руку и расстегнула две верхние пуговицы пальто: она задыхалась. Полузакрыв глаза, она смотрела на сидящих напротив людей, и ей казалось, что их лица расплываются в одну бессмысленно глазеющую физиономию.

Вот и ее остановка. Поднимаясь с места, она пошатнулась и задела соседку. «Простите», — сказала Розабел, но девушка даже не подняла глаз. Она читала и чему-то улыбалась.

Уэстборн Гроув выглядела так, как, по представлению Розабел, должны были выглядеть улицы ночной Венеции: она была таинственной, темной, экипажи казались гондолами, скользящими взад и вперед, а расплывчатые мертвенно-бледные отсветы фонарей, которые, словно языки пламени, лизали мокрую улицу, — волшебными рыбками, резвящимися в Большом канале.

Она была очень рада, когда добралась наконец до Ричмонд Роуд, но всю дорогу от угла улицы до дома номер двадцать шесть она думала о предстоящем подъеме по лестнице на пятый этаж. Ох, уж эти пять этажей! Просто преступление заставлять людей жить так высоко. В каждом доме должен быть лифт, простой и дешевый, или же эскалатор, как в Эрлскорт,[4] — но лестницы! Стоя в вестибюле и глядя на первые ступеньки и лестничную площадку, украшенную чучелом альбатроса, которое мерцало, точно привидение, при свете маленького газового рожка, она чуть не заплакала. Ничего не поделаешь, придется брать приступом эти этажи: как будто взбираешься на велосипеде по крутому склону, только здесь не предвидится приятного спуска с другой стороны…

Наконец-то ее комната! Она закрыла дверь, зажгла газ, сбросила шляпку, пальто, юбку и блузку, сняла с крючка за дверью старый фланелевый халатик, надела его, затем расшнуровала ботинки: оказалось, чулки не так уж промокли, можно их не менять. Она подошла к умывальнику — кувшин сегодня опять не наполнили. Воды было только- только чтобы намочить губку. В тазу растрескалась эмаль, — вот уже второй раз Розабел обдирает себе подбородок.

Ровно семь часов. Если поднять штору и потушить газ, будет гораздо уютней. Розабел не хотелось читать. Она опустилась на колени перед окном и положила руки на подоконник; всего лишь тоненькое стекло отделяет ее от огромного залитого дождем мира!

Она начала вспоминать все, что случилось за день. Разве можно забыть ту ужасную женщину в сером макинтоше, которая требовала автомобильную шапочку с отделкой, «что-нибудь такое красное с чем-нибудь розовым по бокам», или девушку, которая перемерила все шляпки в магазине, а потом сказала, что зайдет завтра и окончательно решит? Розабел не удержалась от улыбки— уж очень это было шито белыми нитками…

Но была еще одна покупательница: девушка с красивыми огненными волосами, белой кожей и глазами цвета той зеленой с золотистым отливом ленты, которую они получили на прошлой неделе из Парижа. Розабел видела, как остановился у входа ее автомобиль. С ней вошел мужчина, — совсем еще молодой человек, и как превосходно одет!

— Какая шляпа мне нужна, Гарри? — спросила девушка, когда Розабел вынула булавки из ее шляпки, развязала вуаль и подала ей ручное зеркало.

Вам нужна черная шляпа, — ответил он, — черная шляпа с пером, и чтобы оно шло вокруг всей тульи, а потом вокруг шеи и завязывалось бантом под подбородком, и чтобы концы его свисали до пояса, — перо должно быть порядочных размеров.

Девушка посмотрела на Розабел смеющимися глазами:

— Найдется у вас что-нибудь в этом роде?

Им было ужасно трудно угодить. Гарри требовал невозможного, и Розабел почти отчаялась. И тут она вспомнила о большой коробке наверху: ее еще не распаковывали.

Одну минуточку, мадам, — сказала она, — кажется, я смогу показать вам то, что вы хотите.

Задыхаясь, она взбежала наверх, разрезала веревки, сорвала папиросную бумагу — и что же? — там оказалась именно такая шляпа: большая, мягкая, с огромным изогнутым пером и черной бархатной розой — ничего лишнего. Они были в восторге. Девушка примерила ее, а потом протянула Розабел.

— Мне хочется посмотреть ее на вас, — сказала она очень серьезно и даже слегка нахмурилась.

Розабел подошла к зеркалу, надела шляпу на свои каштановые волосы и затем обернулась к ним.

— О Гарри, какая восхитительная шляпа! Я непременно возьму ее! — Девушка снова улыбнулась Розабел — Она вам необыкновенно идет.

Внезапно непонятный гнев охватил Розабел. Ей захотелось швырнуть эту очаровательную, изящную вещь в лицо девушке. Она вспыхнула и наклонилась над шляпой.

— Шляпа прелестно отделана внутри, мадам, — сказала она.

Девушка выпорхнула на улицу и села в автомобиль, оставив Гарри расплачиваться и нести картонку.

Розабел слышала, как она сказала: «Я поеду прямо домой и надену ее, а затем мы отправимся завтракать».

Молодой человек стоял, склонившись к Розабел, пока она писала чек, потом положил ей в руку деньги.

— Когда-нибудь позировали? — спросил он.

— Нет, — коротко ответила она, почувствовав быструю перемену в его тоне — едва заметный оттенок дерзости и фамильярности.

— Напрасно, — сказал Гарри. — у вас чертовски миленькая фигурка.

Розабел не обратила ни малейшего внимания на его слова. Как он был красив!

Весь день она думала только о нем. Его лицо неотступно стояло перед ее глазами, она видела тонкие прямые брови, чуть волнистые зачесанные назад волосы, насмешливый, высокомерный рот. Она опять представила себе его тонкие руки, прикасающиеся к ее руке… Розабел быстрым движением откинула с лица волосы — лоб у нее был горячий. Если бы эти тонкие руки задержались на мгновение… Счастливица эта девушка!

Предположим, они поменялись местами. Розабел едет с ним домой. Разумеется, они влюблены друг в друга, еще не помолвлены, но очень близки к этому. Она говорит: «Я вернусь через минуту». Он ждет ее в машине, а служанка несет вслед за ней картонку со шляпой. Розабел поднимается к себе в большую бело-розовую спальню, где повсюду в потускневших серебряных вазах стоят розы. Она садится перед зеркалом, а маленькая горничная-француженка надевает на нее шляпу, достает тонкую, прозрачную вуаль и новую пару белых лайковых перчаток (у тех перчаток, которые она надевала сегодня утром, отскочила пуговка). Надушив мех, перчатки и носовой платок, захватив большую муфту, Розабел сбегает по лестнице. Дворецкий распахивает дверь, Гарри ее ждет, и они вместе уезжают…

«Вот это жизнь», — думает Розабел.

По пути в Карлтон-клуб они останавливаются у Жерара, Гарри покупает огромный букет пармских фиалок и кладет их на колени Розабел.

— Какая прелесть, — говорит она, прижимая фиалки к лицу.

— Я хотел бы видеть вас всегда такой, — говорит Гарри, — с фиалками в руках.

(Розабел почувствовала, что колени у нее затекли; она села на пол и прислонилась головой к стене.)

А какой завтрак! Стол уставлен цветами, тихо играет спрятанный за пальмами оркестр, и музыка возбуждает ее, как вино.

Суп, устрицы, жареные голуби, картофель со сливками, конечно шампанское, а потом кофе и сигареты. Она сидит, наклонившись вперед, вертит в руке бокал и болтает с той обворожительной непринужденностью, которую так любит Гарри. Затем дневной концерт — что-нибудь такое, что захватывает их обоих, — а потом чай в «Коттедже».

Сахару? Молока? Сливок? — маленькие, простые вопросы как бы подчеркивают радостную близость между ними.

В сумерках она возвращается к себе; кажется, будто аромат пармских фиалок заливает благоуханием весь дом.

— Я заеду за вами в девять, — говорит он и уходит.

В будуаре горит камин, занавеси опущены, ее ждет целая груда писем: приглашения в оперу, на обеды, балы, приглашение совершить в конце недели лодочную прогулку, автомобильное турне. Она равнодушно пробегает их глазами и идет наверх одеваться. В спальне тоже пылает камин, а на кровати разостлано роскошное сверкающее платье — белый тюль поверх серебристого чехла, — серебристый шарф, серебряные туфельки и крошечный серебряный веер. Розабел знает, что она привлекательней всех женщин на этом балу, все мужчины отдают дань ее красоте, чужеземный принц жаждет быть представленным этому английскому чуду. И вот — сладострастная ночь, музыка и ее прекрасные белые плечи.

Но она очень устала. Гарри отвозит ее домой и заходит к ней — только на одну минутку. В гостиной нет огня, но сонная горничная ждет ее в будуаре. Она сбрасывает бальную накидку, отпускает горничную и, стоя у камина, снимает перчатки; пламя играет в ее волосах, и Гарри подходит и обнимает ее: «Розабел, Розабел…» О, как покойно в его объятьях, а она так устала.

(Настоящая Розабел прикорнула на полу в темноте, засмеялась вслух и тут же зажала себе горячий рот рукой.)

На следующее утро они, конечно, едут в Гайд-парк, в «Таймсе» объявлена их помолвка, все на свете знают об этом, все на свете ее поздравляют…

Вскоре они венчаются в церкви св. Георга на Ганновер-сквер и едут в старое родовое поместье Гарри, чтобы провести там медовый месяц. Крестьяне в деревне низко кланяются, когда они проезжают, а Гарри крепко сжимает ей под пледом руку. В этот вечер она опять надевает свое белое с серебром платье. Она чувствует себя усталой после путешествия и рано удаляется в спальню… совсем рано.

Настоящая Розабел поднялась с пола и стала медленно раздеваться, вешая одежду на спинку стула. Она натянула через голову грубую коленкоровую ночную рубашку, вытащила шпильки из волос — они окутали ее теплой, мягкой коричневой волной. Затем она задула свечу, ощупью добралась до кровати и, закутавшись в шерстяное одеяльце и грязное бумажное покрывало, свернулась калачиком.

Так она спала, и видела сны, и улыбалась, а один раз, не просыпаясь, протянула руку, словно стараясь коснуться чего-то.

Ночь прошла. Холодные пальцы рассвета сомкнулись на ее непокрытой руке, серый день проник в унылую комнату. Розабел поежилась, не то всхлипнула, не то вздохнула и села. И оттого, что в наследство ей достался тот трагический оптимизм, который слишком часто оказывается единственным достоянием юности, еще не совсем проснувшись, она улыбнулась чуть дрогнувшими губами.

Комментарии

Новые платья

Перевод Л. Володарской

Миссис Карсфилд и ее мать сидели за обеденным столом и дошивали платья из зеленого кашемира, которые юные мисс Карсфилд должны были надеть утром в церковь. Пояски цвета незрелых яблок и соломенные шляпки с ленточками-хвостиками уже были готовы. Миссис Карсфилд очень хотелось успеть до завтра, а так как Генри не спешил возвращаться из своей Политической лиги, то она могла спокойно сидеть в столовой, не обращая внимания на «маленький кавардак». Красная скатерть была снята со стола, и на него водружена швейная машинка (их с Генри свадебный подарок). Здесь же стояла коричневая рабочая корзинка, а вокруг как попало лежали куски и кусочки материи и несколько потрепанных модных журналов.

Миссис Карсфилд нарочито медленно крутила ручку машинки. Она боялась, что не хватит зеленых ниток, и ей, уставшей до изнеможения, казалось, будто таким способом она расходует их меньше. Ее мать удобно устроилась в кресле-качалке. Подставив под ноги низкую скамеечку и завернув подол юбки, она заделывала швы и обшивала узкими кружевами воротнички и манжеты. Однако неровное пламя в газовой лампе отвлекало ее внимание.

— Нет, Анна, что ни говори, а туда все-таки попала вода. — Помолчав немного, она опять повторяла. — Вода там, помяни мое слово. Что есть, то есть.

Анна же хмурила брови и еще ниже склонялась над машинкой.

«Всегда одно и то же… одно и то же… Никакие нервы не выдержат, — проносилось у нее в мыслях. — И, как нарочно, когда Генри нет дома. Старость… Надо терпеть… А где взять силы?» — неслышно размышляла она.

— Мама, — вдруг сказала она, — подпушку на Розином платье сделайте побольше. Девочка очень растет последнее время. Да, забыла. К манжетам Элен не надо пришивать кружева. Пусть будет хоть какая- то разница. К тому же она стала ужасной неряхой. За все хватается.

— А куда девать кружева? Лучше я их пришью повыше, — проворчала старуха.

Она задумалась о том, почему Анна так напустилась на Элен… и Генри тоже. Вот и кружевами хотят ее обидеть. А насчет разницы — это так, пустая отговорка.

— Конечно, — сказала миссис Карсфилд, — а то вы не знаете, что на ней прямо все горит. Неделя — и платье просто черное. А стоило мне показать ей чистенькое платьице Розы, как она вся передернулась и начала заикаться. И не разберешь, то ли это еще одна причуда, то ли… Придется поговорить с доктором Малькольмом, но сначала я ее немножко припугну. Мне кажется, она кому-то подражает… может, кому-то из школьных подружек. А если так, то и сама справится.

— Ты же знаешь, Анна, что она всю жизнь заикается. И ты в ее возрасте была точно такой же. Как натянутая струна.

Она сняла очки и, подышав на них, протерла концом фартука.

— Вот, только не хватало, чтоб она тоже так думала, — рассердилась Анна и, с силой встряхнув платье, принялась закалывать на нем складки. — Что она, что Роза — они обе для меня одинаковые. А мальчик, тот просто чудо, какой спокойный. Вы же видели, как я его сегодня в первый раз посадила на лошадку, и хоть бы что. Лопочет что-то от радости. С каждым днем он все больше похож на отца.

— Да уж. Вылитый Карсфилд, — кивнула старуха.

— Элен, — продолжала Анна, — нехорошо ведет себя с ним. Возьмет, уставится на него — ну, вы знаете, как она умеет, — и ждет, испугается он или нет. А раньше она часто отбирала у него бутылочку и смотрела, что он будет делать. Роза с ним отлично ладит, а Элен…

— Старуха отложила работу, и в комнате наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Ей хотелось раз и навсегда высказать Анне все, что она думает о ней, о Генри и об Элен, о том, что они калечат ребенку душу, но ее внимание отвлекли часы. И она сразу будто поглупела, перезабыла все нужные слова, а в голове эхом отдавалось: тик-так, тик-так. Как громко стучат часы, — только и сказала она.

«Ах, мама, мама, опять она не о том… Ни совета, ни помощи от нее не дождешься…»— подумала Анна.

Она тоже взглянула на часы.

— Мама, если вы закончили, пойдите на кухню. Пора подогреть кофе и ветчины нарежьте, что ли… Генри вот-вот придет. У меня тоже почти готово… — Она взяла платье за плечики и показала матери. — Правда, прелесть? А когда девочки подрастут, мы их удлиним и, если надо будет, перекрасим.

— Хорошо все-таки, что мы не поскупились на материю.

Анна осталась одна. Сдвинув брови и поджав губы, отчего вокруг рта сразу же обозначились глубокие морщины, она тяжело вздохнула и поправила волосы. Ей было душно. Она устала. К тому же она совершенно не желала заниматься и занималась нарядами Элен. Как трудно с детьми. Тут уж не до благодарности, разве что от Розы… Да, Роза — исключение. И мама уже совсем старенькая. Придумала тоже нелепицу о «чувствительности» Элен. (Так она размышляла, оставшись одна в столовой.) Надо держать Элен подальше от мальчика. Он совсем как Генри, кожей чувствует плохое отношение. Счастье еще, что девочки целый день в школе.

Наконец платья готовы и повешены на спинку стула. Анна поставила машинку под книжные полки, где она обычно стояла, потом расстелила на столе скатерть и подошла к окну. Жалюзи были подняты, и сад, освещенный невидимой луной, лежал перед ней как на ладони. Вдруг ей показалось, что на садовой скамейке… книжка. Конечно же, книжка. Еще отсыреет за ночь… Анна вышла в холл, надела боты и, подобрав юбки, выбежала в сад. Так и есть. Уже отсырела, даже обложка вздулась. Анна взяла книгу в руки и пожала плечами, точь-в-точь как ее Элен, перенявшая у нее этот жест. Ни тенистый сад, ни воздух, насыщенный запахами трав и цветов, больше не радовали сердца Анны. Хлопнула калитка, и она увидала Генри.

— Генри!

— О! — удивленно произнес он. — Ты как тут оказалась? Любуешься луной?

Анна подбежала к нему и поцеловала его в щеку.

— Ты лучше погляди. Опять Элен забыла в саду книжку, — сказала она. — А от тебя пахнет сигарами.

— Приходится курить хорошие сигары, коли попал в компанию. Иначе нельзя. Ладно, Анна, пойдем в дом, а то еще простудишься. Черт с ней, с книжкой. Да ты совсем замерзла и вся дрожишь, — Он обнял ее за плечи. — Миленькая моя, видишь луну над трубой? Чудесный вечер. Нет, правда. А я сегодня здорово всех насмешил. Ну и хохотали же они. Началось с того, что кто-то сказал: «Жизнь — это карточная игра…» А я прямо с ходу, даже ни секундочки не подумал… — Генри остановился у самой двери и поднял вверх палец. — Я сказал… Тьфу ты… Забыл. Главное, они смеялись, еще как смеялись. Вот лягу в постель и вспомню. У меня всегда так, ты-то уж знаешь.

— Возьму-ка я книжку на кухню и посушу ее там, — сказала Анна, а про себя подумала: «Генри сегодня пил пиво, и завтра у него будет болеть желудок. Не стоит заводить разговор об Элен».

Поужинав, Генри откинулся на спинку кресла и, ковыряя в зубах, похлопал себя по колену.

— Ну? — спросил он, покачивая Анну, сидевшую у него на коленях. — Что это еще за маскарад там на стуле? Что вы с матерью здесь делали?

Анна, изображая полную беззаботность, ответила: А, это… Платья для девочек. Сидели выкраивали из остатков к завтрашнему дню.

Бабушка составила вместе тарелку, блюдце и чашку и зажгла свечку.

— Пожалуй, пора спать, — бодро сообщила она.

«Боже мой, глупо-то как, — подумала Анна. — Она уйдет, а Генри опять подумает что-нибудь не то, потому что она всегда уходит, когда предстоят неприятные разговоры».

— Что вы, матушка, еще рано! — игриво отозвался Генри. — Давайте лучше поглядим обновки.

Стараясь улыбаться, старуха подала ему платья. Генри пощупал материю.

— Остатки, говоришь? Ну и ну, Анна. Что-то непохоже на мои воскресные штаны, помню, матушка шила их из одеяла, на котором долго гладила сначала. Сколько ты отдала за ярд?

Анна взяла у него платья и. поигрывая пуговицей на его жилете, нежно сказала:

— Цена тебе ничего не скажет, милый.

К тому же мы с матушкой немного поколдовали над платьями, и они обошлись нам дешевле. А взрослым мужчинам не годится забивать себе голову тряпками… Ламли был сегодня?

— Да. Он сказал, что, когда его мальчик был маленьким, у него тоже были кривые ножки, и еще: недавно хозяин магазина получил специальные стульчики нового образца. С их помощью вроде бы можно совсем всё исправить. Кстати, ты уже получила от него счет за прошлый месяц?

Анна ждала… она знала, что он спросит об этом. Зевнув, она соскользнула с его колена.

— Фу! — выдохнула она. — Пожалуй, я тоже иду спать… — Она смотрела на Генри и изо всех сил старалась придать себе беспечный вид. — Счет. Ты что-то сказал о счете, милый? Я дам тебе его завтра утром.

— Нет, Анна, еще минутку, — Генри встал с кресла и подошел к шкафу, где обычно лежали все счета. — Завтра не выйдет, потому что завтра воскресенье, а я хочу покончить с делами до того, как отправлюсь спать. Садись в качалку, что ты стоишь?

Анна тяжело опустилась на сидение. Пока он искал на полке, она не отрывала глаз от его спины и тихонько напевала, стараясь все обдумать. А он нарочно долго возился с бумагами.

«Назло тянет, — подумала Анна. — Мы вполне могли себе это позволить… Иначе зачем бы мне тратиться? Что я, не знаю наши доходы? Или я дура какая-нибудь? Каждый месяц одно и то же, черт бы побрал эти счета!»

Она представила себе кровать наверху, и ей до смерти захотелось улечься в нее, ей даже показалось, что она еще никогда в жизни так не уставала.

— Вот они! — воскликнул Генри и хлопнул пачкой бумаг о стол. — Подвигай кресло… Зеленый кашемир. Семь ярдов по пять шиллингов, итого тридцать пять шиллингов.

Он пересчитал еще раз, потом аккуратно сложил бумаги и наклонился к Анне, обдав ее пивным запахом. Она хорошо знала, что ее ждет, когда он в таком состоянии, и, кивнув, поглядела ему прямо в глаза.

— Ты хочешь сказать, что заплатила за это тридцать пять шиллингов… — свирепея, проговорил Генри. — За наряды для девчонок? Черт возьми! Можно подумать, ты вышла замуж за миллионера. Да на эти деньги ты одела бы свою мать с ног до головы. Стать посмешищем для всего города, подумать только! Ну, на что я теперь куплю мальчику стул, если ты столько транжиришь денег? Разве не ты твердила, что не в силах справиться с Элен, и сама же наряжаешь ее в кашемир за тридцать пять шиллингов… — Генри все кричал и кричал, а Анна думала про себя: «Пожалуй, теперь он успокоится только под утро, когда пиво выветрится…»

Гораздо позднее, когда она, еле волоча ноги, поднималась в спальню, последней ее мыслью было: «Он увидит, какие они ноские, и поймет…»

Прекрасное воскресное утро. Примиренные Генри и Анна сидят в столовой перед выходом в церковь и слушают, как младший Карсфилд ритмично стучит по полочке высокого стула тяжелой ложкой, которую ему дал отец.

— У нашего попрошайки мускулы что надо, — гордо произносит Генри. — Он колотит уже пять минут без остановки, я слежу по часам.

— Чудесно, — говорит Анна, застегивая перчатки. — Ты не думаешь, что он уже достаточно наигрался ложкой? Смотри, милый, как бы он не потащил ее в рот.

— Да нет, я смотрю. — Генри не отходит от сынишки. — Давай, старик, покажи своей матери, как шумят мальчишки.

Анна промолчала. Как бы то ни было, лучше, если он не сразу увидит девочек в новеньких платьицах. К тому же она не знает, достаточно ли крепко вбила им в головы, почему именно сегодня важно быть особенно аккуратными и немедленно, как только они вернутся из церкви — «до обеда», — переодеться. Ее беспокоило волнение Элен, когда ее одевали и прихорашивали.

Наконец отворилась дверь, и бабушка ввела в комнату обеих девочек, совершенно готовых к выходу, уже в соломенных шляпках с ленточками-хвостиками.

Анна едва сдержала трепет при виде своих дочек, показавшихся ей почти неземными существами, особенно Роза с молитвенником в белой сумочке с вышитым розовой шерстью крестом. Генри молчал, хотя всю дорогу видел перед собой платьица ценой в тридцать пять шиллингов. Анна мысленно решила, что ему нельзя отказать в великодушии и благородстве. Она гордо шагала рядом с ним, изредка поднимая на него умиленный взгляд. В наглухо застегнутом черном пиджаке, так, что из-под подбородка виднелся лишь воротничок рубашки и узел белого шелкового галстука, он был для нее красивее всех мужчин на свете. И девочки достойны его. Когда они вошли в церковь, Анна тайком дотронулась до его руки, как бы говоря ему: «Это для тебя. Только ради тебя я старалась, чтобы они были одеты понаряднее. Ты, наверное, не понимаешь, но это только ради тебя». В ту минуту она и сама в это верила.

По дороге домой Карсфилды встретили доктора Малькольма. Он прогуливался с собакой, которая несла в зубах его трость, но остановился и с таким вниманием расспрашивал о мальчике, что Генри пригласил его к обеду.

— Пойдемте с нами, пообедаем, и вы сами на него посмотрите, — сказал он.

Доктор Малькольм принял приглашение и зашагал рядом с Генри.

— Элен, пригляди, пожалуйста, за моим мальчиком, — крикнул он, глядя на нее через плечо. — А то он, не дай бог, проглотит трость, и в пасти у него вырастет дерево, оно будет расти вдоль туловища к хвосту, пока хвост не задубеет, и тогда один его удар — и можно будет улететь в лучший из миров!

— Да ну, доктор Малькольм! — рассмеялась Элен и наклонилась над собакой. — Пойдем, песик, не слушай его, ты хороший мальчик.

— Элен, не забудь о платье! — напомнила ей Анна.

— А и правда, миссис Карсфилд, — сказал доктор Малькольм, — они у вас сегодня чудо какие прелестные. Маленькие леди.

— Да, Розе очень идет зеленое, — будто нарочно подчеркнула Анна, — у нее цвет лица ярче.

Роза покраснела. В глазах доктора Малькольма мелькнул огонек, но он сдержал себя, мысленно представив себе Розу в виде помидора, обложенного зелеными листиками салата.

«Чем-то Элен им досадила», — подумал он и сказал: «Присылайте ко мне Элен, пусть поиграет с собакой». А про себя решил: «Этот ребенок еще покажет себя и помучает их как следует».

Мальчик, не дождавшись возвращения родителей, заснул, и доктор Малькольм попросил Элен показать ему сад. Генри, уже раскаявшийся в своем гостеприимстве, с радостью согласился на его просьбу, и Анна отправилась на кухню дать распоряжения служанке.

— Мамочка, — попросила Роза, — можно мне пойти с тобой попробовать подливку?

— Хм! — пробормотал доктор Малькольм. — Тем лучше.

Он уселся на садовую скамейку, поудобнее поставил ноги и снял шляпу, чтобы солнышко «вырастило у него на голове второй урожай волос».

— Доктор Малькольм, вам нравится мое платье? — важно спросила Элен.

— Конечно, нравится, маленькая леди, а вам?

— О! Я бы хотела никогда его не снимать, до самой смерти. Ужас, что было! Надень, сними, этого не делай, туда не ходи, сами знаете! Мама, наверно, меня убьет, если с ним что-нибудь случится. Я даже в церкви подложила под коленки нижнюю юбку, а то там подушки пыльные.

— Так плохо? — спросил доктор Малькольм, поднимая взгляд на Элен.

— Еще хуже, — ответила девочка, но вдруг почему-то рассмеялась и, крикнув: — К черту! — заплясала на лужайке.

— Осторожнее, Элен, могут услышать.

— А, плевать! Всего-то старый грязный кашемир… только на такой они и могут расщедриться. Их тут нет, значит, они меня не видят, а на остальное наплевать. Я только при них чувствую себя какой-то не такой.

— А не собирается ли маленькая леди сменить туалет перед обедом?

— Нет, потому что вы здесь.

— Ох, не хотелось бы мне быть пророком, — вздохнул доктор Малькольм.

Кофе пили в саду. Служанка вынесла несколько плетеных кресел и ковер для мальчика. Розу и Элен отправили поиграть.

— Хватит мучить доктора Малькольма, Элен, — сказал Генри, — Нельзя надоедать гостям, это тебе не папа с мамой.

Элен надула губки и нехотя поплелась к качелям. Взлетев ввысь, она подумала, что доктор Малькольм самый хороший человек на свете и его собачка уже, наверно, покончила с костями, которые ей дали на заднем дворе, значит, можно пойти к ней. Она замедлила разбег качелей и спрыгнула на землю, но, по-видимому, раздувшаяся юбка зацепилась за гвоздь, потому что Элен услыхала противный звук рвущейся материи. Взрослые вели себя так же, как и минуту назад. Никто ничего не заметил. Элен осмотрела юбку: дыра в кулак, не меньше, однако девочка не ощутила ни страха, ни вины.

— Пойду переоденусь, — решила она.

— Ты куда, Элен? — окликнула ее Анна.

— Пойду возьму книжку.

Только бабушка обратила внимание, что Элен как-то странно придерживает платье. Наверно, развязалась тесемка на нижней юбке. Но она и виду не подала, что заметила неладное. В спальне Элен расстегнула платье, выскользнула из него и стала думать, что делать дальше. Спрятать. Она оглядела комнату. Найдут… Попробовать закинуть на шкаф?.. Элен встала на стул. Все равно высоко… слишком высоко. Каждый раз оно вновь падало ей на голову… ненавистное платье. Тут ей на глаза попалась школьная сумка, висевшая на спинке кровати. Элен обрадовалась. Завернуть в школьный фартук, засунуть на дно сумки, сверху прикрыть пеналом. Им ни за что не догадаться. Элен надела другое платье и вышла в сад, совершенно забыв о книжке.

— Да-а, — Анна улыбнулась не без иронии. — Вот вам, доктор, и новая задачка. Посмотрите, мама, Элен переодела платье, не ожидая приказаний. Пойди сюда, дочка. Ты хорошо себя ведешь? — И шепотом добавила. — Где ты оставила платье?

— На кровати. Там, где сняла, — как ни в чем не бывало промурлыкала Элен.

Доктор Малькольм в это время как раз обсуждал с Генри преимущества государственной системы образования для сыновей коммерсантов, но от него не ускользнула ни одна фраза матери и дочери, и он почуял неладное. Вся сцена произвела на него дурное впечатление, весьма дурное впечатление.

В доме царили страх и смятение. Исчезло одно из кашемировых платьев, его буквально сдуло с лица земли, пока дети пили чай.

— Скажи, куда ты его положила, — в двадцатый раз допрашивала дочь миссис Карсфилд. — Элен, я жду от тебя правды.

— Мамочка, клянусь, я оставила его на полу.

— Что ж, плохая твоя клятва, если его тут нет. Не могли же его украсть.

— Когда я побежала переодеваться, я видела очень странного человека в белой кепке, он ходил по дороге и заглядывал в окна.

Анна не отрываясь смотрела на дочь.

— Я знаю, что ты лжешь, — сказала она, после чего повернулась к бабушке и в ее голосе послышались нотки гордости и радостного удовлетворения. — Мама, слышите ее небылицы?

Они подошли совсем близко к ее кроватке. Элен покраснела и отвернулась. Она едва сдерживала себя, чтобы не закричать: «Я его разорвала! Я его разорвала!» Ей даже показалось, что она уже крикнула это и, как во сне, видит их лица. Так с ней уже бывало, когда рано утром ей казалось, будто она уже встала, оделась и бежит в школу, а на самом деле продолжала, подремывая, лежать в постели. Время шло, Элен потихоньку успокаивалась, ожидая, что еще немного — и все пойдут спать. Солнце, его тень на полу в детской вызывали у нее злобу. Она поглядела на Розу, что-то списывавшую из Библии, и на подставку для яиц, наполненную водой…

Генри поднимался в спальню к девочкам только в самом крайнем случае. Услыхав скрип ступенек, Элен спряталась под одеяло.

— Элен не спит, — выдала ее Роза.

Генри сидел возле кровати и теребил усы.

— Если бы не воскресенье, — сказал он, — я бы тебя выпорол. Завтра я в конторе, но вечером ты получишь все сполна… Слышишь?

Элен что-то пискнула в ответ.

— Разве ты не любишь папу с мамой?

Никакого ответа.

Роза стукнула Элен ногой.

— Ладно, — тяжело вздыхая, проговорил Генри. — Надеюсь, ты хоть бога любишь.

— Роза поцарапала мне ногтем ногу, — пожаловалась Элен.

Генри большими шагами пересек комнату. В спальне, не сняв уличных ботинок, он бросился на кровать, застеленную чистым, накрахмаленным бельем. Анна промолчала. Бабушка тоже сидела тут и чистила от нечего делать головную щетку. Генри говорил, говорил, с удовлетворением замечая, как по лицу Анны текут слезы.

— В следующую субботу надо будет постричь ногти Розе, — вздохнула старуха.

Среди ночи Генри толкнул локтем жену.

— Я знаю, — сказал он. — Все дело в Малькольме.

— Нет… Как? Почему? Какой Малькольм?

— Да всё эти проклятые зеленые платья не выходят у меня из головы.

— Может быть, — напрягши все силы, ответила Анна и представила, как бы он рассвирепел, если бы его разбудили среди ночи ради подобной чепухи.

— Миссис Карсфилд дома? — спросил доктор Малькольм.

— Нет, сэр, она ушла в гости, — ответила служанка.

— А мистер Карсфилд?

— Нет, сэр. Днем его никогда не бывает.

— Тогда проводите меня в гостиную.

Служанка с любопытством разглядывала чемоданчик, который принес с собой доктор Малькольм. Ей хотелось, чтоб он оставил его в холле… хоть посмотреть… понюхать… Что там? Однако доктор взял его с собой.

Старушка сидела в гостиной, на коленях у нее лежал моток ниток… но голова откинута назад, рот приоткрыт — она спала, довольно громко похрапывая. Приход доктора разбудил ее, и она поправила чепчик.

— Ах, доктор… Вот уж удивили. Мне снилось, что Генри купил Анне пять маленьких канареек. Садитесь, пожалуйста.

— Нет, спасибо. Я специально пришел в это время, чтобы застать вас одну. Видите этот чемоданчик?

Старуха кивнула.

— Вы умеете открывать чемоданы?

— Мой муж был большой любитель путешествий, и один раз мне пришлось целую ночь провести в поезде.

— Тогда, пожалуйста, откройте его.

Она встала перед чемоданом на колени.

Руки не слушались ее.

— Там нет ничего страшного?

— По крайней мере, не укусит.

Замок щелкнул, и чемодан раскрылся, будто зевнул беззубым ртом. На дне лежало зеленое кашемировое платье с узким кружевом на воротничке и рукавах.

— Подумать только! — произнесла она едва слышно. — Можно его взять, доктор?

Старуха не выказала ни изумления, ни даже радости, и доктор почувствовал себя разочарованным.

— Это платье Элен, — наклонясь к старухе, сказал он несколько громче обычного. — Воскресный туалет юной щеголихи.

— Потише, доктор, пожалуйста, я не глухая, — проговорила она. — Вроде точь-в- точь такое же. Недаром я утром еще сказала Анне, что оно обязательно найдется. — Она встряхнула слегка помявшееся от лежания в чемодане платье и оглядела его со всех сторон, — Так всегда бывает, только надо дать вещам время… Я давно это заметила. Счастье-то какое!

— Вы знакомы с Линдсеем, почтальоном? Язва желудка. Они вызвали меня к себе сегодня утром, и вдруг Лина приносит это платье. Будто бы Элен подарила ей его по дороге в школу. Она говорит, что Элен достала его со дна сумки и оно было завернуто в школьный фартук. К тому же она слышала, как Элен заявила, будто мама велела его кому-нибудь отдать, потому что оно ей не годится. Я увидел дыру и сразу вспомнил о вчерашней «задачке», как выразилась миссис Карсфилд. И меня осенило. Я взял у них платье, прикупил у Клэйтона немного материала и заставил Берту, вы ведь знаете мою сестру, подновить его, пока я обедал. Я догадывался о том, что ждет сегодня Элен… Вот и подумал, вдруг вы сумеете ее перехватить до прихода Генри.

— Доктор, вы все продумали! — воскликнула старуха. — Я скажу, что нашла его в моих вещах.

— Теперь все зависит от вас.

— Элен к утру все равно забыла бы о порке, к тому же я обещала ей новую куклу… — Бабушка словно извинялась перед доктором, который, не выдержав, с силой захлопнул чемодан.

«Что толку было говорить со старухой, — подумал он, — Что она поняла? Зато теперь она может не покупать Элен куклу».

Комментарии

Юная гувернантка

Перевод Л. Володарской

Ах, боже мой, это ужасно, что она едет ночью. Лучше днем, конечно, днем гораздо лучше. Но дама в бюро по найму гувернанток и слушать ничего не хотела:

— Вечерний рейс удобнее. В поезде вы займете купе для дам и будете там в большей безопасности, чем в любом заграничном отеле. Постарайтесь не выходить из вагона, не гулять по поезду и не забывать про дверь туалета. В Мюнхене вы будете в восемь часов. До отеля «Грюнвальд», как сообщает фрау Арнольдт, не более минуты. Можете нанять носильщика. Фрау Арнольдт приедет в шесть часов вечера, так что в вашем распоряжении целый день. Советую вам отдохнуть и освежить в памяти немецкий язык. Если проголодаетесь, пойдите в ближайшую кондитерскую и возьмите кофе с булочкой. Вы уже бывали за границей? Нет?

— Нет.

— Что ж, я всегда говорю своим девочкам, что лучше поначалу не доверять людям, чем доверять без оглядки. Гораздо безопаснее, если вы будете подозревать случайных знакомых в дурных намерениях, в таких случаях приятнее ошибаться. Звучит довольно грубо, но ведь о нас заботиться некому, верно?

В дамском отделении оказалось очень мило. Доброжелательная горничная разменяла ей деньги и укрыла ноги. Она лежала на жесткой кушетке с розовым рисунком и благодушно наблюдала, как пассажирки пришпиливали к валикам шляпы, снимали ботинки и юбки, открывали несессеры, заворачивали волосы на загадочные шуршащие комочки и, прежде чем лечь спать, повязывали головы вуалями. Бух, бух, бух. Безостановочно крутился винт корабля. Горничная прикрыла лампу чем-то зеленым и, подтянув повыше юбку, села возле печки с длинным вязанием. Над ее головой, на полочке, стояла бутылка с узким горлышком, из которого свешивались не помещавшиеся в ней цветы. «Мне очень нравится путешествовать», — подумала юная гувернантка и, разморенная теплом и легким покачиванием, улыбнулась.

Однако, когда пароход остановился и она вышла на палубу с корзиной в одной руке, пледом и зонтом — в другой, чужой, холодный ветер чуть не сдул шляпу с ее головы. Она посмотрела наверх, на мачты и перекладины, черные на фоне сверкающего неба, и вниз, на темную площадку, где стояли в ожидании чужие замерзшие люди. Она шла вместе с сонной толпой, из которой все, кроме нее, знали, куда им идти и что делать. Вдруг она испугалась. Совсем немножко… Ровно настолько, чтобы пожалеть… пожалеть, что теперь не день и рядом с нею нет ни одной из тех женщин, которые улыбались ей в зеркале, когда причесывались.

— Билеты, пожалуйста. Ваши билеты. Приготовьте ваши билеты.

Балансируя на каблуках, она одолела сходни, после чего к ней подошел мужчина и тронул ее за плечо:

— Вам куда, мисс?

Говорил он по-английски. Раз на нем такая фуражка, значит, он сторож или начальник станции. Не ожидая ответа, он выхватил у нее корзину.

— Туда, — решительно крикнул он ей грубым голосом и стал протискиваться сквозь толпу.

— Но мне не надо носильщика. (Какой ужасный человек!) Мне не надо носильщика. Я сама.

Чтобы не отстать, ей пришлось бежать, но злость придала ей силы, и она догнала «негодяя», вырвала у него из рук корзину. Он не обратил на это никакого внимания и свернул на длинную неосвещенную платформу, которая шла поперек путей. «Да он грабитель!»

Она окончательно перестала сомневаться в том, что он грабитель, когда ступила между блестящими рельсами и ощутила под ногами гаревый настил. На другой стороне — боже милостивый! — поезд с надписью «Мюнхен». Мужчина остановился возле большого освещенного вагона.

— Второй класс? — нагло спросил он.

— Да. Дамское купе.

Бедняжка задохнулась от бега. Открыв маленький кошелек, она искала мелочь, пока этот ужасный человек забрасывал ее корзину на верхнюю полку пустого купе, на окне которого значилось: «Dames Seules» [5]. Войдя в вагон, она протянула ему двадцать сантимов.

— Это что такое? — вновь заорал он, переводя взгляд с монеты на нее, даже обнюхивая деньги, будто никогда в жизни не только не держал в руках, но и не подозревал о существовании подобной монеты. — Вы мне должны франк! Понятно? Нет? Франк! Моя цена — франк!

Франк! Пусть не воображает, что она собирается дать ему франк за все, что он с ней проделал, только потому, что она еще совсем девчонка и едет одна. Ни за что! Ни за что! Она сжимала в руке кошелек и даже не глядела на него… Она разглядывала Сен-Мало и просто-напросто не слушала его.

— Ах, нет? Нет! Надо четыре монеты. Вы ошиблись. А эту забирайте обратно. Я желаю получить свой франк.

Он спрыгнул на ступеньку ниже и бросил монету ей обратно. Дрожа от ужаса, сжавшись в комочек, она все же протянула ледяные пальчики и подняла монету… спрятала ее в кулачке.

— Больше вы не получите, — пролепетала она.

Минуту-другую она чувствовала на себе его острый взгляд, пока он, скривив в усмешке рот, осматривал ее с головы до ног.

— Оч-чень хорошо! Тrrees [6] biеп!

Передернув плечами, он исчез в темноте.

Фу, кажется, всё. Какой ужас! Она встала, чтобы взглянуть на корзину, но заметила в зеркале себя, бледную, с круглыми от страха глазами.

— Теперь все позади, — развязав «дорожную вуаль» и расстегнув зеленую накидку, сказала она своему отражению, почему-то уверенная, что оно испугалось еще больше ее.

На платформе начали собираться люди. Они стояли маленькими группками, некоторые перекидывались словами, и все они были зелеными благодаря вокзальным фонарям. Маленький мальчик в красном с грохотом прокатил огромный стол на колесиках и теперь стоял, опираясь на него, он что-то насвистывал и обмахивал салфеткой свои ботинки. Женщина в черном фартуке из альпаки толкала перед собой тачку с подушками. Она казалась сонной и рассеянной и катила словно не тачку, а коляску с младенцем, покачивая ее вверх-вниз, вверх-вниз. Откуда-то приплыли кольца белого дыма и повисли над крышей, как вылепленные из тумана виноградины.

«До чего странно! — подумала юная гувернантка. И то, что сейчас полночь, и вообще… — Она выглянула из своего уголка, осмелев и возгордившись тем, что не дала франк носильщику. — Я сама могу о себе позаботиться… Конечно, могу. Главное— это не…»

Неожиданно до нее из коридора донесся грохот шагов и громкие мужские голоса, прерываемые взрывами смеха. Они приближались. Юная гувернантка опять забилась в уголок. Четыре молодых человека в котелках шли мимо, буравя ее взглядами. Один из них игриво показал на надпись «Dames Seules», и все четверо сгрудились у двери, чтобы получше разглядеть малышку в углу. Господи, они заняли соседнее купе. Она слышала, как они топали, устраиваясь, потом все неожиданно стихло, и она увидала прямо перед собой высокого, стройного юношу с узенькими черными усиками.

— Мадмуазель не желает присоединиться к нам? — спросил он по-французски. Она видела и других за его спиной, глазевших на нее. Она не встала, не произнесла ни слова, только выпрямилась. — Мадмуазель не желает оказать нам честь? — с откровенной насмешкой переспросил высокий. Кто-то из них прыснул, и все четверо громко рассмеялись, — Мадмуазель очень серьезна, — кланяясь и гримасничая, произнес молодой человек, после чего он снял шляпу. И она опять осталась одна.

— Еn voiture! Еn voiture![7]

Кто-то пробежал сначала в одну, потом в другую сторону.

«Хорошо бы сейчас был день или хотя бы еще одна женщина. Мне страшно».

Юная гувернантка выглянула в окно и вновь увидала своего носильщика, бегущего к поезду… того же самого человека, всего увешанного чемоданами. Но… Что он делает? А он в это время поддел большим пальцем наклейку «Dames Seules» и, сорвав ее, стал в сторонке и украдкой взглядывал на ее окно, пока какой-то старичок в клетчатой пелерине карабкался на высокую ступеньку.

— Это купе для дам.

— О нет, мадмуазель, вы ошибаетесь. Уверяю вас, мерси, мсье.

— Еn voi-turre!

Пронзительный свисток. Носильщик с торжествующим видом спрыгнул с подножки, и поезд тронулся. Глаза ее наполнились слезами, сквозь которые она едва различала старика, разматывающего шарф и развязывающего егерскую шапочку. Какой он старый. Да ему не меньше девяноста. Усы совсем белые, глазки маленькие, голубые, за большими с золотыми дужками очками, морщинистые щечки… Забавный старичок… самым очаровательным образом поклонился девчушке и спросил на скверном французском языке:

— Помешал вам, мадмуазель? Может, мне собрать вещи и поискать себе другое местечко?

Нет, она не позволит, чтобы такой старик таскал тяжести…

— Ну уж нет. И совсем вы мне не помешали.

— Тысяча благодарностей, мадмуазель.

Усевшись против нее, он расстегнул пелерину и сбросил ее с плеч.

Поезд словно радовался, что покинул вокзал. Один прыжок — и вот он уже несется в темноте. Юная гувернантка потерла перчаткой окошко и ничего не увидела, кроме раскинувшегося черным веером большого дерева, нескольких фонарей да высокой, важной горной гряды. Из соседнего купе донеслось пение: «Un, deux, trois»[8],— на одной ноте и очень громкое.

