Рут Ренделл

ОЗЕРО ТЬМЫ

Нерон промышляет рыбачеством

у озера тьмы…[1]

У. Шекспир «Король Лир»

Глава 1

Скорпион — это метафизика, разложение и смерть, возрождение, страсть, похоть и насилие, предвидение и глубина ума, утрата, оккультизм, астрология, кредиты и займы, а также прочие… качества. Скорпион покровительствует магам, астрологам, алхимикам, хирургам, рабам и гробовщикам. Камень Скорпиона — змеевик, растение — кактус, животные — волки и скорпионы, часть тела — гениталии, оружие — неизбежная боль, а карта Таро — Смерть.

День рождения у Финна был 16 ноября, как у императора Тиберия. Гадалка, подруга его матери, с которой та познакомилась в психиатрической лечебнице, предсказала ему, что он проживет очень долго и умрет насильственной смертью.

Утром его дня рождения, двадцать шестого по счету, пришел один из детей Кайафаса и принес пакет с деньгами. Мальчишка постучал в дверь Финна. Должно быть, внизу кто-то впустил его в дом. Они не знали, что у него день рождения, понял Финн. Это было просто совпадение. Он развязал пакет и убедился, что там находится то, что должно находиться, — две с половиной тысячи фунтов стерлингов десятифунтовыми купюрами. Теперь, когда деньги пришли, лучше приниматься за дела, которые все равно никуда не делись.

Подниматься к Лене было еще рано. По утрам она любила поспать подольше. Нельзя сказать, что Лена возражала бы, разбуди ее Финн в свой день рождения, — ей понравилось бы, и она даже ждала этого. В отличие от него. Он убрал деньги подальше и сошел вниз.

Финн был очень высоким, худым и бледным. Почти альбиносом — если бы не водянисто-серый ободок вокруг зрачков. Просто удивительно, как такие блеклые глаза могут быть столь пронизывающими и яркими, как начищенное серебро. В детстве волосы у него были светлыми, почти белыми, но теперь приобрели неопределенный серовато-бежевый оттенок картона. Лицо же, в отличие от глаз, совершенно обыкновенное и незапоминающееся. Под удлиненной нейлоновой курткой на нем были синие джинсы, клетчатая полушерстяная рубашка фирмы «Вайелла», черный бархатный жилет, а на шее шарф, из тех, что носят греческие женщины, черный треугольник с вышитыми по одному краю маленькими золотыми монетами. В руках он держал синий металлический чемоданчик с инструментами. У Финна была небольшая голова на тонкой, казавшейся хрупкой шее, узкие запястья и лодыжки и бледные, почти неестественно широкие ладони.

Его машина, ничем не примечательный бледно-серый фургон, стояла перед домом на Лорд-Артур-роуд. Этот район называют по-разному — Кентиш-Таун, Тафнелл-Парк или Лоуэр-Холлоуэй. Здесь можно увидеть несколько любопытных зданий: мини-готика с остроконечными крышами, красный викторианский кирпич, громадные серые «сараи» с избытком эркеров, сделанных ради красоты или удобства, а также маленькие узкие дома с плоскими фасадами, очень старые и покрытые облезлой бледно-зеленой штукатуркой. Архитектура Финна не интересовала — в пещере или хижине ему было бы не менее комфортно, чем в своей комнате. Он открыл фургон, сел за руль и поехал мимо станции метро «Тафнелл-Парк», потом поднялся на Дартмут-Парк-Хилл к южной части Хэмпстед-Хит[2].

Часы показывали четверть десятого. Он проехал под мостом у станции метро «Госпел-Оук», потом по Савернейк-роуд, которая огибала Парламент-Хилл-филдс, а на углу Модена-роуд остановил фургон. Отсюда можно было держать под наблюдением дом, в котором жили Кайафасы. Финн сидел за рулем, глядя на трехэтажный кирпичный дом цвета сливы.

Первыми вышли Фрэзеры. Вдвоем, под ручку. За ними, пять минут спустя, — миссис Ионидес. Финна они не интересовали. Он хотел увидеть Энн Блейк, которая довольно часто брала выходной и сказала ему, что «работает дома».

Как бы то ни было, ровно в половине десятого она вышла из дома и направилась туда же, куда и остальные, к станции метро. У Финна, которого нанимали для разного рода мелких работ и которому доверяли, был ключ от дома на Модена-роуд, которым он и воспользовался, чтобы войти внутрь. Для доверенного лица или наемного работника хозяина это было абсолютно законно — в отличие от того, что он собирался сделать.

Сестра Кайафаса занимала квартиру на первом этаже, а рядом была квартира Фрэзеров. Они взяли две тысячи фунтов стерлингов от Кайафаса и согласились съехать в конце месяца. Миссис Ионидес сделает все, что пожелает Кайафас, а теперь ей было сказано, что она должна вернуться в Никосию, чтобы ухаживать за его престарелым отцом. Дом, «свободный и готовый для въезда», продадут за шестьдесят, а может, и за семьдесят тысяч фунтов. Кайафас спрашивал об этом у агентов по торговле недвижимостью и видел, как взлетают вверх цены на такие дома. В августе точно такой же дом по соседству ушел за шестьдесят. Агент улыбнулся, покачал головой и сказал, что это было «свободное помещение, готовое для въезда», не так ли? Кайафас рассказывал об этом Финну — вот откуда он знал.

Финн вошел в прихожую миссис Ионидес, а затем в гостиную, где днем или двумя днями раньше оборвался один из шнуров подъемного окна. Он закрепил новый шнур, а затем поднялся на второй этаж, чтобы посмотреть, что можно сделать с карнизом эркера, который, как утверждала миссис Фрэзер, пропускал воду. С карнизом он провозился до ланча.

Финн принес ланч с собой, в глиняном горшочке. Черный чай, гамбургеры, чипсы, яйца и фасоль из банок, предлагавшиеся в кафе для рабочих, — это не для него. В горшочке были крупно порезанные фрукты с отрубями и йогуртом. Финн съел ломоть черного хлеба и запил ананасовым соком из банки емкостью полпинты[3]. Ананас был его любимым фруктом, а запах ананаса — любимым запахом.

После ланча Финн уселся на ковре в позе лотоса и приступил к ежедневному сеансу медитации. Сегодня он почувствовал, что взлетает над полом, пока не оказался почти у самого потолка, откуда мог через верхнюю часть окна Фрэзеров смотреть на ярко-зеленый откос Хэмпстед-Хит, поднимающийся к холодному, бледному и какому-то взъерошенному небу.

Медитация всегда придавала ему сил. Он наслаждался, чувствуя, как энергия струится по рукам и, словно электричество, пощипывает кончики пальцев. Наверное, его аура была очень сильной и яркой, однако в отличие от Лены и миссис Гогарти он не мог видеть ауры, так что смотреть в зеркало не было смысла. Потом Финн взял свой чемоданчик с инструментами и поднялся по последнему лестничному пролету. В отличие от Фрэзеров и миссис Ионидес Энн Блейк в тот день не давала разрешения входить в ее квартиру ни Кайафасам, ни их доверенному лицу или работнику, но Кайафас настоял, чтобы ключ у него был. Финн отпер входную дверь Энн Блейк, вошел и закрыл за собою дверь. Стены прихожей были оклеены обоями фирмы «Уильям Моррис» с узором из цветков калужницы и апоногетонов[4] на синем фоне, а на полу лежал голубой ковер. Энн Блейк поселилась здесь еще до того, как дом купили Кайафасы, лет десять или двенадцать назад, и она не согласилась бы съехать и за большие отступные, чем те, что Кайафас давал Фрэзерам. Энн Блейк сказала Кайафасу, что не уедет отсюда и за двадцать тысяч, а заставить он ее не может. Закон на ее стороне. Квартиру он получит только через ее труп, заявила она.