«Будь я одна, ни за что не решилась бы не то что заснуть, глаза закрыть, — мысленно положила она конец своим сомнениям. — Даже шляпу снять и ноги вытянуть не решилась бы».

От пения в соседнем купе у нее началась сильная дрожь в животе, и она обхватила себя руками под пелериной, стараясь унять дрожь и чувствуя себя по-настоящему счастливой оттого, что рядом с нею нечаянно оказался этот старичок. Она незаметно разглядывала его из-под длинных ресниц. Он сидел прямо, даже слегка выпятив грудь, с низко опущенной головой и стиснутыми коленями, и читал немецкую газету. Вот почему он так смешно говорил по-французски. Конечно, он немец и, наверное, какой-нибудь военный, полковник или генерал, решила она, только все это в прошлом, сейчас он уже слишком стар для службы. Однако выглядит он здоровым и вполне бодрым. В галстуке булавка с жемчужинкой, на мизинце кольцо с темно-красным камнем, из верхнего кармашка пиджака выглядывает кончик шелкового платочка. На него и впрямь приятно посмотреть. Старики обычно такие противные. Она терпеть не могла, когда они несли ужасную чепуху или отвратительно кашляли… У него нет бороды. В этом все дело. Розовые щечки и белые усы. Старичок опустил газету и наклонился к ней с милой учтивостью.

— Мадмуазель говорит по-немецки?

— Ja, ein wenig, mehr als Französisch[9], — ответила гувернанточка и при этом так густо покраснела, что ее синие глаза стали почти черными.

— Ах, так! — Старичок вновь мило поклонился ей. — Тогда может быть, я осмелюсь предложить вам иллюстрированные газеты?

Он стянул резинку с небольшого рулона и подал ей газеты.

— Благодарю вас.

Она была в восторге от того, что может заняться картинками, но сначала решила все-таки снять шляпу и перчатки. Она встала, отшпилила коричневую соломенную шляпку и аккуратно положила ее на полку рядом с корзиной, потом стянула с рук коричневые лайковые перчатки, туго скатала их и спрятала на донышке шляпки, села, удобно скрестив ножки, и положила газеты на колени. Старичок ласковым взглядом оценил ее маленькую обнаженную ручку, переворачивающую большие страницы, нежные губки, шевелившиеся, когда ей попадались особенно трудные слова, сияние белокурых волос. Увы, для гувернанточки чревато трагедией иметь волосы, которые наводят на мысли о мандаринах и ноготках, абрикосах, пестрых кошках и шампанском! Вероятно, именно об этом думал старичок, не отрывавший глаз от нежной красавицы, которую не могло испортить даже темное уродливое платье. Вероятно, от гнева, что такое юное и слабое создание едет одна ночью, без всякой защиты, покраснели у него щеки и губы. Кто знает, не взыграла ли в нем немецкая сентиментальность: «Ja, es ist eine Tragödie! [10] Боже, боже, почему эта девочка не моя внучка!»

— Благодарю вас. Мне было очень интересно, — сказала она, мило улыбнувшись, и вернула ему газеты.

— Вы прекрасно говорите по-немецки. Верно, уже бывали в Германии? — спросил старичок.

— Нет, никогда, в первый раз… — Она немного помолчала. — Я в первый раз еду за границу.

— Неужели? Удивительно. А мне показалось, что вы привыкли путешествовать.

— Как раз наоборот… В Англии, правда, я много ездила и один раз была в Шотландии.

— Странно. Я тоже один раз был в Англии, но английского совсем не знаю. — Он хотел было что-то сказать, даже поднял руку, но лишь покачал головой и засмеялся. — Нет, ужасно трудный язык… Как вы поживаешь? Пожалуйста, мне пройти Лестерскваар…

Она тоже засмеялась.

— Иностранцы всегда говорят…

И они немного поболтали на эту тему.

— Мюнхен вам понравится. Это замечательный город. Музеи, кинематограф, галереи, красивые дома, прекрасные магазины, концерты, театры, рестораны. В Мюнхене есть всё. Я очень много бывал в Европе, но возвращаюсь всегда в Мюнхен. Там вам будет хорошо.

— Я буду жить не в Мюнхене, — с робостью произнесла юная гувернантка. — В Аугсбурге, у одного врача, гувернанткой.

— Ах, вот оно что.

Он знает Аугсбург. Аугсбург… как бы это… в нем нет красоты. Солидный промышленный город. Однако если она вообще не знает Германии, то и там наверняка найдется что-нибудь интересное.

— Конечно, найдется.

— Все-таки жалко, что вам не удастся повидать Мюнхен. А вы устройте себе маленькие каникулы по пути в Аугсбург и запаситесь приятными воспоминаниями. — Он улыбнулся.

— Боюсь, это невозможно, — серьезно, даже несколько сурово сказала гувернанточка и покачала головой. — Одна…

Он сразу понял и сдержанно поклонился. Больше они не разговаривали. Поезд, круша тьму, летел вперед, открывая свою огненную грудь горам и долинам. В вагоне было тепло. Девочке показалось, что она отдана во власть кого-то сильного, стремительно уносящего ее в неведомую даль. Постепенно в коридоре заходили, заговорили, заскрипели… Голоса… Свист… В окно впились длинные дождевые иглы… Но это не имело значения, потому что шло снаружи… У нее есть зонтик… В конце концов нижняя губка у нее слегка оттопырилась, она вздохнула о чем-то, разжала и сжала пальчики в кулачки и крепко заснула.

— Пардон! Пардон!

Она проснулась, услышав, как закрывается, скользя, дверь купе. Что случилось? Наверное, кто-то вошел и вышел. Старичок все так же сидел в углу, только спину он держал еще прямее, чем раньше, руки засунул в карманы, и вообще вид у него был явно недовольный.

— Ха! Ха! Ха! — донеслось из соседнего купе. Еще не совсем проснувшись, она поднесла руки к волосам, желая убедиться в том, что не спит.

— Позор! — буркнул старичок то ли себе, то ли ей. — Грубые животные. Боюсь, они вас побеспокоили, милая фрейлен.

Да нет. Она все равно уже проснулась. На холодных серебряных часиках половина пятого. Голубой свет уже заполнил купе. Когда она протерла кружочек в запотевшем окне, стали видны светлые лоскуты полей, россыпи белых домишек, похожих на грибы, дорога, как на картинке, обсаженная тополями, река. Красиво! Все красивое и все чужое! Даже розовые облака на небе. Заметно похолодало, но она сделала вид, что ей еще холоднее, чем на самом деле, задрожала, начала тереть руки, натягивать повыше воротник пальто — и все оттого, что была счастлива.

Поезд замедлил ход. Машинист вновь дал оглушительный свисток. Они подъезжали к городу. Мимо заскользили розовые, желтые дома, но уже на этаж-два повыше, они еще спали, прикрыв глаза зелеными веками, под охраной подрагивающих в чистом воздухе и будто вставших на цыпочки, чтобы лучше слышать, тополей. В одном доме женщина открыла ставни, перевесила через подоконник красно-белый матрац, да так и осталась стоять, пристально вглядываясь в проходящий мимо поезд. У нее были белое лицо, черные волосы и белая шерстяная шаль на плечах. В дверях и окнах просыпающихся домов начали появляться другие женщины. Навстречу прошла отара овец. Их гнал пастух в синей блузе и деревянных, с острыми носами башмаках. Смотрите! Смотрите же, какие цветы! И возле станции! Обычные розы похожи на букеты для невест, герань — белая, розовая, словно из воска, такую никогда не вырастишь дома, разве в теплице. Поезд шел все медленнее. Какой-то мужчина поливал из лейки платформу.

— А-а-а-ах!

Кто-то бежал, размахивая руками. Высокая толстая женщина протиснулась в стеклянную дверь с подносом клубники в руках. Ужасно хочется пить! Пить!

— А-а-а-ах!

Тот же самый человек бежал обратно. Поезд остановился. Старичок надел пальто и улыбнулся ей. Он что-то сказал, но она не разобрала, только улыбнулась в ответ, и он вышел. Пока его не было, юная гувернанточка оглядела себя в зеркале, что-то встряхнула, что-то пригладила с той аккуратностью и практичностью, которые свойственны взрослой девушке, путешествующей одной, когда она должна рассчитывать только на свои руки и глаза. Пить, пить! В воздухе пахло водой. Она опустила окно, и толстая женщина с клубникой будто специально прошла совсем рядом с высоко поднятым подносом.

— Nein, danke[11], — сказала гувернантка, не в силах отвести глаза от огромных ягод, уложенных на блестящие листья, — Wieviell[12] — все-таки спросила она.

— Две с половиной марки, фрейлен.

— Боже милостивый!

Она отошла от окна, вновь уселась в своем углу и целую минуту ощущала себя весьма рассудительной особой. Полкроны!

— Х-о-о-о-о-о-и-и-и! — зашумел паровоз, собираясь с силами. Жаль будет, подумала она, если старичок опоздает. Уже совсем светло. Ах, какая прелесть! Вот только жажда. Куда же он пропал? А, вот и он. Она от души улыбнулась ему, как улыбаются старому надежному другу, широко, открыто, до ямочек на щеках, а он закрыл дверь, повернулся к ней лицом и достал из-под пелерины корзиночку с клубникой.

— Надеюсь, фрейлен окажет мне честь…

— Это? Мне? — Она отпрянула от него, даже подняла руки, как бы защищаясь от злого котенка, которого он собирался швырнуть ей на колени.

— Конечно же, вам, — спокойно сказал старичок. — Я уж лет двадцать, как ее не ем.

— Ой, спасибо. Danke bestens, [13] — с запинкой произнесла она, — sie sind so sehr schon![14]

— Ешьте, ешьте, — в голосе и во взгляде старичка была лишь одна доброжелательность. — Хотя бы одну.

— Нет, нет, нет.

Движения ее ручки были полны робости и очарования. Каждую ягоду она кусала два раза, такие они были большие… сок бежал по ее пальцам… И тут, жуя ягоды, она в первый раз представила себе старичка этаким милым родным дедушкой. Не дедушка, а чудо! Прямо как в книжке!

Солнце поднялось уже высоко, и голубое небо поглотило розовые клубничные облака.

— Вкусно? — спросил старичок. — Не хуже, чем на вид?

Съев ягоды, гувернанточка прониклась к старичку такой симпатией, словно была знакома с ним много-много лет. Она рассказала ему о фрау Арнольдт, о том, как получила у нее место. Может, он знает, где находится отель «Грюнвальд»? Фрау Арнольдт приедет только вечером. Он же молча слушал ее, пока не узнал о ее делах, может быть, даже больше, чем она сама. Тогда он сказал… глядя в сторону… разглаживая сложенные вместе коричневые замшевые перчатки:

— Может быть, тогда вы разрешите мне показать вам Мюнхен? Конечно, не весь.

Разве лишь Картинную галерею и Английский сад? Будет очень жалко, если вы целый день проведете в отеле. Да там вам будет и неудобно… в чужом месте, одной. Nicht wahr?[15] Вы возвратитесь сразу после полудня или когда пожелаете и доставите старику большое удовольствие.

— Да, — сказала она, и он немедленно принялся ее благодарить, расписывать свое путешествие в Турцию, розовое масло, отчего ее колебания лишь усилились. Наверное, она поступает дурно. К тому же она его совсем не знает. Но он такой старый и был добр к ней… Не говоря уж о клубнике… Как она объяснит причину отказа? И это ее последний день, самый последний день, когда она может делать все, что ей угодно. «Я поступаю дурно! Я поступаю дурно!»— стучало у нее в голове.

Капля солнечного света упала ей в ладошки и притаилась там, теплая й непоседливая.

— Позвольте мне проводить вас до отеля, — попросил старичок. — А потом я зайду за вами, скажем, часов в десять. — Он достал бумажник и вручил ей визитную карточку «Herr Regierungsrat…»[16]. Он, к тому же, знатный господин. Все должно быть хорошо. Подумав так, юная гувернантка перестала мучиться и предалась удовольствию быть за границей, все разглядывать, читать объявления, слушать рассказы о великом Мюнхене — очаровательный дедушка беспокоится о ее времяпрепровождении — до тех пор, пока не показался Главный вокзал Мюнхена.

— Носильщик! Носильщик!

Он нашел для нее носильщика, коротко распорядился насчет собственного багажа и провел ее через сбитую с толку толпу до чистых белых ступенек отеля «Грюнвальд». Объяснив управляющему, что от него требуется, словно они договорились об этом заранее, он ненадолго задержал ее маленькую ручку в своих больших руках, одетых в коричневые замшевые перчатки.

— Я приду в десять часов. — С этими словами он ушел.

— Пожалуйста, фрейлен, — сказал коридорный, который до этого момента прятался за спиной управляющего, изо всех сил напрягая зрение и слух, чтобы ничего не упустить из разговора странной пары. Два пролета лестницы — и она вошла в темную спальню. Коридорный небрежно поставил на пол корзину и с грохотом поднял пыльные жалюзи. Фу! Уродливая, холодная комната… чудовищная мебель! Пробыть здесь целый день!

— Вы уверены, что фрау Арнольдт заказала именно эту комнату? — спросила гувернанточка.

Коридорный странно посмотрел на нее, словно увидал нечто забавное. Он было вытянул трубочкой губы, намереваясь свистнуть, но передумал.

— Gewiss[17], — сказал он.

«Почему он не уходит? — подумала гувернантка. — И почему так смотрит на меня?»

— Gehen Sie[18], — произнесла она с холодной английской наивностью.

Он так выпучил на нее свои маленькие, похожие на смородинки глазки, что они едва не выскочили из орбит.

— Gehen Sie sofort[19], — ледяным тоном повторила она.

Возле двери он обернулся.

— А джентльмен? — спросил он, — Когда он придет, мне проводить его к вам?

Над белыми улицами висят большие белые облака, отделанные серебряной каймой, и солнце. Толстые-претолстые кучера правят толстыми кебами, смешные женщины в маленьких круглых шапочках чистят трамвайные пути, люди смеются, толкаются. По обеим сторонам улиц растут деревья, и почти всюду, куда ни глянь, громадные фонтаны. И смех — везде, в проулках, посреди больших проспектов, в открытых окнах. Рядом с ней еще более похорошевший, начищенный, с зонтиком в руке, в желтых, вместо коричневых, перчатках ее дедушка, пригласивший ее провести с ним день. Ей хотелось бегать, виснуть у него на руке и каждую минуту повторять: «Ах, я ужасно счастлива!»

Он бережно переводил ее через дорогу, терпеливо ждал, пока она что-нибудь разглядывала, смотрел на нее ласковым взглядом и говорил:

— Все, что вам будет угодно.

В одиннадцать часов она съела две белые сосиски и две маленькие свежие булочки и выпила немножко пива, в котором, по его словам, алкоголя не было в помине, потому что оно не похоже на английское, и стакан, из которого она пила, напоминал цветочную вазу. Потом они сели в кеб, и всего за четверть часа она увидела, наверное, много тысяч прекрасных классических картин!

«Надо будет подумать о них, когда я останусь одна…»

Из картинной галереи они вышли, когда пошел дождь. Дедушка раскрыл зонт над юной гувернанткой, и они отправились в ресторан, потому что наступило время ленча. Теперь она шла совсем рядом с ним, чтобы он тоже мог укрыться от дождя.

— Будет лучше, — заметил он бесстрастным тоном, — если вы, фрейлен, возьмете меня под руку. В Германии это принято.

Она взяла его под руку и так шла рядом с ним, а он показывал ей знаменитые статуи и настолько увлекся, что забыл закрыть зонт, хотя дождь уже давно кончился.

После ленча они поехали в кафе, где пели цыгане, но ей там не понравилось. Она увидала ужасно уродливых мужчин с яйцевидными головами и шрамами на лицах. Ей пришлось даже передвинуть кресло, и, спрятав в ладонях горящие щеки, она глядела только на своего друга… Потом был Английский сад.

— Интересно, сколько сейчас времени, — опомнилась наконец гувернанточка. — Мои часы остановились. Я забыла их завести. Мы так много всего посмотрели, что уже, наверное, поздно.

— Поздно! — Рассмеявшись, он стал лицом к ней и по привычке, уже подмеченной ею, покачал головой. — Вам было не очень-то хорошо, если вы считаете время. Поздно! Да мы еще не пробовали мороженого!

— Ах, что вы. Все было прекрасно! — огорчившись его упреком, горячо воскликнула она. — Даже лучше, чем можно сказать. Это было прекрасно! Только мне надо быть в отеле в пять часов, потому что в шесть приедет фрау Арнольдт.

— Так и будет. После мороженого я посажу вас в кеб, и вы доедете со всеми удобствами.

Она опять была счастлива. Шоколадное мороженое… кусочки таяли во рту долго-долго. Тени от деревьев плясали на скатерти, но старичок предусмотрительно усадил ее спиной к разукрашенным часам, которые показывали уже без двадцати пяти семь.

— Право же, — очень серьезно сказала юная гувернантка, — это самый счастливый день в моей жизни. Я даже не думала, что так бывает.

Горячая, несмотря на мороженое, любовь к дедушке из сказки переполняла ее детское сердечко.

Из парка они шли по длинной аллее. День близился к концу.

— Видите большие дома напротив? — спросил старичок. — Я живу на четвертом этаже, и у меня есть старая домоправительница, которая присматривает за моим хозяйством. — Гувернанточка с интересом его слушала. — Прежде чем я посажу вас в кеб, может быть, вы захотите посмотреть мою квартирку и позволите преподнести вам флакон розового масла, о котором я вам рассказывал в поезде. На память.

Она не возражала.

— Я никогда в жизни не видела холостяцкой квартиры.

В коридоре оказалось довольно темно.

— Моя старушка, наверно, отправилась за цыпленком на ужин. Одну секунду. — Он отворил дверь и посторонился, пропуская слегка оробевшую, но все еще полную любопытства девочку. Гувернанточка не знала, что сказать. Комната ей не понравилась. В ней было что-то уродливое, но, возможно, старичку достаточно чистоты и удобства. — Ну, как? — Он встал на колени, и из шкафа появился сначала круглый поднос, потом две розовые рюмки и высокая розовая бутыль. — Здесь есть еще две маленькие спаленки, — весело добавил старичок, — и кухня. Большего мне и не надо, верно?

— О, да.

— Если вам случится приехать в Мюнхен на денек-другой, мое гнездышко всегда к вашим услугам… с крылышком цыпленка, салатом и стариком, который будет счастлив еще много-много раз принимать вас у себя, милая маленькая фрейлен! — Вытащив пробку, он разлил вино по рюмкам. Однако у него дрожали руки, и немножко вина пролилось на поднос. В комнате было тихо.

— Пожалуй, мне пора, — сказала юная гувернантка.

— Но вы же выпьете со мной эту крошечную рюмочку… всего одну, прежде чем уйдете, — жалобно попросил старичок.

— Нет-нет, не надо. Я никогда не пила вина. Я… вообще обещала никогда не пить вина. — Он умоляюще глядел на нее, и она чувствовала себя неблагодарной, но все равно стояла на своем. — Нет, в самом деле, пожалуйста.

— Хорошо. Но, может, вы присядете на пять минут и позволите мне выпить за ваше здоровье? — Юная гувернантка села на краешек красного бархатного дивана. Он тоже сел рядом и одним глотком осушил рюмку. — Вы, правда, были сегодня счастливы? — спросил он и повернулся к ней лицом. Теперь он был так близко, что она ощущала прикосновение его дергающегося колена. Он схватил ее за руки, не дав ей ответить. — Подарите мне один маленький поцелуй на прощание, — попросил он, притягивая ее к себе.

Сон! Неправда! Тот старичок был совсем другим! Ужасно! Гувернанточка со страхом смотрела на него.

— Нет… нет… нет… — лепетала она, стараясь вырваться.

— Один маленький поцелуй. Один поцелуй! Что с вами? Всего лишь один поцелуй, милая маленькая фрейлен! Поцелуй!

Теперь его лицо было совсем близко. Она видела широко растянутые в улыбке губы, блестящие голубые глазки за стеклами очков.

— Никогда! Никогда! Как вы смеете?

Она вскочила, но он оказался проворнее, прижал ее к стене и сам прижался к ней всем своим сухим тельцем. Как безумная, она вертела головой из стороны в сторону, но он все же поцеловал ее в губы. В губы! Еще ни один человек не целовал ее в губы, кроме самых близких родственников.

Она бежала по улице до тех пор, пока не оказалась на широком проспекте с трамвайными путями, и бросилась прямо к полицейскому, похожему на заводную куклу, который стоял в самом центре.

— Фрейлен?

Ломая руки, она умоляла его.

— Главный вокзал… Там… там сейчас…

Он еще не успел оправиться от изумления, как девчушка в сбитой набок шляпке, рыдая, бросилась к трамваю. Она не видела ни полезших на лоб бровей кондуктора, ни пассажиров, не слышала, что говорит о ней hochwohlgebildete Dame[20] возмущенной подруге. Она раскачивалась из стороны в сторону, громко рыдала, зажимала себе рот руками и кричала:

— Ах! Ах!

— Девочка была у зубного врача, — сказала так, чтоб ее все слышали, толстая женщина, наверное, слишком глупая, чтобы не быть милосердной. — Na, sagen Sie’mal![21] Такая боль! У ребенка ни одного зуба не осталось!

Трамвай со скрежетом прокладывал себе дорогу в мире, населенном стариками с дергающимися коленками.

Когда юная гувернантка добралась наконец до отеля «Грюнвальд», тот же коридорный, который провожал ее утром в номер, стоял возле стола и протирал бокалы. При виде гувернанточки он вдруг ощутил себя значительной личностью. Он ждал ее вопроса и приготовил жестокий, но вежливый ответ.

— Да, фрейлен, дама приезжала. Я сказал ей, что вы здесь, но ушли с каким-то господином. Она спросила, не знаю ли я, когда вы были намерены вернуться, но я ничего не мог ей сказать. Она пошла к управляющему. — Он взял в руки бокал, посмотрел его на свет и принялся натирать кончиком фартука.

— …?

— Пардон, фрейлен? Ах, нет, фрейлен. Управляющий тоже ничего не мог ей сказать… ничего.

Он улыбнулся, делая вид, что очень занят бокалом, и покачал головой.

— Где сейчас эта дама? — спросила юная гувернантка. У нее так громко стучали зубы, что ей пришлось прикусить носовой платок.

— Откуда я знаю? — крикнул ей коридорный, потому что уже бежал встречать новых гостей. Сердце у него яростно колотилось о ребра, и в душе он хохотал так, как не хохотал ни разу в жизни. «Так ей и надо! Так и надо! — думал он. — Это ее научит». Он ловко вскинул чемодан на плечо — хоп! — словно был великаном, а чемодан всего лишь пушинкой, но из головы у него не выходили слова юной гувернантки: «Gehen Sie. Gehen Sie sofort. Мне! Мне уйти!» — кричал он про себя.

Комментарии

Прелюдия

Перевод М. Шерешевской

1

Для Лотти и Кези в коляске не осталось и дюйма свободного места. Когда Пэт посадил их сверху на вещи, девочки сразу стали скользить вниз. Бабушкины колени были заняты свертками, а Линда ни за что на свете не согласилась бы посадить ребенка не то что к себе на колени, но даже рядом с собой. Изабел необычайно важно восседала на козлах рядом с новым работником. Портпледы, вещевые мешки и корзины были свалены на дно коляски.

— Тут все абсолютно необходимое. Без этих вещей я ни секунды не могу обойтись, — сказала Линда Бернел дрожащим от усталости и волнения голосом.

Лотти и Кези в пальтишках, застегнутых на медные пуговицы с якорями, и в круглых матросских шапочках с лентами стояли на лужайке за калиткой, готовые ринуться в бой. Взявшись за руки, они смотрели круглыми торжественными глазами на «абсолютно необходимое» и на свою мать.

— Нет, нам все-таки придется оставить девочек здесь. Другого выхода нет. Придется их просто бросить, — сказала Линда Бернел. У нее вырвался странный, чуть слышный смешок. Она откинулась на стеганые кожаные подушки и закрыла глаза; ее губы вздрагивали от смеха. К счастью, в эту минуту на садовой дорожке появилась и вперевалочку заковыляла к коляске миссис Семюэль Джозефе; скрытая ставней, она уже некоторое время наблюдала эту сцену из своей гостиной.

— Бочему бы вам до вечера не осдавить дедей у меня, миссис Бернел? Они вболне могуд боехать с возчиком в фургоне, когда он приедед вечером. Ведь все эди вещи на дорожке доже надо одправить?

— Да, все, что вынесено из дому, — сказала Линда Бернел, указывая белой рукой на столы и стулья, стоявшие кверху ножками на лужайке перед домом. Какой у них нелепый вид! Или нужно всю эту мебель поставить как следует, или пусть Лотти и Кези тоже встанут вверх ногами. Ей ужасно захотелось сказать: «Встаньте на голову, дети, и ждите возчика». Эта мысль показалась ей такой очаровательно забавной, что она перестала слушать миссис Семюэль Джозефе.

Миссис Джозефе прислонилась своим жирным, скрипучим телом к калитке; ее большое лицо, похожее на желе, улыбалось.

— Не бесбокойтесь, миссис Бернел. Лоди и Кези попьют чаю вместе с моими дедьми, а босле я босажу их на бодводу.

Подумав, бабушка сказала:

— Да, конечно. Так будет лучше всего. Мы вам очень признательны, миссис Джозефе. Дети, скажите спасибо миссис Джозефе.

Два тихих голоса прощебетали:

— Спасибо, миссис Джозефе.

— И будьте умницами и… подойдите поближе. — Девочки подошли. — Не забудьте сказать миссис Джозефе, когда вы захотите…

— Не забудем, бабушка.

— Не бесбокойтесь, миссис Бернел.

В последний момент Кези выпустила руку Лотти и бросилась к коляске.

— Я хочу еще раз поцеловать бабушку на прощанье!

Но она опоздала. Коляска уже катила по дороге. Изабел чуть не лопалась от гордости, глядя сверху вниз на весь прочий мир. Линда Бернел в изнеможении откинулась назад, а бабушка шарила в своей черной шелковой сумке, набитой самыми удивительными вещами, которые она в последний момент засунула туда: она искала лекарство для дочери. Коляска все удалялась и удалялась, поблескивая в солнечном свете и золотой пыли. Вот она поднялась на вершину холма и скрылась за ним. Кези закусила губу, а Лотти, предусмотрительно отыскав носовой платок, заревела:

— Мама, бабушка!

Миссис Семюэль Джозефе прижала ее к себе, и Лотти почувствовала себя так, словно ее накрыли черной покрышкой для чайника, большой и теплой.

— Все будед хорошо, дедочка. Будь умницей. Бойдем, бойдем боиграть с дедьми.

Она обняла плачущую Лотти и повела с собой. Кези пошла сзади. Юбка миссис Джозефе была, как всегда, не застегнута, из разреза свешивались две длинные розовые корсетные тесемки. Кези скорчила гримасу…

Поднимаясь по лестнице, Лотти уже не плакала. Но ее распухшие глаза и нос пуговкой доставили великое удовольствие всем маленьким Джозефсам, которые сидели в детской на двух скамейках за длинным столом, покрытым клеенкой и уставленным огромными тарелками с хлебом и мясной подливкой. Посредине стояли, чуть дымясь, две коричневые кружки.

— Смотрите, она ревет!

— Ого! У нее совсем не видно глаз!

— Какой у нее смешной нос!

— Все лицо в красных пятнах!

Лотти имела подлинный успех. Она почувствовала это и просияла, застенчиво улыбаясь.

— Бойди сядь рядом с Зейди, цыбочка моя, — распорядилась миссис Семюэль Джозефе. — А ты, Кези, сядешь дам, рядом с Мозесом.

Мозес ухмыльнулся и, пока Кези усаживалась рядом с ним, потихоньку ущипнул ее. Но она сделала вид, что даже не заметила этого. Кези ненавидела мальчишек.

— Что ты будешь кушать? — с вежливой улыбкой перегнулся к ней через стол Стенли. — Тебе земляники со сливками или хлеба с подливкой?

— Земляники со сливками, пожалуйста, — ответила Кези.

Ха-ха-ха-ха! Как они смеялись! Как били по столу чайными ложками! Вот так попалась! Ведь попалась? Здорово он ее разыграл! Молодчина Стенли!

— Мама, она думала, что ей взаправду дадут земляники!

Даже миссис Джозефе, разливавшая по чашкам кипяток с молоком, не могла сдержать улыбки.

— Не надо их дразнидь, они сегодня уезжаюд, — сказала она; в ее груди все время что-то клокотало.

Но Кези откусила большой кусок от своего ломтя хлеба и затем поставила его стоймя на тарелке. Получились такие чудесные маленькие воротца. Пф! Какое ей до них дело! По ее щеке сбежала слезинка, но Кези не плакала. Расплакаться перед этими ужасными Семюэль Джозефсами! Она сидела, наклонив голову, и когда слеза докатилась до губ, быстро и аккуратно слизнула ее и проглотила, прежде чем кто-нибудь из них заметил.

2

После чая Кези отправилась в свой прежний дом. Медленно поднялась она по черной лестнице и через буфетную прошла на кухню. Там было пусто. Только на подоконнике в одном углу лежал желтый обмылок, а в другом засиненная фланелевая тряпочка.

Печка была битком набита всяким мусором. Кези порылась в ней, но не нашла ничего интересного, кроме мешочка с вышитым сердечком, в который служанка собирала очески волос. Кези все же не взяла его и по узкому коридору зашагала в гостиную. Жалюзи на окнах были спущены, но не до конца. Сквозь щели в комнату длинными карандашами падали лучи солнца, и волнистая тень от деревьев, растущих в саду, танцевала на этих золотых полосках. Она то застывала неподвижно, то снова начинала колыхаться, то добиралась до ног Кези. Зум! Зум! Большая синяя муха билась о потолок; к шляпкам гвоздиков, на которых был укреплен ковер, пристало немного красноватого ворса.

В окно столовой были вставлены по углам квадратики цветного стекла. С одной стороны квадратик был синий, с другой— желтый. Кези наклонилась, чтобы еще раз взглянуть на синюю лужайку перед домом и синие цветы аронника, растущего у ворот, а потом на желтую лужайку с желтым аронником и желтым забором. Пока она смотрела, на лужайку вышла маленькая китаянка Лотти и принялась краешком передника стирать пыль со столов и стульев. Но Лотти ли это? Кези не была в этом вполне уверена, пока не посмотрела на нее через обыкновенное стекло.

Наверху, в спальне папы и мамы, Кези нашла коробочку из-под пилюль. Снаружи она была черная и блестящая, а внутри— красная, и там лежал маленький кусочек ваты.

«Сюда можно спрятать птичье яичко», — решила Кези.

В комнате служанки она обнаружила в одной щели пола пуговицу от корсета, в другой — несколько бусинок и большую иглу. В спальню бабушки можно было не ходить. Там было пусто — Кези сама видела, как бабушка укладывала вещи. Она подошла к окну и прижала ладони к стеклу.

Кези очень нравилось стоять вот так у окна. Ей нравилось ощущать холодное блестящее стекло на своих горячих ладонях, нравилось наблюдать, как на кончиках пальцев, когда она прижимала их к стеклу, появлялись смешные белые колпачки. Пока она стояла так, день угас и стало темно. Вместе с темнотой подкрался ветер, сопя и воя. Окна в пустом доме задребезжали, стены и пол заскрипели, на крыше жалобно лязгнул лист оторвавшегося железа. Кези вдруг притихла, совсем притихла. Она стояла, широко раскрыв глаза и крепко сжав колени. Ей было страшно, хотелось позвать Лотти — бежать по лестнице к выходу и все время звать. Оно бежало за ней следом, ждало за дверью, подстерегало на лестнице, сначала наверху, потом внизу, пряталось в коридоре, готовилось выскочить из-за кухонной двери. Но у кухонной двери стояла Лотти.

— Кези, — радостно сообщила она, — возчик приехал. Все вещи уже в фургоне, а лошадей целых три. Миссис Джозефе дает нам большую шаль, чтобы укрыться, и велит тебе застегнуть пальто. Она не выйдет из-за астмы.

Лотти чувствовала себя необыкновенно важной.

— А ну-ка, малышки, — позвал возчик. Он подхватил их под руки громадными ручищами, и они полетели наверх. Лотти расправила складки шали, уложив их как можно красивее, а возчик закутал девочкам ноги обрывком старого одеяла.

— Поехали. А ну, трогай!

Может быть, они с Лотти — маленькие лошадки? Возчик проверил, хорошо ли увязан багаж, снял тормозные цепи, потом, насвистывая, взобрался наверх и сел рядом с девочками.

— Сядь ко мне поближе, Кези, — попросила Лотти, — ты все время стаскиваешь с меня шаль.

Но Кези прижалась к возчику. Он возвышался рядом с ней, как великан; от него пахло орехами и новыми деревянными ящиками.

3

Никогда раньше Лотти и Кези не приходилось бывать на улице в такой поздний час. Все выглядело совсем по-другому, чем днем: крашеные деревянные домики казались меньше, сады — гораздо больше и гуще. Небо было усеяно звездами; над заливом висела луна, бросая на волны золотые брызги. Вдали на Карантине светился маяк, и на старых заброшенных барках зажглись зеленые огоньки.

— А вот «Пиктон», — сказал возчик, указывая на пароходик, унизанный яркими бусинками.

Они поднялись на вершину холма и начали спускаться вниз; залив сразу же скрылся из виду, и, хотя они все еще ехали городом, девочки уже ничего не узнавали. Мимо них с грохотом проезжали другие фургоны. Каждый встречный знал их возчика.

— Здорово, Фред!

— Здорово-о! — кричал он в ответ.

Кези очень нравились эти оклики. Всякий раз, когда впереди появлялся фургон, она подымала глаза и ждала, когда раздастся голос возчика. Он — старинный их друг; вместе с бабушкой она часто ходила к нему за виноградом. Он жил один в маленьком домике, у стены которого стояла теплица, выстроенная им самим. Изнутри теплица была сплошь увита виноградными лозами; свешиваясь с потолка, они образовывали настоящий свод. Фред брал из рук Кези коричневую корзиночку, выстилал ее тремя широкими листьями и, нашарив за поясом небольшой костяной нож, пригибал и срезал большую синюю кисть винограда, а потом укладывал ее на листья так бережно, что Кези следила за ним, затаив дыхание. Он был очень высок, носил коричневые вельветовые штаны, и у него была длинная каштановая борода. Но он никогда не надевал воротничка, даже по воскресеньям. Сзади его шею покрывал темно-красный загар.

— Где мы сейчас? — поминутно обращалась к нему то одна, то другая девочка.

— Это вот Хок-стрит, а это — Шарлот-кресент.

— Ну да, Шарлот-кресент. — Услышав это название, Лотти насторожилась; ей всегда казалось, что Шарлот-кресент — ее личная собственность. Не так уж много на свете людей, именем которых названы целые улицы.

— Смотри, Кези, это Шарлот-кресент. Правда, она какая-то особенная?

Теперь все знакомое осталось уже далеко позади. Фургон катил по совсем неизвестным местам: по новым дорогам, окаймленным с обеих сторон высокими земляными насыпями; вверх по крутым-крутым холмам; вниз, к лесистым долинам; через широкие мелководные речки. Все дальше и дальше. Голова Лотти покачивалась из стороны в сторону; девочка сползала, сползала и наконец улеглась на колени к Кези. У Кези глаза раскрывались все шире и шире. Дул порывистый ветер; она дрожала, но щеки и уши у нее горели.

— А звезды могут раздуваться? — спросила Кези.

— Не замечал что-то, — ответил Фред.

— А у нас есть дядя и тетя, они живут недалеко от нашего нового дома, — сообщила Кези. — У них два сына, старшего зовут Пип, а младшего Регз. У Регза есть барашек. И его надо поить из эмалированного чайника, на носик надевается палец от перчатки. Регз обещал нам показать. А какая разница между бараном и овцой?

— Ну, у барана есть рога, и он бодается.

Кези задумалась.

— Мне совсем не так уж хочется посмотреть этого барашка, — сказала она. — Терпеть не могу животных, которые бросаются на людей, всяких собак и попугаев. Я часто вижу во сне, что на меня бросается какой-нибудь зверь, — один раз это даже был верблюд, — и вот он бежит на меня, а голова у него все растет и растет.

Возчик ничего не ответил. Кези внимательно посмотрела на него, сощурив глаза.

Потом она подняла пальчик и тронула его за рукав; рукав был шершавый.

— Нам еще далеко? — спросила она.

— Теперь уже скоро, — ответил возчик. — Устала?

— Нет. Мне нисколечко не хочется спать, — сказала Кези. — Только вот глаза как-то смешно тянет вниз. — Она протяжно зевнула и, чтобы глаза не тянуло вниз, закрыла их… Когда она вновь открыла глаза, фургон грохотал по дороге, которая, словно взмах кнута, прорезала сад и затем внезапно огибала островок зелени; сразу же за этим островком стоял дом, но его не было видно, пока не подъезжали совсем близко. Он был длинный и низкий, веранда с колоннами и балкон окружали его со всех сторон. Он лежал в зеленом саду мягкой белой громадой, словно спящее животное. То в одном, то в другом окне появлялся свет. По пустым комнатам кто-то шел, неся лампу. В нижнем окне мерцало пламя камина. Казалось, дом излучает непонятную тревожную радость и ее трепещущие волны льются в сад.

— Где мы? — спросила Лотти, приподымаясь. Ее матросская шапочка сползла набок, а на щеке отпечаталась пуговица, к которой она прижалась во сне. Возчик осторожно снял ее с фургона, поправил шапочку, одернул смятое пальтишко. Лотти стояла на нижней ступеньке веранды и, моргая, смотрела на Кези, которая, казалось, летела к ней по воздуху.

— Ой! — воскликнула Кези, взмахнув руками. Из темного холла вышла бабушка, неся в руке маленькую лампочку. Она улыбалась.

— Ну, как вы добрались в темноте? — спросила она.

— Очень хорошо.

Но Лотти, стоявшая на нижней ступеньке, пошатывалась, словно птенец, выпавший из гнезда. Если она минуту стояла неподвижно, она засыпала; если прислонялась к чему-нибудь, у нее закрывались глаза. Идти дальше сама она уже не могла.

— Кези, — сказала бабушка, — могу я доверить тебе лампу?

— Да, бабушка.

Бабушка наклонилась и дала ей в руки лампу, яркую и как будто дышащую, а потом подхватила совсем осовевшую Лотти.

— Сюда.

Через квадратный холл, в котором валялись тюки и летали сотни попугаев (правда, попугаи были только на обоях), потом по узкому коридору, где те же попугаи все еще летели мимо Кези и ее лампы.

— Только не шумите, девочки, — предупредила бабушка, ставя Лотти на пол и открывая дверь в столовую, — у бедной мамочки разболелась голова.

Перед потрескивающим камином, поставив на подушку ноги и укутав колени пледом, полулежала в шезлонге Линда Бернел. Посреди комнаты за столом сидели Бернел и Берил; перед ними стояло блюдо с бараньими отбивными и коричневый фарфоровый чайник. Над спинкой шезлонга, в котором сидела Линда, склонилась Изабел. Она держала в руке гребенку и легкими ритмичными движениями водила ею по голове матери, зачесывая назад завитки волос. За островком света, падавшим от лампы и камина, тянулась темная и пустая комната, которая кончалась зияющей чернотой окон.

— Кто это? Дети? — сказала Линда. Но в действительности ей было решительно все равно. Она даже не открыла глаза, чтобы взглянуть на них.

— Сейчас же поставь лампу, Кези, — приказала тетя Берил. — Чего доброго, у нас загорится дом раньше, чем мы успеем распаковать чемоданы. Еще чаю, Стенли?

— Пожалуй. Налей мне пять восьмых, — сказал Бернел, протягивая чашку. — Возьми вторую отбивную, Берил. Первоклассное мясо, правда? Не слишком постное и не слишком жирное, — Он повернулся к жене. — Линда, милая, может, ты все-таки поешь немного?

— Меня тошнит от одной только мысли… — Она по обыкновению подняла одну бровь.

Бабушка принесла детям хлеба и молока. Они сели за стол; перед их раскрасневшимися сонными лицами колыхался волнистый пар.

— А мне дали мяса на ужин, — сказала Изабел, продолжая осторожно водить гребнем. — Мне на ужин дали целую отбивную с косточкой и ворчестерским соусом. Правда, папа?

— Перестань хвастать, Изабел, — одернула тетя Берил.

На лице Изабел изобразилось изумление.

— Я совсем не хвастаю. Разве я хвастаю, мамочка? Я и не думаю хвастать. Я думала, им это будет интересно. Я только хотела им рассказать.

— Очень вкусно. Благодарю, — сказал Бернел. Он отодвинул тарелку и, вытащив из кармана зубочистку, начал ковырять в своих крепких белых зубах.

— Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы Фреду до отъезда дали перекусить на кухне. Будьте так добры, мама.

— Хорошо, Стенли. — Старая женщина направилась к выходу.

— Минуточку, мама. Вы не помните, куда засунули мои домашние туфли? Пожалуй, раньше, чем через месяц-другой, мне не удастся до них добраться. Как вы считаете?

— Я помню, — встрепенулась Линда. — Они сверху в полотняном портпледе с надписью «самое необходимое».

— Будьте добры, мама, достаньте их мне.

— Хорошо, Стенли.

Бернел вышел из-за стола, потянулся и, подойдя к камину, встал к нему спиной, приподняв фалды сюртука.

— Ну и неразбериха, клянусь богом! А, Берил?

Берил, которая маленькими глотками пила чай, положив локти на стол, улыбнулась ему. На ней был надет новый розовый передник; рукава блузы она закатала до самых плеч, обнажив руки в хорошеньких родинках; волосы заплела в длинную косу и откинула на спину.

— Как вы думаете, сколько понадобится времени, чтобы все вошло в норму, недельки две, а? — поддразнивая, спросил Стенли.

— Боже мой, конечно, нет, — беззаботно сказала Берил. — Самое худшее уже позади. Мы со служанкой весь день работали как каторжные, и когда мама приехала, она тоже сразу впряглась. Мы ни на минуту не присели. Ну и день!

Стенли почуял упрек.

— Я полагаю, вы не ждали, что я брошу дела в конторе и примчусь прибивать вам здесь ковры. А?

— Конечно, нет, — засмеялась Берил. Она поставила чашку и выбежала из комнаты.

— Какого дьявола ей от нас нужно? — возмутился Стенли. — Она думает, что будет сидеть и обмахиваться веером из пальмовых листьев, а я найму рабочих для этой ерунды. Ей-богу, неужели она не может иногда приложить свои ручки, не подымая при этом шума, ну хотя бы из простой…

Он помрачнел: в его чувствительном желудке отбивные уже начали сражаться с чаем. Но Линда протянула руку и привлекла его к своему шезлонгу.

— Тебе сейчас плохо приходится, милый, — сказала она.

В лице у Линды не было ни кровинки, но она улыбнулась, и ее пальцы уютно устроились в его большой красной руке. И Бернел успокоился. Он вдруг засвистел: «Как лилия чиста, красива и вольна…» Хороший знак.

— Ну как, тебе здесь нравится? — спросил он.

— Я не хотела тебе говорить, мама, но, кажется, я должна сказать, — произнесла Изабел. — Кези пьет чай из тетиной чашки.

4

Спать их повела бабушка. Она шла впереди со свечой; лестница гудела от топота детских ног. Изабел и Лотти уложили в отдельной комнате; Кези уютно устроилась в мягкой бабушкиной постели.

— А простынок сегодня не будет, бабушка?

— Нет, сегодня не будет.

— Щекотно, — сказала Кези, — но индейцы тоже спят без простынь. — Она притянула к себе бабушку и поцеловала под подбородком. — Возвращайся поскорее и будь моим храбрым индейцем.

— Ах ты, глупышка, — сказала бабушка, подтыкая со всех сторон одеяло. Кези очень любила, когда ей подтыкали одеяло.

— Ты унесешь свечку?

— Да. Шш-ш! Спи!

— Ну, а можно оставить дверь открытой?

Кези свернулась калачиком, но ей не спалось. Отовсюду доносились звуки шагов. Дом трещал и скрипел. Снизу слышался громкий шепот. Раздался резкий смех тети Берил, потом громкий, трубный звук — это высморкался Бернел. За окном сотни черных кошек с желтыми глазами сидели на небе и наблюдали за Кези, но ей не было страшно. Лотти говорила Изабел:

— Я сегодня помолюсь в кроватке.

— Нет, ни в коем случае, Лотти! — Изабел была непреклонна. — Боженька разрешает молиться в кровати, только если у тебя высокая температура.

Лотти уступила:

О Исус, ты всех добрей,

Любишь маленьких детей,

Пожалей твою Лиззи

И к себе меня возьми.

Потом они легли спина к спине, вплотную друг к другу, и заснули.

В кругу лунного света раздевалась Берил Ферфилд.

Она устала, но ей хотелось казаться еще более усталой, чем она была на самом деле: она лениво сбросила платье и томным движением откинула назад теплые тяжелые волосы.

— Ах, как я устала, как устала!

Не переставая улыбаться, она на мгновение закрыла глаза. Ее грудь подымалась и опускалась, словно два машущих крыла. Окно было широко открыто; ночь была теплая. Где-то там, в саду, за деревьями скрывается молодой человек, смуглый, стройный, с насмешливыми глазами. Он собирает цветы в большой букет и, пробравшись к ее окну, протягивает ей. Вот она наклоняется к нему. Его лицо, лукавое и смеющееся, выглядывает из-за ярких желтовато-белых цветов. «Нет, нет», — говорит Берил. Она отвернулась от окна и надела ночную рубашку.

«Как ужасно несправедлив бывает иногда Стенли», — подумала она, застегивая пуговичку. И потом, уже лежа в постели, она вернулась все к той же мысли, к жестокой мысли: ах, если бы только у нее были свои деньги!

Молодой человек, неимоверно богатый, только что приехал из Англии. Он встречает ее совсем случайно… Новый губернатор не женат… Он устраивает бал. Кто эта очаровательная девушка в атласном платье цвета еаu de Nil?[22] —Это Берил Ферфилд.

— Знаешь, Линда, — говорил Стенли, облокотившись на спинку кровати и, прежде чем улечься, энергично почесывая себе плечи и спину, — я ужасно доволен, что дом достался мне по такой дешевке. Я сегодня разговаривал с маленьким Уолли Беллом, и он сказал, что просто не представляет себе, почему они согласились уступить за мою цену. Понимаешь, земля здесь будет дорожать с каждым годом… Лет через десять… Конечно, нам теперь придется жить очень скромно и, насколько возможно, урезать расходы. Ты что, спишь?

— Нет, милый. Я тебя слушаю, — отозвалась Линда.

Он стремительно нырнул в постель, наклонился и задул свечу.

— Спокойной ночи, мистер бизнесмен, — сказала она и, сжав обеими руками его голову, быстро поцеловала. Ее чуть слышный, далекий голос, казалось, доносился со дна глубокого колодца.

— Спокойной ночи, дорогая! — Он просунул ей под плечи руку и притянул к себе.

— Да, обними меня, — сказал слабый голос из глубокого колодца.

Прямо на полу в своей каморке за кухней растянулся работник Пэт. Его резиновый плащ и штаны свисали с крюка над дверью: казалось, там висит человек. Из-под одеяла торчали скрюченные пальцы ног, а рядом с Пэтом стояла пустая тростниковая птичья клетка. Он был похож на рисунок из юмористического журнала.

«Нг… нг…» — похрапывала служанка.

У нее были полипы в носу.

Позже всех легла бабушка.

— Что? Ты еще не спишь?

— Нет. Я тебя жду, — сказала Кези. Бабушка вздохнула и улеглась рядом. Кези устроилась у бабушки под мышкой и тихонько пискнула. Но бабушка только слегка прижала ее к себе, снова вздохнула, вынула вставные зубы и опустила их в стакан с водой, стоявший на полу рядом с кроватью.

В саду маленькие совы, сидя на ветвях волчника, призывно кричали: «Не сплю, не сплю». И где-то в зарослях раздавался хриплый быстрый говор: «Хра-хра-хра… хра-хра-хра».

5

Наступил рассвет, холодный, зябкий. Бледно-зеленое небо покрылось красными облаками, на каждом листке, на каждой былинке лежали капли влаги. Над садом пронесся ветерок, сдувая росу, сдувая увядшие лепестки, прошумел над промокшими насквозь лугами и затерялся в темных зарослях. По небу проплыли крошечные звезды и исчезли — растаяли, словно мыльные пузырьки. В предутренней тишине с луга явственно доносилось журчание ручья; он бежал по бурым камням, то исчезая, то вновь появляясь в песчаных ложбинках, прятался в поросли кустарника, покрытого темными ягодами, разливался в болотца, заросшие желтыми лилиями и кувшинками.

А потом с первыми лучами солнца запели птицы.

Одни — скворцы и манны — нахально свистели на газонах, другие — щеглы, коноплянки и голуби — перепрыгивали с ветки на ветку. Хорошенький зимородок, сидя на изгороди, чистил клювом свой великолепный наряд, а тюи выводил три ноты, смеялся и повторял их снова.

— Как громко поют птицы, — сказала во сне Линда. Ей казалось, что она гуляет с отцом по зеленым лужайкам, сплошь усеянным маргаритками. Вдруг он нагнулся, раздвинул траву и показал ей крошечный комок пуха прямо у нее под ногами. «Ах, папа, какая прелесть!» Линда сложила руки чашечкой и, поймав крошечного птенца, провела пальцем по его головке. Он был совсем ручной. Но тут случилось что-то странное. Едва Линда коснулась его, как он нахохлился, напыжился, начал вдруг расти, становиться все больше и больше, и его круглые глаза, казалось, понимающе улыбались ей. Теперь он уже не умещался в ее ладонях, и она сбросила его в передник. Птенец превратился в большеголового лысого младенца с широко разинутым клювом, который то открывался, то закрывался. Отец разразился громким, трескучим смехом, и Линда проснулась…

Бернел стоял у окна и с грохотом поднимал жалюзи.

— С добрым утром, — сказал он. — Я тебя не разбудил? Нет? Погодка сегодня совсем недурна.

Он был чрезвычайно доволен. Такая погода была как бы последней печатью на его купчей. Словно вместе с домом и участком он купил — отхватил по дешевке — и этот чудесный день. Он помчался купаться, а Линда, повернувшись на бок, приподнялась на локте, чтобы осмотреть комнату при свете дня. Вся их мебель — вся старая рухлядь, как любила говорить Линда, — разместилась как нельзя лучше. Даже фотографии уже стояли на камине, а аптечные пузырьки — на полке над умывальником. На стуле лежали ее вещи — ее уличный костюм: ярко-красная накидка и круглая шляпка с пером. Взглянув на них, она вдруг подумала, что хорошо бы уйти из дому. И она представила себе, как уезжает в маленькой коляске, покидает их всех, даже не махнув на прощанье рукой.

Вернулся Стенли, опоясанный полотенцем; он сиял и хлопал себя по ляжкам. Он бросил мокрое полотенце прямо на ее накидку и шляпку и, заняв устойчивую позицию в самой середине солнечного квадрата, приступил к гимнастике. Глубокий вздох, наклон, приседание по-лягушечьи и выбрасывание ног. Стенли получал такое наслаждение от своего крепкого, послушного тела, что даже ударил себя в грудь и издал громкое «Ха!» Но эта бурная энергия, казалось, уносила его в другой мир, отрывала от Линды. Со своей белой измятой постели она смотрела на него, словно с облаков.

— Ах, черт! Проклятье! — выругался Стенли, который, просунув голову в хрустящую белую рубашку, вдруг обнаружил, что какой-то идиот застегнул ворот и теперь он попался — ни туда ни сюда. Размахивая руками, он двинулся к Линде.

— Ты похож на большого жирного индюка, — сказала она.

— Жирного? Это мне нравится! — возмутился Стенли. — На мне нет ни дюйма жира. На, пощупай.

— Камень-железо, — сказала она шутя.

— Ты и представить себе не можешь, — воскликнул Стенли, словно речь шла о чем- то чрезвычайно интересном, — сколько у нас в клубе мужчин, у которых уже есть брюшко! Совсем молодые, не старше меня. — Он начал расчесывать на пробор густые рыжеватые волосы, уставившись в зеркало круглыми голубыми глазами и немного согнув колени, потому что туалетный столик — черт бы его побрал! — всегда был слишком низок для него, — Взять хотя бы Уолли Белла, — и он выпрямился и описал головной щеткой огромную дугу у живота. — По правде говоря, я сам ужасно боюсь…

— Тебе это не угрожает, дорогой. Ты слишком энергичен.

— Конечно, конечно. Вероятно, ты права, — согласился он, успокоенный чуть ли не в сотый раз, и, достав из кармана перламутровый перочинный ножик, принялся подпиливать ногти.

— Стенли, завтракать! — позвала за дверью Берил. — Линда, мама говорит, чтобы ты пока не вставала. — Приоткрыв дверь, Берил заглянула в спальню. В волосах у нее была большая ветка сирени. — Все, что с вечера осталось на веранде, буквально до ниточки промокло. Ты бы видела, бедная мамочка просто отжимала столы и стулья. Но ничего не повреждено, — добавила она, бросая украдкой взгляд на Стенли.

— Ты сказала Пэту, чтобы он подал двуколку точно в назначенное время? Отсюда до конторы добрых шесть с половиной миль.

«Можно себе представить, что будет у нас твориться во время этих ранних отъездов, — подумала Линда, — Какую суматоху он подымет в доме!»

— Пэт! Пэт! — кричала служанка. Очевидно, найти Пэта было нелегко; Линда еще долго слышала, как этот глупый голос аукал по всему саду.

Только когда входная дверь хлопнула в последний раз, известив, что Стенли действительно уехал, Линда почувствовала, что теперь она может отдохнуть.

Немного позже она услышала голоса детей, играющих в саду. «Кези, Изабел», — терпеливо и негромко басила Лотти. Она вечно то сама потеряется, то потеряет других и тут же, к величайшему своему удивлению, обнаруживает пропажу за соседним деревом или за углом: «Ах, вот вы где!» Девочек выпроводили из дому сразу после завтрака и приказали не возвращаться, пока их не позовут. Изабел катила аккуратную колясочку с чопорными куклами, а Лотти, в виде особой милости, было разрешено идти рядом и держать кукольный зонтик над лицом восковой красавицы.

— Куда ты, Кези? — спросила Изабел; ей очень хотелось придумать какую-нибудь нетрудную черную работу, которая была бы Кези по силам и в то же время позволяла бы ей, Изабел, командовать сестрой.

— Просто туда, — отозвалась Кези.

Потом Линда уже не слышала их. Какой яркий свет в комнате! Она терпеть не могла окон, не прикрытых занавесями хотя бы сверху, но утром это было уже совсем невыносимо. Она повернулась к стене и от нечего делать провела пальцем по цветку мака на обоях, по его листу, стеблю и набухшему бутону. В тишине ей казалось, что под ее пальцем мак оживает. Она ощущала клейкие шелковистые лепестки, стебель, покрытый волосиками, как ягода крыжовника, шероховатый лист и налитой, словно отполированный, бутон. Вещи вообще легко оживали в ее присутствии. И не только такие большие, массивные вещи, как мебель, но и занавеси, и рисунки на тканях, и бахрома на покрывалах и диванных подушках. Как часто кисти на ее покрывале вдруг превращались в странную процессию танцующих людей, сопровождаемых жрецами… Потому что некоторые кисти не танцевали, а важно шествовали, чуть склонившись вперед, словно они молились или пели. Как часто аптечные пузырьки становились маленькими человечками в коричневых цилиндрах, а умывальный кувшин сидел в тазу, словно большая жирная птица в круглом гнезде.

«Ночью мне снились птицы», — подумала Линда. Но что это было? Она не могла вспомнить. Вещи оживали и вели себя при этом самым удивительным образом. Они прислушивались и словно наполнялись чем-то таинственным и очень значительным, а наполнившись, начинали улыбаться. Они улыбались не только ей — все они были членами тайного общества и улыбались друг другу. Иногда, проснувшись после дневного сна, она не могла пошевельнуть пальцем, не могла взглянуть ни налево, ни направо, потому что они внимательно следили за ней. Порой, выходя из комнаты, она знала, что как только за ней захлопнется дверь, они вылезут из всех углов. А сколько раз по вечерам, сидя у себя в спальне, когда все остальные были внизу, она и вовсе не могла от них спастись! Тогда она не могла двигаться, не могла напевать про себя, а если и пыталась сказать что-нибудь вслух, как ни в чем не бывало, например: «Куда это задевался старый наперсток», — то на них это не производило никакого впечатления. Они понимали, как ей страшно; они видели, что она боязливо отворачивается, проходя мимо зеркала. Линда всегда чувствовала, что они чего-то ждут от нее, знала, что, если она перестанет сопротивляться им и будет лежать тихо-тихо, совсем беззвучно, неподвижно, что-нибудь обязательно случится.

«Сейчас совсем тихо», — подумала она. Широко открыв глаза, она слушала, как тишина прядет свою мягкую, нескончаемую паутину. Она дышала неслышно, вовсе почти не дышала.

И вот все ожило, даже самые крошечные, малюсенькие частички, и Линда уже не ощущала под собой постели — она плыла, витала в воздухе. И все время словно вслушивалась широко открытыми, настороженными глазами, томясь по кому-то, кто не приходил, ожидая чего-то, чему не суждено было случиться.

6

В кухне за длинным сосновым столом, стоявшим у окон, старая миссис Ферфилд мыла посуду после завтрака. Окна кухни выходили на большую зеленую лужайку, спускавшуюся к огороду и грядкам, на которых рос ревень. На одном конце лужайки стояла летняя кухня с прачечной. По выбеленной стене пристройки вилась узловатая виноградная лоза. Миссис Ферфилд еще вчера заметила, что несколько тоненьких завитков проникли сквозь щели потолка в кухню и что окна пристройки покрыты густым кружевом зелени.

— Люблю виноградные лозы, — сказала миссис Ферфилд, — но, мне кажется, виноград здесь не созреет. Ему нужно австралийское солнце. — И она вспомнила, как когда- то, еще совсем маленькой, Берил рвала гроздья белого винограда, обвивавшего заднюю веранду их дома в Тасмании, и большой красный муравей ужалил ее в ногу. Миссис Ферфилд как сейчас видела Берил в клетчатом платьице с красными бантиками на плечах, кричавшую так отчаянно, что сбежалось пол-улицы. Как распухла у девочки ножка! Ой! При одном воспоминании у миссис Ферфилд перехватило дыхание. «Бедная девочка, как это было ужасно!» Миссис Ферфилд крепко сжала губы и пошла к плите за горячей водой. Мыльная вода кипела в большом тазу, пена подымалась розовыми и голубыми пузырьками. Обнаженные по локоть руки миссис Ферфилд были яркорозовыми. В этот день она надела платье из серого фуляра в больших темно-красных анютиных глазках, белый полотняный передник и высокий чепец из белого муслина, похожий на форму для желе. У горла платье было заколото брошью в виде серебряного полумесяца, на котором сидели пять маленьких сов, а вокруг шеи шла нитка черных бус.

Казалось, что миссис Ферфилд провела на этой кухне уже многие годы, настолько естественно она в ней выглядела. Уверенными, точными движениями она расставляла глиняные горшки, неторопливо и плавно двигалась от плиты к посудным полкам, заглядывала в буфетную и кладовую, словно все закоулки были ей давно знакомы. Когда она кончила прибирать, каждая вещь в кухне стала частью сложного узора. Миссис Ферфилд стояла посреди комнаты, вытирая руки клетчатой тряпкой, и на губах ее светилась улыбка: кухня выглядела мило, совсем так, как нужно.

— Мама! Мама! Ты здесь? — раздался голос Берил.

— Да, деточка. Тебе нужно помочь?

— Нет. Я иду к тебе. — И Берил, очень раскрасневшаяся, влетела в кухню, волоча за собой две больших картины.

— Мама, куда мне девать эти гадкие, отвратительные китайские картинки, которые Чан Вей, обанкротившись, отдал Стенли? Это же нелепо — считать их ценными только потому, что они провисели несколько месяцев в фруктовой лавке Чан Вея. Не могу понять, почему Стенли за них так держится. Я уверена, что он тоже считает их отвратительными, но ему нравятся рамы, — бросила она презрительно. — Он, вероятно, думает, что в один прекрасный день он их выгодно продаст.

— Почему бы не повесить их в коридоре, — посоветовала миссис Ферфилд. — Там они не будут бросаться в глаза.

— Не могу. Некуда. Я повесила там все фотографии его конторы до и после перестройки, и портреты его деловых друзей с автографами, и этот безобразный увеличенный снимок Изабел, где она лежит на коврике в одной рубашонке. — Берил обвела злым взглядом мирную кухню. — Я знаю, что я сделаю. Повешу их здесь. Скажу Стенли, что они немного отсырели при перевозке и пришлось их на время поместить сюда.

Она придвинула стул, взобралась на него и, достав из кармана передника молоток и большой гвоздь, вбила гвоздь в стену.

— Вот. Все в порядке. Передай мне картины, мама.

— Подожди, дитя мое, — Мать тщательно стирала пыль с резной рамы черного дерева.

— Ах, мама, это совершенно напрасный труд. Все равно протереть все эти дырочки невозможно. — Она сердито взглянула на мать сверху вниз и от нетерпения закусила губу. «Мамина тщательность может просто свести с ума. Это у нее от старости», — подумала она пренебрежительно.

Когда обе картины, наконец, были повешены рядом, Берил соскочила со стула и спрятала молоток в карман.

— Здесь они не так уж плохо выглядят, правда? — сказала она. — Во всяком случае, никому, кроме Пэта и служанки, не придется на них смотреть. Мама, у меня на лице нет паутины? Я лазила в стенной шкаф под лестницей, и теперь что-то все время щекочет мне нос.

Но не успела миссис Ферфилд взглянуть на нее, как Берил уже отвернулась. Кто-то постучал в окно. Это была Линда; она стояла, кивая и улыбаясь. Потом они услышали, как звякнула дверная щеколда, и Линда вошла в кухню. Она была без шляпы, и ее кудрявые волосы растрепались; на плечи она накинула старую кашемировую шаль.

— Я такая голодная! — сказала Линда. — Где бы мне раздобыть чего-нибудь поесть, мама? А я первый раз на кухне. Все здесь говорит «мама», все кастрюли стоят парами.

— Я сейчас приготовлю тебе чаю, — ответила миссис Ферфилд, расстилая чистую скатерть на краю стола. — Берил тоже выпьет с тобой чашку.

— Берил, хочешь половину имбирного пряника? — спросила Линда, беря нож. — Ну скажи теперь, когда мы уже на месте, тебе нравится дом?

— Да, дом мне очень нравится, и сад красивый. Но мне кажется, что мы здесь ужасно далеко от всего. Я не могу себе представить, что кто-нибудь станет ездить к нам сюда из города в этом ужасном, тряском шарабане, а здесь уж, что и говорить, какие гости… Конечно, для тебя это ровным счетом ничего не значит, потому что…

— Но ведь у нас есть двуколка, — перебила Линда. — Пэт будет возить тебя в город, когда только ты пожелаешь.

Да, безусловно, это было утешением, но Берил чего-то не договаривала, чего-то, в чем она не призналась бы даже самой себе.

— Ну, во всяком случае, от этого не умирают, — сказала она сухо. Поставив на стол пустую чашку, она встала и потянулась. — Схожу-ка повешу гардины.

И она убежала, напевая:

Как много птиц поет вокруг Мне о тебе, мой милый друг.

«…поет вокруг мне о тебе, мой милый друг…» Но войдя в столовую, она оборвала песню, и выражение ее лица изменилось: оно вдруг стало сердитым и мрачным.

— Не все ли равно, где гнить, — здесь или в другом месте, — злобно проворчала она, втыкая тупую медную булавку в красную саржевую гардину.

Обе женщины, оставшиеся на кухне, немного помолчали. Опершись щекою на руку, Линда наблюдала за матерью. На фоне заглядывающей в окно зеленой листвы ее мать казалась ей удивительно красивой. Во всем ее облике было что-то успокаивающее, без чего она, Линда, наверно, никогда не сможет обойтись. Ей необходимо было вдыхать нежный запах маминого тела, чувствовать прикосновение ее мягких щек и рук и еще более мягких плеч. Ей нравились ее вьющиеся волосы, серебристые у лба, с легкой проседью на затылке и все еще светло-каштановые в толстой косе, уложенной в большой узел под муслиновым чепчиком. У мамы были удивительные руки, ее два кольца словно таяли на чуть желтоватой коже. В ней всегда было что-то свежее, приятное. Старая женщина носила только полотняное белье и каждый день — зимой и летом — мылась холодной водой.

— Не найдется ли и для меня какой-нибудь работы? — спросила Линда.

— Нет, дорогая. Спустись, пожалуйста, в сад и присмотри за девочками; но, я знаю, ты не пойдешь.

— Напротив, пойду. Но, знаешь, Изабел куда взрослее нас с тобой. Она старше любого из нас.

— Изабел — да, но Кези — нет, — сказала миссис Ферфилд.

— Ну, твою Кези давно уже бык забодал, — сказала Линда, снова закутываясь в шаль.

Нет, бык не забодал Кези. Она смотрела на него через дырочку в заборе, отделявшем теннисный корт от луга. Бык ей ужасно не понравился, и она двинулась обратно, по фруктовому саду, вверх по зеленому склону, по тропинке мимо волчаника, назад, в большой, разросшийся, запущенный сад. Кези была уверена, что в этом саду невозможно не заблудиться. Она уже дважды выходила к большим железным воротам, через которые они въехали прошлой ночью, и потом сворачивала на дорогу, ведущую к дому, но в обе стороны от дороги шло так много маленьких тропинок! По одну сторону все они вели в густые заросли из высоких темных деревьев и странного кустарника с плоскими бархатными листьями и большими пушистыми желтоватыми цветами, в которых — стоило только потрясти их — гудели сотни мух. Там было страшно и совсем не похоже на сад. Тропинки были сырые и глинистые, и корни деревьев выступали на них, словно когти больших птиц.

Но другую сторону дороги окаймлял высокий подстриженный самшитовый кустарник, и тропинки тоже были обсажены самшитом. Они вели все глубже и глубже в цветочные заросли. Среди сверкающих листьев цвели камелии: бело-малиновые и розовато-белые. На кустах сирени под крупными кистями белых цветов совсем не было видно листьев. Кусты роз были сплошь покрыты цветами: тут были и такие, какие мужчины носят в петлице фрака, маленькие, белые, — мошкара так кишела в них, что страшно было приблизить нос; и розовые бенгальские, вокруг которых кольцом лежали опавшие листья; и столистные розы на толстых стеблях; и кусты моховой розы, всегда покрытые бутонами — розовыми головками, гладкими и красивыми, раскрывавшими лепесток за лепестком; и пурпурные — такие темные, что, когда они опадали, лепестки казались черными; и совсем особенные кремовые розы с тонким красноватым стеблем и яркими алыми листьями.

Тут были колокольчики — они росли кучками, — и все сорта герани, и маленькие деревца вербены, и синеватые кусты лаванды, и клумба пеларгоний, глядевших бархатными глазками и протягивавших листья, похожие на крылья мотылька. Тут была клумба, на которой росла только резеда, и другая — с одними анютиными глазками, обсаженная по краям простыми и махровыми маргаритками, и еще тут были растущие кустиками цветы, которых Кези до сих пор никогда еще не видала.

Красные, словно раскаленные, лаконосы были выше ростом, чем Кези; японские подсолнечники разрослись в небольшие джунгли. Кези села на самшитовый барьер. Если надавить на него посильней, получалась чудесная скамеечка. Но в нем было столько пыли! Кези наклонилась, чтобы получше рассмотреть, и, чихнув, потерла нос.

А потом она оказалась наверху поросшей зеленой травой горки, с которой можно было спуститься в фруктовый сад… Секунду она стояла, глядя вниз; потом легла на спину, взвизгнула и кубарем скатилась прямо в густую, усеянную цветами, траву фруктового сада. Полежав немного в ожидании, чтобы сад перестал вертеться у нее перед глазами, Кези решила сходить домой и попросить у служанки пустой коробок от спичек. Ей хотелось сделать сюрприз бабушке… Сначала она положит внутрь листок, а на него большую фиалку; потом положит очень маленькую белую гвоздичку, может быть даже две гвоздички, по одной с каждой стороны фиалки, а потом посыпет лаванды, но так, чтобы не закрыть цветы.

Она часто делала бабушке такие сюрпризы, и всегда получалось очень удачно.

— Тебе нужны спички, бабушка?

— Да, деточка. Я как раз их ищу.

Бабушка медленно открывает коробок и

видит выложенный внутри узор.

— Боже мой, дитя! Как ты меня удивила!

«Здесь можно каждый день делать сюрпризы», — подумала Кези; ее ботинки скользили, когда она карабкалась на травянистый холмик.

Но на пути к дому она подошла к тому островку, который лежал посреди дороги, разделяя ее на два рукава, сходившихся перед самым домом. Островок — высокая, заросшая травой насыпь — был увенчан од- ним-единственным огромным растением с плотными серовато-зелеными колючими листьями. Из самой середины подымался высокий толстый стебель. Некоторые листья этого растения были так стары, что уже не тянулись, изгибаясь, кверху; они вяло висели, рассеченные, сломанные: несколько листьев, плоских и увядших, лежали на земле.

Что это за растение? Никогда прежде Кези не видела ничего похожего, она стояла и смотрела. Потом она увидела, что по тропинке идет мама.

— Мама, что это такое? — спросила Кези.

Линда взглянула на мощное, раскинувшееся растение с изогнутыми листьями и мясистым стеблем. Высоко поднявшись над ними, словно покоясь в воздухе и в то же время крепко держась за породившую его землю, оно, казалось, впилось в нее не корнями, а когтями. Скрученные листья словно что-то прятали; темный стебель взмывал в воздух, будто ветрам не дано было согнуть его.

— Это алоэ, Кези, — сказала ей мать.

— А цветы у него бывают?

— Да, Кези, — и Линда улыбнулась, полузакрыв глаза. — Раз в сто лет.

7

По дороге из конторы домой Стенли Бернел остановил двуколку у Бодега, вылез и купил большую банку устриц. Рядом, в китайской лавке, он купил превосходный ананас — в самом соку, а потом увидел корзину свежих черных вишен и сказал Джону, чтобы тот отвесил ему фунт. Устрицы и ананас Стенли уложил в ящик под передним сидением, а вишни всю дорогу держал в руках.

Пэт, работник, соскочил с сидения и еще раз поправил коричневую полость.

— Поднимите ноги, мистер Бернел, я подверну концы, — сказал он.

— Хорошо! Хорошо! Первый класс, — повторял Стенли. — Ну, теперь едем прямо домой.

Пэт тронул серую кобылку, и коляска помчалась вперед.

«Право, мой работник — первоклассный парень», — размышлял Стенли. Стенли нравился его вид — аккуратная коричневая куртка и коричневый котелок. Ему нравилось, как Пэт поправлял на нем полость, и нравились его глаза. В этом парне не было и тени подобострастия, а уж этой черты Стенли терпеть не мог в людях. И Пэту, как видно, была по душе его работа — он выглядел счастливым и довольным.

Серая кобылка шла хорошо. Бернелу не терпелось скорее выбраться из города. Ему хотелось домой. Великолепно жить за городом — кончил работу и прочь из этой городской духотищи; едешь и дышишь свежим теплым воздухом, зная, что в конце пути тебя ждет собственный дом с садом, и лугом, и тремя первосортными коровами, и птичьим двором, где полно уток и другой домашней птицы. Великолепно!

И когда город наконец остался позади и они покатили по пустынной дороге, у Стенли от удовольствия сильнее забилось сердце. Он сунул руку в кулек и принялся за вишни, кладя в рот по три-четыре ягоды сразу и выплевывая косточки прямо на дорогу. Вишни были вкусные, такие сочные и прохладные, не побитые, без единого пятнышка.

Вот хотя бы эти две: с одного бока черные, а с другого белые. Превосходны! Чудесная пара маленьких сиамских близнецов. И он продел их в петлицу… Ей-богу, почему бы не угостить этого парня, Пэта, вишнями? Нет, пожалуй, лучше не стоит. Лучше подождать — пусть послужит еще немного.

Стенли начал строить планы, как он будет проводить субботние вечера и воскресенья. По субботам он не будет закусывать в клубе. Нет, он постарается удрать из конторы как можно раньше и, вернувшись домой, съест пару кусков холодного мяса и немного салату. И еще он прихватит с собой нескольких приятелей — вечером можно поиграть в теннис. Не слишком много — не больше трех. Берил тоже хорошо играет… Он вытянул правую руку, медленно согнул в локте, проверяя мускулы… Выкупаться, обтереться хорошенько, выкурить сигару после обеда на веранде…

В воскресенье утром они будут ходить в церковь — дети и все прочие. Тут он вспомнил, что еще не, договорился, чтобы в церкви ему отвели скамью по возможности на солнечной стороне и поближе к алтарю, чтобы не дуло от двери. И он представил себе, как он исключительно хорошо читает нараспев слова молитвы: «Поправ смертью смерть, ты отверз всем уверовавшим врата царства небесного». И он уже видел аккуратную медную табличку, прибитую сбоку к церковной скамье: «М-р Стенли Бернел с семейством»… Остальную часть дня он проведет с Линдой… Вот они гуляют по саду: она держит его под руку и он подробно рассказывает ей обо всем, что он собирается сделать на следующей неделе в конторе. Он слышит, как она говорит ему: «Мне кажется, это все очень умно, милый…» Эти беседы с Линдой о делах удивительно помогали ему, хотя, разговаривая, они часто говорили совсем не о том. Черт побери! Опять они плетутся! Пэт придерживает лошадь. Ну и мучение! У него даже засосало под ложечкой.

Приближаясь к дому, Бернел всякий раз испытывал панический страх. Еще не въехав в ворота, он уже кричал первому, кто попадался ему на глаза: «Дома все в порядке?» Но все равно не мог успокоиться, пока не слышал голос Линды: «Стенли! Вернулся?» Черт знает, как долго приходится добираться до дому — в их жизни за городом это единственный серьезный недостаток. Но теперь уже близко. Они поднялись на последнюю горку; дальше до самого дома пойдет пологий спуск, не больше полумили длиной.

Пэт слегка тронул лошадь кнутом и ласково приказал: «А ну, давай. А ну, давай».

До захода солнца оставались считанные минуты. Все кругом замерло, омытое ярким металлическим светом. С полей, раскинувшихся по обеим сторонам дороги, доносился аромат сочной травы, пахнувшей парным молоком. Железные ворота были открыты.

Двуколка промчалась через них, вверх по дороге, вокруг островка и остановилась перед верандой, как раз посредине.

— Ну как, подходящая лошадка, сэр? — спросил Пэт, слезая с сидения и добродушно улыбаясь хозяину.

— Вполне. Очень хорошо, Пэт, — отозвался Стенли.

Из стеклянной двери вышла Линда. «Стенли! Вернулся?» — зазвенело в сумеречной тишине.

При звуке ее голоса у него так сильно забилось сердце, что он с трудом подавил в себе желание тут же взбежать вверх по ступенькам и обнять ее.

— Да, вернулся. Все в порядке?

Пэт развернул двуколку по направлению к боковым воротам, выходившим на задний двор.

— Минуточку, — задержал его Бернел. — Подайте мне вон те два пакета. — И он таким тоном сказал Линде: «Я привез с собой банку устриц и ананас,» — словно дарил ей все земные плоды.

Они вошли в холл. В одной руке Линда несла устрицы, в другой — ананас. Бернел закрыл стеклянную дверь, сбросил шляпу, обнял жену, прижал к себе и поцеловал в темя, потом в уши, в губы, в глаза.

— Ох, милый! — сказала она. — Подожди же минуточку! Дай мне хоть положить эти дурацкие пакеты. — И она поставила банку с устрицами и ананас на маленький резной стул. — Что у тебя в петлице — вишни? — Она вытащила их и повесила ему на ухо.

— Не надо, голубка. Это тебе.

Тогда она сняла их.

— Ты не обидишься, если я оставлю их на после? До обеда они испортят мне аппетит. Пойдем к детям. Они как раз пьют чай.

В детской на столе стояла зажженная лампа. Миссис Ферфилд резала хлеб и мазала куски маслом. Три девочки, повязанные салфетками, на которых были вышиты их имена, сидели за столом. Когда вошел отец, они вытерли губы в ожидании поцелуя. Окна были открыты; на камине стоял кувшин с полевыми цветами, и лампа отбрасывала на потолок большой мягкий круг света.

— Вы, кажется, очень уютно здесь устроились, мама, — сказал Бернел, щурясь от яркого света. Три девочки сидели по трем сторонам стола, четвертая была не занята.

«Вот тут будет сидеть мой сын», — подумал Стенли. Он крепче обнял Линду за плечи. Ей-богу, ну не глупо ли чувствовать себя таким счастливым!

— Да, Стенли. Нам очень уютно, — сказала миссис Ферфилд, нарезая хлеб для Кези узкими ломтиками.

— Вам здесь больше нравится, чем в городе, а, дети? — спросил Бернел.

— О да, — сказали девочки, а Изабел, подумав, добавила: — Спасибо тебе большое, дорогой папочка.

— Пойдем наверх, — позвала Линда. — Я принесу тебе домашние туфли.

Лестница была слишком узкой, чтобы идти по ней под руку. В спальне было совсем темно. Стенли слышал, как кольцо Линды постукивало о мраморную полку камина: она ощупью искала спички.

— У меня есть спички, дорогая. Сейчас зажгу свечи. — Но он не зажег, а подошел к ней сзади, снова обнял и прижал к плечу ее голову.

— Я так необыкновенно счастлив, — сказал он.

— Правда? — Линда повернулась к нему и, положив ему на грудь руки, заглянула в глаза.

— Право, не знаю, что на меня нашло, — проговорил он, словно извиняясь.

На дворе теперь стало уже совсем темно; выпала обильная роса. Когда Линда закрывала окно, холодные капли омочили ей кончики пальцев. Где-то далеко лаяла собака.

— Знаешь, мне кажется, что сегодня будет луна, — сказала Линда.

Когда она сказала это, когда холодная влажная роса коснулась ее пальцев, ей вдруг показалось, что луна уже взошла, а она, застигнутая врасплох, стоит в потоках холодного лунного света. Линда вздрогнула, отошла от окна и села на диван рядом со Стенли.

У мерцающего огня камина в столовой на мягком пуфе сидела Берил и играла на гитаре. Она приняла ванну и переоделась. Теперь на ней было платье из белого муслина в черный горошек, и к волосам была приколота черная шелковая роза.

В доме все стихло, все спит, друг.

Видишь, мы здесь одни.

Руку мне дай смелей, друг,

Крепче меня обними.

Она играла и пела для себя одной и, пока играла и пела, не переставала любоваться собой. Отблески пламени падали на башмаки, на красноватую деку гитары, на белые пальцы Берил…

«Если бы, стоя за окном, я увидела себя, я, несомненно, влюбилась бы», — подумала она. И она заиграла аккомпанемент еще мягче и уже не пела, а только слушала.

«Первый раз, когда я тебя увидел, моя крошка, — а ты и не подозревала, что кто-то смотрит на тебя, — ты сидела на мягком пуфе, подогнув маленькие ножки, и играла на гитаре. Боже, я никогда не забуду…» — Берил откинула голову и запела снова:

Даже луна устала…

Но тут раздался громкий стук в дверь, и в комнату просунулось багрово-красное лицо служанки.

— Пожалуйста, мисс Берил, мне нужно накрыть на стол.

— Пожалуйста, Элис, — сказала Берил ледяным тоном. Она поставила гитару в угол. Элис внесла большой черный железный поднос.

— Ох, и пришлось же мне сегодня повозиться с духовкой! — сообщила она. — Не печет, да и только.

— Вот как! — сказала Берил.

Нет, эта дурацкая девчонка совершенно невыносима. Берил влетела в темную гостиную и зашагала из угла в угол. Она никак не могла успокоиться, никак… Над камином висело зеркало. Она обеими руками оперлась о каминную доску и взглянула на отразившуюся в нем бледную тень. Какая она красивая, и нет никого, кто бы посмотрел на нее, никого…

«Почему ты должна так страдать? — казалось, говорило лицо в зеркале. — Ты не создана для страданий… Улыбнись!»

Берил улыбнулась, и ее улыбка действительно была так прелестна, что она снова улыбнулась, но на этот раз уже просто потому, что не могла не улыбнуться.

8

— С добрым утром, миссис Джонс.

— С добрым утром, миссис Смит. Я так рада вас видеть. Вы и ваших деток привели с собой?

— Да. Я привела обоих своих близнецов. Знаете, с тех пор, как мы виделись с вами в последний раз, у меня прибавился еще один ребеночек, но малютка появилась так внезапно, что я еще ничего не успела ей сшить. Поэтому я оставила ее дома… Как здоровье вашего мужа?

— Благодарю вас, он здоров. Правда, у него был ужасный насморк, но королева Виктория — она, знаете ли, приходится мне бабушкой, — прислала ему ящик ананасов, и насморк от них сразу прошел. Это ваша новая служанка?

— Да, ее зовут Гвен. Она у меня всего два дня. Гвен, это моя подруга, миссис Смит.

— С добрым утром, миссис Смит. Обед будет готов минут через десять.

— Мне кажется, ты не должна знакомить меня со служанкой. Я первая должна с ней заговорить.

— Ну, она не служанка, она компаньонка, а компаньонок можно знакомить. Это я точно знаю, потому что у миссис Семюэль Джозефе есть компаньонка.

— Ах, право, не стоит придавать этому значения, — небрежно сказала служанка, усердно сбивая колышком от сломанной платяной вешалки гоголь-моголь с какао. На бетонной ступеньке отлично варился обед. Гвен расстелила скатерть на розовой садовой скамейке. Она поставила перед каждым прибор: два листка герани — тарелки, сосновую иглу — вилку и прутик — нож. На листе лавра лежали три цветка маргаритки — крутые яйца, несколько лепестков фуксии — ломтики холодной говядины, и очаровательные маленькие тефтели, приготовленные из земли, воды и семян одуванчика; гоголь-моголь с какао Гвен решила подать к столу в ракушках, в которых сбивала его.

— Не устраивайте себе лишних хлопот из-за моих детей, — любезно сказала миссис Смит. — Если вы возьмете эту бутылку и нальете в нее воды из-под крана — то есть, я хочу сказать, молока…

— Хорошо, — сказала Гвен и шепотом спросила миссис Джонс: —Можно я пойду к Элис и попрошу немножко настоящего молока?

Но тут их позвали домой, и все собравшееся к завтраку общество разбежалось, покинув свой очаровательный стол, бросив тефтели и вареные яйца на съедение муравьям и старой улитке, которая, высунув дрожащие рожки из-под перекладины садовой скамейки, принялась закусывать тарелочкой из герани.

— Бегите на веранду, дети. Пип и Регз приехали.

Мальчики Траут были теми самыми двоюродными братьями, о которых Кези рассказывала возчику. Трауты жили в миле от Бернелов, в доме, называвшемся Коттеджем под баобабом. Пип был не по возрасту высок ростом, волосы у него были черные, прямые, а лицо очень белое. Регз, напротив, был очень маленький и такой худой, что, когда его раздевали, лопатки торчали у него, словно два крылышка. У них жил голубоглазый пес с длинным, загнутым кверху хвостом, помесь чего-то с чем-то. Его звали Снукер, и он повсюду ходил за ними следом. Мальчики целыми днями чесали его гребешком и щеткой и заставляли глотать разные ужасные смеси, которые Пип составлял сам и хранил тайно от всех в сломанной банке, закрытой крышкой от старого чайника. В тайну этой смеси не был посвящен до конца даже верный маленький Регз… Взять немного карболового зубного порошка, и щепотку мелко растолченной серы, и, пожалуй, чуть-чуть крахмала, чтобы шерстка у Снукера была пожестче… Но это было еще не все. В глубине души Регз считал, что туда входит порох… Пип никогда не разрешал ему принимать участие в составлении смеси, потому что это было очень опасно.

— Если тебе в глаз попадет хотя бы крупиночка, ты на всю жизнь останешься слепым, — говорил Пип, растирая смесь железной ложкой. — И не исключена возможность— заметь, возможность, — что произойдет взрыв, стоит только ударить чуть сильнее…

Двух ложек такого состава на бидон с керосином было бы достаточно, чтобы убить целые полчища мух. Но Снукер все свободное время только сопел и кусался, и от него шел отвратительный запах.

— Это потому, что он настоящий бойцовый пес, — объяснял Пип. — Бойцовые псы всегда пахнут.

В городе маленькие Трауты часто оставались у Бернелов на целый день, а теперь, когда Бернелы жили в этом красивом доме с прекрасным садом, они были настроены особенно дружелюбно. Кроме того, оба мальчика любили играть с девочками: Пип, потому что их ничего не стоило провести и Лотти легко пугалась, а Регз по причине весьма постыдного свойства. Дело в том, что Регз обожал кукол. Как он смотрел на куклу, когда она лежала с закрытыми глазами-! Он говорил шепотом и робко улыбался. А какое это было наслаждение, когда ему разрешали подержать куклу!

— Обхвати же ее. Не держи руки, как палки. Ты ее уронишь, — сердито наставляла его Изабел.

И вот они стояли на веранде, удерживая Снукера, который хотел войти в дом, а ему это не разрешалось, потому что тетя Линда терпеть не могла порядочных собак.

— Мы приехали с мамой в омнибусе, — сообщили они, — и пробудем у вас весь день. Мы привезли с собой большущий имбирный пряник для тети Линды. Его испекла наша Минни, он весь в орехах.

— Миндаль чистил я, — сказал Пип. — Нужно опустить руку в кастрюлю с кипятком и выгрести его оттуда, а потом щелкнуть вот так, и ядра сами повыскакивают из скорлупок; некоторые летят до самого потолка. Правда, Регз?

Регз утвердительно кивнул головой.

— Когда у нас пекут пироги, — продолжал Пип, — мы с Регзом всегда сидим на кухне. Мне дают чашку, а ему ложку и сбивалку для яиц. Интереснее всего бисквит… Его делают из одной пены…

Он сбежал на лужайку по ступенькам веранды, нагнулся, уперся ладонями о землю, оттолкнулся и чуть было не встал на голову.

— Лужайка неровная, — сказал он. — Чтобы встать на голову, место должно быть ровное. Дома я на голове обхожу вокруг баобаба. Правда, Регз?

— Почти, — сказал Регз не очень уверенно.

— А ты встань на голову на веранде. Здесь совсем ровно, — посоветовала Кези.

— Ишь ты, умница. Это можно делать только на мягком. Потому что если дать толчок чуть посильнее и перевернуться, то в шее что-то щелкнет, и она сломается. Мне папа сказал.

— Ну, давайте поиграем во что-нибудь, — предложила Кези.

— Очень хорошо, — быстро согласилась Изабел. — Мы будем играть в больницу. Я буду милосердной сестрой, Пип может быть доктором, а ты, Лотти и Регз — больными.

Лотти не захотела так играть: прошлый раз Пип что-то засунул ей в горло, и ей было ужасно больно.

— Пф! — презрительно усмехнулся Пип. — Чуть побрызгал соком из мандариновой корочки…

— Ладно, давайте играть в дочки-матери, — сказала Изабел. — Пип будет папой, а вы нашими дорогими детками.

— Терпеть не могу играть в дочки- матери, — заявила Кези. — Ты всегда сначала заставляешь нас идти в церковь парами, потом ведешь обратно домой и укладываешь спать.

Вдруг Пип вытащил из кармана грязный носовой платок.

— Снукер! Сюда, сэр! — позвал он. Но Снукер поджал хвост и, по обыкновению, попытался улизнуть. Пип вскочил ему на спину и сжал коленями.

— Подержи ему голову, Регз, — скомандовал он, обвязывая голову пса носовым платком так, что на макушке у Снукера появился смешной узел.

— Зачем это? — спросила Лотти.

— Чтобы приучить уши расти ближе к голове. Поняла? — объяснил Пип. — У всех бойцовых собак уши стоят. А у Снукера они немного мягковаты.

— Да, — сказала Кези. — Они у него всегда вывернуты наизнанку. Терпеть не могу такие уши.

Снукер лег на землю и сделал слабую попытку сорвать платок лапой, но, убедившись, что из этого ничего не выйдет, поплелся вслед за детьми, горестно вздрагивая.

9

По тропинке медленно шел Пэт; в руке он держал поблескивающий на солнце топорик.

— Пошли со мной, — сказал он детям, — Я покажу вам, как ирландские короли рубят головы уткам.

Дети попятились — во-первых, они ему не верили, а во-вторых, маленькие Трауты никогда раньше не видели Пэта.

— Пошли, пошли, — манил Пэт, улыбаясь и протягивая Кези руку.

— Головы настоящим уткам? Которые пасутся на лугу?

— Ну да, — сказал Пэт.

Кези вложила свою руку в его грубую, сухую ладонь, и Пэт, засунув топорик за пояс, протянул другую Регзу. Он любил малышей.