Финн слабо улыбнулся в полумраке прихожей.

Он открыл стенной шкаф между дверьми в ванную и в гостиную и взял две легкие алюминиевые стремянки. Они были почти невесомыми, так что даже ребенок мог поднять их одной рукой. Финн отнес стремянку в ванную комнату.

Помещение было маленьким, не больше, чем шесть на восемь футов[5], а над краем ванны в потолке располагался люк на чердак. В свое время этот люк Финн собирался открыть с другой стороны. Он установил стремянку и прошел в спальню. На полу лежал такой же, как в прихожей, голубой ковер, а стены были выкрашены в серебристо-серый цвет. В доме на Модена-роуд центральное отопление отсутствовало, и у каждого жильца имелся свой набор газовых и электрических нагревательных приборов. У Энн Блейк был настенный электрический обогреватель на кухне, газовый камин в гостиной и портативный электрический камин в спальне; ванная никак не обогревалась. Финн воткнул в розетку шнур электрического камина и включил прибор, а когда увидел, что два параллельных стержня начинают светиться, выключил камин и выдернул вилку из розетки.

Потом он вскарабкался на алюминиевую стремянку и, держа фонарик в левой руке, толкнул вверх люк. На чердаке был водяной бак и довольно много старых вещей, которыми перестали пользоваться, но которые еще нельзя было назвать хламом. Финн уже поднимался сюда — один раз, когда замерзла труба, и другой раз, чтобы залезть на крышу, — и прекрасно представлял, что здесь найдет. Он отличался наблюдательностью и хорошей памятью. Финн осторожно ступал по балкам, освещая фонариком перевязанные бечевкой стопки журналов «Нэшнл джиографик», ряды стеклянных банок, старинную пишущую машинку «Ремингтон», рулоны обрезков коврового покрытия, утюг и треножник, сколотые обеденные тарелки с рисунком в виде ивы, пока не нашел то, что искал. Электрический звонок.

Вилка на проводе отсутствовала. Сам звонок был пыльным, а катушку покрывал слой черной грязи или смазки. Финн спустился по алюминиевой лестнице в спальню и присоединил к шнуру 13-амперную вилку. Однако при включении звонка в розетку ничего не произошло. Не беда. Для Финна что-нибудь починить — детская игра.

Пришла пора проверить Энн Блейк. Ему не хотелось, чтобы хозяйка вернулась, например, из-за простуды или потому, что начальник решил с обеда уйти домой. Она проявила беспечность, сказав Финну, где работает, когда он приходил чинить трубу, а также то, что принимает ванну, как только возвращается домой. Информацию такого рода Финн никогда не забывал. Он нашел номер в телефонной книге и позвонил. Когда он попросил пригласить Энн Блейк к телефону, его куда-то переключили, потом предложили подождать, а когда наконец послышался ее голос, Финн положил трубку на рычаг.

По стене кухни от холодильника к чердаку проходила старая, давно не использовавшаяся газовая труба. Именно она и была нужна Финну. Он вырезал из нее кусок, дюймах в шести от пола. Потом вернулся на чердак, на этот раз со 100-ваттной электрической лампочкой на длинном проводе. Довольно быстро он нашел другой конец газовой трубы и отрезал заваренный конец. Работая, Финн размышлял о трусости человеческих существ, об их страхах, об их осторожности.

Он обладал чем-то вроде чувства юмора — хотя оно не имело ничего общего с умением видеть иронию или несоответствия — и всегда удивлялся, почему Кайафас во всех их делах никогда прямо не говорил, что ему нужно. Финн должен был догадаться сам.

— Финн, — сказал Кайафас, — я тут… всю голову сломал. Я говорю ей: «Мадам, даю вам пять тысяч фунтов, пять тысяч фунтов, мадам, чтобы вы выехали из моего дома. Пожалуйста, — говорю я, — умоляю вас на коленях». И что она отвечает? Очень жаль, что я вообще приехал с Кипра.

— Ну-ну, — сказал Финн. Это была его любимая фраза.

На лице Кайафаса появилось выражение неописуемой хитрости и жадности. Финн уже догадался, на что тот намекает. Он уже оказывал Кайафасу и другим услуги определенного рода, входящие в обязанности профессионального наемного убийцы, хотя не такого масштаба.

— И тогда я подумал, — продолжил Кайафас, — что больше не делаю вам предложения, мадам, я не даю вам пять тысяч фунтов. Я даю их моему другу Финну.

Этим дело и ограничилось. В любом случае Финн был не тем человеком, которому изливают душу. Он просто кивнул и сказал: «Ну-ну», — и Кайафас принес ему еще одну банку ананасового сока и протянул ключ от квартиры на верхнем этаже. А теперь поступила первая часть его гонорара…

Он просунул гибкий электрический провод в газовую трубу на чердаке, так чтобы разлохмаченные концы торчали из отрезанной части за холодильником, но заметить их мог только внимательный наблюдатель. Другой конец провода тянулся к люку, и в запасе оставалась еще пара ярдов[6] шнура. Финн был более или менее доволен. Когда-то он мог бы все провернуть без этой заморочки с проводами, газовой трубой и люком, не прилагая столько усилий. Финн задумался, вспоминая юность, от которой его отделяло уже не меньше дюжины лет — тогда одного его присутствия в доме было достаточно, чтобы начинался безумный полтергейст. Он вспоминал об этом с такой тоской, как другие вспоминают первую любовь, — влетающие в окно кирпичи, падающие со стен картины и громадный камень из сада, который никто не мог поднять, внезапно появляющийся на середине ковра в гостиной Куини. Сила покинула его после утраты невинности, а может, после гашиша, которым его угостил кто-то из школьных приятелей. Теперь Финн не курил даже табак и не употреблял спиртного. В этом нет смысла, если хочешь достичь совершенства, обрести силу, стать мастером.

Он проверил, что за холодильником имеется свободная розетка. В ванну упало немного черной грязи — похоже, непременного атрибута всех чердаков. Финн вытирал ее тряпками, которые принес с собой, пока розовая эмаль не стала выглядеть точно так же, как до его прихода. Потом убрал алюминиевые стремянки в стенной шкаф и положил электрический звонок в полиэтиленовый пакет с ручками. Работа заняла целый день, но Кайафас щедро платил за каждую потраченную минуту.

В любой момент могли вернуться Фрэзеры. Это не страшно — при условии, что Финн успеет покинуть квартиру Энн Блейк. Выйдя из дома, он запер за собой входную дверь. Уже стемнело, но фары Финн не включал. Один из навыков, которые он в себе развивал, — умение видеть в темноте.

Для такого теплого вечера воздух был на удивление чистым, а желтые и белые фонари сверкали, затмевая бледную матовую луну. Включив зажигание фургона, Финн увидел, как миссис Ионидес, смуглая, приземистая, всегда одетая в черное, переходит улицу и открывает ворота перед домом, который он только что покинул. Он поехал по Дартмут-Парк-Хилл, терпеливо держась в потоке машин, который замедлялся перед светофором у станции метро.

Дом, где жил Финн, был купеческим особняком, которому не повезло с жильцами почти с самого начала; с тех про прошло уже много лет. Финн поднялся к себе по широкой лестнице, со стороны Модена-роуд. Из-за дверей доносились музыка и голоса, тянуло запахами еды, а также марихуаны, которую курили из маленькой каолиновой[7] трубки. Он миновал дверь своей комнаты и поднялся еще выше. На самом верху один раз постучал в первую дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

Это была комната, а не квартира, но достаточно большая, чтобы ее удалось разделить на крошечные отсеки — гостиную, спальню и кухню. Два отсека отгораживал сам Финн. Сначала вы попадали в кухню, которая была шедевром искусства расставлять предметы на полках, громоздить их друг на друга и втискивать целую кварту в банку емкостью в пинту[8]. В гостиной — размером восемь на девять футов, с сотнями дорогих сердцу хозяйки безделушек, которые она считала очень красивыми и которые занимали все стены и плоские поверхности, — горел газовый камин, в клетке молча сидела маленькая зеленая птичка, а Лена советовалась с маятником.

— Ну-ну, — сказал Финн, подошел к ней и сжал ее свободную руку. Они никогда не целовались. Лена улыбнулась ему милой рассеянной улыбкой, словно плохо его видела или что-то видела у него за спиной. Он сел рядом с ней.

Финна маятник не слушался, но Лена очень искусно обращалась с этим инструментом — как и с магическим жезлом. Вполне вероятно, это одно из последствий того, что те люди в больнице называли шизофренией. Маятник представлял собой стеклянную бусинку, подвешенную на хлопковой нитке, и когда Лена держала его над правой ладонью, он вращался по часовой стрелке, а когда над левой — в обратном направлении. Она уже давно просила маятник подавать ей знаки «да» или «нет» и замечала эти слабые колебания. Маятник только что ответил утвердительно на некий вопрос, который не был открыт Финну, и Лена вздохнула.

Она выглядела слишком старой для матери — худая, почти прозрачная женщина, похожая на сухой лист или на створку раковины, истонченную морскими волнами.

Иногда Финну казалось, что сквозь нее он может видеть свет. Глаза у Лены были похожими на его, только мягче, а волосы почти белые, как у него в детстве. Она одевалась в многочисленных магазинчиках секонд-хенда, которыми изобиловал этот район, и получала от своих покупок огромное удовольствие, не меньшее, чем женщины из Хэмпстеда получают на Саут-Молтон-стрит[9]. По большей части она была счастлива, если не считать тех моментов, когда ее охватывал ужас. Лена считала себя реинкарнацией мадам Блаватской[10], что в больнице принимали за классический случай мании.

— Ты сегодня что-нибудь купила? — спросил Финн.

Она колебалась. Ее губы тронула озорная улыбка, словно у нее был какой-то секрет, который она больше не могла скрывать.

— Сегодня у тебя день рождения! — воскликнула Лена. Глаза у нее сияли.

Финн кивнул.

— Думаешь, я забыла? Я не могла забыть. — Она вдруг смутилась, накрыла ладонями маятник и опустила взгляд. — В сумке для тебя кое-что есть.

— Ну-ну, — сказал Финн.

В сумке оказалась кожаная куртка — черная, длинная, двубортная, потрепанная, поцарапанная, с подкладкой из расползающегося шелка. Финн надел ее.

— Ну-ну, — сказал он. — Похоже на куртку штурмовиков. — Застегнул пояс. — Наверное, лучшая вещь из всех, что ты купила.

Лену переполняла радость.

— Подкладку я тебе починю!

— У тебя был хлопотный день, — сказал он. Куртка казалась слишком большой для этой комнаты; любое движение грозило сбросить на пол маленькие стеклянные вазы, кувшинчики, фарфоровых собачек, камешки, ракушки и букеты сухих цветов в горшочках от индийских приправ. Финн осторожно, почти благоговейно, чтобы доставить удовольствие Лене, снял куртку. Зеленая птичка запела, звонко и мелодично, подражая канарейке. — Что ты сегодня делала?

— Приходила миссис Урбан.

— Ну-ну!

— Она приехала на новой машине, зеленой. Такая зелень с серебристым отливом.

Финн кивнул. Он знал, что имеет в виду Лена.

— Привезла мне те шоколадки и осталась на чай. Сама заварила. В последний раз она приходила еще до того, как ты построил стенку и сделал мне спальню.

— Ей понравилось?

— О да! — Ее глаза были наполнены любовью, буквально лучились ею. — Очень понравилось. Сказала, что получилось так компактно…

— Ну-ну, — сказал Финн, затем предложил: — Спроси маятник про меня. Спроси, хороший ли у меня будет год.

Лена подняла шнурок. К маятнику она обращалась шепотом, как разговаривают с ребенком в темной комнате. Стеклянная бусина начала раскачиваться, а затем быстро вращаться против часовой стрелки.

— Смотри! — воскликнула Лена. — Смотри на это! Смотри, какой у тебя будет чудесный год. Твой двадцать седьмой год. Три раза по три, умноженное на три. Маятник никогда не лжет.

Глава 2

На широкой, засыпанной гравием площадке перед домом Урбанов стояли три автомобиля, принадлежавшие членам семьи: черный «Ровер», «Воксхолл» цвета зеленый металлик и белый «Триумф». В гостиной сидели Урбаны и пили херес; Маргарет предпочитала олоросо, Уолтер — амонтильядо, а Мартин — «Тио Пепе»[11]. В них было что-то от трех медведей из сказки, хотя малютка медвежонок, двадцативосьмилетний Мартин, больше не жил на Копли-авеню у парка Александры, а девочка с белокурыми волосами еще не появилась.

Тем не менее в четверг вечером Мартин обязательно приходил сюда на ужин. Он шел домой вместе с отцом из конторы, которая находилась прямо за углом. Повинуясь привычке, они пили херес, по два бокала каждый, ужинали, потом смотрели телевизор, а миссис Урбан возилась с лоскутным шитьем. Последний год, с тех пор как она выбрала себе это занятие в качестве психотерапии во время менопаузы, ее невозможно было представить без маленьких разноцветных шестиугольников. Похоже, изделия из лоскутов постепенно захватывали дом на Копли-авеню, преимущественно в виде наволочек на подушки и покрывал. Она шила, иногда спокойно, иногда со сдерживаемой страстью, и сын наблюдал за ней, пока мистер Урбан оживленно рассуждал на свою любимую тему — о налоге на передачу капитала.

У Мартина имелись кое-какие новости. Он узнал об этом несколько дней назад, но все не решался никому рассказать, и теперь его терзали противоречивые чувства. Естественная для такого случая радость смешивалась с неловкостью и опасениями. Его даже немного подташнивало, как всегда бывало перед экзаменами или важным интервью.

Маргарет Урбан подняла бокал, чтобы его наполнили вновь. Это была крупная, величавая женщина с густыми бровями, похожая на Клитемнестру на картине Лейтона[12]. Потягивая херес, она оторвала нитку и подняла на обозрение мужа и сына длинную полосу сшитых между собой красных и лиловых шестиугольников. Это прервало речь Уолтера Урбана, и Мартин, пробормотав, что такую комбинацию цветов он еще не видел, приготовился произнести первые слова признания. Он шепотом репетировал их, пока мать, искусно изображая недовольство, сворачивала свое рукоделие, потом с некоторым трудом поднялась и пошла к двери, собираясь заняться запеканкой.

— Мама, — сказал Мартин. — Погоди минутку. Мне нужно кое-что сказать вам обоим.