— Раз будет кровь, мне, пожалуй, лучше держать Снукеру голову, — заявил Пип, — потому что от вида крови он становится как бешеный. — Он побежал вперед и поволочил за собой Снукера.

— Как ты думаешь, нам можно пойти? — шепотом сказала Изабел. — Ведь мы не спросились.

В конце фруктового сада в изгороди была прорублена калитка. По другую ее сторону, с крутого берега можно было спуститься к мостику, перекинутому через ручей; а стоило перейти на другой берег и подняться вверх, как вы уже были на пастбищах. На первом из них стояла старая маленькая конюшня, превращенная в птичник. Птица разбредалась далеко, по всему пастбищу, до самой ямы, где была свалка, но утки держались поближе к протекавшей под мостом речке.

Высокие деревья, покрытые красными листьями, желтыми цветами и гроздьями черных ягод, нависали над водой. Местами речка была широкой и мелкой, но кое-где она образовывала глубокие маленькие водоемы, пенящиеся у краев и усеянные дрожащими пузырьками. Эти-то водоемы и были излюбленным местом белых уток, которые плавали и кормились вдоль поросших водорослями берегов.

Выпятив свои ослепительно белые грудки, они плавали все взад и вперед, а под ними плавали вниз головой другие утки с такими же ослепительно белыми грудками и желтыми клювами.

— Вот она, наша ирландская флотилия, — сказал Пэт. — Посмотрите только на старого адмирала: шея у него зеленая, а на хвосте — флагшток.

Вытащив из кармана горсть зерна, Пэт двинулся к птичнику. Он шел неторопливо, надвинув на глаза соломенную шляпу с продавленной тульей.

— Уть! Уть-уть-уть-уть-уть, — звал Пэт.

— Кря! Кря-кря-кря-кря, — отвечали утки, подплывая к берегу. Хлопая крыльями и карабкаясь вверх, они потянулись за ним длинной, покачивающейся из стороны в сторону вереницей. Он манил их, делая вид, что бросает зерно, потряхивая им в руке, и звал до тех пор, пока они не окружили его белым кольцом.

Заслышав издали громкое кряканье, другие птицы тоже сбежались со всех сторон; вытянув шеи, распустив крылья, по-птичьему смешно ставя внутрь лапы, они мчались по лужайке, бранясь на ходу.

Тогда Пэт рассыпал зерно, и жадные утки стали хватать его. Быстро наклонившись, Пэт схватил двух уток, зажал их под мышками и широкими шагами пошел к детям. При виде дергающихся из стороны в сторону голов и круглых глаз дети испугались — все, кроме Пипа.

— Ну, ну, глупыши, — закричал он, — они же не могут укусить! Зубов-то у них нет. У них есть только вот эти две дырочки в клюве, чтобы дышать.

— Хочешь подержать утку, пока я кончу с другой? — спросил Пэт.

Пип выпустил Снукера.

— Я? Я? Давайте ее сюда. Пусть барахтается сколько хочет. Я не боюсь.

Он даже застонал от удовольствия, когда Пэт положил ему на ладони мягкий белый комок.

У дверей птичника стояла старая деревянная колода. Схватив утку за ноги, Пэт бросил ее плашмя на колоду, и почти в то же мгновение топорик опустился и голова утки отлетела в сторону. Кровь струей хлынула на белые перья и на руки Пэта.

Когда дети увидели кровь, они перестали бояться. Они столпились около Пэта и завизжали. Даже Изабел прыгала и кричала: «Кровь! Кровь!» Пип совсем забыл о своей утке. Он просто швырнул ее в сторону и с криками «Я видел! Видел!» стал носиться вокруг деревянной колоды.

Регз, белый как бумага, подбежал к утиной головке, вытянул палец, словно хотел потрогать ее, отпрянул назад и затем снова вытянул палец. Он весь дрожал.

Даже Лотти, испуганная маленькая Лотти, начала смеяться и, указывая на утку, кричала: «Смотри, Кези! Смотри!»

— Глядите! Глядите на утку! — заорал Пэт. Он положил безголовое туловище на землю, и оно начало двигаться; из того места, где раньше была голова, длинной струей текла кровь. Утка беззвучно пятилась к крутому берегу ручья. Это было чудо из чудес.

— Видите? Видите? — пронзительно вопил Пип. Он бежал вместе с девочками, дергая их за передники.

— Она совсем как паровоз. Смешной маленький паровозик! — взвизгнула Изабел.

Но вдруг Кези подбежала к Пэту, обхватила его ноги ручонками и изо всех сил стала биться головой о его колени.

— Поставь на место голову! Поставь назад голову! — кричала она.

Он наклонился, стараясь поднять ее, но она не отпускала его ног, не отнимала голову. Она судорожно цеплялась за него и, рыдая, повторяла: «Поставь назад! Поставь назад!» — пока ее крик не перешел в громкое иканье.

— Все уже. Она уже упала. Умерла, — сказал Пэт.

Пэт взял Кези на руки. Ее шапочка сбилась на затылок, но Кези все равно прятала от Пэта лицо; уткнувшись носом ему в ключицу, она крепко обняла его за шею.

Дети перестали кричать так же внезапно, как и начали. Они окружили мертвую утку. Регз теперь уже не боялся ее головы. Он опустился на колени и погладил ее.

— Голова, наверно, еще не совсем умерла, — сказал он. — Как вы думаете, она будет жить, если я дам ей воды?

Но Пип грубо оборвал его:

— Эх ты! Младенец! — Он свистнул Снукера и пошел прочь.

Когда Изабел подошла к Лотти и взяла ее за руку, Лотти вдруг вырвалась.

— Зачем ты меня всегда трогаешь, Изабел?

— Ну вот, — сказал Пэт Кези, — ну вот, теперь ты опять хорошая девочка.

Она разжала руки и дотронулась до его ушей. Ее ладони задели за что-то. Кези медленно подняла все еще кривящееся лицо и посмотрела. В ушах Пэта были маленькие круглые золотые сережки. Она очень удивилась.

— Их можно надевать и снимать? — спросила она охрипшим от плача голосом.

10

Дома, в теплой опрятной кухне, служанка Элис делала сандвичи к чаю. Она была «в полном параде», то есть в черном шерстяном платье, чуть попахивающем под мышками, в белом переднике, похожем на большой лист бумаги, и кружевной наколке, прикрепленной к волосам двумя иссиня-черными булавками. Удобные, мягкие домашние туфли она сменила на черные кожаные, от которых мозоль на мизинце болела просто ужасно.

На кухне было тепло. Жужжала большая муха, над чайником поднимался белый пар— вода уже закипела, и, дребезжа, танцевала крышка. В теплом воздухе медленно и размеренно тикали часы, словно старушка перебирала спицами, и без видимой причины— ветра не было — то закрывалась, то раскрывалась ставня, стукаясь об окно.

Элис делала сандвичи с кресс-салатом. Перед ней на столе лежал большой кусок масла, барракуда и завернутый в белую салфетку кресс-салат.

Но к тарелке, на которой лежало масло, была прислонена грязная, засаленная книжка с выпадающими страницами и замусоленными углами. Элис намазывала масло и читала: «Видеть во сне тараканов, запряженных в катафалк, — к беде. Это означает смерть близкого и дорогого человека — либо отца, мужа, брата, сына, либо нареченного. Если тараканы, когда вы на них смотрите, ползут назад, это означает смерть от огня или от падения с большой высоты, например с высокой лестницы, помоста и т. д.

Пауки. Видеть во сне ползающих по вас пауков — к добру. Означает большие деньги в близком будущем. Если в семье ждут прибавления, можно ожидать легких родов. Но в течение шести месяцев следует остерегаться употреблять в пищу дареные устрицы и крабы…»

Как много птиц поет вокруг…

Ну и жизнь! Это мисс Берил. Элис: уронила нож и быстро сунула сонник под тарелку. Но совсем спрятать его у нее не хватило времени; влетев в комнату, мисс Берил подскочила прямо к столу и сразу же заметила засаленные углы книги. Элис видела, как мисс Берил многозначительно улыбнулась, подняла брови и прищурила глаза, словно не сразу догадываясь, что это такое. Элис решила, что, если мисс Берил начнет ее допрашивать, она скажет: «Вас это не касается, мисс». Но она знала, что Берил ни о чем: ее не спросит.

В сущности, Элис была очень кротким созданием, но она всегда держала наготове: великолепнейшие ответы на вопросы, которые, она знала, ей никогда не зададут. Она составляла эти ответы, мысленно все время оттачивая, и это приносило ей почти такое же облегчение, как если бы она произнесла их вслух. Пожалуй, только это и поддерживало ее, когда ей приходилось жить у таких хозяев, которые за день до того ее, бывало, загоняли, что, ложась спать, она боялась взять с собой коробок спичек, чтобы во сне не наглотаться серных головок.

— Элис, — сказала мисс Берил, — к чаю будет гость, так что, пожалуйста, подогрейте вчерашние булочки. Подайте к столу сандвичи и кофейный торт. И, прошу вас, не забудьте положить под тарелки салфеточки. Вчера, как вы помните, вы забыли это сделать, и стол выглядел так уродливо и вульгарно. И еще вот что, Элис: будьте добры, вечером не накрывайте чайник этой ужасной старой покрышкой, розовой с зеленым. Ее можно подавать только утром. Я вообще отдала бы ее на кухню, она вся затрепанная и от нее уже пахнет. Накройте чайник японской покрышкой. Вам все понятно, да?

Мисс Берил кончила.

Мне про тебя, мой милый друг… — напевала она, уходя из кухни, очень довольная тем, что так строго обошлась с Элис.

Элис была в ярости. Она не относилась к тем людям, которые обижаются на замечания. Но в том, как мисс Берил говорила с ней, было что-то такое, чего она не могла вынести. Нет, не могла. У нее, как говорится, все внутренности переворачивало, и ее всю прямо трясло. В сущности, Элис больше всего ненавидела Берил за то, что в ее присутствии она постоянно чувствовала себя униженной. Берил разговаривала с ней каким-то особым тоном, словно Элис — пустое место, и никогда не выходила из себя— никогда! Даже если Элис случалось что-нибудь уронить или забыть какое-нибудь важное поручение, мисс Берил, казалось, заранее знала, что именно так оно и будет.

«Пожалуйста, миссис Бернел, — говорила мысленно Элис, намазывая булочки маслом, — я бы предпочла получать распоряжения не от мисс Берил. Я, конечно, всего лишь простая служанка и не умею играть на гитаре, но…»

Эта последняя шпилька ей так понравилась, что она даже повеселела.

— Тут больше ничего не придумаешь, — услышала она, когда открыла дверь в столовую. — Нужно совсем убрать рукава и отделать по плечам широкими полосами из черного бархата.

11

Белая утка, которую Элис поставила вечером перед Стенли Бернелом, имела такой вид, словно у нее никогда и не было головы. Великолепно подрумянившаяся, уже не от мира сего, она лежала на синем блюде, окруженная маленькими шариками с начинкой; ее лапки были подвязаны ниткой.

Трудно было сказать, кто лучше подрумянился— Элис или утка: обе были красные, обе сияющие и важные, но Элис была пунцовой, а утка цветом напоминала красное дерево.

Бернел бросил быстрый взгляд на лезвие ножа. Он гордился своим уменьем разрезать жаркое, у него это получалось первоклассно. Он терпеть не мог, когда за это брались женщины. Они всегда резали слишком медленно, и их, по-видимому, вовсе не интересовало, как мясо будет выглядеть потом. А его интересовало именно это. Он не шутя гордился тем, что умел нарезать холодную говядину тонкими ломтиками, баранину — маленькими кусочками как раз такой величины, как нужно, и с предельной точностью разделать цыпленка или утку.

— Это уже произведение нашего собственного хозяйства? — спросил он, прекрасно зная, что так оно и есть.

— Да. Не пришел мясник. Оказывается, он приходит только два раза в неделю.

Но никаких извинений не требовалось. Утка была великолепна. Это было даже не мясо, нет, а какое-то особенное, восхитительное заливное.

— Мой отец, — сказал Бернел, — в таких случаях говорил, что это, вероятно, та самая утка, мамаша которой в детстве играла на немецкой флейте. И нежные звуки сладостного инструмента оказали такое влияние на младенческую душу… Тебе еще, Берил? В этом доме, кроме нас с тобой, никто по- настоящему не понимает толк в еде. Я готов заявить где угодно, даже перед судом, если потребуется, что люблю вкусно поесть.

Чай был подан в гостиной, и Берил, которая почему-то весь вечер была очень мила со Стенли, предложила сыграть в крибидж. Они уселись за маленький столик у одного из открытых окон. Миссис Ферфилд куда-то исчезла, а Линда, закинув руки за голову, раскачивалась в качалке.

— Тебе ведь не нужен свет, Линда? — спросила Берил. Она передвинула высокую лампу так, чтобы сидеть в кругу ее мягкого света.

Какими они казались далекими, и он и она, с того места, где, покачиваясь, сидела Линда. Зеленый стол, глянцевитые карты, большие руки Стенли и маленькие ручки Берил — все слилось в одно таинственное целое. Стенли, большой и крепкий, в темном костюме, наслаждался отдыхом, а Берил то и дело вскидывала хорошенькую головку и надувала губки. Вокруг шеи она повязала новую бархотку. Эта бархотка придавала ей необычный вид, меняла овал лица, но была прелестна, — решила Линда. В комнате пахло лилиями; два больших кувшина с цветами аронника стояли на камине.

— Пятьдесят два — пятьдесят четыре, пара — шесть, и три по три — это будет девять, — сосредоточенно подсчитывал Стенли, словно вел счет овцам.

— У меня всего-навсего две пары, — сказала Берил, стараясь казаться ужасно расстроенной, потому что знала, как любит Стенли выигрывать.

Фишки похожи на двух маленьких человечков, идущих вместе вверх по дороге, преодолевающих крутые подъемы и снова шагающих вниз. Они словно бежали наперегонки. И им не так хотелось обогнать друг друга, как просто идти рядом и разговаривать — может быть, просто идти рядом и все.

Но нет, одна из них всегда торопилась и, как только другая догоняла ее, убегала вперед и не хотела ничего слушать. Может быть, белая фишка боялась красной, а может быть, она была жестокой и не позволяла красной фишке высказаться.

На груди у Берил был приколот букет анютиных глазок, и вот, когда маленькие фишки стояли рядом, Берил вдруг наклонилась и анютины глазки упали и закрыли их.

— Стыд какой! — сказала Берил, снова прикалывая букет к груди. — Они как будто воспользовались случаем, чтобы обняться.

— Прощай, моя милая! — засмеялся Стенли, и красная фишка побежала вперед.

Гостиная, длинная и узкая комната со стеклянной дверью, выходившей на веранду, была оклеена кремовыми обоями с рисунком из золотых роз; в ней стояла простая темная мебель, некогда принадлежавшая старой миссис Ферфилд. К стене было придвинуто маленькое пианино; на его резной крышке лежал кусок желтого гофрированного шелка. Над пианино висела писанная маслом картина— произведение Берил, изображавшая большой букет словно чем-то изумленных лютиков. Каждый цветок был размером с блюдечко, а серединка напоминала удивленный глаз, обведенный черной каймой. Но комната еще не была закончена. Стенли во что бы то ни стало хотел купить диван и пару приличных стульев. А Линде нравилось так, как есть.

Два больших мотылька влетели в окно и закружились, закружились в свете лампы.

— Летите прочь, пока еще не поздно. Летите прочь!

А они все кружились и кружились. Казалось, на своих бесшумных крыльях они принесли с собой тишину и лунный свет…

— У меня два короля, — сказал Стенли. — А у тебя хорошие карты?

— Очень хорошие, — ответила Берил.

Линда перестала раскачиваться и поднялась. Стенли оглянулся:

— Ты что, дорогая?

— Ничего. Пойду поищу маму.

Она вышла из комнаты и, стоя на нижней ступеньке лестницы, позвала: «Мама!», но голос матери ответил ей с веранды.

Луна — та самая, которую Лотти и Кези видели, сидя в фургоне возчика, — была совсем круглая: и дом, и сад, и старая женщина, и Линда — все купалось в ее ослепительном блеске.

— Я все смотрю на алоэ, — сказала миссис Ферфилд. — Кажется, в этом году оно будет цвести. Посмотри туда, на верхушку. Что это — бутоны или свет так падает?

Они стояли на ступенях и смотрели, и вдруг высокий травянистый вал, на котором росло алоэ, взмыл как волна, и алоэ поплыло, словно лодка с поднятыми веслами. Яркий лунный свет сверкал на поднятых веслах, точно капли воды, а зеленая волна поблескивала росой.

— Тебе тоже это кажется? — сказала Линда матери тем особым голосом, которым женщины говорят между собой ночью, точно во сне или из глубокой пещеры. — Тебе тоже кажется, что оно приближается к нам?

Ей мерещилось, что ее вытащили из холодной воды и посадили в лодку с поднятыми веслами и мачтой, покрытой распускающимися почками. И сразу же быстро-быстро заработали весла. И она поплыла вперед над верхушками деревьев, над лугами и темными зарослями вдали. И она кричала гребцам: «Скорее! Скорее!»

Это видение казалось ей явью, а то, что нужно было идти назад в дом, где спали дети, где Стенли и Берил играли в крибидж — только сном.

— По-моему, это бутоны, — сказала она. — Пройдемся по саду, мама. Мне нравится алоэ. Мне оно здесь больше всего нравится. Я уверена, что буду помнить его долго, когда все другое уже забудется.

Она взяла мать под руку, они спустились по ступенькам в сад и, обойдя зеленый островок, пошли по дороге, ведущей к воротам.

Взглянув теперь на алоэ снизу, Линда заметила, что листья заканчиваются длинными острыми шипами, и при виде их сердце ее ожесточилось… Ей положительно нравились эти длинные острые шипы… Никто не осмелился бы приблизиться к такой лодке или преследовать ее.

«Даже мой ньюфаундлендский пес, — подумала она, — которого я так люблю днем».

Потому что она действительно любила его; он ей нравился, и она восхищалась им и уважала его бесконечно. Больше всех на свете. Она знала его насквозь. Он был такой правдивый, такой порядочный и, несмотря на всю свою житейскую опытность, ужасно простодушный: ему было так легко угодить и его так легко было ранить.

Если бы только он не кидался на нее так, не лаял бы так громко, не смотрел бы на нее таким страстным, жадным взглядом. Он был для нее слишком силен. Она всегда, с самого детства, не выносила тех, кто на нее бросался. Иногда он бывал ужасен — да, ужасен. И тогда ей было нелегко сдержать себя и не закричать, срывая голос: «Ты убиваешь меня!», — и хотелось говорить самые грубые, полные ненависти слова.

— Ты же знаешь, как я слаба. Ты не хуже меня знаешь, что у меня больное сердце. Доктор сказал тебе, что в любую минуту я могу умереть. Я родила тебе уже троих…

Да, да, все это было так. Линда высвободила свою руку из-под руки миссис Ферфилд.

При всей своей любви, и уважении, и восхищении она его ненавидела. А каким нежным он бывал всякий раз потом, каким покорным, каким внимательным. Он готов был сделать для нее все что угодно; ему так хотелось послужить ей… Вот она говорит ему слабым голосом:

— Стенли, зажги, пожалуйста, свечку.

И в ответ раздается его радостное:

— Сейчас, дорогая, сейчас… — Он выпрыгивает из постели так, словно ради нее готов сейчас же прыгнуть на луну.

Никогда еще ей не представлялось все так ясно, как в эту минуту. Тут были все ее чувства к нему, точные и определенные, и каждое из них было настоящим. И это другое чувство — ее ненависть к нему — тоже было настоящим, как и все остальное. Она могла бы разложить их по маленьким пакетикам, а потом отдать Стенли. Ей очень хотелось вручить ему самый последний, в виде сюрприза. Она так ясно представила себе его глаза, когда он открывает этот пакетик…

Она стиснула скрещенные руки и беззвучно рассмеялась. Как нелепа жизнь— смешно, просто смешно. И вообще, откуда эта болезненная привязанность к жизни? «Это и впрямь болезнь», — думала она, издеваясь и смеясь над собой.

«К чему я так берегу себя, словно сокровище какое-нибудь? Я буду все так же рожать детей, Стенли — все так же зарабатывать деньги, дети и сады будут все расти и расти, и в садах будут целые флотилии алоэ, чтобы мне было из чего выбирать…»

Сперва она шла, опустив голову, ни на что не глядя. Потом бросила взгляд на небо и вокруг себя. Они стояли возле деревьев — возле красной и белой камелий. Как красива была пышная темная листва, омытая лунным светом, и круглые цветы, которые притаились в ней, словно красные и белые птички. Линда сорвала листок вербены и смяла его, затем протянула руки матери.

— Как здесь приятно, — сказала миссис Ферфилд. — Тебе не холодно? Ты, кажется, дрожишь? Ну, конечно, руки холодные. Пойдем-ка лучше домой.

— О чем ты думала, мама? — спросила Линда. — Скажи мне.

— Так, ни о чем, собственно говоря. Когда мы шли садом, я думала о том, хороши ли здесь фруктовые деревья и много ли варенья мы сможем сварить осенью. В огороде есть отличные, вполне здоровые кусты смородины. Я их только сегодня заметила. Мне очень хочется, чтобы полки в кладовой были плотно заставлены банками с нашим собственным вареньем.

12

«Дорогая моя Нэн!

Конечно, это свинство, что я не написала тебе до сих пор, но у меня не было ни минутки свободной, дорогая, и даже сейчас я такая измученная, что едва держу в руках перо.

Ну вот, страшное дело сделано. Мы действительно покинули головокружительный вихрь городской жизни, и не думаю, чтобы мы когда-нибудь вернулись назад.

Мой деверь, по его выражению, купил этот дом „окончательно и бесповоротно“.

Конечно, в некотором смысле мы все почувствовали ужасное облегчение, потому что Стенли грозился перебраться за город уже тогда, когда я только что переселилась к ним, — и должна сказать, что дом и сад ужасно милы, в тысячу раз лучше той ужасной крысиной норы, в которой мы жили в городе.

Но, дорогая моя, я погребена. И погребена— еще не то слово. У нас здесь, конечно, есть соседи, но они всего-навсего фермеры — неотесанные мужланы, которые, кажется, весь день только и делают, что доят своих коров. Потом есть еще две препротивные особы женского пола с кроличьими зубами. Они явились к нам в первый же день, когда мы приехали, и притащили с собой булочки, и сказали, что с удовольствием нам помогут. Сестра, которая живет в миле от нас, не знает здесь ни души, и я уверена, что мы тоже ни с кем не сможем завести знакомство. Из города к нам, конечно, никто никогда не приедет, потому что хотя сюда ходит омнибус, но это такая старая колымага, обитая черной кожей, что всякий порядочный человек лучше умрет, чем проедет в ней шесть миль.

Такова жизнь. Печальный финал для бедной маленькой Б. Года через два я стану ужаснейшей каргой и буду приезжать к тебе в макинтоше и соломенной шляпке с белой дорожной вуалью из китайского шелка. Мило, не правда ли?

Стенли говорит, что теперь, когда мы здесь окончательно устроились — а мы, после самой ужасной в моей жизни недели, действительно устроились, — так вот, он говорит, что будет по субботам приглашать своих приятелей из клуба поиграть в теннис. И, в виде особой милости, двое обещаны уже на сегодня. Но, дорогая моя, если бы ты только видела этих приятелей Стенли из клуба… Толстые без жилетов выглядят совершенно непристойно, ходят всегда носками внутрь — и это так заметно, когда они расхаживают по корту в белых туфлях! Каждую минуту они подтягивают штаны и почем зря хлопают ракетками по воздуху.

Прошлым летом мне приходилось играть с ними в клубе, и ты, безусловно, поймешь, что это за публика, если я скажу тебе, что они с третьего раза стали называть меня мисс Берил. Надоели они мне. Мама, конечно, просто влюблена в этот дом, но, право, когда я доживу до маминых лет, мне тоже будет хотеться только одного: сидеть на солнышке и лущить горох в миску. Но пока что нет, нет и еще раз нет.

Что обо всем этом думает Линда, я, как обычно, не имею ни малейшего представления. Таинственна, как всегда…

Моя дорогая, ты, конечно, помнишь мое белое атласное платье. Я совсем отпорола рукава, отделала по плечам широкими полосками из черного бархата и приколола два больших красных мака, которые сняла с шляпы моей дорогой сестрицы. Получилось очень удачно. Но когда я буду носить его, право, не знаю».

Берил писала письмо за маленьким столиком в своей комнате. С одной стороны, все это, конечно, так, но с другой — сплошная чушь, и она сама не верила ни единому слову. Нет, это неправда. Что-то такое она действительно чувствовала, но, в сущности, совсем не так, как об этом писала.

Это письмо написало ее другое «я», а в подлинной Берил оно вызывало не только горечь, но даже отвращение.

«Какое пустое, глупое письмо!» — говорило ее подлинное «я». И все же она знала, что отошлет его и всегда будет писать Нэн Пим подобный вздор. Право, это еще не самый худший образец писем, которые она обычно пишет.

Берил, облокотившись на стол, перечитала написанное. Со страниц письма до нее, казалось, доносился голос. Он был негромким, словно она слышала его по телефону, высоким, лился непрерывно, и в нем звучали нотки горечи. Сегодня он показался ей отвратительным.

«Ты всегда такая оживленная, — не раз говорила ей Нэн Пим. — Поэтому мужчины тобой и увлекаются, — добавила она уныло, потому что мужчины совсем не увлекались Нэн: она была толстушка с широкими бедрами и ярким румянцем. — Не могу понять, как тебе удается быть всегда такой веселой. Но, вероятно, такой уж у тебя характер».

Чушь. Ерунда. У нее совсем не такой характер. Боже мой, если бы она хоть раз была с Нэн Пим сама собой, Нэнни от изумления выпрыгнула бы из окна… «Моя дорогая, ты, конечно, помнишь мой белый атлас…» Берил с силой захлопнула шкатулку с конвертами и бумагой.

Она вскочила и не то намеренно, не то машинально направилась к зеркалу.

На нее глянула стройная девушка в белом— белая саржевая юбка, белая шелковая блузка и кожаный пояс, туго стянутый на тонкой талии.

Лицо у нее в форме сердечка — широкое у скул и заостренное к подбородку, но не слишком заостренное. Лучше всего, пожалуй, глаза: они такого удивительного, совсем необыкновенного цвета — зеленовато-синие, с маленькими золотыми точками.

У нее тонкие черные брови и длинные ресницы — такие длинные, что, когда они опущены, в них, как сказал ей один знакомый, запутываются солнечные лучи.

Рот довольно большой. Слишком большой? Нет, право же, нет. Нижняя губа немного выступает, и Берил постоянно ее закусывает, кто-то ей сказал, что это у нее получается просто очаровательно.

Нос, пожалуй, наименее хорош. Не то чтобы он был уродлив, но он и вполовину не так красив, как у Линды. Вот у Линды действительно точеный носик. А у нее чуть широковат — не очень, конечно. И скорее всего она преувеличивает этот свой недостаток, потому что нос — ее собственный, а к себе она всегда относится очень критически. Берил взяла себя двумя пальцами за кончик носа и состроила гримаску.

Волосы у нее изумительные, изумительные. И такие густые. Они цвета только что опавших листьев — коричневато-красные с желтоватым отблеском. Когда она заплетает их в длинную косу, у нее всегда такое ощущение, словно на спине лежит длинная змея. Она любит чувствовать их тяжесть, когда откидывает голову, любит распускать их, закрывая ими голые руки. «Да, моя дорогая, никаких сомнений — ты действительно очень хороша».

При этих словах грудь ее поднялась; от удовольствия она глубоко вздохнула, полузакрыв глаза.

Но не успела она открыть их, как ее улыбка погасла. О боже, опять она играет все в ту же старую игру. Фальшива, всегда фальшива. Фальшива, когда она пишет Нэн Ним. Фальшива даже сейчас, наедине с собою.

Что общего между нею и этой девицей в зеркале, и зачем она ее так пристально рассматривает? Берил опустилась на колени перед кроватью и закрыла лицо руками.

— Я так несчастна, — воскликнула она, — так ужасно несчастна! Я знаю — я глупая, я злая, я тщеславная и всегда что-нибудь из себя строю. И никогда, ни на секунду, не бываю сама собой. — И она ясно-ясно увидела фальшивую Берил: при гостях она носится вверх и вниз по лестнице, смеется особым, вибрирующим смехом; если в доме обедает мужчина, она нарочно стоит под лампой, чтобы он мог видеть, как свет играет на ее волосах; она1 капризничает и притворяется маленькой девочкой, когда ее просят сыграть на гитаре. Зачем? А она разыгрывает все это даже ради Стенли. Не далее как вчера вечером, когда он читал газету, она нарочно встала рядом с ним и оперлась на его плечо. Разве, показывая ему что-то, она не положила свою руку на его, чтобы он видел, как бела ее ручка по сравнению с его загорелой рукой?

Как омерзительно! Омерзительно! Ее сердце похолодело от ярости. «Удивительно, как это тебе удается», — сказала она своему фальшивому «я». Но это все только потому, что она так несчастна, так несчастна. Если бы она была счастлива и жила своей собственной жизнью, ее притворство кончилось бы само собой. Она видела настоящую Берил — тень… тень. Она светилась слабым, почти неразличимым светом. И что было в ней, кроме этого сияния? И в какие считанные мгновения она бывала сама собой? Берил, пожалуй, могла бы припомнить каждое из них. В эти мгновенья она чувствовала: «Жизнь богата, таинственна и прекрасна, и я тоже богата, таинственна и прекрасна. Буду ли я когда-нибудь такой Берил? Буду ли я? Как мне стать такой? И было ли время, когда во мне не существовало фальшивого „я“?..» Но как раз в эту минуту она услышала топот маленьких ножек, бегущих по коридору. Стукнула дверная ручка. Вошла Кези.

— Тетя Берил, мама говорит, не сойдешь ли ты вниз, пожалуйста? Приехал папа с каким-то чужим мужчиной, и завтрак готов.

Вот тебе и на! Она так измяла юбку, стоя, как идиотка, на коленях!

— Хорошо, Кези. — Берил бросилась к туалету и напудрила нос.

Кези тоже подошла к туалету и, сняв крышку с баночки от крема, понюхала. Под мышкой она держала очень грязную матерчатую кошку.

Как только тетя Берил вылетела из комнаты, Кези посадила кошку на туалетный столик и надела ей на ухо крышку от баночки.

— Полюбуйся-ка на себя, — сказала она строго.

Кошка была так ошеломлена собственным видом, что перекувырнулась и шлепнулась на пол. Крышка мелькнула в воздухе, упала, покатилась, как монетка, по линолеуму— и не разбилась.

Но для Кези она разбилась в тот момент, когда мелькнула в воздухе. Вся похолодев, Кези подняла ее и положила назад, на туалетный столик.

Потом она на цыпочках выскользнула из комнаты и пошла прочь — слишком быстро и беспечно, пожалуй.

Комментарии

Je ne parle pas Français

=Я не говорю по-французски (фр.)

Перевод Л. Володарской

Не знаю почему, но я люблю это маленькое кафе, пусть в нем грязно и всегда грустно-грустно. И оно ничем не отличается от сотни других кафе… ничем, и интересных типов, которых можно наблюдать из уголка и хуже ли, лучше ли (скорее, хуже) учиться понимать, здесь тоже не бывает.

Однако, боже упаси, не подумайте, что скобки — это признание моего смирения перед великой загадкой человеческой души. Отнюдь, я не верю в человеческую душу. И никогда не верил. По-моему, люди похожи на чемоданы: их набивают всякой всячиной, везут, бросают, кидают, швыряют один на другой, теряют, находят, вдруг наполовину опустошают, потом опять набивают до отказа, пока в конце концов Последний Носильщик не запихнет их в Последний Поезд — и они помчатся неведомо куда…

И все-таки порой эти чемоданы привлекают меня. Еще как привлекают! Я воображаю, что стою перед ними, представьте себе, в форме таможенника:

— Что у вас? Вино, виски, сигары, духи, шелк?

Несколько мгновений, перед тем как поставить мелом галку, я медлю — дурачат или не дурачат меня, а потом не могу избавиться от сомнений: наверное, все-таки одурачили, и эти мгновения, до и после, кажутся мне самыми волнующими в моей жизни. Да, так оно и есть.

Однако, затевая это длинное, отчасти притянутое за уши и не так чтоб уж очень оригинальное отступление, я всего-то хотел вас предупредить, что в моем кафе нет никаких чемоданов, ибо дамы и господа, посещающие его, не из тех, что сидят за столиками. Портовые рабочие, обсыпанные то ли мукой, то ли известкой, то ли еще чем-то, да пара-тройка солдат в сопровождении худых черноволосых девиц с серебряными сережками и рыночными корзинами предпочитают толпиться у стойки.

Мадам тоже худая и черноволосая, но руки и лицо у нее белые. Когда же она каким-то особенным образом поворачивается к свету, происходит чудо — и мадам уже не мадам, а призрачное сияние, укутанное в черную шаль. Если не надо прислуживать посетителям, мадам садится к окну и смотрит на улицу. Ее глаза в черных провалах словно выслеживают или выискивают кого-то среди прохожих, которых на самом деле она не замечает. Может, лет пятнадцать назад она действительно следила и искала, но сейчас от этого осталась лишь привычка сидеть лицом к окну. Во всем ее облике усталость и безысходность: ясно, что уже лет десять как она потеряла всякую надежду…

Есть здесь и официант. Он не жалок и тем более не комичен. От него не услышишь тех бессмыслиц, которые считаются забавными, потому что исходят от официанта (как будто бедняга не человек, а помесь кофейника с винной бутылкой). Седой, тощий, косолапый, он длинными, ломкими ногтями соскребывает со стола ваши два су, едва не доводя вас до нервного припадка. Если он не размазывает по столу грязь и не стряхивает на пол дохлых мух, то стоит неподвижно, в нелепом фартуке, одной рукой держась за спинку стула, а на другую повесив грязную салфетку, словно ждет, что вот-вот прибегут газетчики с фотоаппаратами, привлеченные сенсационным убийством. «Кафе, в котором обнаружен труп». Да вы и сами десятки раз видели нечто подобное.

Вы верите, что любое место оживает в определенный час дня? Хотя это не совсем так. Да. В один прекрасный момент вы неожиданно понимаете, что совершенно случайно оказались на сцене, когда вас ждали. Вы в центре всеобщего внимания… хозяин положения! Есть от чего заважничать. Но вас не покидает ехидная улыбка, хотя вы и прячете ее от чужих глаз, потому что Жизнь никогда не делала вам подарков, даже, кажется, припрятывала их от вас, убирала подальше, старалась продержать вас за кулисами, пока не станет слишком поздно… Всего один раз, но старая ведьма подчинилась вам.

Со мной это случилось, когда я впервые пришел в мое кафе. Наверное, поэтому я до сих пор хожу сюда, чтобы еще и еще раз подняться на сцену моего триумфа или преступления, на которой я однажды крепко держал старую суку за горло и делал с ней что хотел.

Вопрос: Почему я так озлоблен на Жизнь? Почему она представляется мне бродяжкой из американского кино в вонючей шали и с клюкой в скрюченных пальцах?

Ответ: Непосредственный результат воздействия американского кинематографа на слабый ум.

Как бы то ни было, «короткий зимний день тащился к концу», а меня все еще несло по улицам — домой, не домой, — и вдруг я очутился в этом самом кафе, на этом самом месте в углу.

Позади меня в стене торчал гвоздь, я повесил на него свое пальто английского покроя и серую фетровую шляпу и, прождав ровно столько, чтобы официанта успели запечатлеть на фотопленку раз двадцать, не меньше, заказал кофе.

Он налил в стакан знакомую жидкость с фиолетовым отливом, на поверхности которой играл непоседливый зеленый луч, и поплелся обратно, а я сидел и грел о стакан руки, потому что на улице было чертовски холодно.

Вдруг я понял, что, сам того не желая, улыбаюсь. Тогда я медленно поднял голову и поглядел в зеркало напротив. Нет, это я согнулся над столом, моя ехидная улыбочка, мой стакан кофе с султаном из пара и рядом белый кружок — блюдце с двумя кусками сахара.

У меня глаза полезли на лоб. Целая вечность позади, и вот, наконец, жизнь совсем близко…

В кафе было очень тихо. За незанавешенными окнами шел снег. Белые расплывчатые контуры лошадей, телег, людей проплывали мимо в пухово-перьевом тумане. Официант вышел и вернулся с охапкой соломы, которую смиренно и в то же время чуть не восторженно начал раскидывать по полу, от двери до стойки, вокруг печки. Если бы сейчас открылась дверь и на пороге появилась дева Мария на осле с кротко сложенными на большом животе руками, вряд ли кто-нибудь удивился…

Неплохо, правда, получилось о деве? Непринужденно и с настроением — настоящий завершающий каданс. Я сразу об этом подумал и решил записать на будущее. Никогда не знаешь, что может пригодиться. Стараясь делать поменьше движений из боязни спугнуть вдохновение (вам это знакомо?), я потянулся к соседнему столику за бюваром.

Конечно же, ни бумаги, ни конвертов. Клочок розовой промокашки, и больше ничего, — мягонький, тоненький и чуть-чуть влажный, как язычок мертвого котенка, хотя, честно говоря, мне не приходилось его трогать.

Я сидел… сидел и ждал, будто наматывая на палец язычок котенка, а на ум— нежную фразу, но на самом деле шаря глазами по бумажке с именами девиц, грязными шутками, изображениями бутылок и чашек, сбежавших из блюдец в бювар.

Все, как обычно. Одни и те же имена, чашки без блюдец, сердца, проткнутые стрелами и украшенные бантиками.

И вдруг в конце странички нелепая фраза, написанная зелеными чернилами: «Je nе parle pas français».

Вот! это оно… мое мгновение… geste![23] Я был готов к нему, но оно поймало меня, обрушилось всей тяжестью, не дало ни секунды опомниться. Физическое ощущение было и необычным и любопытным. Как будто все тело, скрытое столом, растворилось, растаяло, просто превратилось в воду.

Уцелели лишь голова и руки до локтей. Боль была невыносимой! Описать ее невозможно! Я не мог думать. Не мог даже крикнуть, хотя бы беззвучно. Меня вроде бы и не было. Осталась одна Боль, Боль, Боль.

Потом все прошло, и уже через минуту я думал: «Боже мой! Неужели же я способен так сильно чувствовать? Я словно обезумел! Забыл все слова! Так потрясен! Так сбит с толку! Ничего не записал!»

Я долго не мог прийти в себя, пока, наконец, спасительная мысль не пришла мне в голову: «Значит, во мне что-то есть. Заурядность не может чувствовать так сильно и… ясно».

Официант сунул бумажный жгут в раскаленную печку и зажег газовый пузырь под большим абажуром. Бесполезно смотреть в окно, мадам, уже совсем стемнело. Белые руки беспокойно бегают по черной шали, похожие на двух птиц. Они возвратились домой и не находят себе места… Наконец вы пускаете их в маленькие теплые подмышки.

Официант взял длинную палку и зашторил окна. Что бы сказали дети? — «Все ушли».

Кстати, терпеть не могу иметь дело с людьми, которые за все цепляются, ни от чего не желают отказываться да еще и жалуются. Что ушло, то ушло. Чему быть, того не миновать. Ушло, и ладно. Забудьте и, если вам требуется утешение, утешьтесь тем, что ни одна вещь не вернется к вам в точности такой, какой была. Она будет другой. Едва покинув вас, она меняется. Да-да, и шляпа тоже, за которой вы сейчас бежите… Я говорю это не просто так. Я знаю, что говорю… Поэтому я взял себе за правило ни о чем не жалеть и ни о чем не вспоминать. Жалеть — значит напрасно растрачивать свои силы, и человек, желающий стать писателем, не может себе этого позволить. Из сожаления ничего не вылепишь, на нем ничего не построишь, зато оно быстренько затянет вас в свое болото. Воспоминания точно так же смертельны для Искусства. Оглядываясь назад, вы обедняете себя, а Искусство не терпит нищеты.

Je ne parle pas français. Je ne parle pas français. Пока я писал эту страницу, мое второе «я» металось по темной улице. Оно умчалось, едва я принялся анализировать мое великое мгновение, бросилось прочь со всех ног, как собака, почуявшая знакомый след.

«Мышка! Мышка! Где ты? Близко? Далеко? Это ты высунулась из окна и закрываешь ставни? Это ты нежным комочком летишь в пушистом снегу? Ты — юная девушка, которая проходит сейчас сквозь крутящиеся двери ресторана? Твоя тень мелькнула в кебе? Где ты? Где же? Куда мне свернуть? Какой дорогой бежать? Не знаю. А ты с каждым мгновением все дальше и дальше. Мышка! Мышка!»

Бедная собака, измученная, с поджатым хвостом, вернулась в кафе.

— Ложная… тревога. Ее… нигде… нет.

— Что ж. Лежать! Лежать! Лежать!

Я — Рауль Дюкетт. Мне двадцать шесть лет, и я парижанин, парижанин до мозга костей. Моя семья… впрочем, это неважно. У меня нет семьи, потому что мне она не нужна. О детстве я не вспоминаю. Забыл, и все.

Правда, есть исключение, оно довольно интересно и даже важно для меня как для писателя. Вот оно.

Мне было лет десять, когда прачкой у нас служила негритянка, большая, черная, с курчавыми волосами, стянутыми клетчатым платком. Она приходила к нам, и я тотчас оказывался в центре ее внимания; а когда она управлялась с делами, то сажала меня в пустую бельевую корзину и так раскачивала ее, что я крепко хватался за ручки и визжал от страха и удовольствия. Мои сверстники были выше и сильнее меня, но стоило мне слегка раздвинуть губки, и я становился очарователен… право слово.

Как-то раз я стоял возле двери и глядел ей вслед, как вдруг она обернулась и стала подзывать меня, кивая головой и странно, непонятно улыбаясь. И я пошел за ней в маленький флигель на краю улицы. Там она подняла меня, притиснула к себе и принялась целовать. Что это были за поцелуи! Особенно в уши! После них я долго почти ничего не слышал. Потом она поставила меня на пол, вынула из кармана круглую поджаренную лепешку, посыпанную сахаром, и я, шатаясь, побрел домой.

Поскольку это представление повторялось каждую неделю, неудивительно, что я все так живо помню. Кроме того, в первый же день она, выражаясь красиво, «выцеловала» мое детство. Я сделался малоподвижным, охочим до ласк и жадным сверх всякой меры. Но вместе с тем таким сообразительным и проницательным, что, казалось, для меня нет тайн и я могу вертеть окружающими меня людьми, как мне заблагорассудится.

Вероятно, тогда я находился в состоянии довольно сильного физического возбуждения, которое не могло не влиять на других. Ибо все парижане больше чем наполовину… ладно, не стоит. И о моем детстве тоже не стоит. Похороним его под бельевой корзиной вместо венков из роз и passons outre[24]. Я считаю, что моя жизнь началась в тот день, когда я арендовал холостяцкую квартирку на шестом этаже большого и не очень обшарпанного дома на улице в одинаковой мере приличной и неприличной. Хорошо, что… Здесь я созрел, вышел на свет, выставил рога — кабинет и спальню, укрепил тыл в виде кухни. Здесь у меня появилась настоящая мебель. В спальне — шкаф с большим зеркалом, широкая кровать под кокетливым желтым покрывалом, тумбочка с мраморной доской и туалетный прибор, весь в крошечных яблочках. В кабинете — английский письменный стол с выдвижными ящиками, рабочее кресло с кожаными подушками, книги, кресло для отдыха, рядом столик с лампой и бумажным ножом и несколько «ню» на стенах. Кухней я не пользовался, разве швырял туда старые газеты.

Как сейчас помню первый вечер; рабочие, таскавшие мебель, и даже противная старуха-консьержка уже ушли, я один, на цыпочках прошелся по комнатам, что-то переставил по пути, остановился против зеркала, засунул руки в карманы и начал внушать своему сияющему отражению следующее: «Я молод, у меня есть квартира. Я работаю в двух газетах, однако намерен всерьез заняться литературой. Моя карьера только начинается. Книга, которую я создам, потрясет критиков. Я буду писать о том, о чем еще никто не писал. Я сделаю себе имя, показав невидимый мир. И покажу его совсем по- другому. То, что есть, мне не годится. Нет! У меня должны быть наивность и мягкий юмор, я буду писать словно изнутри, словно все донельзя просто и естественно. Мне мой путь ясен. Я буду делать то, чего еще никто не делал, потому что мой жизненный опыт— это мой жизненный опыт. Я богат… богат».

Надо сказать, что денег у меня в то время было не больше, чем теперь. Но и без денег можно неплохо жить… У меня куча хорошей одежды, шелкового белья, два вечерних костюма, четыре пары лакированных туфель и уйма мелочей: перчатки, пудра, маникюрные наборы, духи, первоклассное мыло — и все бесплатно. Если же мне нужны наличные… что ж, для этого всегда есть африканка во флигеле, а я неизменно честен и bon enfant[25], когда дело доходит до густо посыпанной сахаром круглой лепешки напоследок…

А теперь мне хотелось бы кое-что уточнить. И не из тщеславия, просто до сих пор меня это немного удивляет. Я никогда не делал первого шага в отношениях с женщинами. Однако это не значит, что мне знаком лишь один сорт женщин… вовсе нет. Дешевые проститутки, содержанки, пожилые вдовы, продавщицы, жены респектабельных мужей и даже сверхсовременные литературные дамы, которых можно встретить на обедах и soirées [26] для избранной публики (я тоже там бывал), были одинаково готовы на все и сами, не стесняясь, предлагали себя. Поначалу мое изумление не знало границ. Я глядел на женщину, сидевшую против меня за столом, и не верил: «Неужели эта высокомерная молодая дама, обсуждающая le Kipling [27] c бородатым господином, нарочно не снимает туфельки с моего ботинка?» Не верил, пока не предпринимал ответного действия.

Любопытно, правда? К тому же мне далеко до девичьего идеала…

Я маленького роста, совсем немужественного сложения, кожа у меня оливкового цвета, глаза черные, с длинными ресницами, волосы тоже черные, короткие и мягкие, зубы мелкие и квадратные, я всегда их показываю, когда улыбаюсь. Еще у меня маленькие проворные руки. Как-то в булочной продавщица сказала мне: «Вашими руками только пирожные делать». Признаюсь, однако, что, сняв одежду, становлюсь более привлекательным. Девическая нежность, гладкие плечи. На левой руке повыше локтя я всегда ношу тонкий золотой браслет.

Постойте! Вам не странно, что я так расписался о себе, о своем теле?.. Это потому, что мне не нравится моя жизнь, никому не видимая жизнь. Я — это та бедняжка в кафе, которая рекламирует себя кучей фотографий: «Вот я в рубашке выхожу из яйца… А это на качелях вниз головой, видите, сколько оборок, похоже на капустные листья…» Да вы и сами понимаете.

Но вы ошиблись, если подумали, что это все неприличная чушь. Может, и так, но только на первый взгляд. Иначе разве я смог бы почувствовать то, что почувствовал, когда на клочке промокашки прочитал ничего не значащую фразу, написанную зелеными чернилами? Нет, я не совсем пустышка, верно? Будь моя боль чуточку легче или распиши я ее покрасивее… А то ведь нет! Она была настоящей.

— Официант, виски!

Ненавижу виски. Стоит ему попасть мне в рот, и в желудке начинается целое восстание, а здесь они держат какую-то особенную дрянь. Я заказал виски, потому что хочу рассказать об англичанине. Мы, французы, страшно старомодны, мы уже давно отстали от жизни. Как это я не заказал заодно твидовые бриджи, трубку, пару длинных зубов и бакенбарды цвета имбиря?

— Спасибо, mon vieux[28]. Может, у вас есть и бакенбарды?

— Нет, мсье, — в его голосе грусть. — Мы не держим ничего американского.[29]

Он проводит тряпкой по краю стола и уходит на свое место, чтобы дать возможность желающим сделать еще дюжину- другую фотографий при искусственном освещении.

Ух! Ну и вонь! А уж дерет!

— Противно напиваться такой дрянью, — говорит Дик Хармон, поигрывая рюмкой и улыбаясь ленивой мечтательной улыбкой. Так, лениво и мечтательно, он продолжает напиваться, пока едва слышно не запевает о человеке, который бродит по городу в поисках обеда.

Я очень любил эту песню и любил слушать, как Дик поет ее, медленно-медленно, и его голос становится глуховатым и нежным:

Он бродил по улицам, бедняк,

Испытавший много бед,

Он искал, где ждет его обед…

Мне казалось, что эта печальная, тихая песня вобрала в себя высокие серые здания, туманы, бесконечно длинные улицы, четкие тени полицейских — словом, всю Англию.

Да и сюжет! Худое, изголодавшееся существо бредет по улицам, но все двери закрываются перед ним, потому что у него нет своего, дома. Как это поразительно по-английски… Помню, песня кончалась тем, что он все-таки заказывал себе где-то рыбную котлету и просил принести кусок хлеба, но официант презрительно кричал ему: «К одной котлете хлеб не полагается!»

Что еще надо? Сколько смысла в этих песенках! А здесь психология целого народа… как не по-французски… не по-французски!

— Еще, Дик, еще! — умолял я его, стискивая руки и умильно улыбаясь. А он бы и так пел и пел без конца.

Вот и Дик. Он сделал первый шаг к нашему сближению.

Мы встретились на вечеринке, устроенной издателем только что появившегося на свет обозрения. Они печатались для избранных и быстро становились модными. Среди приглашенных были дамы, в высшей степени comme il faut[30], и несколько пожилых мужчин. Дамы в роскошных вечерних туалетах сидели на диванах, творениях кубистов, и милостиво принимали от нас, начинающих литераторов, наперстки с черри-бренди и комплименты. Помнится, все они были поэтессами.

Не заметить Дика было невозможно. Единственный среди нас англичанин, он, вместо того чтобы по возможности грациозно кружить по комнате, засунул руки в карманы и мечтательно улыбался, стоя возле стены, словно бы подпирая ее своим телом, при этом он с тихой ласковостью и на великолепном французском языке отвечал всем, кто подходил к нему с вопросами.

— Кто это?

— Англичанин из Лондона. Писатель. Изучает современную французскую литературу.

Это мне и надо было. Только что вышла в свет моя книжка «Фальшивые монеты». Чем не молодой серьезный писатель, изучающий современную английскую литературу?

Однако я даже не успел закинуть удочку, как он, слегка встряхнувшись, будто только что вылез из воды, сам заговорил со мной.

— Не будете ли вы столь любезны заглянуть ко мне в отель? Приходите часам к пяти, и мы успеем поговорить до обеда.

— К вашим услугам!

Я ощутил столь сильное волнение, что вынужден был немедленно покинуть его и некоторое время горделиво прохаживался перед кубистскими диванами. Вот так улов! Малообщительный, серьезный англичанин, изучающий современную французскую литературу…

В тот же вечер экземпляр «Фальшивых люнет» с тщательно продуманной дарственной надписью отправился на почту, а еще через пару дней мы вместе обедали и весь вечер провели в разговорах.

О чем мы только не говорили! Я ощутил большое облегчение, что не надо все время рассуждать о современном романе, о новой форме, о молодых писателях, пренебрегающих ею. Изредка я, будто случайно, подкидывал ему карту, которая вроде бы ничего общего не имела с игрой, желая увидеть его реакцию. Он брал ее в руки с неизменной мечтательностью во взгляде и улыбке. Даже вроде бы бормотал: «Очень любопытно», но так, что было ясно: ему это совсем не любопытно.

В конце концов я заметил его безразличие, и оно загипнотизировало меня, так что я скинул ему все карты до последней, а потом уселся поудобнее и стал наблюдать за ним: — Очень, очень любопытно…

Мы оба были уже изрядно пьяны, и он, не повышая голоса, с удивительной нежностью запел о человеке, который брел по улицам в поисках обеда.

Мысль о моей опрометчивости не давала мне покоя. Я сам, по собственной воле: посвятил чужого человека во все тайные закоулки моей жизни. Был откровенен и честен, как никогда. Изо всех сил постарался объяснить ему, каков я внутри, а ведь эта пакость еще никогда не вылезала наружу и не вылезла бы. Короче, я должен был показаться ему даже хуже, чем был на самом деле: более хвастливым, циничным и расчетливым.

Я ему доверился, а он сидит напротив, поет и улыбается… Слезы навернулись мне на глаза. Я видел, как они сверкают на длинных шелковистых ресницах… прелестно.

С того дня я везде водил с собой Дика, приглашал его к себе, и он лениво разваливался в кресле, поигрывая бумажным ножом. Не знаю почему, но его леность и отрешенность от всего как-то слились в моем воображении с морем. Ленивая медлительность казалась мне бессознательным подлаживанием к движению корабля. Я так проникся этой игрой, что, когда Дик внезапно покидал компанию, не обращая внимания на досаду своей спутницы, я вполне искренне объяснял ей: «Ничего не поделаешь, крошка. Он должен вернуться на корабль». И сам верил в это даже больше, чем она.

Все время, пока Дик был в Париже, он не встречался ни с одной женщиной. Иногда я подумывал, не хранит ли он невинность. Почему я не спросил его об этом? Потому что вообще ни о чем не спрашивал. Но один раз, это было поздно вечером, Дик достал бумажник, и из него выпала фотография. Я ее поднял и, прежде чем вернуть, взглянул на нее. Женщина. Немолодая. Темноволосая, красивая, темпераментная. Но в каждой черте ее лица угадывалась такая неистовая гордыня, что, не поторопись Дик взять у меня фотографию, я все равно постарался бы побыстрее от нее отделаться.

«Прочь с моих глаз, надушенный французский фокстерьерчик», — будто говорила она.

(Случаются такие ужасные моменты в моей жизни, когда мне самому мой нос кажется похожим на собачий.)

— Это моя мать, — сказал Дик, пряча бумажник.

Не будь его рядом, я бы непременно перекрестился, на всякий случай.

Расстались мы так. В ожидании консьержа мы стояли ночью возле отеля, как вдруг Дик поглядел на небо и сказал:

— Хорошо бы завтра была теплая погода. Утром я еду в Англию.

— Ты шутишь?

— Нет. Так надо. Я должен кое-что сделать, а здесь это невозможно.

— Значит… значит, ты уже собрался?

— Собрался? — Мне показалось, что он усмехнулся. — А что собирать?

— Но… enfin[31], Англия все же не на той стороне бульвара.

— Намного ли дальше? Всего несколько часов езды, как тебе известно.

Дверь со стуком отворилась.

— Жаль, ты не сказал раньше!

Мне было обидно. То же самое, наверное, испытывает женщина, когда мужчина, поглядев на часы, вспоминает о свидании, к которому она не имеет никакого отношения и перед которым бессильна. «Почему ты ничего не сказал?»

Он протянул мне руку, уже стоя на лестнице и слегка покачиваясь, словно отель был увозившим его пароходом, только что снявшимся с якоря.

— Я забыл. Честное слово. Но ты мне напишешь, правда? Спокойной ночи, старик. Скоро увидимся.

Я остался на берегу один, больше, чем когда-либо, напоминая себе маленького фокстерьера…

«Все-таки ты свистнул мне! Ты позвал меня! А я чего только ни выделывал: хвостом вилял, прыгал вокруг тебя — и все для того, чтобы ты бросил меня и уплыл, на своем пароходе, медленно и мечтательно прокладывающем путь… Черт бы побрал англичан! Нет, это слишком. За кого же вы меня принимали? За дешевого гида по ночным достопримечательностям Парижа?.. Ну нет, мсье. Я — молодой серьезный писатель, изучающий современную английскую литературу. А вы меня оскорбили… да, оскорбили».

Через два дня я получил от Дика милое пространное письмо, написанное по-французски, чуточку слишком по-французски, в котором он сетовал на то, что скучает без меня, и спрашивал, может ли в будущем рассчитывать на мою дружбу.

Я читал письмо, стоя перед (неоплаченным) зеркальным шкафом. Было раннее утро. Я смотрел на свое отражение, на синее кимоно, расшитое белыми птицами, на мокрые волосы, спадавшие на лоб и блестевшие на свету.

«Вылитый портрет мадам Баттерфляй, — сказал я про себя, — когда ей сообщают о приезде cher Pinkerton»[32].

Судя по тому, что пишут в книгах, я должен был испытать необыкновенную легкость и удовольствие. «…Он подошел к окну, раздвинул шторы и увидел парижские деревья в нежной зелени распускающихся почек… Дик! Дик! Мой английский друг!»

Ничего подобного. Меня просто немного затошнило. Полетав один раз на аэроплане, я не желал лезть в него опять, по крайней мере в тот момент.

Дик ушел из моей жизни, а спустя несколько месяцев, зимой, я получил от него другое письмо, в котором он сообщал, что собирается на некоторое время в Париж, и просил снять для него комнаты. Он едет с дамой.

Конечно, сниму. Вперед, маленький фокстерьер. Сказать по правде, приезд Дика и мне был кстати. Я обедал в отеле и много задолжал хозяйке, а два англичанина, снимающие комнаты на неопределенное время, — вполне приличный доход.

Наверное, уже осматривая комнаты и то и дело повторяя: «Замечательно», — я начал представлять себе спутницу Дика, но у меня ничего не получалось. Или она суровая, плоская спереди и сзади, или красивая, высокая, в платье цвета резеды и нежным запахом лаванды.

Видите ли, к тому времени, следуя своему правилу никогда не оглядываться на прошлое, я почти забыл о Дике. Даже его песенку о несчастливом человеке я уже не мог воспроизвести, не перевирая мотив.

Поначалу я решил не ездить на вокзал. Но потом передумал и стал одеваться, надо сказать, с особенной тщательностью. На этот раз отношения с Диком должны быть совсем другими. Никаких откровений и никаких слез на ресницах. Благодарю покорно!

«С тех пор, как ты уехал из Парижа, — мысленно произносил я, повязывая черный с серебряными крапинками галстук перед (неоплаченным) зеркалом над камином, — мои дела складываются весьма удачно. Сейчас готовлю две книги, написал роман „Чужие двери“, он скоро начнет выходить отдельными выпусками и принесет мне кучу денег. Да! У меня есть еще маленькая книжечка стихотворений, — воскликнул я, хватая платяную щетку и принимаясь за бархатный воротник на новом пальто цвета индиго, — совсем маленькая, „Забытые зонтики“, — я засмеялся и помахал щеткой, — она станет величайшей сенсацией!»

«Не поверить невозможно», — подумал я, оглядев себя с головы до ног и натянув мягкие серые перчатки. Похоже, значит, так оно и есть.

Это подало мне мысль. Я взял записную книжку и, все. еще стоя перед зеркалом, черкнул в ней фразу… другую… Быть похожим и не быть тем, на кого похож? Или быть им и не быть похожим? Разве быть похожим не значит быть тем, на кого похож? Или быть и не быть похожим? В любом случае, кто спорит?..

Тогда это показалось мне чрезвычайно проницательным и совершенно необычным. Однако, признаюсь, когда я, улыбаясь, брался за записную книжку, что-то язвительно шепнуло мне: «Ты — литератор? Да у тебя вид человека, записывающего ставки на скачках!» Но мне не хотелось прислушиваться. Выходя из квартиры, я постарался как можно тише и быстрее закрыть дверь, чтобы не вспугнуть консьержку, после чего с быстротой зайца — по понятной причине — ринулся вниз по лестнице.

Вот и старая паучиха. Слишком она проворна для меня. Подпустила к самой последней ниточке и вот тут-то набросилась: «Минуточку. Минуточку, мсье, — доверительно шепнула она. — Зайдите ко мне. Заходите». И еще поманила жирным половником. Я подошел к ее двери, но этого оказалось недостаточно. Порог — и без лишних разговоров дверь на запоре.

Для безденежных жильцов есть два способа, как вести себя с консьержкой. Первый: напустить на себя важный вид, сделать ее своим врагом, ругаться и не вступать с ней в переговоры; второй: поддерживать с ней хорошие отношения, умасливать ее, пока черная тряпка двумя узлами не свяжет ей челюсти, убеждать ее в своем доверии, особенно если надо уладить конфликт с газовщиком или отсрочить квартирную плату.

Я попробовал второй способ, хотя оба в равной мере омерзительны и не приводят к цели. Как бы то ни было, избранный способ всегда оказывается хуже и не дает желаемого результата.

На этот раз речь шла о квартирной плате… Консьержка изображала, как хозяйка угрожает выгнать меня на улицу… Потом, как она, консьержка, укрощает дикого зверя… Потом опять хозяйку, брызжущую слюной прямо в лицо консьержке. Консьержкой в ту минуту был я. Признаться, это было очень противно. Тем более, что на газовой плите булькала черная кастрюля, томя сердца и желудки обитателей дома.

— Ба! — вскричал я, уставясь на каминные часы, но, быстро сообразив, что они стоят, стукнул себя по лбу, словно они совсем ни при чем, — Мадам, в девять тридцать у меня важное свидание с редактором. По-видимому, завтра я буду в состоянии…

На улицу! На улицу! В метро! Втискиваюсь в переполненный вагон. Чем больше народу, тем лучше. Каждый человек — лишняя преграда между мной и консьержкой. Я торжествовал.

— Извините, мсье, — услыхал я женский голос и увидел высокое очаровательное существо с пышным бюстом, спрятанным под черным платьем и украшенным букетом фиалок. Поезд дергало, и фиалки лезли мне в глаза. — Извините, мсье!

Злобно улыбаясь, я глядел на нее снизу вверх.

— Больше всего на свете, мадам, я люблю цветы на балконе.

Тут я заметил, что моя красавица опирается на руку великана в шубе. Он побледнел как мел, и только его нос стал цвета зеленого сыра.

— Что вы сказали моей жене?

Меня спас вокзал Сент-Лазар. Однако согласитесь, что даже автору «Фальшивых монет», «Чужих дверей», «Забытых зонтиков» и еще двух незаконченных книг нелегко было сохранить торжествующий вид.

Бесчисленные поезда продымили мой мозг, бесчисленные Дики Хармоны пробежали мимо, пока наконец прибыл нужный поезд. Небольшая кучка ожидающих придвинулась к барьеру и разразилась такими бурными приветствиями, что в моем воображении возникло многоголовое чудовище, за спиной которого не Париж, а большая ловушка, специально поставленная для приехавших простачков.

И они шли в нее, их хватали, тащили в разные стороны, чтобы потом, очевидно, сожрать. Где же моя жертва?

Боже милостивый! Улыбка с моего лица исчезла не менее быстро, чем упала поднятая было для приветствия рука. Целое ужасное мгновение мне казалось, что по перрону идет женщина с фотографии в пальто и шляпе Дика — его мать. Силясь улыбнуться — видели бы вы это усилие, — он изогнул губы в точности, как на той фотографии, и сам стал похож на нее, измученный, страстный и гордый.

Что случилось? Почему он так изменился? Спросить его?

Все-таки я ждал Дика и, чтобы посмотреть, как он отзовется на это, пару раз сознательно вильнул хвостом.

— Здравствуй, Дик! Как живешь, старина? Все в порядке?

— В порядке. В порядке. — Он едва не задыхался. — Ты снял комнаты?

Черт возьми, уже давно! Я все понял. Луч света ударил в черную поверхность воды: мой моряк не утонул. Я чуть не перекувырнулся от удовольствия.

Он, несомненно, нервничает. Смущается. Старается сохранить знаменитую английскую серьезность. Ну и позабавлюсь же я! Право, мне захотелось его обнять.

— Я снял комнаты, — чуть не крикнул я. — А где же мадам?

— Она присматривает за багажом, — с трудом проговорил он. — Вон она идет.

Неужели эта девочка, что шагает рядом со стариком-носильщиком, словно он ее нянька и только что вытащил её из коляски, чтобы загрузить вещи?

— Она не мадам, — прибавил Дик, как прежде, медленно выговаривая слова.

Тут она увидала его и помахала крошечной муфтой. Потом бросила свою няньку, подбежала к нам и быстро-быстро залопотала по-английски, но Дик ответил ей по-французски:

— Хорошо, хорошо. Я улажу.

Однако прежде, чем заняться носильщиком, он сделал неопределенный жест в мою сторону и что-то буркнул. Мы были представлены друг другу. Она протянула руку по-мальчишески, как это свойственно англичанкам, и теперь стояла передо мной с задранным подбородком и неестественно выгнутой спиной… она изо всех сил старалась… она тоже… подавить нелепое волнение… пожав мне руку, сказала (уверен, что она не вполне сознавала происходящее):

— Je nе parle pas français.

— А я знаю, что говорите, — произнес я с такой нежностью и убежденностью в голосе, словно был зубным врачом, которому предстояло удалить ей первый молочный зубик.

— Конечно, говорит, — подтвердил Дик, оборачиваясь к нам. — Послушай, найми кеб или такси, что угодно! Не оставаться же на этом проклятом вокзале всю ночь! Ну?

Это было так грубо, что на мгновение я растерялся, и Дик, вероятно, заметил, потому что обнял меня за плечи, как бывало раньше, и сказал:

— Прости, старик. Мы ужасно устали.

Будто несколько лет прошло. Да? — Это уже относилось к ней, но она не ответила, опустила голову и принялась гладить серый мех муфты. И гладила его всю дорогу.

«Неужели я ошибся? — думал я. — Или им просто невтерпеж? Как говорится, добраться бы до постели. Верно, намучились в поезде. Сидели рядышком, под одним пледом…» Так я размышлял, пока шофер укладывал вещи. Всё…

— Послушай, Дик, я еду метро. Вот адрес отеля. Вас там ждут. Заходи ко мне, когда сможешь.

Честное слово, мне показалось, что он сейчас упадет в обморок, так он побледнел.

— Разве ты не едешь с нами? — воскликнул он. — Я думал, это само собой разумеется. Поедем. Ведь не бросишь же ты нас одних?

Я махнул рукой. Слишком сложно, слишком по-английски, на мой вкус.

— Хорошо, хорошо. С удовольствием. Я только думал, может быть…

— Едем! — приказал Дик маленькому фокстерьеру, после чего сделал широкий и неловкий разворот в ее сторону. — Садись, Мышка.

Мышка забралась в черную нору и весь путь до отеля гладила Мышку II.

В такси нас так трясло и швыряло, как будто жизнь решила сыграть нами в кости.

Я настоял на том, чтобы занять неудобное место, но к ним лицом, потому что никак не хотел упустить случая подсмотреть вспыхивавшие на несколько мгновений картинки, когда мы въезжали в белые круги света.

Дик забился в угол, поднял воротник пальто, засунул руки в карманы, широкополая шляпа затеняла его лицо и была словно неотделима от его тела, чем-то вроде крыла, под которым он прятался. При свете фонарей было видно, что она сидит неестественно прямо, а ее очаровательное личико больше похоже на рисунок, чем на живое лицо… каждая его черточка, делавшаяся более резкой в колеблющемся сумраке, была полна неизъяснимого смысла.

Мышка оказалась красавицей. Совершенством, но таким хрупким и утонченным, что всякий раз, когда я смотрел на нее, я будто видел ее впервые. Потрясение, испытанное мною, сравнимо разве лишь с восторгом, когда вместо чаинок на дне тончайшей фарфоровой чашки вдруг видишь невесть откуда взявшееся крошечное существо, полубабочку-полуженщину, и она зовет, машет руками, спрятанными в рукава.

Насколько я мог тогда разглядеть, у Мышки были темные волосы и синие или черные глаза. Но самое главное — это длинные ресницы и тоже темные перышки бровей.

Фасон ее длинного пальто вы можете найти в любом старом журнале, изображающем англичанок за границей. И не только муфта, но и опушка на рукавах, воротник, плотно облегающая головку шляпа были из серого меха.

«Мышка — так уж мышка», — решил я.

Но до чего же это увлекательно… немыслимо увлекательно! Волны их возбуждения все ближе и ближе подбирались ко мне, пока я не бросился им навстречу, не погрузился в них, не отдался им целиком, так что в конце концов мне тоже стало трудно держать себя в руках.

Неожиданно меня потянуло выкинуть что-нибудь экстравагантное… клоунское. Запеть, замахать руками, закричать, тыча пальцем в окно: «Дамы и господа, перед вами одна из достопримечательностей, которыми славен notre Paris»[33], выпрыгнуть на ходу из такси, вскарабкаться на крышу и влезть с другой стороны или высунуться из окна и в сломанный телескоп, да еще повернув его не тем концом, раньше всех углядеть долгожданный отель; к тому же из телескопа могла бы получиться на редкость оглушительная труба.

Проигрывая все это, я не только внимательно наблюдал за своими выкрутасами и даже незаметно аплодировал себе, не снимая перчаток, но и разговаривал с Мышкой:

— Вы первый раз в Париже?

— Да, никогда не была раньше.

— О, тогда вам будет на что посмотреть.

Я уже был готов слегка пробежаться по разным местам и музеям Парижа, как такси, дернувшись в последний раз, остановилось.

Знаете… это очень глупо… но, когда я открывал двери и шел следом за Диком и Мышкой к конторке, у меня появилось странное ощущение, что отель принадлежит мне.

В конторке на подоконнике стояла ваза с цветами, и я осмелел настолько, что поменял местами несколько цветков, потом сделал пару шагов в сторону и любовался своей работой, пока администраторша приветствовала вновь прибывших. А когда она повернулась ко мне, вручила ключи и сказала (garçon[34] был занят багажом): «Мсье Дюкетт проводит вас», — мне ужасно захотелось легонько стукнуть Дика ключом по плечу и так, чтобы никто не слышал, шепнуть ему: «Слушай, старина, ты мой друг и я хочу сделать тебе небольшую скидку…»

Мы долго поднимались по лестнице. Пролет, еще пролет. Мимо чьих-то поношенных ботинок (почему возле дверей никогда не увидишь красивой обуви?). Выше. Еще выше.

— Боюсь, немного высоковато, — с дурацким видом пробормотал я. — Но это потому…

Им было явно безразлично, почему, и я не стал продолжать. Они все принимали как должное, будто и не ждали ничего другого. Это было всего лишь частью того, что им предстояло в будущем… иначе я не мог объяснить себе их поведение.

— Наконец, добрались. — Я бегал по коридору, включал свет, объяснял.

— Это твоя комната, Дик. Другая— побольше, там есть альков и в нем маленькая гардеробная.

Мой «хозяйский» глаз отметил чистые полотенца и покрывала, даже красную вышивку на постельном белье. Мне нравились эти комнаты, с покатым потолком, выступами со всех сторон, — именно то, чего ждешь, если в первый раз едешь в Париж.

Дик швырнул шляпу на кровать.

— Вероятно, я должен помочь ему втащить ящики? — спросил он, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Должен, — ответила Мышка, — они ужасно тяжелые.

Она повернулась ко мне и в первый раз едва заметно улыбнулась: «Понимаете, в них книги». Удивительно странный взгляд он метнул в нее, прежде чем буквально со всех ног броситься к двери. Он не помог — просто сдернул ящик со спины гарсона, после чего, едва держась на ногах, вернулся в комнату, свалил его на пол и помчался за следующим.

— Это твой, Дик, — сказала Мышка.

— Ладно, если ты не возражаешь, он пока постоит тут, — проговорил Дик, с трудом глотая воздух (ящик, наверное, был совершенно неподъемным), и вытащил горсть монет, — Полагаю, ему нужно дать денег. Гарсон был того же мнения.

— Мсье что-нибудь нужно?

— Нет! Нет! — нетерпеливо ответил Дик. Но тут заявила о себе Мышка. Нарочито

спокойно, даже не взглянув на Дика, она сказала по-французски, но с резким английским акцентом:

— Нужно. Я хочу чаю. Чай для троих. Вдруг она подняла вверх муфточку так, будто пальцы ее были крепко сцеплены внутри, и этим движением она говорила бледному, обливающемуся потом гарсону, что у нее нет больше сил и спасти ее может только «…чай. Немедленно».

Вся сцена показалась мне поразительно точной, ее жест и крик были именно такими, какими должны были быть у англичанки (хотя я и вообразить не мог ничего подобного), оказавшейся лицом к лицу с великим несчастьем, и я едва удержался, чтобы не вмешаться.

«Нет, нет! Довольно! Хватит! Остановимся на этом. На слове "чай". Ваш жадный наблюдатель сыт по горло и лопнет, если проглотит еще хоть слово».

Даже Дика проняло. Он был похож на человека, который долго спал и теперь проснулся. Он медленно поворачивался лицом к Мышке, медленно поднимал на нее измученный взгляд и медленно произносил голосом, отдаленно напоминающим прежний мечтательный голос Дика:

— Да. Хорошая мысль. — Потом он опять помолчал. — Ты, наверное, устала, Мышка. Сядь.

Она села в кресло, украшенное по бокам кисточками, он лежал, вытянувшись, на кровати, я устроился на стуле, скрестил ноги и принялся смахивать с колен несуществующие пылинки, изображая парижскую непринужденность.

После короткой паузы он спросил:

— Мышка, ты не хочешь снять пальто?

— Спасибо, нет. Не сейчас.

А меня тоже спросят? Или подождут, когда я подниму руку и, как в детстве, крикну: «Теперь моя очередь. Я тоже хочу ответить».

Нет, не буду кричать. И они молчали.

Пауза затягивалась и прервать ее становилось все труднее.

«…Давай, парижский фокстерьер! Позабавь этих неулыбчивых англичан! Неудивительно, что они так любят собак».

Однако… почему я должен их забавлять? Это не входит в мои «обязанности», сказали бы они. Тем не менее я сделал прыжок, и довольно жизнерадостный, в сторону Мышки.

— Какая жалость, что вы приехали затемно. Из этих окон совершенно очаровательный вид. Смотрите, отель стоит на углу и оба окна выходят на разные и в то же время совершенно одинаковые длинные прямые улицы.

— Да, — отозвалась Мышка.

— На словах не так уж занимательно, — рассмеялся я. — Но здесь столько жизни… мальчишки на велосипедах, во всех окнах люди… Да вы сами увидите утром… Очень интересно. И совсем не скучно.

— Да, — повторила Мышка.

Не знаю, что было бы, если б в эту минуту не появился бледный потный гарсон с чайным подносом, который он держал высоко над головой, изображая кинематографического силача с пушечными ядрами в виде чайных чашек…

Ему удалось поставить поднос на стол, ничего не разбив.

— Подвиньте стол сюда, — попросила его Мышка.

Казалось, официант был единственным человеком, с которым она хотела разговаривать. Вынув руки из муфты, она сняла перчатки и откинула назад старомодную мантилью.

— Вам с молоком или с сахаром?

— Нет, спасибо. Без молока и без сахара.

Как хорошо воспитанный человек, я сам пошел за своей чашкой. Она налила еще одну.

— Эта Дику.

Преданный фокстерьер поспешил положить добычу к его ногам.

— А, спасибо, — произнес Дик, после чего я вернулся на свой стул, а она опять утонула в своем кресле.

Дик где-то витал. Вдруг он очнулся, несколько секунд изумленно смотрел на чашку, потом схватился за шляпу и быстро-быстро заговорил:

— Да, вот что, ты не опустишь письмо? Надо, чтоб оно ушло с вечерней почтой. Очень надо. Оно срочное… — Почувствовав на себе взгляд Мышки, он повернулся к ней, — Это маме. — Потом опять ко мне. — Я недолго. У меня все есть. Его надо обязательно отправить сегодня. Ты подождешь? Я… я тебя не задержу.

— Конечно, конечно. С удовольствием.

— Может, ты сначала выпьешь чаю? — ласково спросила его Мышка.

…Чай? Чай? Да, сейчас. Чай… Чашка на тумбочке… Погруженный в свои мысли, он улыбнулся милой Мышке своей самой светлой, самой лучшей улыбкой.

— Нет, спасибо. Не сейчас.

Все еще бормоча извинения, он вышел из комнаты, притворил за собой дверь и зашагал по коридору.

Я обжигался чаем, торопясь поскорее отнести чашку обратно на стол, чтобы встать рядом с Мышкой и спросить ее:

— Простите меня за дерзость… за нескромность, но Дик даже не пытается ничего скрыть. Что-то случилось? Вам нужна моя помощь?

(Нежная музыка. Мышка поднимается, несколько минут ходит по сцене, потом возвращается в свое кресло и наливает ему такой горячий чай, что слезы выступают на глазах у ее друга, едва он пригубливает его, но он выпивает его весь, до горького осадка на дне чашки…)

Мышка долго молчала, так что у меня было время пофантазировать. Она заглянула в заварной чайник, налила в него горячей воды, помешала ложкой.

— Да, случилось. Но, боюсь, вы мне не поможете. Спасибо. — Она слабо улыбнулась. — Извините, пожалуйста. Наверное, это ужасно.

Ужасно, конечно! Почему я не сказал ей, что уже много-много месяцев не переживал ничего подобного?

— Вы страдаете, — прочувствованно произнес я, как будто именно это было для меня особенно невыносимо.

Она не стала отрицать. Кивнула головой и прикусила нижнюю губу, но я заметил, что у нее дрожит подбородок.

— Я действительно ничего не могу сделать? — спросил я еще более прочувствованно.

Она покачала головой, оттолкнула столик и вскочила на ноги.

— Это скоро пройдет, — прошептала она и, не глядя на меня, стала возле туалетного столика. — Все уладится. Так больше нельзя.

— Ну, конечно, — поддакнул я, думая о том, не покажусь ли я ей чересчур бессердечным, если закурю сигарету. Мне вдруг ужасно захотелось курить.

Наверное, в зеркале она увидала, что я сунул руку в карман, вытащил сигаретницу и тотчас затолкал ее обратно, поэтому сказала:

— Спички там… где подсвечник. Я видела.

По ее голосу я понял, что она плачет.

— Благодарю вас. Все в порядке. Я нашел спички. — Закурив сигарету, я принялся ходить по комнате.

Такая тишина бывает лишь часа в два ночи. Мне даже показалось, что я слышу потрескивание досок, словно был не в отеле, а в деревенском доме. Я докурил сигарету и загасил окурок в блюдце еще до того, как Мышка повернулась и подошла к столу.

— Вам не-кажется, что он там слишком долго?

— Наверное, вы очень устали и хотите лечь, — как можно мягче сказал я. (И мысленно прибавил: «Пожалуйста, не обращай на меня внимания».)

— Но ведь его долго нет, — упрямо повторила она.

Я пожал плечами.

— Пожалуй.

Она устремила на меня странный взгляд и так застыла, к чему-то прислушиваясь.

— Его нет целую вечность, — сказала она. И вот она уже около двери, открывает ее, пересекает коридор и скрывается в его комнате.

Я ждал. Прислушивался. Боялся упустить хоть слово. Стараясь не шуметь, подошел к двери. Комната Дика тоже открыта. Ни звука.

Поверьте, у меня вдруг мелькнула безумная мысль, что они целуются там, в тишине, долгим умиротворяющим поцелуем, которому одному дано не только уложить печаль в постель, но и понянчиться с ней, заботливо подоткнуть одеяло, посидеть рядышком, пока она не заснет спокойным сном. Ах, как хорошо.

Всё. Тут я услышал шаги и на цыпочках вернулся на свое место.

Это была Мышка. Она шла обратно, ощупью отыскивая дорогу, чтобы дать мне письмо. А где же конверт? Будто боясь, что еще не просохли чернила, она держала лист бумаги за самый краешек.

Голова у нее была опущена… лицо спрятано в меховой воротник, так что я ничего не заметил, пока… бумажка не выпала из ее руки и она сама чуть не рухнула на пол возле кровати… прижалась к ней щекой, разметала руки, будто не осталось у нее больше ничего, чем она могла бы защищаться, оттого отдавала она себя на волю течения, и оно уносило ее вдаль, туда, где не было видно дна.

Мгновенная картина возникла у меня в голове. Дик застрелился. За ней последовали другие: я бросаюсь к нему, его тело, голова не повреждены, только над виском маленькая синяя дырочка, поднимаю на ноги весь отель, организую похороны: закрытый кеб, новая визитка…

Я нагнулся, поднял письмо и, поверите ли, парижское comme il faut [35] оказалось столь сильным, что я не мог приняться за чтение, не извинившись.

«Мышка, моя маленькая Мышка!

Ничего не выйдет. Это невозможно. Я не представляю себе. Нет, я люблю тебя. Я тебя очень люблю, Мышка, но я не могу обидеть ее. Всю жизнь ее только и делали, что обижали. Я просто не в силах нанести ей последний удар. Пойми, она только кажется сильнее нас обоих, на самом деле она совсем- совсем слабая и очень гордая. Это убьет ее… убьет ее, Мышка. О господи, я не могу убить мою мать! Даже ради тебя. Ради нас. Ты понимаешь?., понимаешь?

Пока мы строили планы, все казалось возможным, но поезд тронулся, и я понял, что все кончено. Я почувствовал, она не отпускает меня… зовет обратно. И сейчас я слышу ее голос. Она осталась совсем одна и еще ничего не знает. Надо быть исчадием ада, чтобы решиться сказать ей, и я не могу, Мышка, пусть она ничего не узнает. Мышка, неужели, неужели в глубине души ты не согласна со мной? Не могу, все так ужасно, я даже не знаю, хочу ли ехать обратно. Сам хочу? Или это мама зовет меня? Не знаю. Мысли путаются. Мышка… Мышка, что будет с тобой? Боюсь думать. И не смею. Потому что не выдержу. Я должен выдержать. Мне осталось… проститься с тобой и уехать. Я бы не смог уехать, не простившись. Ты бы испугалась. Тебе не надо пугаться. Не будешь?.. Нет? Я не могу… Всё. Не пиши мне. У меня не хватит мужества ответить тебе, а твой тонкий почерк…

Прости меня. Не люби меня. Нет, люби. Люби меня.

Дик.»

Что вы об этом думаете? Своеобразное послание, не правда ли? Мне стало легче от того, что он не застрелился, а потом я почувствовал бурную радость — мы стали равны… более чем равны с моим «очень, очень любопытным» англичанином…

Глаза у Мышки были закрыты, лицо спокойное, но она плакала, и слезы жемчужинами скатывались по ее щекам, только веки слегка подрагивали.

Почувствовав мой взгляд, она открыла глаза и увидела письмо.

— Вы уже прочитали?

Я бы поверил ее спокойствию, если бы не голос. Наверное, так разговаривала бы крошечная морская раковина, выброшенная на берег соленой волной…

Принимая печальный вид, я кивнул и положил письмо на стол.

— Невероятно! Просто невероятно! — прошептал я.

Она встала, подошла к умывальнику, намочила в кувшине платок, провела им по глазам и сказала:

— Да нет же. Как раз вполне вероятно.

Все еще прижимая мокрый платочек к глазам, она подошла к креслу с кисточками по бокам и села в него.

— Я знала, — произнесла она холодным просоленным голоском. — Знала с самого начала, как только мы сели в поезд. Я чувствовала и все-таки на что-то надеялась… — Она опустила платок и улыбнулась, кажется, в последний раз. — Такая глупость. Бывает.

— Бывает.

Мы немного помолчали.

— Что вы собираетесь делать? Вернетесь домой? Найдете его?

Она выпрямилась в кресле и долго пристально смотрела на меня.

— Странная мысль! — ледяным тоном произнесла она. — Я не буду его искать. А вернуться… это исключено. Я не могу вернуться.

— Но…

— Нет, это невозможно. Все мои друзья уверены, что я замужем.

Я протянул к ней руку…

— Бедный мой дружочек.

Она отпрянула. (Испугалась фальши.)

Один вопрос никак не выходил у меня из головы, самый ненавистный из всех.

— Как у вас с деньгами?

— Двадцать фунтов… тут, — Она положила руку на грудь. Я поклонился, это было гораздо больше, чем я ожидал.

— У вас уже есть какие-нибудь планы?

Знаю, знаю. Более дурацкого, более идиотского вопроса нельзя было придумать. Кроткая, доверчивая, она разрешала мне, по крайней мере мысленно, обнимать ее крошечное трепещущее тело, гладить шерстку на голове… и вот, я сам оттолкнул ее. Если бы я мог ударить себя!

Она встала.

— У меня нет никаких планов. Однако уже поздно. Вам пора идти. Пожалуйста.

Как мне вернуть ее? Я хотел, чтобы она вернулась, и, клянусь, мне было уже не до игры.

— Пожалуйста, поверьте, я вам друг! — воскликнул я. — Позвольте мне прийти к вам завтра пораньше. Позвольте мне помочь вам… немножко. Я в полном вашем распоряжении.

Победа! Она вылезла из норки… еще робкая… но вылезла уже.

— Спасибо, вы очень добры. Спасибо.

— Приходите завтра. Я буду вам рада. Мне здесь трудно, потому что… — Я опять пожимал ее мальчишескую руку. Je nе parle pas français.

Лишь пройдя половину бульвара, я все понял… осознал в полной мере.

Они страдали… по-настоящему страдали. На моих глазах два человека страдали так, как никогда никто при мне…

Вы, конечно, знаете, что будет дальше. Знаете, о чем я собираюсь написать. Что ж, иначе это был бы не я.

С того раза в отеле меня не видели.

За мной все еще числится солидный долг, но стоит ли говорить об этом, о деньгах, если я больше никогда не видел Мышку.

Я хотел пойти к ней. Собирался… доходил до двери… писал и рвал письма… все было. Но я так и не решился на последний шаг.

Даже теперь мне не совсем понятно, почему. Хотя могу предположить, что меня удержала боязнь… боязнь показаться ей хуже, чем тогда. Это, наверное, главное. А вы, небось, думали, что я сгорал от любопытства и сунулся к ней, говоря грубо, своим собачьим носом…

Je nе parle pas français. В моей памяти это осталось ее лебединой песней.

Из-за Мышки я нарушаю главное правило моей жизни. Да вы и сами заметили. Но я все равно вспоминаю, вспоминаю.

…Вечером в каком-нибудь мрачном кафе механическое пианино начинает наигрывать «Мышкину» мелодию (а сколько таких мелодий!), и мое воображение…

На берегу моря, где-нибудь очень далеко отсюда, маленький домик, возле него девушка в одеянии американских индианок, она машет рукой красивому босоногому юноше, и он бежит к ней.

— Что это у тебя?

— Рыба.

Я улыбаюсь и отдаю ей рыбу.

…Та же девушка и тот же юноша, но в других костюмах. Они сидят у открытого окна.

— Мышка, эта земляника тебе. Я и не притронусь к ней.

…Вечер. Дождь. Над ними зонтик, они идут домой. Возле двери останавливаются и прижимаются друг к другу мокрыми щеками.

Еще, еще… пока к моему столику не подойдет какой-нибудь грязный старый волокита, не сядет напротив, не начнет гримасничать и сквернословить. Пока я не услышу собственный голос: «У меня есть для вас маленькая девочка, совсем маленькая… крошечная. — Я целую кончики пальцев и прикладываю их к груди. — Честное слово джентльмена и писателя». Я ведь молодой серьезный писатель, изучающий современную английскую литературу.

Пора идти. Пора. Снимаю с гвоздя пальто и шляпу. Мадам уже привыкла ко мне. Улыбается.

— Вы еще не обедали?

— Еще нет, мадам.

Комментарии

Пикник

Перевод П. Охрименко

В конце концов, день выдался на славу. Лучшей погоды для пикника нельзя было бы получить и по заказу: тихо, тепло, в небе ни облачка, только синева, как это иногда бывает в начале лета, слегка подернута золотистой дымкой. Садовник принялся за работу еще до восхода солнца: он подстригал газоны и убирал их до тех пор, пока трава и темные плоские клумбы, усаженные маргаритками, не заблестели как навощенные. А розы, казалось, прямо-таки понимали, что они единственные цветы, которые всем нравятся на пикниках, так как уж их-то знает всякий. Сотни роз — буквально сотни — распустились за одну ночь; зеленые кусты были усеяны ими так щедро, словно ангелы рассыпали здесь свои дары.

Завтрак еще не был кончен, как уже пришли рабочие, чтобы разбить палатку.

— Мама, где поставить палатку?

— Дитя мое, пожалуйста, не спрашивай меня! В этом году я твердо решила предоставить все вам. Забудьте, что я ваша мать, и считайте меня просто почетной гостьей.

Но Мэг не могла выйти к рабочим. Она перед завтраком вымыла голову и теперь пила кофе, повязавшись зеленым шарфом как тюрбаном; к каждой щеке прилипло по черному мокрому локону. Джоз, по прозванию Мотылек, всегда спускалась к завтраку в нижней шелковой юбке и блузке кимоно.

— Придется, Лора, пойти тебе. Ты у нас — артистическая натура.

И Лора помчалась, держа в руке кусок хлеба с маслом. Так приятно, когда находится предлог для того, чтобы поесть на открытом воздухе; к тому же Лора любила все устраивать и считала, что у нее это получается лучше, чем у других.

На садовой дорожке стояли четверо рабочих без пиджаков, в одних жилетах. Через плечи у них были перекинуты сумки с инструментами, у ног лежали длинные шесты с намотанным сверху брезентом. Вид у рабочих был внушительный. Лоре стало совестно, что она вышла к ним с бутербродом в руке, но положить его было некуда, а не могла же она его бросить! Она покраснела и, подойдя к ним, попыталась притвориться суровой, даже слегка близорукой.

— Доброе утро, — сказала она, подражая голосу матери. Но это прозвучало так деланно, что от смущения она стала заикаться, как маленькая девочка:

— О-э — вы пришли… насчет палатки?

— Правильно, мисс! — сказал самый высокий из рабочих, долговязый, веснушчатый парень; он поправил сумку с инструментами, сдвинул на затылок соломенную шляпу и улыбнулся Лоре. — Именно насчет палатки.