Теперь, когда отступать уже было некуда, он выложил все, ничего не скрывая, хотя и немного нескладно. Родители молча смотрели на него; их молчание было спокойным, слегка удивленным, с постепенно усиливающейся примесью радости. Миссис Урбан сняла ладонь с ручки двери и медленно двинулась назад; брови ее взлетели вверх и исчезли под густой, выкрашенной в голубоватый цвет челкой.

Мартин смущенно рассмеялся.

— Я сам еще не могу в это до конца поверить.

— Мне показалось, ты собираешься сообщить нам, что женишься, — сказала мать.

— Женюсь? Я? Что заставило вас так думать?

— Ну, не знаю. Это первое, что приходит в голову. Мы даже не знали, что ты делаешь ставки в футбольном тотализаторе, правда, Уолтер? Сколько, говоришь, ты выиграл?

— Сто четыре тысячи семьсот пятьдесят четыре фунта и сорок шесть пенсов.

— Сто четыре тысячи фунтов! Я имею в виду, что ты не так долго делал ставки. Ты не играл в тотализатор, когда жил здесь.

— Я делал ставки всего пять недель, — сказал Мартин.

— И выиграл сто четыре тысячи фунтов! А если точнее, то сто пять… Тебе не кажется, что это просто поразительно, Уолтер?

На красивом, хотя и немного похожем на морду лабрадора лице Уолтера Урбана медленно расплывалась улыбка. Ему нравилось представлять, как можно приумножить эти деньги, как (хитро и тонко, но совершенно законно) уберечь их от Управления налоговых сборов, причем его больше привлекала красота цифр на бумаге, чем банкноты в кошельке. Улыбка ширилась, превращаясь в сияние.

— Полагаю, тебя следует поздравить, Мартин. Да, поздравить. Ты оказался темной лошадкой! Даже сегодня сто тысяч — это большие деньги, очень солидная сумма.

У нас еще осталась та бутылка «Пайпер Хайдсик»[13], Маргарет. Может, откроем? Такого рода выигрыши, разумеется, не облагаются налогом, но нам нужно хорошенько подумать, куда их вложить, чтобы все проценты не достались Управлению налоговых сборов. Хотя кому, как не паре бухгалтеров, решать эту задачку?

— Принеси шампанское, Уолтер.

— Что бы ты ни сделал с деньгами, не вздумай выплачивать ипотеку за свою квартиру. Не забывай, что правительство Ее Величества пошло на уступки по части налоговых вычетов на выплаты по ипотеке, и одинокому человеку в твоем положении было бы просто безумием не воспользоваться этим.

— Он не станет держаться за эту квартиру, а купит себе дом.

— Он может купить гарантированные ценные бумаги «Ллойдс».

— Не вижу причины, почему бы не купить загородный дом и сохранить квартиру.

— Он может купить дом и иметь максимум двадцать пять тысяч ипотеки…

— Иди и принеси шампанское, Уолтер. Что ты собираешься делать с деньгами, дорогой? Уже есть планы?

Планы у Мартина были. Но такие, раскрывать которые теперь было бы неуместно. Поэтому он промолчал. Отец принес шампанское. В конце концов они приступили к запеканке, картофелю, который, естественно, переварился, и торту под названием «Черный лес». Мартин предложил родителям десять тысяч фунтов, которые они благородно, однако без всяких колебаний отвергли.

— Нам и в голову не придет брать у тебя деньги, — сказал отец. — Поверь, если тебе повезло заполучить приличную для нашего времени сумму, не облагаемую налогом, нельзя выпускать ее из рук.

— Может, хотите отправиться в кругосветное путешествие или что-то в этом роде?

— О нет, спасибо, дорогой, нам действительно ничего не нужно. Полагаю, не стоит об этом никому рассказывать, правда?

— Я и не собирался говорить никому, кроме вас. — Мартин наблюдал за выражением глубокого удовлетворения на лице матери, которое еще больше убедило его, что он правильно сделал, не прибавив, что есть еще один человек, которому он считал обязательным рассказать о своем везении. — Буду молчать как рыба.

— Разумеется, — кивнул Уолтер. — Никому ни слова. А то не отобьешься потом от писем с просьбой о помощи. Лучше жить так, будто ничего из ряда вон выходящего не случилось.

Мартин на это ничего не ответил. Родители продолжали вести себя так, словно он заработал сто четыре тысячи фунтов тяжелейшим трудом или гениальностью ума; на самом деле ему просто повезло. Он хотел, чтобы отец и мать все же приняли от него часть денег в подарок. Возможно, это немного успокоило бы его совесть и смягчило вину, которую он всегда чувствовал в четверг вечером, когда приходила пора прощаться с матерью и идти домой. Прошло уже девять месяцев, а она все еще спрашивала, жалобно, хотя теперь уже риторически, почему он решил покинуть Копли-авеню и уехать так далеко, в квартиру на Хайгейт-Хилл.

Именно в эту квартиру, в Кромвелл-корт, номер 7 по Чемели-лейн, он теперь вошел, испытывая ту же радость, которую испытывал всегда, когда возвращался к себе. Здесь приятно пахло свежестью и чистотой — новым текстилем, полировкой для мебели и пеной для ванн на травах. Мартин Урбан держал все внутренние двери открытыми — комнаты были безукоризненно чистыми, и поэтому когда вы переступали порог квартиры, создавалось впечатление, что попадаешь в фотографию с обложки цветного приложения к газете «Дом и сад». По крайней мере, он на это надеялся — втайне, поскольку предпочитал держать подобные мысли о своей квартире при себе, а нового гостя просто проводил через гостиную к венецианскому окну, чтобы показать панораму Лондона, расстилавшуюся далеко внизу. Если гость решал сделать комплимент стеклянному кофейному столику в оправе из латуни и стали, шведскому хрусталю или репродукциям картин в рамках, образцам югославского наивного искусства, он лишь скромно благодарил. Мартин слишком сильно любил свой дом, чтобы открыто проявлять свои чувства, и, испытывая благодарность неизвестно кому, боялся искушать судьбу. Временами ему снилось, что у него все это отбирают и вновь навечно водворяют на Копли-авеню.

Мартин включил две настольные лампы с белыми абажурами и ножками, сделанными из бело-голубых кувшинов из-под имбирного пива. Кресла были ротанговыми, с мягкими сиденьями, а софа — или французская кровать, как назвал ее продавец мебельного магазина, — всего лишь диваном с двумя подушками сзади и двумя по бокам. Теперь, выиграв большие деньги, он сможет заменить все это настоящим мягким гарнитуром, возможно, из золотисто-коричневой кожи.

С кофейного столика Урбан взял листок бумаги, лежавший между пепельницей с греческим узором вдоль края и хрустальным яйцом с изображением Козерога — его знака Зодиака, и стал изучать список, составленный предыдущим вечером. Тот состоял из четырех имен: Сума Бхавнани, мисс Уотсон, мистер Дипден и невестка мистера Кохрейна. Напротив последней Мартин поставил знак вопроса. Он сомневался, подходит ли она для того, что он задумал, и кроме того, еще нужно выяснить ее имя. Кое-какие сомнения также имелись и по поводу мистера Дипдена. Но в Суме Бхавнани Мартин был абсолютно уверен. Он зайдет к Бхавнани завтра, заглянет к ним после того, как увидит Тима Сейджа.

Мартин подошел к окну. Купола и башни Лондона, черные и блестящие, висели в небе подобно декорациям какой-то феерии. Он потянул за шнур и, сдвинув шторы из темно-зеленого бархата, закрыл пейзаж. Тим Сейдж. Уже несколько дней — на самом деле с тех пор, как узнал, что должен получить прибыль от своего пятого участия в тотализаторе Литтлвудс, выиграв первый приз, — он старался не думать о Тиме Сейдже, но теперь придется, потому что завтра Тим придет в контору, чтобы поговорить о подоходном налоге. Это будет их первая встреча за две недели, и до трех часов завтрашнего дня Урбан должен решить, что делать.

Что же ему делать? Мартин подавил желание признаться матери, что обязан рассказать о своей удаче еще одному человеку, но лишь потому, что не хотел обижать ее, а не из-за сомнений в том, как следует поступить. Позволив себе думать о Тиме, он сразу понял, что Сейдж должен знать. Задумчивый взгляд Урбана переместился на блестящий темно-зеленый телефон. Нужно прямо сейчас позвонить Тиму и все рассказать.

Отец любил повторять, что не следует звонить по телефону после половины одиннадцатого вечера и до девяти утра — за исключением чрезвычайных ситуаций. Теперь было без десяти одиннадцать, а ситуацию никак не назовешь чрезвычайной. Кроме того, Мартин не привык звонить Сейджу домой. Он никогда этого не делал. Судя по туманным намекам самого Тима, семья у него была странной, не говоря уже о домашней обстановке, и поэтому неизвестно, кто возьмет трубку. Дом Тима не похож на этот, где все открыто, честно и безупречно чисто — в прямом смысле этого слова.

Мартин отвернулся от телефона и выключил лампы в форме кувшинов. Подумав, налил себе немного виски из бутылки, стоявшей в шкафчике из стекла, латуни и стали. Глупо звонить Сейджу теперь, если завтра они все равно увидятся. Потягивая виски, он размышлял о том, что не позвонил Тиму раньше именно потому, что завтра они должны встретиться.

Младший Урбан был статным и крепким мужчиной среднего роста с чуть широковатыми плечами. В пальто он выглядел немного грузным и старше своего возраста. У него был высокий прямоугольный лоб и сильный квадратный подбородок, но остальные черты лица были округлыми и тонкими, нос короткий и прямой, а губы из тех, что иногда называют точеными. Темно-каштановые вьющиеся волосы уже начали отступать от широкого и крутого лба, образуя линию, похожую на букву М. Глаза у него были необычные, зеленовато-голубые, очень яркие и чистые, а зубы белые и ровные — следствие того, что в отрочестве Мартина Уолтер Урбан потратил немалые суммы на ортодонтов.

По примеру отца он всегда носил на работу костюм. А когда мыл посуду, надевал фартук. Речь, конечно, не шла об обыкновенном фартуке — это было бы смешно; у него имелся оригинальный, из клеенки — модный, забавный и прекрасно подходящий для мужчин. Этот подарила ему мать — оранжево-коричневый, с логотипом вустерского соуса[14] компании «Ли и Перрине». Утром в пятницу Мартин менял постельное белье, но никакой другой работы по дому не делал, поскольку в половине девятого приходил мистер Кохрейн.

Тот факт, что убирал у него мужчина, а не женщина, объяснялся Актом о половой дискриминации[15]. Когда Урбан поместил объявление в «Норт Лондон пост», закон обязывал не указывать, что в помощь по дому ему нужна женщина, а когда пришел мистер Кохрейн, этот же закон запрещал отказывать ему. Мартину повезло, что он вообще кого-то нашел, как заметила его мать.

Обычно мистер Кохрейн приходил после почтальона, но до разносчика газет, однако в это утро мальчишка с газетами, вероятно, явился раньше — опоздание для мистера Кохрейна было делом немыслимым — и Мартин успел просмотреть первые страницы «Пост» и «Дейли телеграф», прежде чем помощник по дому позвонил в дверь. В этот момент Мартину всегда хотелось, чтобы на пороге стояла дородная, материнского вида уборщица, старомодное покорное существо, которая если и не называет его сэром, то хотя бы обращается с ним уважительно и немного прислушивается к его пожеланиям. Он читал о таких людях в книгах. Как бы то ни было, бессмысленно предаваться грезам, когда за дверью стоит мистер Кохрейн — и, вероятно, будет стоять каждую пятницу в ближайшие десять лет. Он любил свою работу, и таких работ в районе Кромвелл-корт у него было несколько.

Мартин впустил его.

Мистер Кохрейн был худощавым и жилистым мужчиной ростом пять футов и два дюйма[16] с маленьким венчиком грязно-серых волос, обрамлявших лысину. Его лицо походило на череп, туго обтянутый материалом для абажуров и украшенный парой очков с бифокальными линзами. Не доверяя работодателям, все принадлежности для уборки он носил с собой в маленьком саквояже.

— Доброе утро, Мартин.

Урбан поздоровался. Он больше никак не называл мистера Кохрейна. Поначалу он стал обращаться к уборщику «мистер Кохрейн», но в ответ слышал «Мартин», а когда поинтересовался его именем, то на мистера Кохрейна накатил один из его внезапных приступов ярости и он отказался отвечать. Примерно в то же время сосед и тоже работодатель мистера Кохрейна рассказал Мартину о своем опыте. Он предложил мистеру Кохрейну называть его по фамилии, но получил ответ, что в наши дни было бы оскорбительным заставлять пожилого человека, практически годящегося ему в деды, называть его «мистер». Это настоящий фашизм — за свою полную несправедливостей жизнь он, мистер Кохрейн, и так претерпел достаточно унижений. По всей видимости, он служил лакеем у какой-то более или менее аристократичной особы в Белгравии[17]. Или дворецким, как утверждал один из соседей Мартина, тоже пользовавшийся услугами мистера Кохрейна, но Мартин в это не верил, потому что для него дворецкие были давно вымершей расой, не более реальной, чем птица додо.

Как уборщик он был великолепен. Именно поэтому Мартин — и предположительно остальные не расставался с ним, несмотря на фамильярность и вспышки ярости. Мистер Кохрейн мыл, полировал и скреб, а также гладил белье — и все это с невероятной скоростью. Мартин смотрел, как мистер Кохрейн открывает свой саквояж и достает из него брезентовую куртку цвета хаки — такие обычно носят торговцы скобяными товарами, — которую всегда надевал во время работы, тряпочки для чистки серебра и баллончик с аэрозолем для полировки мебели.

— Как поживает ваша невестка? — спросил Мартин.

Мистер Кохрейн надел красные резиновые перчатки и начал снимать решетку кухонной плиты.

— Лучше ей не будет, пока она не сменит квартиру, Мартин. От черных и так ничего хорошего ждать не приходится, а теперь у них появились пневматические дрели. — Мистер Кохрейн был неисправимым расистом. — Лучше ей не будет, пока она там застряла, так что можете не утруждать себя расспросами, Мартин. Ей приходится терпеть три часа пневматических дрелей по утрам и три часа после обеда. Сами они не могут выдержать больше трех часов, и это кое о чем говорит. Но жаловаться нет смысла, правда, Мартин? Я так ей и сказал. Сказал, какой смысл жаловаться мне? Я ничего не могу поделать, я всего лишь слуга.

— Как ее имя?

— Чье имя? — Мистер Кохрейн повернулся к нему от раковины, резко дернувшись, как с ним часто бывало. — Вам всегда нужно знать, как кого зовут. Имя моей невестки? Вам-то оно зачем? Конечно, миссис Кохрейн. Естественно. А как еще может быть?