Его улыбка была такой непринужденной, такой дружеской, что Лора сразу оправилась от смущения. Какие красивые у него глаза! Маленькие, но чудесного темно-голубого цвета. Она взглянула на других рабочих. Они тоже улыбались. «Не бойся, мы не кусаемся», — казалось, говорили их улыбки. Какие они все хорошие люди! И какое восхитительное утро! Но не надо вспоминать об утре, надо быть деловой. Палатка.

— Как вы думаете, эта лужайка с ландышами не подойдет?

Рукой, в которой не было бутерброда, она указала на лужайку. Они повернулись и поглядели в ту сторону. Маленький толстый парень выпятил нижнюю губу, долговязый нахмурился.

— Мне она не по вкусу, — сказал он. — Невидная какая-то. Понимаете, мисс, — и он по-прежнему непринужденно повернулся к Лоре, — палатка должна стоять так, чтобы она, как говорится, била вам в глаза.

Лора была воспитана в таких правилах, что на минуту усомнилась, достаточно ли вежливо со стороны рабочего говорить ей: «Била вам в глаза». Но она вполне поняла, что именно он хотел сказать.

— В таком случае, может быть, теннисная площадка? — предложила она. — Но в одном углу надо оставить место для оркестра.

— Значит, будет и оркестр? — спросил третий рабочий. Он был бледен. Когда он измерял взглядом теннисную площадку, в его глазах было какое-то загнанное выражение. О чем он думал?

— Совсем маленький оркестр, — мягко сказала Лора. Может быть, он отнесется к ним снисходительней, если узнает, что оркестр будет небольшой? Но тут вмешался долговязый:

— Послушайте, мисс, вот где подходящее местечко: там, под деревьями. Лучшего, по-моему, не найти.

Под деревьями карака. Но ведь тогда их не будет видно. А они так хороши со своими широкими, блестящими листьями и гроздьями желтых плодов! Лоре всегда казалось, что такие деревья должны расти на необитаемом острове — горделивые, одинокие, в безмолвном величии поднимающие листья и плоды к солнцу. Правильно ли заслонять их палаткой?

Да, правильно. Рабочие уже подняли шесты и направились к намеченному месту. На дорожке остался один лишь долговязый. Он большим и указательным пальцами потер веточку лаванды, потом поднес пальцы к носу и понюхал. Когда Лора увидала этот жест, она совершенно забыла о деревьях карака: ее страшно поразило, что рабочему есть дело до таких вещей, есть дело до запаха лаванды. Многие ли из знакомых ей молодых людей сделали бы такой жест? «Какие славные эти рабочие», — подумала она. Почему ее друзья не рабочие, а какие-то глупые мальчишки, с которыми она танцует и которые приходят по воскресеньям к ним в дом обедать? Ей было бы гораздо приятнее с такими людьми, как эти.

«Во всем виноваты глупые классовые различия», — думала она, пока долговязый рисовал что-то на обороте конверта, что-то, что надо было не то укрепить, не то повесить. Она, во всяком случае, не признает этих различий. Нисколько, ни капельки не признает!.. Вот уже раздалось «тук-тук» деревянных молотков. Кто-то насвистывал, кто-то напевал: «Хорошо ль тебе там, дружище?» Дружище! Сколько дружелюбия в этом слове, сколько… Чтобы показать долговязому, как ей хорошо и просто, чтобы выразить свое презрение к нелепым условностям. Лора откусила большой кусок хлеба и стала следить за тем, как он набрасывает план на бумаге. Она чувствовала себя настоящей рабочей девушкой.

— Лора, Лора, где ты? К телефону, Лора! — раздался голос из дома.

— Иду!

Она помчалась по лужайке, по дорожке, взлетела по ступенькам на веранду, в дом. В холле отец и Лори чистили свои шляпы перед отъездом в контору.

— Слушай, Лора! — быстро заговорил Лори. — Проверь, пожалуйста, в порядке ли мой костюм. Может, его надо выгладить?

— С удовольствием, — сказала она. И почувствовала, что больше не может сдерживаться. Она подбежала к брату и быстро и легко обняла его. — О Лори, я так люблю пикники! А ты? — прошептала она.

— Я тоже, — сказал Лори счастливым мальчишеским голосом и тоже обнял сестру, а потом легонько оттолкнул.

— Беги, беги к телефону, старушка!

— Да? Да, это я. Китти? Доброе утро, дорогая. Придешь к ленчу? Пожалуйста, дорогая! Конечно, рада. Только угощение будет очень скромное — всякие корочки, подгоревшее печенье и все в таком роде. Да, утро чудесное! Твое белое? Ну, конечно, да. Минуточку, не отходи от телефона, мама зовет… Что тебе, мама? Не слышу!

Сверху слабо донесся голос миссис Шеридан:

— Скажи ей, чтобы надела ту милую шляпку, которая была на ней в прошлое воскресенье.

— Мама говорит, чтобы ты надела ту милую шляпку, которая была на тебе в прошлое воскресенье. Хорошо! В час дня. Привет!

Лора повесила трубку, вскинула руки, потом, глубоко вздохнув и потянувшись, опустила их. «Уф!» — сказала она и, сказав, быстро села. Она сидела тихо, прислушиваясь. Все двери в доме, казалось, были открыты. Дом был полон мягких, быстрых шагов и звонких голосов. Обитая зеленым сукном дверь, ведущая на кухню, распахнулась и закрылась с глухим стуком. Затем раздался протяжный, смешной, какой-то дребезжащий скрип. Это двигали тяжелый рояль на заржавевших колесиках. А воздух! Его ведь обычно не замечаешь, — интересно, всегда ли он такой? Слабый ветерок играл в пятнашки с поднятыми шторами на окнах, плясал в саду. А вот два крохотных солнечных зайчика— один на чернильнице, другой на серебряной рамке, в которую вставлена фотография, — они тоже пляшут. Милые зайчики! Особенно тот, который на крышке чернильницы. Он даже теплый. Теплая серебряная звездочка. Вот так бы и поцеловала ее!

Зазвонил звонок, на лестнице зашуршало набивное ситцевое платье Сэди. Мужской голос о чем-то спросил; Сэди небрежно ответила:

— Не знаю. Подождите. Я спрошу у миссис Шеридан.

— В чем дело, Сэди? — спросила Лора, выходя в холл.

— Цветочник, мисс Лора.

Верно, пришел цветочник. Тут же перед дверью стоял широкий мелкий лоток, на котором теснились горшочки с розовыми лилиями. Только этот сорт. Одни канны — большие розовые лилии, распустившиеся, сверкающие, до жути живые цветы на ярко-малиновых стеблях.

— О-о, Сэди! — воскликнула Лора, и ее голос прозвучал как стон. Она нагнулась к цветам, словно хотела согреться в этом пламени; она ощущала лилии в кончиках пальцев, на губах, в груди.

— Тут какая-то ошибка, — чуть слышно сказала она. — Не могли заказать столько цветов. Сэди, пойди спроси маму.

Но миссис Шеридан уже шла к ним.

— Нет, не ошибка, — спокойно возразила она. — Это я заказала. Ну, не красавицы ли? — Она сжала локоть Лоры. — Вчера я проходила мимо цветочного магазина и увидела их в витрине. И вдруг решила хоть раз в жизни купить столько канн, сколько мне хочется. Пикник будет мне превосходным оправданием.

— Но ты, кажется, заявила, что не будешь ни во что вмешиваться, — сказала Лора. Сэди ушла. Цветочник по-прежнему стоял возле своей тележки. Лора обняла мать за шею и очень нежно укусила ее за ухо.

— Милая моя девочка, неужели ты хотела бы, чтобы у твоей мамы была логика? Ну перестань. Сюда идет цветочник.

Цветочник принес еще целый лоток лилий.

— Поставьте их, пожалуйста, на веранде, по обе стороны от входа, — сказала миссис Шеридан. — Ты согласна, Лора?

— Еще бы, мама!

Мэг, Джоз и Гансу — такому маленькому и добродушному — удалось, наконец, передвинуть рояль в гостиной.

— Если мы пододвинем эту тахту к стене и вынесем из комнаты все, кроме стульев, будет хорошо, правда?

— Вполне.

— Ганс, уберите эти столы в курительную и принесите щетку — на ковре остались следы от рояля, их надо… Одну минуточку, Ганс! Скажите маме и мисс Лоре, чтобы они шли сюда. Сейчас же.

Джоз любила отдавать распоряжения слугам, и те любили подчиняться ей. Она умела создавать в них ощущение, что они принимают участие в какой-то пьесе.

— Хорошо, мисс Джоз.

Джоз повернулась к Мэг.

— Я хочу послушать, как звучит рояль, — на всякий случай, вдруг меня попросят сегодня спеть. Давай попробуем «Жизнь так Ужасна».

Бум! Та-та-та! Ти-та! — Рояль разразился такими страстными звуками, что Джоз изменилась в лице. Она сцепила руки. Печально и загадочно поглядела она на мать и Лору, когда те вошли.

Жизнь так Ужасна,

В ней все Тщета!

Любовь Проходит,

Жизнь так Ужасна,

В ней все Тщета!

Любовь Проходит,

Прощай, Мечта!

Но хотя при слове «мечта» рояль издал особенно душераздирающий аккорд, на лице Джоз вдруг появилась довольная, удивительно неприятная улыбка.

— Хороший у меня голосок, мамуся? — Она сияла от удовольствия.

Жизнь так Ужа-а-асна

И так Пуста!

Сон, Пробужденье…

Но тут пение прервала Сэди.

— Что тебе, Сэди?

— Пожалуйста, миссис, кухарка просит флажки для сандвичей.

— Флажки для сандвичей, Сэди? — мечтательно протянула миссис Шеридан. По выражению ее лица дочери поняли, что она представления не имеет, где они. — Они… — И она твердо сказала Сэди: — Передай кухарке, что я пришлю их через десять минут.

Сэди ушла.

— Лора! — быстро заговорила мать. — Идем со мной в курительную. Перечень у меня записан где-то на обороте конверта. Ты надпишешь флажки. Мэг, ступай сию минуту наверх и сними с головы эту мокрую тряпку! Джоз, беги и немедленно оденься, как следует! Вы слышите, дети, что я вам говорю? Смотрите, я пожалуюсь на вас отцу, когда он вернется домой! И… и… Джоз! Успокой кухарку, когда пойдешь на кухню. Сегодня она прямо-таки ужасна.

Конверт наконец был найден в столовой за часами, хотя миссис Шеридан совершенно не могла понять, как он туда попал.

— Кто-нибудь из вас, дети, стащил его из моей сумки, потому что я ясно помню… Сливочный сырок, изюм. Ты надписала?

— Да.

— Яйца и… — Миссис Шеридан слегка отодвинула конверт. — Написано как будто «мыши». Не может быть, чтоб мыши…

— Маслины, мамуся! — сказала Лора, заглядывая ей через плечо.

— Ну конечно, маслины! Какое устрашающее сочетание — яйца и маслины.

Наконец с этим было покончено, и Лора понесла рецепт на кухню. Там уже была Джоз; она успокаивала кухарку, хотя та вовсе не показалась Лоре расстроенной.

— Никогда в жизни не видала таких прелестных сандвичей, — восторгалась

Джоз. — Сколько, вы говорите, сортов? Пятнадцать?

— Пятнадцать, мисс Джоз, — сказала кухарка.

— Ну, поздравляю вас.

Кухарка отодвинула в сторону корки длинным ножом для сандвичей, и лицо ее расплылось в широкой улыбке.

— От Годбера пришли, — объявила Сэди, выходя из кладовой. Она видела, как мимо окна прошел рассыльный.

Значит, принесли слоеные булочки с кремом. Годбер славился этими булочками. Никому и в голову не приходило печь их дома.

— А ну-ка, Сэди, возьми их у него и разложи здесь на столе, — приказала кухарка.

Сэди принесла булочки и снова пошла к двери. Конечно, Лора и Джоз были слишком взрослыми, чтобы, действительно любить такие вещи. Тем не менее они не могли не признать, что булочки на вид очень привлекательны. Очень. Кухарка начала раскладывать их, сдувая лишнюю сахарную пудру.

— Правда, они напоминают о всех прежних пикниках? — сказала Лора.

— Предположим, что да, — сказала реалистически настроенная Джоз, никогда не любившая переноситься в прошлое. — Они действительно необыкновенно легкие и воздушные.

— Возьмите себе по одной, мои дорогие, — успокоительным голосом сказала кухарка. — Мама не узнает.

Нет, это невозможно! Булочки с кремом сразу после завтрака! Об этом даже страшно подумать! Однако спустя две минуты Лора и Джоз облизывали пальцы с тем глубокомысленным видом, который могут придать человеческому лицу только слоеные булочки с кремом.

— Пойдем в сад через кухонную дверь, — предложила Лора. — Я хочу посмотреть, как рабочие устанавливают палатку. Они такие милые.

Но доступ к кухонной двери был закрыт — там столпились кухарка, Сэди, рассыльный и Ганс.

Что-то случилось.

— Ко-ко-ко! — кудахтала кухарка, как испуганная курица. Сэди прижала руку к щеке, словно у нее болели зубы. Ганс напряженно вслушивался, стараясь понять, о чем шла речь. Только рассыльный, видимо, искренне наслаждался: это он принес новость.

— В чем дело? Что случилось?

— Ужасный несчастный случай, — сказала кухарка. — Человек убился.

— Убился! Где? Как? Когда?

Но рассыльный не собирался уступить кому бы то ни было право сообщить новость: ведь принес-то ее он.

— Видели, мисс, те маленькие домики, вон там, внизу? — Видела ли она их? Конечно, видела! — Ну так вот. Там жил возчик, совсем еще молодой, его фамилия Скотт. Сегодня утром лошадь испугалась трактора, понесла, он вылетел из повозки на углу Хок-стрит и ударился затылком. Разбился насмерть.

— Насмерть? — Лора впилась глазами в рассыльного.

— Да, когда его подняли, он уже не дышал, — сказал рассыльный, смакуя слова. — Его несли домой, когда я шел сюда… Оставил жену и пятерых детей, мал мала меньше.

— Джоз, иди сюда! — Лора схватила сестру за рукав и вытащила ее из кухни. Остановившись по другую сторону обитой зеленым сукном двери, она прислонилась к ней. — Джоз! — сказала она, испуганно глядя на сестру. — Я думаю, мы должны теперь все отложить.

— Все отложить, Лора? — удивленно переспросила Джоз. — Что это значит?

— Отложить пикник, конечно!

Зачем она притворяется, будто не понимает? Но удивление Джоз все росло.

— Отложить пикник? Дорогая Лора, это же нелепо! Мы ни в коем случае не можем этого сделать. Да и никому в голову не придет требовать от нас такой вещи. Не будь сумасбродной.

— Но как же мы можем устраивать пикник, когда чуть ли не за воротами нашего дома лежит убитый?

Как было не назвать Лору сумасбродной? Домики теснились в стороне, у подножия крутого холма, на котором стоял дом Шериданов. От холма их отделяла широкая проезжая дорога. Правда, до них все равно было слишком близко. Они выглядели на редкость уродливо, и по-настоящему им вообще не следовало находиться по соседству с домом Шериданов. Они были маленькие, невзрачные, какого-то бурого цвета. На небольших участках земли позади этих домишек бродили тощие куры да валялись капустные кочерыжки и жестяные банки из-под томата. Даже дым, выходивший из труб, говорил о нищете. Клочки и обрывки этого грязного дыма даже и не напоминали великолепных серебристых перьев, выраставших из труб дома Шериданов. В домиках жили прачки и метельщики улиц, сапожник и еще один человек, жилище которого сплошь было увешано крошечными птичьими клетками. Улица кишмя кишела детьми.

Когда дети Шериданов были маленькими, им запрещали ходить туда, потому что они могли услышать там «нехорошие» слова и научиться им. Но когда они стали взрослыми, Лора и Лори во время прогулок иногда проходили мимо этих домишек. То, что они видели, было мерзко и отвратительно, и они с содроганием ускоряли шаг. Но ведь бывать надо было повсюду, видеть надо было все, и поэтому они снова возвращались туда.

— Ты только подумай, каково будет этой бедной женщине слышать наш оркестр! — сказала Лора.

— Ах, Лора! — Джоз начала не на шутку раздражаться. — Если ты станешь отменять пикники всякий раз, как с кем-нибудь что-нибудь случится, у тебя будет очень много хлопот в жизни. Мне жалко этого человека не меньше, чем тебе. И я так же сочувствую его семье. — Взгляд ее стал жестким. Она посмотрела на сестру так, как смотрела на нее, когда они дрались в детстве. — Но разве своей сентиментальностью ты вернешь жизнь пьяному рабочему? — сказала она тихо.

— Пьяный! Кто сказал, что он был пьян? — набросилась на нее Лора. — Сейчас же пойду и расскажу маме! — сказала она, как когда-то в таких случаях говорили они обе.

— Пожалуйста! — проворковала Джоз.

— Можно к тебе, мама? — Лора повернула большую стеклянную дверную ручку.

— Конечно, дитя мое. Что с тобой? Почему ты такая красная?

Миссис Шеридан, примерявшая перед зеркалом новую шляпу, обернулась к ней.

— Мама, человек убился насмерть… — начала Лора.

— У нас в саду? — прервала ее мать.

— Нет, нет!

— Как ты меня напугала! — облегченно вздохнула миссис Шеридан, снимая с головы огромную шляпу и кладя ее на колени.

— Но послушай, мама! — сказала Лора. Волнуясь и задыхаясь, она рассказала ей ужасную новость. — По-моему, мы обязательно должны отложить пикник, правда? Ведь эти люди будут слышать музыку, шум. Они ведь живут совсем близко.

Но, к удивлению Лоры, мама отнеслась к этому так же, как Джоз. И Лоре было еще тяжелее, потому что мама как будто забавлялась и никак не могла отнестись к своей дочке серьезно.

— Милая девочка, где твой здравый смысл? Ведь мы услышали об этом совершенно случайно. Если бы кто-нибудь умер там обычной смертью, — а я просто не могу понять, как они все не перемрут в таких конурах! — мы ведь не стали бы откладывать пикник. Не так ли?

Лоре следовало ответить «да», но она чувствовала, что все это неправильно. Она присела на софу и начала теребить бахрому у подушки.

— Мама, это так бессердечно с нашей стороны! — сказала она.

— Душенька! — Миссис Шеридан встала и подошла к ней, держа в руке шляпу. Не успела Лора остановить ее, как мать надела на нее шляпу. — Дитя мое, эта шляпа твоя. Она прямо создана для тебя. Я слишком стара для нее. А ты в ней — настоящая красавица. Погляди на себя! — И она протянула ей свое ручное зеркальце.

— Но, мама… — снова начала Лора. Она не стала смотреть в зеркало и отвернулась.

На этот раз миссис Шеридан потеряла терпение, совсем как Джоз.

— Ты просто глупый ребенок, Лора, — холодно сказала она, — Эти люди не имеют права рассчитывать на жертвы с нашей стороны. И нехорошо отравлять людям удовольствие, как это делаешь сейчас ты.

— Я, значит, ничего не понимаю, — сказала Лора и быстро пошла к себе в спальню. И здесь, совершенно случайно, она прежде всего увидела в зеркале прелестную девушку в черной шляпе, украшенной золотистыми маргаритками и длинной черной бархатной лентой. Она даже не представляла себе, что может так хорошо выглядеть.

«Наверно, мама права, — с надеждой думала Лора. — Сумасбродна ли я? Вероятно, сумасбродна».

На мгновение ей снова представились детишки, и несчастная женщина, и тело, внесенное в дом. Но все это уже как-то поблекло, перестало быть реальным, превратилось в картинку из газеты. «Подумаю об этом после пикника, — решила она. — Так будет лучше всего».

Завтракать кончили в половине второго. В половине третьего все они уже были в полной боевой готовности. Прибыли музыканты в зеленых сюртуках; их усадили в углу теннисной площадки.

— Милая! — звонко воскликнула Китти Мейтленд, — эти музыканты — настоящие лягушки! Их надо было рассадить вокруг пруда, а дирижера устроить посередине на листочке.

Вернулся Лори. Он издали поздоровался с ними и прошел к себе переодеться. Увидев его, Лора снова вспомнила о несчастном случае. Если и Лори думает, как все, значит, так оно и есть. И она побежала за ним в холл.

— Лори!

— Да? — Он уже поднимался по лестнице, но, обернувшись и увидев Лору, вдруг остановился, надул щеки и вытаращил глаза. — Честное слово, Лора, ты выглядишь просто сногсшибательно! — вскричал он. — Какая умопомрачительная шляпа!

Лора сказала чуть слышно; «Правда»? — улыбнулась Лори и не посмела ему рассказать.

Вскоре начали собираться гости. Грянул оркестр; нанятые на этот день официанты забегали из кухни в палатку и обратно. Куда ни поглядеть, везде бродили пары, гуляли по газонам, наклонялись к цветам, здоровались. Они были похожи на ярких птичек, залетевших в сад Шериданов по пути неведомо куда. Ах, какое счастье жить среди счастливых людей, пожимать им руки, прижиматься щекой к щеке, улыбаться им!

— Милая Лора, ты просто красавица!

— Как тебе идет эта шляпа, дитя мое!

— Лора, ты совсем как испанка. Я никогда не видел тебя такой очаровательной.

Лора, сияя от счастья, мягко спрашивала:

— Вы уже пили чай? А мороженого не хотите? Право, мороженое из пассифлоры [36] вышло довольно удачно. — Она подбежала к отцу. — Папа, дорогой, можно угостить музыкантов?

И чудесный день медленно распускался, медленно увядал, медленно закрывались его лепестки.

— Какой великолепный пикник! Исключительно удался! Прямо бесподобно!..

Лора вместе с матерью провожала гостей. Они стояли рядом на веранде, пока все не разъехались.

— Наконец-то, слава богу! — вздохнула миссис Шеридан. — Лора, зови всех сюда, выпьем кофе. Я еле держусь на ногах. Да, все прошло очень хорошо. Но эти пикники, эти пикники! И почему, дети, вы их так любите?

Вся семья собралась в палатке.

— Папа, возьми этот сандвич. Я сама надписывала флажок.

— Спасибо! — Мистер Шеридан куснул раз — и сандвича не стало. Он взял другой. — Надеюсь, вы ничего не слышали о том, какое сегодня случилось несчастье? — сказал он.

— Слышали, мой дорогой, — сказала миссис Шеридан, жестом останавливая его. — Из- за этого чуть не расстроился пикник. Лора настаивала, чтобы мы его отложили.

— Мама! — Лора не хотела, чтобы ее этим дразнили.

— Но случай все-таки ужасный, — сказал мистер Шеридан. — Парень был женат. Он жил там, под холмом. Говорят, осталась вдова и с полдесятка детишек.

Наступило неловкое молчание. Миссис Шеридан беспокойно вертела в руках чашку. Как это бестактно со стороны отца!..

Вдруг она подняла глаза. На столе стояли сандвичи, пирожные, булочки, все это было не съедено, все испортится. Ее осенила блестящая мысль.

— Я придумала, — сказала она. — Мы наложим в корзину всяких вкусных вещей и пошлем бедняжке. Во всяком случае, это будет необыкновенное угощение для детишек. Вы согласны? И к ней, конечно, придут соседи. По крайней мере, ей ни о чем не придется заботиться. — Она вскочила. — Лора, принести мне большую корзину из стенного шкафа под лестницей.

— Мама, ты думаешь, что это действительно будет хорошо? — сказала Лора.

Как странно, что она снова смотрит на вещи как-то совсем иначе, чем все. Посылать объедки, оставшиеся после пикника! Может ли это быть приятным несчастной женщине?

— Ну, конечно! Что с тобой сегодня? Два часа назад ты требовала, чтобы мы сочувствовали этим людям, а теперь…

Ну хорошо! Лора побежала за корзиной. Миссис Шеридан наложила в нее всякой всячины, наполнила ее доверху.

— Отнести сама, дорогая, — сказала она. — Иди в этом платье, не переодевайся. Нет, — погоди, — вот тебе лилии, возьми и их. Людям этого сословия очень нравятся лилии.

— Но стебли испачкают ей кружевное платье, — сказала практичная Джоз.

— Это верно. Разумное замечание. В таком случае — только корзину. Подожди, Лора! — Мать вышла вслед за ней из палатки. — Смотри, ни в коем случае…

— Что, мама?

«Нет, лучше не наводить девочку на такую мысль».

— Ничего. Ступай!

Когда Лора вышла из садовой калитки, уже начало темнеть. Большая собака бежала рядом с ней как тень. Впереди белела дорога; внизу, под холмом, мрак окутал убогие домишки. После такого шумного дня тишина казалась особенно ощутимой. Вот она идет туда, вниз, где лежит мертвый человек, и не может даже представить себе, что сейчас увидит его. Почему? Она остановилась на минуту. И почувствовала, что поцелуи, веселые голоса, звон ложечек, смех, запах измятой травы все еще наполняют ее душу. В ней не было места ни для чего другого. Как удивительно! Она взглянула вверх, на бледное небо, и единственной ее мыслью было; «Да, пикник удался на славу!»

Но вот дорогу пересекла улочка, темная, пропахшая дымом. Лора свернула. Ее обгоняли женщины в платках, мужчины в кепи. Кое-где мужчины стояли, прислонившись к изгороди; у порогов играли дети. Из жалких домишек доносились негромкие голоса. Порою слабый свет мерцал в каком-нибудь окне, и там, словно краб, ползала тень человеческой фигуры. Опустив голову, Лора быстро шла по улице. Она жалела, что не накинула пальто. Каким ярким пятном кажется ее платье! И эта большая шляпа с бархатной лентой, — ах, почему она не надела другой шляпы! Люди, наверное, смотрят на нее. Конечно, смотрят. Напрасно она пришла сюда; она все время понимала, что этого не следует делать. Не вернуться ли ей назад хоть теперь?

Нет, слишком поздно. Вот и дом. Наверно, это тот самый. Кучка людей чернеет у входа. Возле калитки на стуле сидит дряхлая-дряхлая старуха с костылями и пристально куда-то смотрит. Под ногами у нее постлана газета. Когда Лора подошла ближе, все умолкли: люди расступились, словно ждали, словно были уверены, что она придет.

Лора страшно волновалась. Отбросив бархатную ленту на спину, она спросила какую-то женщину:

— Скажите, пожалуйста, это дом миссис Скотт?

— Да, милая барышня, — сказала женщина, как-то странно улыбаясь.

Ах, скорей бы уйти отсюда! Она даже прошептала: «Господи, помоги!», прежде чем двинуться по узенькой тропинке и постучать в дверь. Уйти от этих устремленных на нее глаз. Или хотя бы закрыться чем-нибудь— даже вот таким платком, как у этих женщин.

«Я только передам корзину и сейчас же уйду, — решила она. — Не стану даже ждать, пока ее опорожнят».

Дверь отворилась. Маленькая женщина в черном возникла перед ней во мраке.

— Вы миссис Скотт? — спросила Лора и ужаснулась, когда женщина сказала:

— Войдите, пожалуйста, мисс!

И закрыла входную дверь.

— Нет, — сказала Лора, — я не буду заходить. Я только хочу передать вам эту корзину. Мама прислала…

Маленькая женщина в темном коридоре, казалось, не расслышала ее.

— Сюда, сюда, пожалуйста! — сказала она заискивающим голосом, и Лора побрела следом за ней.

Она вошла в маленькую, низенькую, бедную кухоньку, освещенную коптящей лампой. У очага сидела женщина.

— Эм, — обратилась к ней та, что привела Лору. — Эм! К нам пришла молодая леди. — Она повернулась к Лоре и добавила многозначительно: — Я ее сестра, мисс. Прошу извинить ее.

— Ну, что вы! — сказала Лора. — Прошу вас, не беспокойте ее. Я только хочу оставить вам…

Но в эту минуту женщина, сидевшая у очага, повернулась к ней лицом. Лицо это— отекшее, красное, с распухшими глазами и губами, — было страшно. Женщина, видимо, не могла понять, откуда взялась здесь нарядная барышня. Что это значит? Почему она стоит на кухне с корзиной? Что ей нужно? И лицо несчастной снова искривилось.

— Ладно, милая, — сказала маленькая женщина, обращаясь к сестре. — Я скажу спасибо молодой леди. — И затем к Лоре — Пожалуйста, извините ее, мисс, — и на ее лице, тоже распухшем, появилось подобие заискивающей улыбки.

Лоре хотелось одного: уйти, поскорее уйти отсюда. Она уже вышла в коридор. Но открылась дверь, и она очутилась в спальне, где лежал покойник.

— Вы, наверно, желали бы взглянуть на него, — сказала сестра Эм, проходя мимо нее к постели. — Не бойтесь, милая барышня! — Теперь голос ее звучал ласково, нежно, и движение, которым она откинула простыню, тоже было полно ласки. — Как живой! Не бойтесь, подойдите, моя дорогая.

Лора подошла.

Перед ней лежал молодой еще человек. Он спал крепким сном, таким непробудно глубоким, что был далеко, очень далеко от них обеих. Такой ушедший в себя, такой спокойный. Он о чем-то грезил. Никто уже никогда его не разбудит. Голова его утонула в подушке, глаза были закрыты. Они были слепы под опущенными веками. Он весь отдался своим грезам. Что для него пикники, корзины с пирожными, кружевные платья? Он был далек от всего этого. Он был прекрасен, необыкновенен. В то время как они смеялись, в то время как играл оркестр, в этом домике свершилось чудо. «Счастлив… счастлив… Все хорошо! — казалось, говорил этот спящий человек. — Все так, как должно быть. Я доволен».

И все-таки невозможно было удержаться от слез, невозможно уйти, ничего ему не сказав. Лора громко, по-детски, всхлипнула.

— Прости меня, — сказала она, — за мою шляпу…

На этот раз она уже не стала ждать сестру Эм. Она сама нашла выход и пробежала по тропинке мимо окутанной мраком кучки людей. На перекрестке она встретила Лори. Он словно вынырнул из мрака.

— Это ты, Лора?

— Да.

— Мама очень беспокоится. Все благополучно?

— Да, конечно… Ах, Лори!

Она взяла его за руку, прижалась к нему.

— Что с тобой, ты плачешь? — спросил брат.

Лора кивнула. Да, она плакала.

Лори обнял ее за плечи.

— Не надо плакать, — сказал он нежным, полным любви голосом. — Страшно было?

— Н-нет, — всхлипнула Лора. — Это было необыкновенно! Но, Лори!.. — Она остановилась, взглянула на брата. — Разве жизнь, — пробормотала она, — разве жизнь…

Но то, что ей хотелось сказать о жизни, не укладывалось в слова. Неважно. Он понял ее.

— Да, дорогая, что поделаешь, — сказал Лори.

Комментарии

Жизнь матушки Паркер

Перевод П. Охрименко

Когда литератор, квартиру которого старая матушка Паркер убирала каждый вторник, открыл ей в то утро дверь, он спросил ее о внуке. Стоя на половике в маленькой темной передней, матушка Паркер протянула руку, чтобы помочь джентльмену закрыть дверь, и только потом ответила.

— Вчера мы его похоронили, сэр, — сказала она спокойно.

— Бог ты мой! Какая жалость! — сказал литератор сочувственно. В эту минуту он как раз завтракал. На нем был сильно поношенный халат, в руке он держал скомканную газету. Ему стало как-то не по себе. Он не мог уйти в теплую столовую, не сказав чего-нибудь… чего-нибудь еще. Зная, что эти люди придают большое значение похоронам, он мягко сказал:

— Надеюсь, похороны прошли благополучно?

— Как вы сказали, сэр? — глухо переспросила матушка Паркер.

Вот бедняга! У нее был совсем убитый вид.

— Надеюсь, похороны прошли… э… удачно? — повторил он.

Матушка Паркер ничего не ответила. Опустив голову, она проковыляла на кухню, сжимая в руке старую кошелку, в которой принесла тряпки для уборки, передник и войлочные туфли. Литератор вздернул брови и вернулся в столовую.

— Видно, очень расстроена, — сказал он вслух, принимаясь за варенье.

Матушка Паркер вынула две булавки со стеклярусными головками из своей шляпы и повесила ее за дверью. Затем сняла поношенный жакет и тоже повесила. Подвязала фартук и села на табуретку, чтобы переобуться. Уже много лет она не могла без мучительной боли ни снять, ни надеть башмаки. Она так привыкла к этой боли, что лицо ее начинало кривиться и морщиться, как только она развязывала шнурки. Покончив с этим, она вздохнула и распрямилась, слегка потирая колени…

— Бабушка! Бабушка!

Ее маленький внучек стоял у нее на коленях, упираясь в них ножками, обутыми в башмачки на пуговицах. Он только что прибежал с улицы.

— Погляди, погляди, как ты измазал юбку своей бабушки, нехороший мальчик!

Но он обнял ее и потерся щечкой о ее щеку.

— Бабушка, дай мне денежку! — ласкался он.

— Уходи, уходи, у бабушки нет денежки!

— Нет, есть.

— Нет, нету.

— Нет, есть. Дай мне, бабушка.

Она уже нащупывала в кармане старый, сплюснутый черный кожаный кошелек.

— А ты что дашь бабушке?

Он тихо, застенчиво засмеялся и еще крепче прижался к ней. Его ресницы щекотали ей щеку.

— Ничего у меня нет, — прошептал он.

Старуха вскочила, схватила железный чайник с газовой плиты и подошла к крану. Шум воды, льющейся в чайник, как будто смягчал ее боль. Она наполнила водой также ведро и миску для мытья посуды.

Потребовался бы целый том, чтобы описать то, что творилось на кухне у литератора. В течение всей недели он «убирал» сам. Это означало, что остатки чая он сливал в банку из-под джема, специально предназначенную для этой цели, а когда ему нужна была чистая вилка, он вытирал грязную кухонным полотенцем. Во всех других отношениях его «система» была, как он объяснял своим друзьям, очень проста, и он не мог понять, почему люди поднимают такой шум из-за домашнего хозяйства.

— Вы просто пачкаете все, что вам попадается под руку, потом раз в неделю к вам приходит какая-нибудь старая карга и наводит порядок.

В результате кухня превращалась в огромный мусорный ящик. Даже на полу валялись хлебные корки, оберточная бумага, окурки. Но матушка Паркер не обижалась. Она жалела бедного молодого джентльмена, за которым некому было присмотреть. В грязное оконце было видно широко раскинувшееся унылое небо; облака на нем казались ужасно изношенными, старыми, обтрепанными по краям, с дырками или темными пятнами, словно их залили чаем.

Пока грелась вода, матушка Паркер подметала пол. «Да, — думала она под стук половой щетки, — что говорить, плохого я видела достаточно. Нелегкая у меня была жизнь».

Даже соседи держались того же мнения о матушке Паркер. Много раз, ковыляя домой с кошелкой в руке, она слышала, как они, стоя где-нибудь на углу или у подвальной решетки, повторяли:

— Нелегкая жизнь у матушки Паркер, ох, нелегкая!

И это было истинной правдой, такой истинной, что она даже ею не гордилась. Ведь не гордилась бы она, если бы о ней сказали, что она живет в полуподвальной комнате с окнами во двор дома номер двадцать семь.

Нелегкая жизнь!

Шестнадцати лет она приехала из Стратфорда в Лондон и устроилась работать судомойкой. Да, она родилась в Стратфорде на Эйвоне[37]. Шекспир, сэр? Нет. Всегда ее спрашивают о нем, но она никогда о таком не слыхала, только видела это имя на стенах театров.

Ничего не осталось у нее в памяти о Стратфорде, не считая того, что «когда сядешь, бывало, вечером у очага, в дымоход видны звезды» и что «у матери всегда был в запасе кусок солонины, свисавший с потолка». А около дома, перед дверью, рос какой- то куст с приятным запахом. Но куст этот представлялся ей очень смутно. Она отчетливо вспомнила его только два раза, когда лежала в больнице и ей было очень худо.

Ужасная это была работа — ее первая работа. Никогда ей не разрешали пойти погулять. Никогда она не входила в комнаты хозяев — разве что утром и вечером для молитвы. Кухня была настоящим погребом, а кухарка — ведьмой. Она отнимала у нее письма из дому, не давая дочитать до конца, и бросала в плиту, потому что, говорила она, «от писем судомойка становится сонная, как муха». А тараканы! Поверите ли, до приезда в Лондон она никогда не видела черных тараканов. Рассказывая об этом, матушка Паркер тихонько смеялась. Ну и ну! Никогда не видеть черных тараканов! Это все равно что не видеть собственных ног.

Когда имущество ее хозяев пошло с торгов, она поступила в услужение к доктору и, после двухлетней неустанной беготни с утра до вечера, вышла замуж. Ее муж был пекарем.

— Пекарем, миссис Паркер? — говаривал литератор, ибо иногда он отодвигал от себя книги и уделял внимание тому явлению, которое называется Жизнью. — Я думаю, приятно выйти замуж за пекаря.

Матушка Паркер не была в этом убеждена.

— Такое чистое ремесло! — добавлял джентльмен.

Вид у матушки Паркер был не совсем уверенный.

— Разве вам не нравилось продавать покупателям свежий хлеб?

— Видите ли, сэр, — отвечала матушка Паркер, — я редко заходила в лавку. У нас было тринадцать душ детей, семерых мы похоронили. Дома была, можно сказать, настоящая больница!

— Действительно, можно сказать! — отвечал литератор, вздрагивая и снова берясь за перо.

Да, семеро умерли, а когда остальные шестеро были еще малышами, муж заболел чахоткой. Доктор говорил в то время, что мука заклеила ему легкие… Вот муж сидит на кровати, рубашка у него высоко поднята, а доктор пальцем чертит круг у него на спине.

— Если бы мы вскрыли вот здесь, миссис Паркер, — говорит доктор, — то увидели бы, что его легкие совершенно закупорены белым порошком… А ну-ка, милый, дышите!

Миссис Паркер так и не знала, было это на самом деле или ей только почудилось, что изо рта ее бедного дорогого мужа вылетело облако белой пыли…

А борьба за то, чтобы вырастить шестерых детишек и не сдаться! Как это было страшно! Когда они стали уже школьниками, приехала сестра мужа, чтобы помогать ей, но не прожила у них и двух месяцев, как упала с лестницы и повредила себе спину. И в течение пяти лет матушке Паркер пришлось ухаживать еще за одним ребенком, и каким ребенком! Затем старшая дочь, Моди, сбилась с пути, а за ней и Элис; два сына эмигрировали, младший, Джим, военный, служит в Индии… Наконец, самая младшая дочь, Этель, вышла замуж за какого-то никудышного официанта, который умер от язвы в тот год, когда родился маленький Ленин. И вот теперь Ленин, ее внучек…

Груды грязных тарелок, грязных чашек вымыты и высушены. Заржавевшие ножи отчищены картофелиной и доведены до блеска пробкой. Выскоблен стол, приведены в порядок кухонные полки и раковина, в которой плавали хвосты от сардин…

Никогда он не был здоровым ребенком, так и родился хилым. Таких хорошеньких мальчуганов всегда принимают за девочек. Светлые, совсем пепельные локоны, голубые глазки и маленькая родинка, как жемчужина, сбоку на носике… Скольких трудов стоило ей и Этель вырастить этого ребенка! Каких только они не применяли расхваленных газетами средств! В воскресные утра, когда матушка Паркер стирала, Этель читала вслух:

Милостивый государь!

Сообщаю вам, что моя маленькая Миртил была все равно что приговорена к смерти… После четырех пузырьков… она прибавила 8 фунтов за 9 недель и продолжает прибавлять.

Затем из комода доставалась рюмка для яйца, служившая чернильницей, и писалось письмо. На следующее утро матушка Паркер по дороге на работу покупала почтовый перевод. Но ничто не помогало. Маленький Ленин не прибавлял в весе. Даже поездка на кладбище не вызывала румянца на его щечках, даже тряска в автобусе не улучшала аппетита.

Но он был бабушкиным любимцем с первых дней…

— Чей ты мальчик? — спрашивала старая матушка Паркер, разгибаясь и переходя от плиты к грязному окну. В ответ раздавался тоненький голосок, такой ласковый, такой близкий, что у нее дыханье перехватывало, точно он звучал у нее в груди, под сердцем.

— Я бабушкин мальчик! — смеясь, говорил Ленин.

Послышались шаги, в кухню заглянул литератор; он был уже в пальто.

— Миссис Паркер, я ухожу.

— Хорошо, сэр.

— Я положил полкроны на подставку чернильницы.

— Благодарю вас, сэр.

— Да, кстати, миссис Паркер, — быстро заговорил литератор, — не выбросили ли вы в прошлый раз, когда приходили ко мне, немного какао?

— Нет, сэр.

— Очень странно! Я отлично помню, что в жестянке оставалось с чайную ложку какао. — Секунду помолчав, он добавил мягко, но решительно: — Вы всегда предупреждайте меня, миссис Паркер, когда захотите что-нибудь выбросить.

И он направился к выходу, очень довольный собой и убежденный, что показал миссис Паркер, насколько, несмотря на кажущуюся беспечность, он бдителен, — бдителен, как женщина!

Хлопнула дверь. Матушка Паркер взяла свои щетки и тряпки и пошла в спальню. Но, когда она начала убирать постель, взбивая ее, разглаживая и подтыкая, мысль о маленьком Ленни сделалась невыносимой. Почему бедняжке пришлось так мучиться? Этого она никак не могла понять. Почему ее ангелочку не хватало воздуха, почему так тяжело было дышать? Какой смысл в страданиях ребенка?

…Из маленькой груди Ленин вырывался такой звук, словно там что-то кипело. Какой- то комок клокотал в его груди, и он никак не мог от него освободиться. Когда он начинал кашлять, пот выступал у него на лбу, глаза расширялись, руки дрожали, комок булькал в груди, как булькает картофель в кастрюле. Но еще страшнее было, когда Ленни не кашлял: он сидел, опершись спиной о подушку, молча, не отвечая на вопросы, даже как будто их не слыша, сидел с таким видом, словно его обидели.

— Твоя бедная бабушка не виновата, мое солнышко, — говорила старая матушка Паркер, откидывая его влажные волосы с маленьких красных ушей. Но Ленни тихонько отворачивался и уклонялся от ласки. И лицо у него при этом было страшно обиженное и… торжественное. Он наклонял головку и смотрел на нее исподлобья, точно удивлялся, как это его бабушка могла так нехорошо поступить.

И наконец… Матушка Паркер бросила покрывало на кровать. Нет, она просто не в силах думать об этом! Это было уже слишком, — слишком много перенесла она на своем веку. Она сносила все до сегодняшнего дня, не сдавалась, никто никогда не видал, чтобы она плакала. Ни одна душа! Даже ее собственные дети не видели слез у нее на глазах. Она всегда старалась высоко держать голову. Но теперь… Ленни умер — что у нее осталось? Ничего! Он был ее единственным достоянием в жизни, а теперь и его нет. «Почему мне так тяжело пришлось?» — думала она.

— Что я сделала? — сказала старая матушка Паркер. — Что я такое сделала?

Она вдруг выронила щетку. Незаметно для самой себя очутилась на кухне. Ее горе было так велико, что она, точно во сне, приколола свою шляпку, надела жакет и, точно во сне, вышла на улицу. Она не понимала, что делает. Она была похожа на человека, охваченного таким ужасом перед случившимся, что он бежит неведомо куда, словно от этого можно уйти…

На улице было холодно. Дул ледяной ветер. Мимо быстро пробегали люди: мужчины шагали, как ножницы, женщины ступали, как кошки. И никто не знал, никому не было дела. Если бы даже она не сдержалась, если бы наконец, после всех этих лет, заплакала, то, надо думать, ее скорее всего отправили бы в полицейский участок.

При мысли о слезах ей показалось, будто маленький Ленин запрыгал в ее объятиях. Ах, как это мне нужно, мой голубок! Бабушка хочет поплакать. Если бы только она могла сейчас заплакать, выплакать все: и свою первую работу с кухаркой-ведьмой, и службу у доктора, и семерых умерших малюток, и смерть мужа, и уход от нее детей — все эти мучительные годы и наконец то, что случилось с Ленни. Но чтобы вволю поплакать, нужно много времени… Все равно, время для этого у нее сейчас есть. Она должна выплакаться. Она не может дальше откладывать, не может больше ждать… Куда бы только ей пойти?

«Нелегкая жизнь у матушки Паркер, ох, нелегкая!»

Да, жизнь, конечно, нелегкая! У нее начал дрожать подбородок… Откладывать нельзя. Но где? Где?

Она не могла пойти домой — дома была Этель. Этель напугалась бы до смерти. Она не могла сесть где-нибудь на скамейку, — к ней сразу начнут приставать с вопросами. Она не могла вернуться в квартиру литератора— какое право она имеет плакать в чужом доме? Если она присядет на ступеньку, ее станет расспрашивать полисмен.