Мартин не решился спросить адрес. Он подумал, что, судя по тому, как мистер Кохрейн неоднократно описывал многоквартирный дом в Кенсингтоне и его географическое положение, это можно выяснить самостоятельно. Если не пропадет желание. Десять минут, проведенных в обществе уборщика, вызвали у него ощущение, что возможны более достойные кандидаты для его щедрости, чем семья Кохрейн, Сума Бхавнани, мисс Уотсон и мистер Дипден. Мартин сунул листок со списком в карман, чтобы мистер Кохрейн не наткнулся на него и не стал с параноидальной подозрительностью его изучать.

Как обычно, Мартин ушел на работу в десять минут десятого и поехал по Арчуэй и Хорнси-лейн. Иногда для разнообразия он выбирал маршрут до Хай-гейт-Виллидж, а затем по Саутвуд-лейн, через Арчуэй-роуд на Вуд-лейн. А один или два раза, чудесным летним утром, он шел на работу пешком, как в тот день, когда встретил Тима в парке…

Офис Урбана, Ведмора, Маккензи и Кº, членов Ассоциации дипломированных бухгалтеров, располагался на Парк-роуд, в квартале между Этелден-авеню и Кранли-Гарденс. Уолтер Урбан был экспертом в делах, связанных с подоходным налогом, Клайв Ведмор занимался инвестициями, а Гордон Титертон как свои пять пальцев знал налог на добавленную стоимость. Мартин ни на чем не специализировался, а называл себя ишаком, выполняющим самую тяжелую работу, и кабинет у него был самым маленьким.

Мартин точно знал, что этой работой ему придется заниматься всю жизнь, хотя у него не лежала к ней душа. Как он ни пытался, у него никогда не получалось испытать такое удовольствие от манипулирования абстрактными суммами денег, как у отца, или даже понять восхищение, которое вызывала фондовая биржа у Клайва Ведмора. Возможно, ему следовало выбрать какую-нибудь другую профессию, хотя желания, которые обуревали его в школе, были безнадежно непрактичными — писатель, путешественник, кинооператор. Всерьез они не рассматривались. Не он выбрал бухгалтерское дело, а оно его. Иногда Мартин думал, что позволил себя выбрать, поскольку не вынес бы разочарования отца.

Кроме того, его устраивали надежность, безопасность и респектабельность этого занятия. Ему не нужно было беспокоиться по поводу работы или образа жизни — как, например, Тиму. Он гордился годами учебы, оставшимися у него за спиной, гордился приобретенными знаниями и всегда следил, чтобы недостаток энтузиазма не приводил к ошибкам или просчетам. И ему нравилась эта комната с видом на верхушки деревьев Александра-парка — сам парк и деревья в нем были знакомы ему с детства.

В то утро Мартин не ждал никаких клиентов, ему не нужно было кому-либо звонить или отвечать на звонки. Почти три часа он разбирался в запутанных и бессистемных счетах владельца строительной фирмы, который держал свой бизнес уже пятнадцать лет и не заплатил ни пенса подоходного налога. Заглянул отец и одарил его лучезарной улыбкой. Новость о выигрыше в тотализатор заставила его вести себя по отношению к Мартину точно так же, как в те моменты, когда сын получил сначала аттестат о среднем образовании, а затем — диплом университета. После его ухода Мартин попросил Кэролайн, которая была секретарем одновременно и у него, и у Гордона, принести папку с делом мистера Сейджа.

Он открыл папку, но не стал углубляться в статьи и параграфы налогового кодекса, а также счета самого Тима, которые лежали внутри. Всего через два часа Сейдж будет сидеть здесь, напротив него. А он еще не знал, как поступить. Твердое решение, принятое накануне вечером, было… ну, не то чтобы отменено, но явно поколеблено газетой «Норт Лондон пост». За пару оставшихся часов он должен определиться.

Обедал Мартин обычно в одном из местных пабов, а раз в неделю — в греческом ресторанчике на Масуэлл-Хилл, вместе с Гордоном Титертоном. Однако сегодня он поехал в «Вудмен» один. Это место казалось ему подходящим для разрешения проблемы, которая перед ним стояла.

В это время года было слишком холодно, чтобы устраиваться с сэндвичами и пивом в саду. Летом, несмотря на оглушительную близость шоссе, по которому на север с ревом проносились машины, здесь чувствовалось соседство двух лесопарков, зажатых между расходящимися веером улицами. На севере был Хайгейт-Вуд, а на востоке — Куинс-Вуд, под бледно-зеленой листвой которого майским утром встретились они с Тимом. Теперь, в ноябре, эти рощи выглядели просто стеной из бесчисленных серых веток — холодной и негостеприимной.

Но Тим… Говорить Тиму или нет? Разве он не обязан ему сказать, разве это не его моральный долг? Потому что без Тима он точно не выиграл бы сто четыре тысячи футов и вообще не делал бы ставок в тотализаторе.

Глава 3

Мартин познакомился с Тимом Сейджем в Лондонской школе экономики. Шапочное знакомство, не более того, и Тим оставил учебу после первого курса. Мартин не видел его до того утра в Куинс-Вуд, восемь лет спустя.

Утро было туманным, насыщенным синевой и золотом, что обещало дневную жару, и северные окраины Лондона выглядели как пейзаж кисти Тернера. В такое утро машину обычно оставляют дома. Мартин прошел пешком по Джексонс-лейн, потом по Шепердс-Хилл и вошел в лесопарк по дорожке, отходившей от Прайори-Гарденс. Среди зелени деревьев сновали белки, а тишина нарушалась лишь редкими криками соек. Под ногами шелестели слои коричневых листьев бука, а над головой распускались новые, похожие на лоскутки зеленого жатого шелка. Он шагал по дорожке и вдруг увидел вдали фигуру Тима, появившуюся над кромкой холма, и догадка, что это может быть Сейдж, постепенно превращалась в уверенность. Его охватило странное волнующее чувство. Когда между ними осталось не более пятидесяти ярдов, Тим подбежал к нему и резко остановился, словно лошадь, которой натянули поводья.

— Доктор Ливингстон, я полагаю?[18]

Почему бы и нет? Журналист встречает исследователя в лесу.

Странным было другое: сколько эмоций вызвала в тот момент их неожиданная встреча и какое удовольствие испытали они оба. Словно братья, разлученные много лет назад. Может, это потому, что встреча произошла летним утром под сенью зеленого дерева? Или потому, что вероятность такой встречи в лесу просто ничтожна? Мартин так и не смог разобраться, почему эта случайная встреча мгновенно вызвала у него ощущение радости и надежды и почему ему показалось, что она даст начало дружбе на всю жизнь. Чувство, которое возникло у них с Тимом по отношению друг к другу неожиданно и одновременно, было похоже на любовь.

Мысленно произнеся это слово, Мартин ощутил волнение и одновременно страх. Прежде чем они расстались, Тим приобнял его, слегка похлопал по плечу и стиснул — обычный дружеский жест мужчины по отношению к другому мужчине, но с Мартином еще никто так себя не вел. Он был смущен и растерян, и два дня спустя, когда Сейдж позвонил, ему потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки и говорить нормальным голосом.

Тим хотел всего лишь узнать, можно ли с ним проконсультироваться как с бухгалтером. Его беспокоил налог, который он должен был уплатить с дохода от своей внештатной работы. Мартин сразу же согласился, ничего не мог с собой поделать, хотя у него были определенные опасения.

Уолтер Урбан придерживался незыблемого принципа: мужчина не может признать привлекательность другого мужчины. Такое суждение приемлемо только в отношении противоположного пола. Мартин думал об этом, и это его беспокоило. В данном случае принцип был нарушен, что посеяло сомнения в душе Урбана-младшего.

Тим был очень миловиден, даже красив — если это определение можно использовать в отношении мужчины. Его красота была сродни красоте актера, лихая и довольно яркая. Черные волосы, короткие по современным меркам (хотя и не такие короткие, как у Мартина), и живые сине-зеленые глаза. В его широких скулах, сильном подбородке и полных женских губах проступало что-то славянское. Он был очень высоким и очень худым, а длинные узкие ладони, начиная с кончиков указательных пальцев, были коричневыми от никотина. В лесопарке он курил, а войдя в кабинет Мартина, зажег сигарету «Голуаз».

Счета Тима пребывали не в таком беспорядке, как у других новых клиентов, с которыми обычно имел дело Мартин. На него также произвело впечатление, что, пока он изучал столбцы цифр, Сейдж с абсолютной точностью воспроизводил их по памяти. У него оказалась фотографическая память. Мартин обещал помочь сэкономить деньги, и Тим был ему очень благодарен.

Собирались ли они еще увидеться? В свободное время? Очевидно, собирались. Мартин уже не помнил, то ли он позвонил Тиму, то ли наоборот. Как бы то ни было, результатом стал совместный ланч в пабе, затем выпивка в пятницу вечером, и во время этих встреч Мартин испытывал неловкость и нервничал, хотя был удивительно счастлив, прямо до дрожи, и пребывал в настоящей эйфории.

После этого Тим стал довольно частым гостем в квартире в Кромвелл-корт, но того, чего Мартин боялся во время первых нескольких встреч, так и не случилось. Сейдж ни разу не прикоснулся к нему, если не считать рукопожатия, не пытался обнять его, что иногда при расставании казалось таким естественным, почти неизбежным. Но Тим должен быть гомосексуалом — как еще объяснить его явную любовь к нему, Мартину? Как еще объяснить, что он сам считает Тима таким привлекательным? А он действительно считал его привлекательным. Ему пришлось вытягивать из себя это признание. Нормальные мужчины, вероятно, могут находить некоторых гомосексуалистов привлекательными, если не будут лгать самим себе. Мартин был уверен, что где-то читал об этом — наверное, в книге о психологии пола. Но факт оставался фактом: ему нравилось смотреть на Тима, слушать звук его низкого и в то же время звонкого голоса, как другим нравится смотреть на женщину и слушать ее.

Наконец до него дошло, что на самом деле ему хочется драться с Тимом, схватиться с ним в своего рода борцовском поединке. Разумеется, это совершеннейшая нелепость. Он никогда не занимался борьбой — и Тим тоже, Мартин был абсолютно уверен. Тем не менее такие мысли посещали его чаще — он это понимал, — чем следовало бы, и подобные поединки иногда ему даже снились. Отчасти именно эти фантазии виноваты в том, что в реальной жизни он провоцировал товарища на конфликт, что было не слишком трудно, поскольку, несмотря на всю симпатию к Тиму, Мартин понимал, что приятным человеком его не назовешь. Задолго до появления фантазий с борьбой он замечал в Сейдже признаки безжалостности, эгоизма и жадности.

Тим жил в Страуд-Грин. По этому адресу Мартин отправлял деловые письма, но ни разу не звонил на домашний телефон и не приезжал туда. Не то чтобы его не приглашали. Но выражение лица Тима и его тон заставили Урбана решительно отказаться от визита в эту комнату, квартиру или половину дома — неважно, куда именно. Улыбаясь и вскинув свои сатанинские брови, Тим пригласил Мартина приехать и посмотреть его «хозяйство», и Мартин сразу понял, что он живет с мужчиной. Урбану еще не приходилось бывать в обществе двух мужчин, живущих вместе и состоящих в сексуальных отношениях, однако он мог более или менее представить это, а также страх и смущение, которые будет испытывать в подобной ситуации.

Мартин вежливо отказывался — у него всегда наготове была отговорка, и через какое-то время Тим, похоже, понял, и приглашений больше не поступало. Но понял ли? Урбан надеялся, что Тим не подумал, что он не приедет из-за того, что ему не хочется тащиться в трущобы Страуд-Грин.

По всей видимости, на Сейджа произвела впечатление квартира в Кромвелл-корт. Во всяком случае, он внимательно слушал и восхищался, когда Урбан показывал ему какое-нибудь новое приобретение, и ему нравилось летними вечерами сидеть на балконе, пить пиво и любоваться пейзажем. Подобно отцу, Мартин часто смешивал работу с отдыхом, и как раз в один из таких вечеров, когда Тим вслух позавидовал тем, кто владеет собственным домом, он предложил ему тоже купить квартиру. Сделать это необходимо не только ради налогового вычета на ипотеку, но и ради уверенности в будущем.

— Я бы сказал, что с твоим доходом, а также с растущими поступлениями от рассказов ты просто не можешь себе позволить этого не сделать.

— Мой доход, как ты его называешь, — сказал Тим, закуривая двадцатую сигарету за вечер, — определяется самой маленькой ставкой, которую только Национальный союз журналистов позволяет «Пост» мне платить. Ты знаешь размеры этого дохода, мой дорогой, и у меня нет ни пенни сбережений. — Мартин едва сдержал дрожь, когда Тим назвал его «мой дорогой». — Для меня единственный способ найти деньги для покупки своего жилья — выиграть в тотализатор.

— Но для начала ты должен начать в него играть.

Взгляд синих глаз, которые могли обжигать холодным пламенем, теперь был ленивым и рассеянным.

— Что я и делаю. Уже десять лет.

Мартин очень удивился. Он считал ставки в футбольном тотализаторе увлечением исключительно рабочего класса. И еще больше удивился своему согласию попробовать. Просто ради любопытства — ведь он ничем не рискует.

— Я не знаю, с чего начинать.

— Мой дражайший старина Ливингстон, — Тим иногда так к нему обращался, — предоставь это мне. Я заполню за тебя карточку. Пришлю тебе купон, и все, что тебе останется, — каждую неделю переписывать то же самое и отсылать по почте.

Разумеется, Мартин не собирался ничего копировать и отсылать. Но, получив письмо, так и поступил. Почему? Наверное, посчитал, что в противном случае это будет несправедливо и неблагодарно по отношению к Тиму. Мартин подумал, что Сейдж приложил немало сил, составляя сложный узор на многочисленных клетках купона — узор, который он скрупулезно повторял каждую следующую неделю.

Пять раз Мартин заполнял и отсылал этот купон и на пятый раз выиграл сто четыре тысячи фунтов. Выиграл благодаря произошедшей с ним перемене, причиной которой был Тим.

Назад, на Парк-роуд, Урбан поехал по Вуд-лейн. Лес по обе стороны от дороги казался прильнувшей к земле серой массой, а земля была покрыта коростой из бурых листьев. Если бы тем майским утром он поехал на машине или выбрал Вуд-Вейл вместо Шепердс-Хилл, пришел пятью минутами раньше или пятью минутами позже, то никогда бы не встретил Тима и, следовательно, не выиграл бы огромную сумму денег. Через час они с Тимом снова встретятся; он приходит в три.