Неужели нигде нет места, где она могла бы спрятаться, укрыться от всех, пробыть столько времени, сколько ей захочется, чтобы никого не беспокоить и чтобы ее никто не трогал? Неужели нигде в мире нет места, где она могла бы наконец вволю поплакать?

Матушка Паркер стояла, глядя прямо перед собой. Ледяной ветер раздувал ее передник, стараясь превратить его в воздушный шар. Пошел дождь. Не было для нее места!

Комментарии

Первый бал

Перевод Л. Володарской

Вряд ли Лейла вспомнила бы, в какую именно минуту для нее начался бал. Возможно, что ее первым партнером был кеб. И ей не было никакого дела до сестер Шеридан и их брата, с которыми она делила его. Сидя в уголке, она грезила наяву, и подлокотник, на котором лежала ее рука, казался ей плечом неизвестного пока юноши, уносившего ее в вальсе мимо фонарных столбов, домов, заборов, деревьев.

— Неужели ты никогда не была на балу? Нет, правда, Лейла? Такого просто не может быть!.. — то и дело восклицали сестры Шеридан.

— Наш ближайший сосед жил в пятнадцати милях от нас, — терпеливо отвечала Лейла, машинально открывая и закрывая веер.

Господи, как же трудно скрывать свои мысли и чувства, делать вид, будто совсем не хочется улыбаться, а все идет, как обычно, и не о чем волноваться. А волновало Лейлу всё. Туберозы Мег, янтарные бусы Джоз, маленькая темная головка Лоры в обрамлении из белого меха, как первый весенний цветок, пробившийся сквозь снег. И всё надо было запомнить. У нее даже кольнуло сердце, когда она увидела, что Лори выбрасывает клочочки бумаги с застежек новых перчаток. Она бы сохранила их на память о сегодняшнем дне. Лори наклонился вперед и коснулся колена Лоры.

— Дорогая, — сказал он. — За мной, как всегда, третий и девятый. Идет?

Ах, как это прекрасно — иметь брата! Лейла едва сдерживала слезы, и, будь у нее хоть чуточку времени, она бы непременно расплакалась, сетуя на свое одиночество единственного в семье ребенка, у которого нет ни брата, заботливо спрашивающего: «Идет?», ни сестры, подобной Мег, только что ласково сказавшей Джоз: «Эта прическа тебе прелесть как к лицу!»

Но времени не было, они уже подъезжали к гимнастическому залу, заняв место где-то в середине бесконечной вереницы кебов. По обеим сторонам улицы газовые фонари вздымали светлые крылья, а между ними летели, не касаясь земли, веселые парочки, и крошечные шелковые туфельки будто никак не могли догнать друг дружку.

— Теперь постарайся не отстать от меня, а то потеряешься, — в последний раз напутствовала Лора взволнованную Лейлу.

— Быстрее, девочки, быстрее, — торопил Лори.

Едва Лейла успела двумя пальчиками ухватиться за розовую бархатную накидку Лоры, как толпа уже пронесла их мимо больших золотых фонарей и втолкнула сначала в длинный коридор, а потом в дамскую комнату, где было необыкновенно тесно и ужасно шумно. На скамейки вдоль стен ложились все новые и новые груды верхней одежды, которые ловко подхватывались и уносились прочь сновавшими между охорашивавшимися девушками двумя пожилыми женщинами в белых фартучках. Все стремились протиснуться поближе к туалетному столику и зеркалу.

Дамская комната освещалась большим газовым рожком. Огонь нетерпеливо пританцовывал; и стоило чуть приоткрыться двери, как в нее из зала влетала музыка и он подпрыгивал едва не до потолка.

Блондинки и брюнетки поправляли прически, завязывали и перевязывали банты, разглаживали мраморно-белые перчатки. Все смеялись, улыбались, и потому все до единой казались Лейле красавицами.

— Неужели здесь нет ни одной «невидимки»? — послышался взволнованный голос. — Просто невероятно! Ни одной «невидимки»!

— Дорогушечка, попудрите мне, пожалуйста, спину, — умильно пропел другой голос.

— Где же иголка? Мне надо пришить оборку, и ее здесь, кажется, несколько миль, — плакал третий.

И вдруг прошелестело:

— Дальше, передавайте дальше!

Плетеная корзинка, заполненная очаровательными серебристо-розовыми программками с розовыми карандашиками на пушистом шнурке, парила в воздухе. У Лейлы задрожали пальцы, и ей захотелось спросить кого-нибудь: «Мне тоже можно одну?» Она успела прочитать: «Вальс 3. Вдвоем, вдвоем в каноэ. Полька 4. Крылья расправь и лети…» — как явилась Мег.

— Лейла, ты готова?

И Мег потащила ее за собой сквозь толпу к заветным двойным дверям зала.

Танцы еще не начались. Оркестр молчал, но, казалось, заиграй он сейчас, его все равно никто не услышит из-за ужасного шума. Лейлу стиснули со всех сторон и прижали к Мег так, что, только выглядывая из-за ее плеча, она могла рассмотреть зал, и ей даже показалось, будто она слышит тонкие голоса разноцветных флажков на потолке.

Она уже не помнила, как страшилась этого бала, как в одной туфельке, полуодетая, сидела на кровати и умоляла матушку позвонить кузинам, сказать им что-нибудь и отказаться от приглашения. Она уже не помнила о неожиданно вспыхнувшем в ней желании вновь оказаться на веранде родного дома перед освещенным луной садом, из которого доносились бы жадные крики совят: «Дай мяса! Еще мяса!» Сейчас ее переполняла едва сдерживаемая радость. Лейла изо всех сил сжала веер и, замерев, глядела на блестящий золотистый пол, на азалии, на огни, на возвышение в глубине зала, покрытое красным ковром и уставленное золочеными креслами, на оркестр в углу. «Я как в раю… В раю…»

Девушки скучились по одну сторону двери, мужчины — по другую, а в образовавшемся между ними проходе, глупо улыбаясь, семенили по скользкому полу на свое место пожилые дамы.

— Моя кузина, Лейла. Она к нам издалека. Не обижайте ее. И не забудьте о кавалеpax. Сегодня она под моей опекой, — тараторила Мег, переходя от одной девушки к другой, третьей.

Лейла видела на чужих лицах ласково-безразличные улыбки, слышала чужие голоса:

— Конечно, дорогая. Обязательно.

Лейла понимала, что девушкам, то и дело

поглядывавшим в сторону мужчин, было не до нее. Пора, пожалуй, начинать. В самом деле, чего еще ждать? Мужчины же не двигались с места, а стояли, улыбаясь друг ДРУГУ. расправляли перчатки, приглаживали напомаженные волосы. И вдруг, словно кто- то сказал: «Пора», — они заскользили по паркету, отчего девушек охватило радостное возбуждение. К Мег подлетел высокий светловолосый юноша, попросил у нее программку и что-то написал в ней, затем Мег передала его Лейле.

— Могу я иметь удовольствие… — Он сделал легкий поклон и улыбнулся.

Потом подошел брюнет в очках, за ним Лори с приятелем и Лора в сопровождении маленького веснушчатого человечка в съехавшем набок галстуке. Толстый пожилой мужчина с большой лысиной долго вертел в руках программку Лейлы, не переставая бормотать:

— Позвольте-ка, позвольте.

Он так тщательно сравнивал обе программки, из которых его была уже совсем черной от начерканных в ней имен, что Лейла потеряла терпение.

— О, пожалуйста, не утруждайте себя.

Толстяк взглянул на Лейлу, но сначала сделал запись в программке.

— Кажется, я еще не видел вашего прелестного личика, — с нежностью в голосе сказал он. — Мы не встречались?

Тут заиграл оркестр, и толстяк исчез. Его словно отбросило музыкальной волной, набежавшей на сверкающий пол, разбившей обе группы на множество пар, разбросавшей их в разные стороны и заставившей кружиться… кружиться…

Лейлу учили танцевать в пансионе. Каждое воскресенье девочки торопливо перебегали в здание миссии, крытое рифленым железом, где мисс Экклз (из Лондона) давала уроки танцев для «избранных». Разница же между тем, пахнувшим пылью, залом, где на стенах пестрели нравоучительные изречения, где маленькая женщина с испуганным лицом и в коричневом бархатном токе с заячьими ушами нещадно колотила по холодным клавишам, где мисс Экклз, вооружившись длинной палкой, немилосердно пользовалась ею, и этим залом, в котором Лейла была сейчас, показалась ей такой огромной, что Лейла подумала: если ее кавалер не явится и ей придется глядеть, как другие девушки скользят по золотистому полу под чарующую музыку, она непременно потеряет сознание или подымет руки и улетит через темное окно к далеким звездам.

— Кажется, наш танец… — Молодой человек с улыбкой поклонился и предложил Лейле руку. Умирать не стоило. Его рука легла ей на талию и закружила её, как брошенный в пруд цветок.

— Здесь неплохой пол, не правда ли? — услыхала она тихий томный голос возле самого уха.

— Что вы, это самый гладкий пол в мире, клянусь вам! — воскликнула Лейла.

— Пардон! — Томный лепет оживился удивлением. Лейла повторила свои слова и после едва заметной паузы вновь услыхала уже знакомый голос. — Что ж, возможно. — А Лейла все кружилась и кружилась в танце, решив про себя, что гораздо приятнее танцевать с молодым человеком, нежели с девочками, которые вечно толкаются и наступают на ноги, да еще вцепляются в тебя мертвой хваткой, если им приходится быть за кавалера.

Она кружилась, и азалии сливались в единый бело-розовый поток.

— Вы танцевали на прошлой неделе у Беллов? — вновь, будто издалека, донесся до нее усталый голос, и Лейла было подумала, не предложить ли молодому человеку отдохнуть.

— Нет, это мой первый бал, — ответила она.

— Не может быть, — с недоверчивым смешком произнес молодой человек.

— Правда-правда, это мой самый первый бал.

От возбуждения у Лейлы разгорелись щеки. Наконец-то ей представился случай сказать все…

— Я жила очень далеко…

Но тут оркестр замолчал, и молодой человек повел Лейлу к креслам возле стены. Скромно спрятав розовые шелковые ножки и обмахиваясь веером, Лейла блаженно наблюдала за другими парами, гулявшими по залу или направившимися к дверям.

— Привет, Лейла! — окликнула ее Джоз, тряхнув золотой головкой.

Лора тоже прошла мимо и исподтишка подмигнула Лейле, отчего сразу стала похожа на расшалившуюся девчонку, которая только притворяется взрослой. Кавалер был не из разговорчивых. Покашливая, он то одергивал на себе жилет, то снимал с рукава несуществующую нитку. Пусть. Тем более, что вновь заиграл оркестр и второй кавалер уже был рядом, точно спрыгнул с потолка.

— Неплохой пол, — проговорил незнакомый голос, и Лейла решила, что здесь принято начинать разговор с пола. — Вы были во вторник у Нивзов? — услышала она и вновь принялась объяснять, что это ее первый бал. Лейле показалось немного странным, что ее кавалеры не проявляют никакого интереса к ее словам. Разве это не замечательно?! Первый бал! Начало начал. Она даже подумала, что раньше не имела никакого представления о ночи, хотя и любовалась ее немного печальной и торжественной красотой. Теперь ей открылся ослепительный блеск ночи.

— Не желаете мороженого? — спросил ее кавалер, и они прошли сначала сквозь крутящиеся двери, потом по длинному коридору, туда, где в одной из комнат был сервирован ужин. У Лейлы горели щеки, и ей ужасно хотелось пить. Какие очаровательные шарики на очаровательной стеклянной тарелочке с очаровательной, но очень холодной ложечкой, словно ее тоже заморозили! Возвращаясь в зал, она увидала толстяка, ожидавшего ее возле двери, и вновь почувствовала себя почти оскорбленной его старостью. Пора бы ему сидеть на возвышении вместе с папеньками и маменьками! В сравнении с ее другими кавалерами этот был самым жалким— в мятом жилете, с оторванной пуговицей на перчатке, да и пиджак его будто кто-то густо посыпал тальком.

— Пожалуйте, маленькая леди, — пригласил ее толстяк, но не изволил даже обнять ее. И вообще это было мало похоже на танец. Зато он ничего не говорил про пол, и вместо привычного уже вопроса она вдруг услыхала нечто неожиданное, хотя и произнесенное с слегка ворчливой интонацией. — Ваш первый бал?

— Как вы догадались?

— Эх! — вздохнул толстяк. — В этом-то и заключается старость. — Чуть посопев, он провел ее мимо неуклюжей пары. — Я уже лет тридцать бываю в подобных местах.

— Тридцать лет! — воскликнула Лейла. Это было на двенадцать лет больше, чем она жила на свете.\

— Страшно подумать, правда? — мрачно спросил ее толстяк.

Лейла поглядела на его плешивую голову, и ей вдруг стало его жалко.

— Нет, все-таки замечательно так долго чувствовать себя молодым, — ласково ответила она.

— Добрая маленькая леди, — пропел под мелодию вальса толстяк и чуть-чуть крепче обнял ее талию. — Но, — продолжал он, — вам столько не продержаться. Не-ет, пройдет немного лет, и вы в элегантном бархатном платье будете смотреть на танцующих вон с того возвышения. Ваши прелестные пальчики разжиреют и станут короткими, и веер у вас будет другой — черный, с эбонитовой ручкой. Вы будете постукивать им в такт музыки и с улыбкой, как те милые старушки, показывать всем вашу дочь, а потом расскажете своей соседке, как какой-то нахал чуть было не поцеловал ее на балу в клубе. — Тут толстяк еще крепче обнял ее, словно ему стало ее жалко. — А бедному сердечку будет больно, потому что тогда никому и в голову не придет поцеловать вас. Вот вам и придется жаловаться на натертые полы и на то, как опасно стало по ним ходить. Ну, что, мадмуазель Быстроножка? — с нежностью спросил он.

Лейла неожиданно для себя коротко рассмеялась. Но ей совсем не хотелось смеяться. Неужели все это правда? Конечно, правда. Значит, ее первый бал лишь начало ее самого последнего бала? Вроде, и оркестр заиграл как-то иначе, печальнее, и вместо ' веселой мелодии зал стал заполняться тяжелыми вздохами. Лейла даже не успела осознать, отчего все так быстро переменилось. Но отчего счастье не может быть вечным? Разве это для него слишком долго?

— Я больше не хочу танцевать, — еле слышно прошептала Лейла, и толстяк было направился к двери. — Нет-нет, не надо. Нет, я не хочу сидеть. Пожалуй, я останусь тут. Спасибо. — Лейла стояла, прислонившись к стене, и, постукивая ножкой, разглаживая перчатки, изо всех сил старалась улыбаться. Но маленькая девочка внутри нее швырнула вверх фартучек и разрыдалась. Зачем ему надо было все портить?

— Послушайте, маленькая леди, — примирительно произнес толстяк, — не стоит принимать мои слова всерьез.

— А кто принимает? — проговорила Лейла и, гордо вскинув темную головку, закусила нижнюю губку….

Вновь пара за парой проходили мимо нее. Двери ни на секунду не переставали крутиться. Дирижер поднял палочку, чтобы начать новый танец. Но Лейле не хотелось танцевать. Сидеть бы теперь дома на веранде и слушать жадные крики совят. Она взглянула на темные окна, и ей показалось, что длинные лучи звезд напоминают крылья…

Едва послышалась нежная мелодия, как перед ней склонился молодой человек с вьющимися волосами. Что ж, придется, видно, потанцевать, но только из вежливости, пока она не найдет Мег. Не чувствуя своего тела, она вышла на середину зала и с королевской покорностью возложила руку на плечо кавалеру. Но не прошло и секунды.

Всего один поворот — и ноги заскользили сами собой. Все превратилось в крутящееся колесо — огни, азалии, платья, розовые лица, бархатные кресла. Когда же, танцуя со следующим кавалером, Лейла случайно столкнулась с толстяком и он на ходу извинился перед ней, она ответила ему самой лучезарной из своих улыбок. Она его не узнала.

Комментарии

Кукольный домик

Перевод П. Охрименко

Когда добрая старая миссис Хей, погостив у Бернелов, вернулась в город, она прислала оттуда детям кукольный домик. Он был такой большой, что возчик и Пэт вдвоем внесли его во двор и так и оставили стоять на двух деревянных ящиках возле сарая. Погода не могла испортить его — стояло лето. А к тому времени, когда придется внести его в дом, запах краски, может быть, выветрится. Потому что, по мнению тети Берил, от этого запаха («Конечно, старая миссис Хей очень любезна, очень-очень любезна и щедра!»), — так вот, от запаха этой краски вполне можно было заболеть. Даже до того, как с домика сняли холст. А уж после…

Так он и стоял пока, этот кукольный домик, выкрашенный темно-зеленой и ярко-желтой масляной краской. Две маленькие трубы, прочно приклеенные к крыше, были красные с белым, а дверь, покрытая желтым лаком, напоминала тянучку. Вместо переплетов на четырех окошечках — настоящих окошечках — были проведены широкие зеленые полосы. Было там и крошечное желтое крыльцо; с крыши свисали капли застывшей краски…

Нет, замечательный, замечательный домик! Подумаешь, запах! Запах тоже был неотъемлемой частью новизны и радости!

— А ну, скорее откройте дверь!

Крючок сбоку накрепко запирал дверь. Пэт с трудом снял его перочинным ножом, и сразу откинулась вся передняя стенка домика, и можно было одновременно видеть и гостиную, и столовую, и кухню, и две спальни. Вот так и должен открываться дом! Почему не все дома так открываются? Это было бы гораздо интереснее, чем входить через дверь в мрачную маленькую переднюю, где рядом с вешалкой валяются два зонтика. Вот так — не правда ли? — хотелось бы вам увидеть каждый дом, в который вы собираетесь войти. Быть может, бог именно так и открывает дома, когда вместе с ангелом тихо обходит их дозором в глухую полночь…

— Ой! — Дети Бернел даже застонали от восторга. Они просто изнемогали — до того чудесен был этот дом. Никогда в жизни они не видели ничего подобного. Все комнаты оклеены обоями. На обоях нарисованы настоящие картины, обведенные золотыми рамами. Полы во всех комнатах, кроме кухни, устланы красными коврами; в гостиной стоят красные плюшевые кресла, в столовой— зеленые; столы, кровати с настоящими простынями и одеялами, колыбелька, плита, кухонные полки с крохотными тарелочками и большим кувшином. Но больше всего понравилась Кези — до невозможности понравилась! — маленькая лампа. Она стояла посреди стола в столовой — прелестная янтарная лампочка с белым абажуром. Она даже была чем-то наполнена, хоть возьми и зажигай, но, конечно, ее нельзя было зажигать. Все же внутри было что-то похожее на керосин— оно переливалось, когда трясли лампочку.

Куклы, — отец и мать, — неподвижно развалившиеся в креслах гостиной, словно они там упали в обморок, и двое детей, спавшие наверху в спальне, были слишком уж велики для кукольного домика. Казалось даже, что они здесь некстати. Но лампочка была просто чудо! Она как будто улыбалась Кези, как будто хотела сказать: «Я здесь живу». Лампочка была как настоящая.

На следующее утро девочки Бернел не шли, а летели в школу. Они жаждали поскорей, еще до звонка, рассказать всем о кукольном домике, описать его, пожалуй, даже прихвастнуть им.

— Рассказывать буду я, — заявила Изабел, — потому что я самая старшая. А вы можете потом добавить. Но начать должна я.

Против этого нечего было возразить. Изабел любила командовать, она всегда была права, а Лотти и Кези слишком хорошо знали, какую власть дает старшинство. Они молча шли по обочине, густо поросшей лютиками.

— И я сама выберу, кто первый придет к нам посмотреть домик. Мама сказала, что можно.

Изабел условилась с матерью, что, пока кукольный домик находится во дворе, она может приводить подруг — по две сразу, — чтобы те им полюбовались. Не оставлять их, конечно, к чаю и не носиться с ними повсюду, — пусть тихо стоят во дворе и смотрят, пока Изабел показывает красоты кукольного домика, а Кези и Лотти улыбаются с довольным видом.

Но, как они ни спешили, к тому времени, когда они подошли к вымазанной дегтем ограде вокруг спортивной площадки для мальчиков, задребезжал звонок. Только они успели сорвать шляпки и стать в шеренгу, как началась перекличка. Не беда! Изабел вознаградила себя тем, что очень важничала и, прикрывая рот рукой, таинственно шептала соседкам:

— На переменке что-то расскажу!

Прозвучал звонок на перемену, и Изабел окружили ученицы. Одноклассницы чуть не дрались за право ходить, обнявшись с ней, льстиво ей улыбаться, считаться ее лучшими подругами. Она сидела, как настоящая королева, под огромными соснами на краю спортивной площадки. Толкаясь, хихикая и наседая друг на друга, теснились вокруг нее школьницы. И только две девочки держались в стороне — они всегда держались вдали от других — девочки Келвей. Они хорошо знали, что им нельзя даже близко подходить к девочкам Бернел.

Школа, которую посещали Изабел, Кези и Лотти, была, по мнению их родителей, совсем для них неподходящей. Но выбора не было. Другой школы не существовало на целые мили в окружности. И поэтому всем детям, жившим по соседству, — девочкам судьи, дочерям доктора, детям лавочника и молочника — приходилось учиться и играть вместе. К тому же еще школу посещали грубые, дерзкие мальчишки, их было не меньше, чем девочек. Но где-то необходимо было провести границу. И ее провели перед девочками Келвей. Многим детям, включая и детей Бернел, не разрешалось даже разговаривать с ними. Они проходили мимо девочек Келвей, гордо вскинув головы, и так как они задавали тон, то девочек Келвей начали избегать все. Даже у учительницы был особенный голос для них и особенная улыбка для других детей, когда Лил Келвей подходила к столу с букетом постыдно невзрачных полевых цветов.

Они были дочками маленькой проворной трудолюбивой прачки, которая поденно стирала белье в чужих домах. Одного этого уже было достаточно. Ну, а где же был их отец? Никто не знал определенно, но все говорили, что он в тюрьме. Итак, девочки Келвей были дочерьми прачки и арестанта. Нечего сказать, хорошая компания для детей судьи и доктора! Да и вид у них был соответственный. Трудно было понять, почему миссис Келвей так их наряжала. Они ходили в обносках, подаренных миссис Келвей хозяйками, которым она стирала. Лил, например, — полная, некрасивая, очень веснушчатая девочка — являлась в школу в зеленом саржевом платье, сшитом из скатерти Бернелов, с красными плюшевыми рукавами, скроенными из штор Логанов. Шляпка, всегда съезжавшая ей на высокий лоб, была когда-то шляпой взрослой женщины, мисс Лекки, почтмейстерши. Сзади поля шляпки загибались, а спереди она была украшена огромным алым пером. Каким маленьким чучелом выглядела в этой шляпке Лил! При взгляде на нее нельзя было удержаться от смеха. А ее маленькая сестренка, «наша Элс», носила длинное белое платье, похожее на ночную рубашку, и мальчиковые ботинки. Но во что бы ни нарядить «нашу Элс», она все равно выглядела бы чудной. Это была худенькая маленькая девочка со стриженой головой и огромными печальными глазами — настоящая белая совушка. Она никогда не улыбалась, почти никогда не разговаривала. Она всюду брела вслед за Лил, крепко ухватившись за ее юбку. Куда шла Лил, туда шла и «наша Элс». На площадке для игр, по дороге в школу и обратно всегда впереди шагала Лил, а за ней, держась за ее платье, семенила «наша Элс». Когда ей что-нибудь было нужно иди когда она хотела перевести дух, она легонько дергала Лил, та оборачивалась и останавливалась. Девочки Келвей прекрасно понимали друг друга без слов.

Сейчас они стояли неподалеку: никто не мог запретить им прислушиваться. Когда школьницы оборачивались и презрительно хихикали, Лил, по обыкновению, застенчиво и глуповато улыбалась, но «наша Элс» только пристально на них смотрела.

А Изабел, в голосе которой звучала огромная гордость, продолжала расписывать домик. Большое восхищение вызвал ковер, а также кровати с настоящими простынями и плита с духовкой.

Когда она кончила, вмешалась Кези:

— Ты забыла лампу, Изабел.

— Ах, да, — подхватила Изабел, — и еще есть крохотная лампа, вся из желтого стекла, с белым абажуром! Она стоит на столе в столовой. Совсем как настоящая!

— Лампа лучше всего! — воскликнула Кези. Ей казалось, что Изабел недостаточно красиво описала лампу. Но никто не обратил внимания на ее слова. Изабел была занята выбором двух девочек, которые после уроков пойдут вместе с ними смотреть кукольный домик. Выбор пал на Эмми Коул и Лену Логан. Но когда она сказала, что потом пригласит и других, девочки от радости не знали, как ей угодить. Одна за другой они подбегали к ней и, обняв, отводили ее в сторону. Им обязательно нужно было что-то шепнуть ей на ухо — какой-то важный секрет.

— Изабел—моя подруга!

Только девочки Келвей, забытые всеми, отошли подальше: им уже нечего было слушать.

Прошло несколько дней, и, чем больше девочек видело кукольный домик, тем больше было о нем разговоров. К нему сводились все желания, он заполнял все мечты. Только и слышно было: — Ты видела кукольный домик девочек Бернел? Правда, красота?

— Неужели ты еще не видела кукольного домика? Ах, если бы ты знала!

Даже во время завтрака говорили только о нем. Девочки сидели под соснами и ели сандвичи с большими кусками баранины и пшеничные лепешки, толсто намазанные маслом. Лил и «наша Элс», державшая старшую сестру за платье, сидели в сторонке — они боялись придвинуться ближе — и тоже слушали, жуя хлеб с джемом; газетная бумага, в которой они приносили свои сандвичи, была вся в красных подтеках.

— Мама, — как-то сказала Кези, — можно хоть раз привести девочек Келвей и показать им домик?

— Конечно, нельзя, Кези.

— А почему нельзя?

— Иди, Кези, иди! Ты отлично знаешь, почему нельзя!

Наконец, домик посмотрели все, кроме этих двух. В тот день во время завтрака о домике уже почти не упоминали. Девочки стояли кружком под соснами, и вдруг, при взгляде на сестренок Келвей, которые, как всегда, сидели в стороне и, как всегда, слушали, доставая из бумажного пакета хлеб с джемом, всем захотелось подразнить их. Эмми Коул шепотом сказала:

— Когда Лил Келвей вырастет, она поступит в служанки!

— Ах, как ужасно! — воскликнула Изабел Бернел и подмигнула Эмми.

Эмми многозначительно проглотила слюну и кивнула Изабел — совсем, как делала в таких случаях ее мама.

— Да! это правда, правда, правда! — сказала она.

Тогда Лена Логан, блестя глазами, прошептала:

— А я спрошу у нее!

— Держу пари, что не спросишь, — сказала Джесси Мей.

— Думаешь, побоюсь? — Лена внезапно взвизгнула и начала танцевать перед подружками. — Слушайте! Слушайте! Слушайте! — закричала она.

Приплясывая, ломаясь, волоча ногу, закрываясь рукой и хихикая, Лена подошла к девочкам Келвей.

Лил подняла на нее глаза. Она быстро завернула в газету остаток завтрака. «Наша Элс» перестала жевать. Что теперь будет?

— Это правда, Лил Келвей, что, когда ты вырастешь, ты поступишь в служанки? — пронзительно выкрикнула Лена.

Гробовое молчание. Вместо ответа Лил только улыбнулась глуповатой застенчивой улыбкой. Она, казалось, нисколько не обиделась на Лену за такой вопрос. Какое разочарование для Лены! Девочки начали хихикать.

Лена не могла позволить, чтобы над ней смеялись. Она подбоченилась и начала наступать на Лил.

— А твой отец в тюрьме! — прошипела она презрительно.

Лена проявила такую смелость, сказав это, что девочки стайкой бросились бежать, страшно возбужденные, вне себя от восторга. Кто-то из них отыскал длинную веревку, и они начали через нее прыгать. И никогда еще они не прыгали так высоко, не бегали так быстро и не вели себя так отчаянно, как в то утро.

После обеда за девочками Бернел заехал Пэт в коляске, и они отправились домой. К ним приехали гости. Изабел и Лотти, любившие гостей, поднялись в детскую, чтобы надеть нарядные передники. Но Кези прокралась на задний двор. Там никого не было, и она начала качаться на больших белых воротах. Взглянув на дорогу, она заметила вдали две маленькие черные точки. Они становились все больше и явно направлялись в ее сторону. Теперь Кези уже видела, что одна точка двигалась вслед за другой; она догадалась, что это — девочки Келвей. Кези перестала качаться. Она соскочила с ворот и хотела убежать. Потом в нерешительности остановилась. Девочки Келвей подошли совсем близко; рядом с ними шагали их тени, протянувшись через всю дорогу так, что головы их двигались по лютикам.

Кези опять взобралась на ворота и начала качаться. Она что-то надумала.

— Девочки! — крикнула Кези проходившим мимо сестренкам.

Они были так удивлены, что остановились. Лил глупо ухмыльнулась, «наша Элс» подняла глаза.

— Хотите посмотреть наш кукольный домик? — сказала Кези, становясь одной ногой на землю. Но Лил вся вспыхнула и энергично замотала головой.

— А почему ты не хочешь? — спросила Кези.

Лил прерывисто вздохнула, потом сказала:

— Твоя мама сказала нашей маме, чтобы мы не разговаривали с вами.

— Ну вот! — ответила Кези. Она не знала, что сказать. — Это ничего. Все-таки вы можете посмотреть наш домик. Идемте. Никто не увидит.

Но Лил еще сильнее замотала головой.

— Неужели ты не хочешь? — спросила Кези.

Вдруг Лил кто-то дернул за платье. Она обернулась. «Наша Элс» смотрела на нее огромными умоляющими глазами. Она, казалось, вот-вот заплачет — так ей хотелось посмотреть домик. Лил в нерешительности поглядела на нее. Тогда «наша Элс» дернула ее за платье еще раз. И Лил сдалась. Впереди шла Кези. Как двое заблудившихся котят, они шли вслед за ней по двору к тому месту, где стоял кукольный домик.

— Вот, глядите, — сказала Кези.

Воцарилась тишина. Лил громко дышала, даже всхрапывала, «наша Элс» вообще перестала дышать.

— Погодите, я открою, — ласково сказала Кези.

Она сняла крючок, и они заглянули внутрь.

— Вот гостиная, вот столовая, а вот…

— Кези!

Как они испугались!

— Кези!

Это был голос тети Берил. Они обернулись. На пороге кухни стояла тетя Берил и смотрела так, словно не верила своим глазам.

— Как ты посмела позвать этих Келвей к нам во двор? — сказала она холодно и возмущенно. — Разве ты не знаешь, что вам запрещено разговаривать с ними? Уходите, дети, уходите сейчас же. И больше никогда не приходите, — набросилась на них тетя Берил. Она сошла с крыльца и погнала их со двора, как цыплят.

— Уходите немедленно! — сердито и высокомерно крикнула она еще раз.

Но им не надо было повторять. Сгорая от стыда, съежившись, Лил быстро, как ее мать, засеменила к воротам так, что «наша Элс» едва поспевала за ней. Они перебежали огромный двор и выскочили за ворота.

— Дрянная, непослушная девчонка! — набросилась на Кези тетя Берил и захлопнула кукольный домик.

Сегодня она была в ужасном настроении. Она получила письмо от Вилли Брента— страшное, угрожающее письмо, где было сказано, что если она вечером не придет в рощу Пульмана, то он явится прямо к ним в дом и спросит, почему она не пришла. Но сейчас, после того как она напугала этих крысенят Келвей и хорошенько пробрала Кези, ей стало легче, словно с ее души сняли невыносимую тяжесть. Мурлыкая что-то себе под нос, она направилась к дому.

Когда девочки Келвей отбежали на безопасное расстояние от дома Бернелов, они присели перевести дух на большую красную дренажную трубу у обочины дороги. Щеки Лил все еще горели; она сняла шляпу с пером и положила себе на колени. Мечтательно смотрели они вдаль, за выгон, за речку, на те кусты акации, где коровы Логанов стояли, ожидая, чтобы их подоили. О чем думали девочки?

Но вот «наша Элс» придвинулась ближе к сестре. Она уже забыла о сердитой леди. Пальчиком погладила перо на шляпке Лил. Неожиданно засветилась улыбкой.

— Я видела лампочку, — чуть слышно сказала она.

И опять — молчание.

Комментарии

Медовый месяц

Перевод Л. Володарской

Когда они вышли из магазинчика, под платаном их ждал собственный кучер с фиакром, который они тоже называли своим собственным. Славно! Ах, как славно! Фанни положила руку на руку мужа. Все очень славно здесь… за границей. Наверно, он тоже так думает. Но тут Джордж подошел к краю тротуара и, подняв трость, громко крикнул:

— Эй!

Фанни немножко смущалась бесцеремонностью Джорджа, но на него никто не обижался, и Фанни решила, что, вероятно, так и надо. Толстые, добродушные, с вечной улыбкой на лице, кучера откладывали в сторону свои газетки, снимали с лошадей дешевые попоны и выражали полную готовность выполнить любое приказание Джорджа.

— А что если, — подсаживая Фанни, предложил Джордж, — нам выпить чаю в кафе, знаешь, где омары? Тебе нравится?

— Ну конечно! — Фанни ответила, не раздумывая ни секунды, а потом, усевшись поудобнее, стала размышлять, почему все, что говорит Джордж, звучит так чудесно.

— Х-хорошо, bien[38], — сказал он и сел рядом с нею. — Alley[39], — весело крикнул он кучеру. И они поехали.

Сначала быстро и легко под золотисто-зелеными платанами, потом по узким улочкам с неистребимым запахом лимонов и свежего кофе, мимо фонтана на площади, куда испокон веку женщины с кувшинами приходили набрать воды и немного поболтать, а теперь, примолкнув, глядели им вслед, мимо розовых и белых зонтиков над зелеными столиками с белыми сифонами — к самому морю. Теплый ветерок витал над необозримой синевой, прикоснулся к Джорджу и, едва тронув, не покидал Фанни все время, пока они вглядывались в ослепительно блестевшую воду.

— Красиво, правда? — спросил Джордж.

Фанни, витая в облаках, ответила, как отвечала, приехав за границу, раз двадцать на день:

— Подумать и то страшно; совсем одни и так далеко. Некому приказывать: «Идите домой», — или еще что-нибудь, разве мы сами себе что прикажем.

Джордж уже давно не повторял следом: «Страшно!» Однако целовать продолжал по привычке. Сейчас он лишь взял ее руку и, слегка сжимая, сунул к себе в карман.

— В детстве я всегда держал в кармане белую мышку.

— Ты? — переспросила Фанни, живо интересовавшаяся всем, что касалось ее мужа. — Ты любил белых мышей?

— Очень, — сказал Джордж, впрочем, без особой уверенности. Он смотрел в ту сторону, откуда доносилось странное плескание. — Фанни! — воскликнул он. — Там кто-то купается. Видишь? Как же я не знал, что уже можно купаться? Интересно, много я уже пропустил? — Джордж не в силах был оторвать глаз от красноватого лица и рук, высовывавшихся из воды. — Нет, завтра, — пробормотал он, — меня ничто не удержит.

У Фанни упало сердце. Многие годы она слушала рассказы об опасностях, которые таит в себе Средиземное море, и представляла себе его не иначе как смертельной ловушкой — прекрасное изменчивое Средиземное море. И вот она видит его, в кудряшках, с белыми шелковистыми лапками, которые тянутся к прибрежным камням и пугливо прячутся обратно… Однако Фанни еще задолго до свадьбы решила не мешать удовольствиям мужа, поэтому она с видимой беспечностью проговорила:

— Тут, верно, надо быть очень осторожным. Ты как думаешь?

— Не знаю, — сказал Джордж. — О здешних местах какой только чепухи не болтают!

И вот они уже ехали вдоль высокой стены, прячущейся за цветущим гелиотропом, и Фаннин носик потянулся вверх.

— Ах, Джордж, — шепнула она, — Аромат какой! Божественно…

— А на самом верху видно виллу, — заметил Джордж. — Погляди между пальмами.

— Мне кажется, она слишком большая, — не удержалась Фанни, которая с некоторых пор на любой дом смотрела с точки зрения жены и хозяйки.

— Да, если здесь жить, нужна куча слуг, — поддакнул Джордж. — Иначе не справиться. И все-таки здорово! Интересно, кто здесь живет.

Он похлопал по спине кучера, и тот, ленивый и улыбающийся, не имеющий ни о чем ни малейшего представления, ответил, как отвечал всегда в таких случаях, что хозяин виллы — богатый испанец.

— Здесь вообще полно испанцев, — сказал Джордж и замолчал, развалившись на сидении. В конце концов они увидели большой белый, как кость, отель с рестораном, к которому была пристроена небольшая веранда с видом на море, уставленная зонтичными пальмами и столиками. При их появлении с веранды и из отеля выбежали юноши в униформе, чтобы своим показным радушием отрезать им все пути к отступлению.

— Желаете пройти на веранду?

Конечно, они желали. Холеный метрдотель во фраке, удивительно похожий на рыбу, скользнул к ним поближе.

— Пожалуйзта, зэр, проходите зюда. Вот чудезный зтолик, — скороговоркой произносил он, широко открывая рот. — Зпециально для ваз. Зюда, зэр, в уголок. Будьте любезны.

Они следовали за ним с самым скучающим видом, словно всю жизнь их окружали единственно иностранцы.

— Вот, зэр. Тут вам будет удобно, — льстиво изгибался метрдотель, движением фокусника убирая со стола вазу и возвращая ее обратно как бы со свежим букетом.

Однако Джордж продолжал стоять. Он видит их всех насквозь и не желает, чтобы им командовали. А этим только дай волю. Несколько минут он постоял, не вынимая рук из карманов, после чего обратился к Фанни:

— Ты как? Может, в другом месте? Вон там? — Он кивнул на столик в противоположном конце веранды.

Вот что значит бывалый человек! Фанни восторгалась Джорджем, но в глубине души мечтала наконец где-нибудь сесть и не привлекать к себе внимания.

— Мне… мне здесь нравится, — сказала она.

— Ну, что ж… — немного слишком быстро согласился Джордж, потом сел, тоже чуть-чуть быстрее, чем следовало, едва ли не раньше Фанни, и скороговоркой заказал, — Два чая и эклеры с шоколадным кремом.

— Злушаю, зэр, — произнес метрдотель, потом опять открыл и закрыл рот, словно готовясь нырнуть. — Может быть, сначала желаете тозты? У наз очень хорошие тозты, зэр.

— Нет, — резко проговорил Джордж, однако все же обратился к Фанни. — Ты ведь не хочешь тостов, дорогая?

— О нет, Джордж, спасибо, — пролепетала Фанни, мечтая лишь о том, чтобы метрдотель поскорее ушел.

— Пока готовят чай, леди не желает взглянуть на омаров? — продолжал спрашивать метрдотель, гримасничая и крутя салфеткой, как плавником.

Джордж окаменел.

— Нет, — повторил он.

Фанни опустила глаза и принялась расстегивать перчатки. Когда через несколько секунд она подняла голову, человек исчез. Джордж снял шляпу, бросил ее в кресло рядом и пригладил волосы.

— Слава боту! — вздохнул он. — Наконец- то ушел. Эти иностранцы ужасно надоедливы и ничего не хотят понимать, пока на них не накричишь. Да ты видела. Боже мой! — в голосе Джорджа звучало нечто странное, и, не сочти Фанни это совершенной нелепостью, она бы не усомнилась, что он не меньше ее боится метрдотеля. Неожиданно Джордж став ей еще дороже. Его большие загорелые руки, которые она так хорошо знала, лежали теперь на столе, и Фанни уже хотела обвить их своими и сжать изо всех сил, но, к ее удивлению, Джордж опередил ее. Он наклонился над столом и взял ее руки в свои. — Фанни, милая моя Фанни, — глядя в сторону, прошептал он.

— Джордж!

Блаженное мгновение прервалось из-за тоненького треньканья тинг-тинг-тутл-тутл. Кажется, будет музыка, решила Фанни, но сейчас это не имело для нее ни малейшего значения. Ничто не имело значения, кроме ее любви. С ясной улыбкой вглядывалась она в такую же улыбку на милом лице, и, счастливая, она хотела сказать: «Джордж, давай останемся тут… за этим столиком, потому что он замечательный и море тоже замечательное. Давай останемся». Но она ничего не сказала, только глядела на него серьезными глазами.

— Милый, — прервала Фанни затянувшееся молчание, — я хочу спросить тебя о чем-то ужасно важном. Обещай мне ответить. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал он с едва заметной излишней торжественностью, желая попасть в тон.

— Тогда… — Фанни опять помолчала, потом поглядела на стол, подняла взгляд на Джорджа и с нежностью спросила его. — Ты уверен, что знаешь меня? Да-да, знаешь меня.

Однако это слишком. Знает ли он свою Фанни? Тут он широко, по-детски улыбнулся.

— Думаю, что да, — Джордж вдруг ощутил волнение. — А почему ты спрашиваешь?

Фанни поняла, что он подумал не о том, и торопливо продолжала:

— Дело вот в чем. Люди очень часто, даже если они любят друг друга, не совсем… нет, это так трудно… не совсем понимают… Не хотят понять. Мне кажется, это ужасно. Чужие, несмотря ни на что, — В глазах Фанни мелькнул страх. — Джордж, с нами такого не может быть, правда? Никогда?

— Никогда, — со смехом ответил Джордж и только собрался сказать ей, как сильно он любит ее носик, но тут появился официант и заиграл оркестр. Флейта, гитара и скрипка веселились вовсю, и Фанни представила, будто она не уследила за чашками и блюдцами, у которых выросли крылья, и они вот-вот готовы улететь. Джордж съел три эклера, Фанни — два. У чая оказался довольно странный вкус…

— Омар побывал в чайнике! — стараясь перекричать оркестр, громко пошутил Джордж.

…Но все равно чай был вкусным, к тому же, когда отодвинули поднос и Джордж закурил, Фанни уже могла оглядеться, потому что к этому времени почти совсем освоилась в кафе. Самое большое впечатление на нее произвел оркестрик, прятавшийся в тени дерева; он состоял из толстого гитариста, будто только что сошедшего с рекламной картинки, темноволосого флейтиста, так высоко поднимавшего брови, словно он сам удивлялся извлекаемым им звукам. Только скрипача не было видно.

Они перестали играть так же неожиданно, как и начали. И тут Фанни обратила внимание на высокого старика с седыми волосами, стоявшего рядом с оркестром. Как это она не заметила его раньше? Его позеленевший в швах костюм с высоким засаленным воротником и неприлично поношенные ботинки на пуговицах? Еще один метрдотель? Не похоже. И все-таки он стоит и смотрит куда-то поверх столиков, словно он думает о чем-то своем, одинаково отрешенный и от оркестрантов и от посетителей. Кто он?

Фанни была не в силах оторвать от него взгляд, но вот он тронул пальцем воротник, негромко кашлянул и обернулся к оркестру. Вновь полилась музыка, бурная, беззаботная, страстная, она метнулась в открытое небо и вернулась к одинокой фигуре старика. Стиснув руки и ни на кого не глядя, он запел.

— Бог ты мой! — воскликнул Джордж.

Изумление коснулось всех, даже детей, которые, оторвавшись от мороженого, застыли с поднятыми ложками… Тоненький, слабый голосок, как воспоминание о прежнем, наверное, красивом голосе, пел по-испански в абсолютной тишине. Он дрожал, но тянулся вверх, касался высоких нот и падал вниз; это было неизбежно, и он молил о пощаде. Оркестр заиграл другую мелодию, и старик поклонился публике, сознавая, что он отвержен, что это был провал.

За несколько секунд до конца песни один из малышей громко рассмеялся, все улыбались, все… кроме Фанни и Джорджа.

Фанни будто очнулась и поняла, что жизнь может быть и такой. Наверное, он не один. Их много, и они страдают. Она поглядела на великое море, словно в любовном порыве набегавшее на берег, на небо, ярко освещенное заходящим солнцем. Откуда у них с Джорджем право на счастье? Разве это не жестоко? Значит, в жизни есть, существует нечто такое, отчего все возможно. Что же? Она повернулась к Джорджу.

Однако Джордж думал совсем о другом. Бедняга, забавный у него голос, но именно из-за него Джорджа охватило потрясающее чувство, что они с Фанни всего лишь у самого порога своей жизни! Он тоже не отрывал взгляда от блестящей волнующейся поверхности моря, даже немного приоткрыл рот, будто захотел выпить его все. Море! Прекрасное море! Только рядом с ним мужчина может по-настоящему ощутить себя мужчиной. И Фанни, его Фанни, она тоже смотрит на море, и дыхание у нее самое нежное в мире.

— Фанни! — шепнул Джордж.

В те секунды, что она поворачивалась к нему, Джордж увидел ласковый удивленный взгляд и почувствовал, что сейчас он возьмет перепрыгнет через стол и унесет ее отсюда…

— Фанни, — быстро проговорил он, — давай уйдем, а? Поедем в отель? Пожалуйста. Фанни, милая. Прямо сейчас. — Вновь заиграл оркестр. Джордж едва сдержал себя. — Пошли, пока он опять не завелся.

Мгновением позже их уже не было на веранде.

Комментарии

Чашка чаю

Перевод Э. Липецкой

Розмэри Фелл не была красива. Нет, красивой вы бы ее не назвали. Хорошенькая? Видите ли, если разбирать по косточкам… Но ведь это страшно жестоко — разбирать человека по косточкам! Она была молода, блестяща, необычайно современна, безупречно одета, потрясающе осведомлена обо всех новейших книгах, и на ее вечерах собиралось восхитительно разнородное общество: с одной стороны — люди действительно влиятельные, с другой — всякая богема, странные существа, ее «находки». Иные из них были просто кошмарны, а некоторые — вполне пристойны и забавны.

Два года назад Розмэри вышла замуж. У нее был прелестный сынишка, которого звали… догадайтесь, как? Питер? Нет, Майкл.

Муж прямо-таки обожал Розмэри. Они были богаты, по-настоящему богаты, а не просто состоятельны — какое отвратительное, вульгарное, пропахшее нафталином слово! Если Розмэри нужно было что-нибудь купить, она отправлялась в Париж так же запросто, как мы с вами идем на Бонд-стрит. Если ей хотелось цветов, ее автомобиль подъезжал к лучшему цветочному магазину на Риджент-стрит. Стоя в магазине и оглядывая его своими до странности блестящими глазами, Розмэри говорила:

— Я хочу эти, эти и вот эти. Четыре букета вот этих. И этот кувшин роз. Да, все розы из кувшина. Нет, сирени не надо. Терпеть ее не могу. Она такая растрепанная!

Продавец кланялся и убирал сирень в какой-нибудь темный угол, словно сирень и вправду была постыдно растрепана.

— Дайте мне эти толстенькие тюльпанчики. Красные и белые.

И она шла к автомобилю, сопровождаемая худенькой рассыльной, которая сгибалась от тяжести огромной охапки цветов, завернутой в белую бумагу и похожей на младенца в длинном платьице.

Однажды, зимним днем, Розмэри зашла в маленькую антикварную лавку на Керзон-стрит. Она любила эту лавочку. Во-первых, там почти никогда не было покупателей. А кроме того, хозяин был до смешного внимателен к Розмэри. Стоило ей войти, как он расплывался в улыбке, умильно складывал руки и бессвязно выражал свой восторг. Льстил, разумеется. И все же что-то в этом было такое…

— Видите ли, сударыня, — говорил он тихо и почтительно, — я люблю эти вещи. Я предпочитаю вовсе их не продать, чем продать людям, не способным их оценить, лишенным этого тонкого, редкостного чутья… — И, немного задыхаясь, он разворачивал квадратный кусочек синего бархата, придерживая его на стекле прилавка бледными кончиками пальцев.

Сегодня он припас для нее ларчик. Он хранил его специально для Розмэри и даже никому не показывал. Прелестный эмалевый ларчик, покрытый таким тонким и ровным слоем глазури, что казалось, он облит кремом. На крышке было изображено дерево в цвету, под ним стоял крошечный юноша, которого обнимала еще более крошечная девушка. На ветке висела ее шляпка величиной с лепесток герани. Шляпку украшала зеленая лента. Над их головами, словно ангел-хранитель, плыло розовое облако. Розмари сняла длинные перчатки. Она всегда снимала перчатки, когда ей хотелось получше рассмотреть такие вещицы. Да, ларчик ей нравится. Он ей ужасно нравится, — такая прелесть! Она обязательно должна его купить. И, вертя во все стороны кремовый ларчик, открывая и закрывая его, она невольно думала о том, как хороши ее руки на фоне синего бархата. Должно быть, у антиквара, в самом темном тайнике его сознания, тоже дерзко возникла эта мысль. Он взял карандаш, перегнулся через прилавок, и его бледные, бескровные пальцы робко потянулись к розовым, сверкающим пальчикам.

— Осмелюсь обратить ваше внимание, сударыня, на эти цветы, вот здесь, на корсаже маленькой леди, — негромко сказал он.

— Очаровательно! — Розмэри залюбовалась цветами. — А сколько этот ларчик стоит? — Сперва владелец лавки как будто не расслышал вопроса. Потом тихо-тихо ответил:

— Двадцать восемь гиней.

— Двадцать восемь гиней. — Розмэри помолчала. Она положила ларчик, снова натянула перчатки. Двадцать восемь гиней. Даже для тех, кто очень богат… Лицо ее ничего не выражало. Она пристально смотрела на пузатый чайник, похожий на пузатую курицу, усевшуюся над головой антиквара. Когда она заговорила, голос ее звучал мечтательно:

— Пожалуйста, оставьте его для меня. Я…

Но антиквар уже отвесил глубокий поклон, словно хранить для нее ларчик было пределом человеческих желаний. Конечно, он готов хранить его хоть вечность!

Дверь, сухо щелкнув, закрылась за Розмэри. Остановившись на ступеньке, она стала вглядываться в зимнюю полутьму. Шел дождь, и чудилось, что вместе с каплями влаги на улицу опускаются сумерки, кружась над мостовой, как хлопья пепла. У воздуха был холодный, горьковатый привкус. Только что зажженные фонари казались печальными, как и огни в доме напротив: они горели тускло, точно о чем-то сожалея… А люди шныряли взад и вперед, укрывшись под уродливыми зонтиками. У Розмэри странно защемило сердце. Она прижала муфту к груди. Ей было жаль, что она не унесла с собою ларчик, — его тоже можно было бы прижать к себе. Автомобиль, конечно, ждет ее. Розмэри нужно было только подойти к краю тротуара. Но она почему-то медлила. В жизни бывают такие минуты — страшные минуты, когда человек внезапно вылезает из своей скорлупы и видит мир, — и это ужасно. Нельзя поддаваться таким минутам. Надо скорее ехать домой и выпить чаю покрепче. Но не успела Розмэри подумать о чае, как молоденькая девушка, тонкая, смуглая, призрачная — откуда же она возникла? — остановилась у самого ее локтя и шепотом, похожим не то на вздох, не то на всхлипыванье, сказала:

— Сударыня, можно попросить вас об одной вещи?

— Попросить? — Розмэри обернулась. Она увидела маленькое оборванное создание с огромными глазами, совсем еще юное, не старше самой Розмэри: посиневшими руками девушка придерживала на шее воротник и так дрожала, словно только что вылезла из воды.

— Сударыня, — снова раздался запинающийся голос, — не подадите ли вы мне на чашку чаю?

— На чашку чаю? — Голос звучал просто, правдиво; он нисколько не был похож на голос попрошайки. — Значит, у вас совсем нет денег?

— Ни пенни, сударыня, — последовал ответ.

— Как странно! — Розмэри старалась разглядеть в сумерках девушку, не спускавшую с нее глаз. Не просто странно — поразительно! И вдруг Розмэри решила, что это — настоящее приключение. Встреча в сумерках — совсем как у Достоевского! А что если отвезти девушку к себе домой? Если сделать то, о чем столько пишут в романах, говорят со сцены, — что тогда случится? Ах, как интересно! И уже представляя себе, как она расскажет об этом изумленным друзьям: «Я просто привезла ее домой», — Розмэри сошла со ступеньки на тротуар и обратилась к фигуре, смутно маячившей возле нее:

— Поедемте ко мне, выпьем чаю у меня дома.

Девушка испуганно отшатнулась. Она даже перестала дрожать на минуту. Розмэри протянула руку и дотронулась до ее плеча.

— Я говорю серьезно, — сказала она, улыбаясь. И почувствовала, какая у нее добрая, обаятельная улыбка. — Почему вы не хотите? Прошу вас. Поедем в моей машине и напьемся у меня чаю.

— Вы… вы смеетесь надо мной, сударыня, — сказала девушка, и в ее голосе прозвучала боль.

— Да нет же! — воскликнула Розмэри. — Мне этого хочется. Вы доставите мне удовольствие. Поедем!

Прижав пальцы к губам, девушка, не отрываясь, смотрела на Розмэри.

— Вы… вы не отвезете меня в участок? — неуверенно спросила она.

— В участок? — Розмэри рассмеялась. — А зачем мне быть такой жестокой? Нет, мне просто хочется напоить вас горячим чаем и узнать… узнать все, что вы пожелаете мне рассказать.

Голодного человека уговорить нетрудно. Лакей открыл дверцу автомобиля, и через секунду они уже мчались сквозь мглу.

— Ну вот! — сказала Розмэри. С чувством огромного торжества она просунула руку в бархатный поручень. Она оглядывала маленькую пленницу, попавшую к ней в сети, и ей хотелось крикнуть: «Уж теперь-то тебе от меня не уйти!» Но намерения у нее, разумеется, были добрые. Самые что ни на есть добрые. Она сейчас докажет этой девушке, что в жизни чудеса возможны, что добрые волшебницы действительно существуют, что богатые люди не бессердечны и что все женщины сестры. Поддавшись порыву, она повернулась к девушке со словами:

— Не бойтесь. В конце концов, почему бы вам и не пойти ко мне? Мы обе женщины. А если моя жизнь сложилась удачнее, чем ваша, вы все-таки можете надеяться…

В этот момент машина остановилась — к счастью для Розмэри, не знавшей, как закончить начатую фразу. Зазвенел звонок, отворилась дверь, и, сделав очаровательный покровительственный, похожий на объятие жест, Розмэри ввела свою спутницу в холл. Она следила, какое впечатление произведут на девушку тепло, свет, уют, нежный аромат — все то, к чему сама она так привыкла, что принимала как должное. Какое это было волнующее ощущение! Розмэри напоминала богатую девочку, которой предстоит открыть в детской все шкафы, распаковать все коробки с подарками.

— Пойдемте наверх! — сказала Розмэри, сгорая от желания поскорей проявить свое великодушие. — Пойдемте в мою спальню. — К тому же ей хотелось избавить бедняжку от любопытных взглядов прислуги. Поднимаясь по лестнице, она даже решила, что не будет вызывать звонком Жанну и снимет пальто без ее помощи. Главное — быть естественной.

— Ну вот! — снова воскликнула Розмэри. когда они вошли в огромную великолепную спальню, где шторы были уже спущены, а в камине пылал огонь, бросая отблески на изумительную лакированную мебель, золотистые подушки, первоцветы и синие ковры.

Девушка остановилась на пороге. Казалось, она была потрясена. Впрочем, против этого Розмэри не возражала.

— Входите и садитесь сюда, в это уютное кресло. — Она придвинула к камину большое кресло. — Идите же, согрейтесь. Вы совсем продрогли.

— Я не смею, сударыня, — сказала девушка и попятилась.

— Ну, пожалуйста! — Розмэри подбежала к ней. — Не надо бояться, право же, не надо. Сядьте, а я сейчас скину пальто, и мы перейдем в другую комнату, и будем пить чай, и все будет очень мило. Чего вы боитесь! — Она ласково толкнула свою худенькую гостью в мягкие объятия кресла.

Но ответа не последовало. Девушка села так, как ее посадила Розмэри; руки у нее были опущены, рот слегка приоткрыт. Говоря по совести, вид у нее был глуповатый. Но Розмэри не желала этого замечать. Она наклонилась к ней со словами:

— Почему вы не снимите шляпу? Ваши чудесные волосы совсем мокрые. И ведь без шляпы гораздо удобнее.

Раздался невнятный шепот, что-то вроде: «Хорошо, сударыня!» — и измятая шляпка была снята.

— Позвольте, я помогу вам снять пальто, — сказала Розмэри.

Девушка встала. Одной рукой она держалась за кресло, предоставив Розмэри стаскивать пальто. Это было совсем непросто. Девушка пошатывалась, как ребенок, еще нетвердый на ногах, и Розмэри невольно подумала, что, если люди хотят, чтобы им помогали, они должны и сами проявлять активность, ну хоть самую маленькую, иначе все становится страшно сложным. И что ей теперь делать с пальто? Она положила его вместе с шляпой на пол. Она потянулась было к каминной полке, чтобы взять сигарету, как вдруг девушка быстро, но очень тихо и странно проговорила:

— Простите, сударыня, но я сейчас упаду в обморок. Если я не выпью чего-нибудь горячего, мне станет дурно.

— Боже милосердный, какая я глупая! — Розмэри бросилась к звонку. — Чаю. Поскорей чаю. И немедленно бренди.

Горничная ушла.

— Нет, я не хочу бренди! Я никогда не пью бренди! — почти крикнула девушка. — Сударыня, я хочу только чашку чаю! — И она расплакалась.

Это было и страшно и вместе с тем увлекательно. Розмэри опустилась на колени перед креслом.

— Не плачьте, бедняжка моя, — сказала она. — Не надо плакать. — И дала ей свой кружевной платочек. Все это действительно потрясло ее. Она обняла худенькие, птичьи плечи гостьи.

Девушка забыла, наконец, свой страх, забыла все на свете, кроме того, что они обе — женщины, и, всхлипывая, выговорила:

— Я больше не могу так! Я не вынесу! Я не вынесу! Я что-нибудь сделаю с собой. Я не вынесу этого!

— Успокойтесь. Я позабочусь о вас. Ну, не плачьте! Подумайте, как хорошо, что вы встретили меня! Пока мы будем пить чай, вы мне все расскажете. И я что-нибудь обязательно придумаю, обещаю вам. Перестаньте же плакать! Вы совсем ослабеете. Пожалуйста!

Девушка перестала плакать как раз вовремя: не успела Розмэри встать с колен, как горничная внесла поднос. Розмэри поставила маленький столик между собой и гостьей. Она подсовывала бедняжке все, что было на столе — все сандвичи, все бутерброды, — и непрерывно подливала ей горячий чай с молоком и сахаром. Говорят, что сахар очень питателен. Сама она ничего не ела, только курила, тактично глядя в сторону, чтобы не смущать гостью.

И, в самом деле, этот легкий ужин оказался поистине чудодейственным. Когда столик был отодвинут, на спинку глубокого кресла откинулось совсем преобразившееся существо — стройная хрупкая девушка с копной растрепанных волос, темно-красным ртом и блестящими глазами; в блаженной истоме она смотрела на пламя камина. Розмэри закурила новую сигарету. Теперь можно приступить.

— Когда вы в последний раз ели? — мягко спросила она.

Но в этот момент дверная ручка повернулась.

— Розмэри, можно? — это был Филипп.

— Конечно.

Он вошел.

— Ох, простите! — Он остановился и уставился на девушку.

— Ничего, ничего! — улыбнувшись, сказала Розмэри. — Это моя приятельница, мисс…

— Смит, сударыня — подсказала девушка. Странно: она не изменила томной позы, не испугалась.

— Смит, — повторила Розмэри. — Мы собираемся немного поболтать.

— Понятно, — сказал Филипп. — Вполне. — Его взгляд скользнул по шляпке и пальто, которые валялись на полу. Он подошел к камину и стал спиной к огню. — Отвратительная погода, — произнес он, с любопытством глядя на неподвижную фигурку девушки, на ее руки и туфли, а потом снова на Розмэри.

— Да, — с необыкновенным воодушевлением подхватила Розмэри. — Просто мерзкая.

Филипп улыбнулся своей обаятельной улыбкой.

— Собственно говоря, мне нужно, чтобы ты на минутку зашла в библиотеку. Это возможно? Мисс Смит простит нас?

Большие глаза посмотрели на него, но ответила Розмэри:

— Конечно, простит! — И они вместе вышли из комнаты.

— Розмэри, — сказал Филипп, когда никто не мог их услышать, — что все это значит? Кто она такая? Объясни.

Смеясь, Розмэри прислонилась к дверному косяку.

— Я подобрала ее на Керзон-стрит. Честное слово. Настоящая находка. Она попросила у меня денег на чашку чаю, и я привезла ее сюда.

— А что, собственно, ты собираешься с ней делать? — воскликнул Филипп.

— Быть к ней внимательной, — быстро ответила Розмэри. — Очень, очень внимательной. Помочь ей. Не знаю только, как. Она мне еще ничего не рассказала о себе. Но показать ей… проявить к ней… пусть она почувствует…

— Детка, ты просто сошла с ума. Это же совершенно немыслимо.

— Я так и знала, что ты это скажешь, — возразила Розмэри. — А почему немыслимо? Мне хочется. Разве этого недостаточно? И потом, о таких вещах все время пишут в книжках. Я решила…

— Но, — сказал Филипп и, помедлив, срезал кончик сигары, — она же потрясающе хорошенькая.

— Хорошенькая? — Розмари была так ошеломлена, что даже покраснела. — Ты находишь? Я… я как-то не думала об этом.

— Господи! — Филипп чиркнул спичкой. — Она совершенно прелестна. Ты подумай об этом, детка. Я был просто поражен, когда вошел в комнату. Во всяком случае… Мне кажется, ты делаешь страшную ошибку. Прости меня, дорогая, за то, что я так прямо говорю тебе об этом и все такое. Но если ты решишь пригласить мисс Смит к обеду, предупреди меня заранее, чтобы я успел как следует просмотреть «Журнал для модисток».

— Ты у меня глупый, — сказала Розмэри, выходя из библиотеки. Но в спальню она не вернулась. Она вошла в свой кабинет и села за письменный стол. Хорошенькая! Совершенно прелестная! Поражен! Ее сердце билось в груди, как тяжелый колокол. Хорошенькая! Прелестная! Розмэри придвинула к себе чековую книжку. Нет, чек тут, конечно, не годится. Она открыла ящик, вынула пять бумажек, по фунту стерлингов каждая, посмотрела на них, две сунула назад в ящик, три сжала в руке и отправилась в спальню.

Когда Розмэри через полчаса заглянула в библиотеку, Филипп все еще сидел там.

— Я только хотела сказать тебе, что мисс Смит не будет сегодня обедать с нами. — Розмэри опять прислонилась к дверному косяку и смотрела на мужа своими необычайно блестящими глазами.

Филипп отложил газету.

— Почему? Уже приглашена в другое место?

Розмэри подошла и села к нему на колени.

— Она ни за что не хотела остаться, поэтому я просто дала бедняжке денег. Не могла же я удержать ее насильно, — тихо сказала она.

Розмэри успела уже причесаться, чуть- чуть подвести глаза и надеть жемчуг. Она провела ладонями по щекам Филиппа.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она, и ее нежный глуховатый голос взволновал его.

— Ужасно нравишься, — ответил он, крепче прижимая ее к себе. — Поцелуй меня.

Последовало молчание.

Потом Розмэри мечтательно сказала:

— Я видела сегодня восхитительный ларчик. Он стоит двадцать восемь гиней. Можно, я куплю его?

Филипп стал покачивать ее на коленях.

— Можно, маленькая мотовка.

Но ей хотелось спросить его не об этом.

— Филипп, — прошептала она, прижимая голову мужа к своей груди, — а я хорошенькая?

Комментарии

Муха

Перевод Л. Володарской

— А вы здесь уютно устроились, — пропыхтел старый мистер Вудифилд, утопая в зеленом кожаном кресле, которое стояло возле рабочего стола шефа здешней конторы и его друга, и выглядывая из него, подобно младенцу из коляски. Разговор был закончен, настало время уходить, но как раз этого ему не хотелось. С тех пор, как он вышел в отставку, с того… удара жена и девочки выпускают его из дому только по вторникам. В эти дни его одевают, чистят и разрешают на весь день ехать в Сити, хотя ни жена, ни девочки не представляют, что он там делает. Верно, думают, что он надоедает старым друзьям… Пусть так. Свои последние удовольствия мы любим так же нежно, как дерево — последние осенние листочки. Вот почему старый Вудифилд курил сигару и чуть не с жадностью вглядывался в старого приятеля, который крутился в своем служебном кресле, толстый, цветущий, несмотря на пять лет разницы не в его пользу, но все еще полный жизни, все еще не выпускающий руля из рук. Смотреть на него и то приятно.

— Честное слово, у вас стало очень уютно, — проговорил старик и грустно и восхищенно одновременно.

— Да, уютно, — согласился шеф и щелкнул ножом для разрезания бумаг по «Файнэншл тайме». Вне всяких сомнений, он гордился своим кабинетом, и ему нравились похвалы, особенно если они исходили от старого Вудифилда. Глубокое, ни с чем не сравнимое удовлетворение ощущал он, сидя посередине комнаты напротив дряхлого старика в кашне.

— Я только недавно окончательно привел его в порядок, — привычно пояснил он, как делал это уже… сколько же?., много недель. — Ковер совсем новый — Он показал на ярко-красный ковер с большими белыми кругами. — Мебель тоже новая. — И он кивнул на массивный книжный шкаф и стол, ножки которого напоминали витую патоку. — Электрическое отопление! — При этих словах он почти торжественно помахал в сторону пяти прозрачных, отливающих жемчужным блеском колбасок в опрокинутой медной кастрюле, от которых шло нежное сияние.

Однако он не показал старому Вудифилду фотографию серьезного юноши в военной форме на фоне искусственных деревьев и искусственных туч, которая стояла у него на столе, правда, в ней не было ничего нового для Вудифилда, впервые увидевшего ее шесть лет назад.

— Мне что-то нужно было вам рассказать, — с потемневшими от напряжения глазами растерянно произнес старик. — А что, не помню. Утром помнил, когда собирался к вам сюда. — У него задрожали руки и лицо пошло красными пятнами.

«Бедняга, его песенка спета», — подумал шеф, и в нем шевельнулось доброе чувство к старику. Он подмигнул ему и игриво проговорил:

— А знаете, тут у меня есть капелька кое-чего. Вам необходимо взбодриться перед уходом. Прекрасная штука. Не повредит даже ребенку. — Специальным ключиком, прикрепленным к цепочке от часов, он отпер дверцу шкафа и достал толстую темную бутылку. — Вот наше лекарство, — сказал он. — Меня уверяли, что эта бутылка из самого Виндзорского дворца.

Старый Вудифилд так и застыл с открытым ртом. Наверное, он бы меньше удивился, появись из шкафа кролик.

— Неужели виски? — еле слышно пропыхтел он.

Шеф так и этак вертел бутылку, с гордостью демонстрируя этикетку. Виски.

— Представляете, — благодарно сказал Вудифилд, выглядывая из кресла, — дома мне не разрешили бы даже попробовать. — Казалось, еще секунда — и он расплачется.

— Ну-ну, в этом-то мы понимаем больше, чем женщины, — бодрым голосом произнес шеф, после чего взял бокалы, стоявшие возле графина с водой, и налил в них добрые порции виски. — Пейте. Хуже не будет, только не портите его водой. Когда попадается такое виски, вода уже святотатство. Ну же! — Одним глотком он осушил свой стакан, торопливо вытер усы и уставился на старого Вудифилда, который, похоже, не очень спешил.

Наконец он тоже выпил и, помолчав немного, промолвил:

— Чудесно!

Виски, поначалу согрев его старое тело, проникло в застывший мозг — и он вспомнил.

— Вспомнил, — Вудифилд даже вылез из кресла. — Вам это будет интересно. Мои девочки на прошлой неделе ездили в Бельгию на могилу нашего бедного Реджи, и они были на могиле вашего мальчика. Кажется, они лежат там совсем близко.

Старый Вудифилд замолчал, но шеф не издал ни звука. Ничего не изменилось в его лице, лишь подрагивавшие веки выдавали его чувства.

— Девочкам там понравилось, везде чистота и порядок, — вновь запыхтел старик. — Образцовый порядок. Как дома, даже лучше. Вы не были там?

— Нет! Нет! — Он не хотел обсуждать причины своего поведения.

— Целые мили одних могил, — с дрожью в голосе продолжал Вудифилд. — И цветы, как в саду. Много цветов. А между могилами широкие аккуратные дорожки, — По тому, как он это сказал, стало ясно, что самое большое впечатление произвели на него именно дорожки.

Старик, несмотря на наступившую паузу, уже не казался таким безжизненным.

— Вы не представляете, — пропыхтел он, — сколько отель потребовал у девочек за баночку джема. Десять франков! Это же просто грабеж! К тому же Гертруда говорит, что баночка была совсем маленькой, на полкроны, не больше, да и взяли они всего ложечку, а им десять франков. Зато Гертруда что сделала, как вы думаете? Взяла и забрала всю банку. Правильно. Пусть не играют на наших чувствах. Думают, раз мы приехали, значит, у нас денег куры не клюют. Так-то вот! — С этими словами старик двинулся к двери.

— Совершенно верно, совершенно верно! — восклицал, провожая гостя, шеф, хотя он не слышал ни одного слова. Он поднялся из-за стола, обогнул его. А так как Вудифилд еле волочил ноги, то шеф легко догнал его, проводил до двери кабинета, потом до выхода из конторы. Наконец, Вудифилд ушел.

Шеф, не двигаясь с места, долго глядел в пустоту, не замечая седовласого курьера, который наблюдал за ним, то выглядывая из своей конуры, то прячась в нее обратно, и был похож на терпеливо ожидавшую прогулки собаку.

— Полчаса никого не принимать, — сказал шеф. — Поняли? Никого.

— Слушаю, сэр.

За закрытой дверью тяжелые шаги пересекли красный ковер, затем толстое тело заполнило собой мягкое кресло — шеф, ссутулившись над столом, приготовился плакать…

Страшно даже представить, какой удар нанес ему Вудифилд, заговорив о могиле мальчика. Словно земля разверзлась, и он увидал, как тот лежит, а сверху на него смотрят дочери Вудифилда. Странно. Больше шести лет прошло, а шеф все еще представлял мальчика таким, как в тот день, когда он навсегда уснул в своей могиле.

— Мой сын! — простонал шеф.

А слезы все не шли к нему. В первые месяцы и даже годы после смерти мальчика стоило ему только произнести эти слова, как его охватывала тоска, от которой освобождали лишь самые ужасные рыдания. Тогда он уверял всех и каждого, что время ничего не может изменить. Другие, вероятно, оправляются от своего горя, забывают о потере, но только не он. Нет, это невозможно. Его малыш, его единственный сын. С того самого дня, как он родился, шеф работал, не зная усталости, он расширял, укреплял свое дело— и все ради него, единственно ради него, иначе какой в этом был смысл? Даже его жизнь не имела смысла без сына. Разве стал бы он так рабски трудиться, отказывать себе во всем, упорно двигаясь к намеченной цели? Он жил одной мечтой, никогда не оставлявшей его, что сын займет его место и продолжит его дело.

И он почти достиг своей мечты. Целый год до войны мальчик тщательно изучал все дела. Каждое утро они вместе выходили из дома и вместе возвращались одним поездом. Все его поздравляли! Еще бы! Его сын работал, как никто. К тому же его все любили и все хвалили, даже старый Мэси. Он был такой чистый, совсем неиспорченный мальчик. Добрый по своей природе. Каждому он умудрялся сказать что-нибудь хорошее. И взгляд у него был еще мальчишеский, и привычка то и дело повторять: «Вот здорово!»

Теперь его нет и не будет никогда, как будто не было… С того самого дня, когда ему принесли телеграмму. Он еще подумал, что потолок обрушился ему на голову. «С прискорбием сообщаем…» Из конторы он ушел конченым человеком.

Шесть лет, целых шесть лет… Время летит быстро. А кажется, это было только вчера. Шеф, удивленный, поднял голову. Что-то не то. Он не чувствовал того, что хотел чувствовать, и решил поглядеть на фотографию сына, которую не очень любил за неестественное выражение лица и холодный, суровый взгляд. Он никогда так не смотрел.

Тут шеф заметил в чернильнице муху, которая делала безуспешные попытки выбраться. «На помощь! На помощь!» — кричали ее лапки. Но стенки чернильницы был мокрые и скользкие, муха падала с них и вновь начинала карабкаться вверх. Шеф взял ручку, подцепил ею муху и стряхнул на промокашку. Секунду она лежала неподвижно в центре расползавшегося черного пятна. Потом шевельнула передними лапками, изо всех силенок напрягла маленькое вымокшее тельце и перевернулась, после чего немедленно принялась чистить крылышки. Она водила лапкой по крылышку, как оселком по косе: вверх-вниз, вверх-вниз. Немного отдохнув, муха, словно став на цыпочки, попыталась расправить сначала одно крыло, потом другое. Ей это удалось; тогда она уселась на промокашке, как крошечная кошечка, и принялась умываться. Легко и радостно терла она передние лапки. Опасность миновала, и она готова жить дальше.

Однако шефу пришла в голову идея. Он набрал на ручку чернил и, упершись толстым запястьем в промокашку, едва муха решила взлететь, стряхнул на нее тяжелую каплю. Что она сделает теперь? В самом деле, что? Бедняжка была явно ошеломлена и не смела шевельнуться из боязни того, что ждало ее впереди. Немного погодя она все-таки дотащилась до сухого местечка. Опять дернулись передние лапки, напряглось тельце, и все повторилось сначала, только гораздо медленнее.

«Отважный чертенок,» — подумал шеф, искренне восхищаясь мушиным мужеством. Так и надо. Правильно. Нельзя поддаваться смерти, это вопрос… Однако в это мгновение муха закончила свой тяжкий труд, и шеф едва успел стряхнуть на чистенькое тельце еще одну черную каплю. Теперь что? Прошли долгие, мучительные секунды, прежде чем муха, лежавшая совершенно неподвижно, вновь зашевелила передними лапками. Шеф вздохнул с облегчением.

— Ну и плутовка, — склонившись над ней, сказал он с нежностью. У него даже появилась блестящая мысль подуть на муху, чтобы облегчить ей работу, но все равно на сей раз она еле-еле двигалась. Погружая перо в чернильницу, шеф был уверен, что эта капля станет последней.

Он оказался прав. Капля упала на совершенно мокрую бумагу. Что же до мухи, то она больше не сделала ни одного движения, лежала, крепко прижав к тельцу все четыре лапки.

— Ну же, — попытался было подбодрить ее шеф. — Ну, будь умницей! — Он тронул тельце пером. Напрасно. Все кончено. Муха умерла.

Шеф поднял неподвижное тельце на кончике ножа для бумаг и стряхнул его в корзину. Ему стало страшно. Ведь он был виноват. Глядя прямо перед собой, он нажал на кнопку и вызвал к себе Мэси.

— Принесите чистой промокательной бумаги, — сурово произнес он. — Запомните, она всегда должна быть на столе.

Старый пес Мэси потащился к выходу, а шеф напряг память, пытаясь вспомнить, что было до того, как появилась муха. Что?.. О чем он думал?.. Чтобы чем-то занять себя, он вытащил носовой платок и засунул его за воротник рубашки. Нет, он решительно не может вспомнить.

Комментарии

Издания Кэтрин Мэнсфилд на русском языке

Книги

Дочери покойного полковника и другие рассказы / Пер. с англ. П. Охрименко. М.; Пг.: Гос. изд-во, 1923.

Психология и другие рассказы / Пер. с англ. П. Охрименко. М.; Пг.: Гос. изд-во. 1923.

Брак. Рассказы / Пер. с англ. П. Охрименко. М., Л.: Гос. изд-во, 1926.

Рассказы. М.: Гослитиздат, 1958.

Отдельные рассказы

Картины. Пер. с англ. П. Охрименко // Моек, понедельник, 1922, № 15. С. 1–2.

Жизнь Ма Паркер / Пер. с англ. П. Охрименко // Новости, 1922, № 3. С. 2.

Брак по моде / Пер. с англ. П. Охрименко // Современный запад, 1924. Кн. I /5/. С. 93—101.

В поисках счастия / Пер. с фр. Е. Шлосберг // Огонек, 1936, № 4. С. 15.

Чашка чаю / Пер. с англ. Н. Снесаревой // Огонек, 1941, № 16. С. 7–8.

Любовь. Пер. с англ, анонимный // Молодежь мира, 1956, № 2. С. 19–24.

Шестипенсовик / Пер. с англ. П. Охрименко // Юность, 1957, № 7. С. 68–70.

Что стоит один рассказ Чехова // Известия. 1960.I.24.

Актриса / Пер. с англ. П. Охрименко; Чашка чаю / Пер. с англ. Э. Линецкой // Английская новелла. Л.: Лениздат, 1961. С. 295–313.

Жизнь матушки Паркер; Кукольный дом. Пер. с англ. П. Охрименко; Путешествие. Пер. с англ. Н. Ветошкиной; Шестипенсовик. Пер. с англ. П. Охрименко // Новозеландские рассказы. М.: Гослитиздат, 1963. С. 35–65.

Стихотворения

Весенний ветер в Лондоне. Голоса в воздухе. Прячущие крылья. К Л.Х.Б: 1894–1915.

Станиславу Выспянскому. Человек с деревянной ногой / Пер. с англ. Н. Мальцевой // Поэзия Новой Зеландии. М.: Худож. лит., 1978. С. 99—107.

О художнике

Сковородников Юрий Михайлович родился в 1951 г. Закончил Московский полиграфический институт в 1980 г. Учился у А. В. Васнецова, Д. С. Бисти, А. А. Дорогова.

Сковородников Ю. М. иллюстрировал и оформил следующие книги в издательстве «Радуга»; повесть А. П. Чехова «Три года» (1984), «Оптимистическая трагедия» Вс. Вишневского (1985), «Повести и рассказы» У. Теккерея (1985), «Избранное» Томаса Мура (1986), «Избранная лирика» Байрона (1987).

В издательстве «Книга» вышли оформленные художником книги: «Записки викторианского джентельмена» М. Форстер (1985), «Книги нашего детства» М. Петровского (1986), факсимильные издания «Рассказы о животных» (Л. Н. Толстой, В. А. Фаворский) и альманах «Русская старина», миниатюрный сборник К. Н. Батюшкова «Опыты в стихах».

Техника: тушь, перо, цветной карандаш.

Примечания

1

Днепров В. Искусство Марселя Пруста II Иностранная лит., 1973, MiЬ 3. С. 197.

2

Мысль о цитировании Фаулзом образа Мышки подсказана автору Е. Гениевой.

3

«Анна Ломбард» — бульварный роман английской писательницы Виктории Кросс.

4

Эрлскорт — аристократический район Лондона.

5

Только для дам (фр.)

6

Очень хорошо! (фр.). Для эмоционально верной передачи оригинала надо писать: Оч-чень хорошо!

7

Займите места! (фр.)

8

Раз, два, три (фр.)

9

Да, немного, как по-французски (нем.)

10

Да, это трагедия-! (нем.)

11

Нет, спасибо (нем.)

12

Сколько? (нем.)

13

Большое спасибо (нем.)

14

Вы очень любезны! (нем.)

15

Не правда ли? (нем.)

16

Господин правительственный советник (нем.)

17

Ну, уж конечно (нем.)

18

Идите (нем.)

19

Идите же (нем.)

20

Высокообразованная дама (нем.)

21

Ну и ну! (нем.)

22

Нильской воды (фр.)

23

Жест (фр.)

24

Перейдем к другому (фр.)

25

Хороший мальчик (фр.)

26

Вечерние приемы (фр.)

27

Писатель Дж. Р. Киплинг (1865–1936), лауреат Нобелевской премии (1907)

28

Дружище (фр.)

29

Здесь диалог построен на игре слов: whiskers (бакенбарды) и whisky (виски), почти одинаково произносимых.

30

Приличные (фр.)

31

В конце концов (фр.)

32

Имеются в виду персонажи оперы Дж. Пуччини (1858–1924) «Чио-Чио-сан» (1903).

Cher — дорогой, милый (фр.)

33

Наш Париж (фр.)

34

Слуга (фр.).

35

Правила хорошего тона (фр.)

36

Субтропическое растение.

37

Город, где родился Шекспир.

38

Хорошо (фр.)

39

Поехали (фр.)

Комментарии

Katherine Mansfield

Кэтрин Мэнсфилд родилась 14 окт. 1888 г. в Новой Зеландии, умерла 9 янв. 1923 г. на юге Франции. На надгробии по желанию писательницы были начертаны слова Уильяма Шекспира:

But I tell you, my loved fool, out of this kettle, danger, we pluck this flower, safety.

А я вам говорю, господин глупец, в зарослях крапивы опасностей мы сорвем цветок— безопасность.

Генрих IV, часть I, акт 2, сцена 3 Пер. Е. Бируковой

Девяносто три законченных рассказа оставила читателям Кэтрин Мэнсфилд, из которых едва ли не большая часть была опубликована посмертно.

В настоящий сборник включены рассказы, представляющие наследие Мэнсфилд, начиная с ее самых первых рассказов и заканчивая самыми последними, написанными уже умирающей писательницей. Из них шесть так называемые «новозеландские», т. е. их содержание связано или с новозеландским периодом жизни самой Кэтрин Мэнсфилд, или размышлениями о жизни ее семьи. К ним относятся: «Новые платья» (1910), «Прелюдия» (1915–1917), «Пикник» (1921), «Первый бал» (1921), «Кукольный домик» (1921), «Муха» (1922).

Усталость Розабел

The Tiredness Of Rosabel, 1908

Этот рассказ считается первым зрелым произведением К. Мэнсфилд, написанным ею в короткий период пребывания в Веллингтоне после окончания учебы в Лондоне. Некоторые рассказы так называемого «веллингтонского» периода (1907–1908) были опубликованы в журнале «Native Companion», однако рассказ «Усталость Розабел» был напечатан посмертно в сб.: Mansfield К. Something Childish and Other Stories. L., 1926.

Новые платья

New Dresses, 1910

В 1909 г. Мэнсфилд вернулась в Лондон. Рассказ «Новые платья» был впервые опубликован в сб. Something Childish and Other Stories, в который, за исключением рассказа «Усталость Розабел», написанного раньше, вошли произведения Мэнсфилд 1910–1920 гг., не включенные в сб.: In a German Pension. L., 1911; Bliss and Stories. L., 1920.

Юная гувернантка

The Little Governess, 1915

Рассказ написан в начале 1915 г. и впервые опубликован под псевдонимом «Матильда Берри» в журнале «Signature» (1915, окт., ноябрь), основанном мужем Мэнсфилд Дж. М. Мерри (1889–1957) и Д. Г. Лоуренсом (1885–1930), одним из самых значительных прозаиков Англии первой половины XX в. Для Мэнсфилд это было тяжелое время, потому что за малым исключением она в течение четырех-пяти лет совсем не печаталась.

Рассказ «Юная гувернантка» был включен в сб.: Bliss and Other Stories.

Прелюдия

Prelude, 1915–1917

Рассказ «Прелюдия» переделан из более раннего и длинного рассказа «Алоэ», написанного в Париже в 1915 г. и напечатанного в 1930 г. Рассказ «Прелюдия» впервые вышел в виде отдельного буклета в 1918 г. с помощью Вирджинии Вулф (1882–1941), известной писательницы, члена «Блумсберийской группы» (основана в Лондоне в 1906 г.), к которой принадлежала и Кэтрин Мэнсфилд. Рассказ «Прелюдия» включен в сб.: Bliss and Other Stories.

Несмотря на то, что рассказ имеет явный символический подтекст, реально его действие происходит в пригороде Веллингтона, в наше время ставшем частью города, а в 1893 г. бывшем деревней.

Майны — птицы, распространенные в Южном полушарии, отряда скворцовых.

Тюи — птицы отряда воробьиных.

Барракуда — съедобная морская рыба.

Je Ne Parle Pas Français

Я не говорю по-французски, 1918

В 1917 г. заболевшая Кэтрин Мэнсфилд покидает Лондон. И именно тогда, когда болезнь принимает опасный оборот, Мэнсфилд пишет один из своих самых сложных и замечательных рассказов (30 ян. — 10 февр.), свой «крик против продажности и развращенности», свою «бесплодную пустыню», ибо этот рассказ довольно часто сравнивают с поэмой Т. С. Элиота «Пустыня» (Waste Land).

В письме к мужу Мэнсфилд называет этот рассказ своей «данью Любви».

Перевод, включенный в данное издание, выполнен по тексту, принятому во всех изданиях, за исключением последнего, дополненного на основании черновых записей Кэтрин Мэнсфилд: The Stories / Ed. by A. Aplers. Auckland, 1984.

Впервые рассказ был напечатан отдельным изданием в 1920 г. и в том же году был включен в сб.: Bliss and Other Stories.

Мышка — для Кэтрин Мэнсфилд, по-видимому, эта девушка воплощает в себе идеал чистой любви и, возможно, музу поэзии. В 1970-х гг. на этот образ как бы эхом откликнулся один из самых значительных английских писателей нашего времени Джон Фаулз, создавший образ Дианы, художницы, которую главный герой романа попеременно называет то Мышью, то Музой. Скорее всего, известный своими мистификациями Фаулз сознательно отталкивался в своем произведении от образа К. Мэнсфилд.

Fowles J. The Ebohy Tower. Перевод этого романа под названием «Башня из черного дерева» был опубликован в журнале «Иностранная литература» (1979, № 3).

Пикник

The Garden Party, 1921

Кэтрин Мэнсфилд написала этот рассказ всего за пять дней в окт. 1921 г. Впервые он был опубликован в октябре того же года в «Weekly Westminster Gazette» и в феврале 1922 г. в сб.: The Garden Party and Other Stories. L., 1922.

В основе рассказа реальное событие 1907 г., однако прототип героини — не писательница, а ее сестра Вера.

Считается, что отголосок этого рассказа лежит в замысле известного романа «Миссис Дэллоуэй» (Missis Dalloway, 1925) Вирджинии Вульф.

Пассифлора — тропическое растение.

Жизнь матушки Паркер

Life Of Ма Parker, 1921

Впервые рассказ был опубликован в «Nation and Athenaeum» 26 февр. 1921 г., потом включен в сб.: The Garden Party and Other Stories.

Критики часто сравнивают этот рассказ с рассказом А. П. Чехова «Тоска».

У матушки Паркер был реальный прототип — лондонская прислуга миссис Бейтс, с которой Мэнсфилд была хорошо знакома.

Первый бал

Her First Ball, 1921

Рассказ написан в июле 1921 г. Опубликован сначала в «Sphere» (28 ноября 1921 г.), потом в сборнике: The Garden Party and Other Stories.

Закончив рассказ 25 июля, Кэтрин Мэнсфилд в тот же день записывает в дневнике: «Все это! Все, написанное мной, — вся я — это на самом краю моря. Похоже на игру. Я хочу вложить в это всю мою силу, но почему-то не могу».

Балы, подобные описанному Мэнсфилд, давались в 1907 году в Веллингтоне, когда автору, как и ее героине, было восемнадцать лет. Вероятно, что из этого рассказа в дальнейшем «вырос» другой — «На взморье» (At the Bay).

Кукольный домик

The Doll’s House, 1921

Четыре следующих рассказа, включая «Кукольный домик», вошли в сб., изданный после смерти Кэтрин Мэнсфилд, — The Dove’s Nest and Other Stories. L., 1923.

Он составлен из рассказов 1921–1922 гг., не вошедших в сб.: The Garden Party and Other Stories.

Медовый месяц

Honeymoon, 1921

Последний из вошедших в данную книгу рассказов, относящийся к 1921 г.

Чашка чаю

A Cup Of Tea, 1922

Рассказ написан, согласно дневнику, за четыре-пять часов 11 янв. 1922 г. Впервые напечатан в журнале «Story-Teller» (1922, май).

Муха

Рассказ написан в Париже в февр. 1922 г., в том же здании (Victoria Palace Hotel), в котором Кэтрин Мэнсфилд жила в 1918 г., когда немцы обстреливали город.

Несомненно, что рассказ, который западные критики называют шедевром Мэнсфилд, имеет несколько планов. Один — антивоенный, основанный на личном горе Кэтрин Мэнсфилд, потерявшей во время первой мировой войны горячо любимого брата. Другой — протест против бессмысленности человеческого существования. И в этом критики находят близость этого рассказа с рассказом А. П. Чехова «Мелюзга».

Действие происходит в Лондоне.

Content

Кэтрин Мэнсфилд
Рассказы

Кэтрин Мэнсфилд и ее рассказы

Усталость Розабел Перевод Н. Рахмановой

Новые платья Перевод Л. Володарской

Юная гувернантка Перевод Л. Володарской

Прелюдия Перевод М. Шерешевской

Je ne parle pas Français =Я не говорю по-французски (фр.) Перевод Л. Володарской

Пикник Перевод П. Охрименко

Жизнь матушки Паркер Перевод П. Охрименко

Первый бал Перевод Л. Володарской

Кукольный домик Перевод П. Охрименко

Медовый месяц Перевод Л. Володарской

Чашка чаю Перевод Э. Липецкой

Муха Перевод Л. Володарской

Издания Кэтрин Мэнсфилд на русском языке

О художнике

Примечания

Комментарии