Цель его визита — принести налоговую декларацию за предыдущий финансовый год и справки о гонорарах от разных журналов, которые печатали его статьи. Мартину не пришло бы в голову скрывать свой выигрыш от Сейджа, не будь Тим журналистом. Расскажи он товарищу, и история его богатства могла бы появиться на первой странице следующего еженедельного выпуска «Норт Лондон пост». Предположим, он попросил бы этого не делать? Возможно, Тим и согласился бы, но Мартин считал это маловероятным. А если точнее, полагал, что Сейдж скрепя сердце согласился бы, а потом намекнул бы другому репортеру. Но его история будет выглядеть еще привлекательнее, когда он начнет свою благотворительную деятельность…

Мартин тщательно обдумывал все свои действия, даже самые незначительные. Он намеревался строить свою жизнь на основе набора твердых принципов. Его доктрина заключалась в следующем: вести себя так, чтобы каждый его поступок мог формировать основу для социальной справедливости, — хотя, разумеется, это не всегда возможно. Другими словами, он должен рассказать Тиму. Обязан поблагодарить товарища, и его не остановят опасения, что публичность на несколько недель осложнит его жизнь. Допустим, он получит несколько писем с просьбами о помощи и ответит на несколько телефонных звонков. Ничего, переживет. Он должен сказать Тиму. А может, также — неожиданная идея так взбудоражила его, что ему пришлось прервать тщательное изучение инвестиций миссис Барбары Баер и отложить папку, — предложить ему что-нибудь. Возможно, он даже обязан предложить Тиму деньги.

Сейдж получал самое низкое жалованье из всех, что позволяет платить Национальный союз журналистов. Он не мог купить себе дом, потому что не имел сбережений. Десять тысяч фунтов как раз станут для Тима первым взносом за дом, а именно десять тысяч фунтов, полагал Мартин, он должен ему дать — вроде десяти процентов комиссионных. Однако идея ему не очень понравилась. Тим не отвечал необходимым критериям подобно мисс Уотсон или миссис Кохрейн. Он был молод, силен и вовсе не обязан работать на эту местную газетенку. У Мартина мелькнула мысль, что если Тим хотел бы скопить денег, то не курил бы так много. И еще он подумал, что его товарищ — транжира. Было бы ужасно дать ему десять тысяч фунтов, а затем обнаружить, что он использовал их не на покупку дома, а просто растратил по мелочам.

Мартин продолжал обдумывать обе стороны этого вопроса до четверти четвертого. Тим опаздывал. Внутренняя дискуссия ни к чему не привела, хотя мысль о том, что нужно сказать Тиму, стала казаться поспешной и даже почти аморальной.

В двадцать минут четвертого в дверях показалась светло-рыжая прическа «афро», принадлежавшая Кэролайн.

— Мартин, пришел мистер Сейдж.

Он встал и обогнул стол, думая о том, что, если Тим спросит, если в разговоре затронет футбольный тотализатор, он ему скажет. В противном случае — скорее всего, нет.

Тим никогда не одевался прилично — даже в первом приближении. Сегодня на нем были черные джинсы в рубчик, грязный свитер с высоким воротником, который когда-то, по всей видимости, был белым, и линялая джинсовая куртка с одной оторванной пуговицей. Такая одежда соответствовала его пиратской внешности. Войдя в кабинет, он закурил «Голуаз» и только потом заговорил:

— Прости, что опоздал. Судебное заседание затянулось.

— Материал для статьи? — Мартин надеялся, что не напутал в терминологии.

Тим пожал плечами. Его плечи были очень худыми — как и ладони, и узкие и плоские подростковые бедра. Сотрясаясь от характерного для курильщика кашля, он явно не тянул на атлета. Единственной мягкой частью его тела были пухлые красные губы. Он присел на подлокотник кресла и сказал:

— Человечество идет по тонкому льду над ужасающей бездной.

Мартин кивнул. Его поразили слова Тима. Именно такое ощущение у него было сегодня утром, когда он размышлял, насколько мала вероятность того, что встреча в лесопарке вообще бы состоялась.

— Это цитата?

— Арнольд Беннет[19].

— Человечество идет по тонкому льду над ужасающей бездной… — Разумеется, никаких неизбежных пропастей не существует, просто редкие неглубокие канавы, подумал Мартин. Писатели склонны преувеличивать. — В таком случае, может, мы займемся бумагами?

— У меня налоговое уведомление почти на пять сотен фунтов. Это какая-то ошибка, да?

Мартин достал папку с документами Тима. Он уже изучил налоговое уведомление. Тим хотел знать, положена ли ему налоговая скидка за использование своей машины и облагается ли налогом платный абонемент в библиотеку. На вопрос о машине Мартин ответил отрицательно, на вопрос о библиотеке — утвердительно, затем задал Тиму несколько вопросов и сказал, что подаст налоговому инспектору апелляцию относительно уведомления на пятьсот фунтов. Больше сказать было нечего — по делу. Тим курил вторую сигарету.

— Как поживаешь, любовь моя? — спросил Тим.

— Нормально, — осторожно ответил Мартин. Вот оно, приближается. Он нервничал, не мог представить, как произносит эти слова, и его раздражала даже мысль об удивлении Тима, о его восхищении, о восторженных поздравлениях. И ответил бодрым тоном, который ему самому показался искусственным: — Уложил в квартире ковровое покрытие, то самое, о котором я тебе рассказывал.

Мартин почувствовал, что краснеет. Но лицо Тима оставалось абсолютно серьезным, заинтересованным и внимательным.

— Понимаешь, — прибавил Урбан, — моя жизнь не слишком богата волнующими событиями.

— Как и у всех нас…

Сейдж умолк. Мартину его молчание показалось выжидательным. Затем он потушил сигарету и встал. Обнаружив, что затаил дыхание, Мартин выпустил воздух из легких, так чтобы это было похоже на вздох. Тим посмотрел на него.

— Ладно, не буду тебя задерживать. На следующей неделе я устраиваю вечеринку, в субботу, двадцать пятого числа. Есть шанс, что ты будешь свободен?

Предложение застало Мартина врасплох.

— Вечеринку?

— Ну, ты должен знать, что это такое, — сказал Тим. — Собрание или развлечение, когда несколько человек встречаются в частном доме, чтобы повеселиться, поесть, выпить и так далее. Пир. Праздник. В данном случае мы будем отмечать мой тридцатый день рождения, тридцать впустую потраченных лет, мой Ливингстон. Приходи.

— Хорошо. Я хочу сказать, что обязательно приду. С удовольствием.

— Место не самое лучшее — в отличие от еды. Часов в семь?

После ухода Тима Мартин почувствовал облегчение и даже радость. Сейдж ни о чем не спросил. Даже не упомянул о футболе или азартных играх, не говоря уже о тотализаторе, и практически не говорил о деньгах. Возможно, Тим забыл, что познакомил друга с тотализатором. «Что за глупость — подумал Мартин, — думать, что он обязательно спросит, а я буду обязан его отблагодарить». Как будто он мог дать товарищу денег — или даже предложить. Все то время, пока Тим был здесь, Мартина не покидало ощущение, словно он идет по тонкому льду над той самой бездной, хотя на самом деле все обстояло совсем не так — лед был в несколько дюймов толщиной и достаточно надежен, так что на нем можно было кататься на коньках.

Вошла Кэролайн и передала просьбу Клайва Вед-мора вернуть литературу по программе «Сберегай, зарабатывая», которую Мартин брал у него днем раньше.

— Мистер Сейдж очень привлекателен, правда? — сказала Кэролайн. — Он напоминает мне Нуриева[20], только моложе.

«Тебе от этого мало проку, моя дорогая», — вертелось на языке у Мартина. Грубости этой мысли оказалось достаточно, чтобы он покраснел — второй раз за сегодняшний день.

— Будь хорошей девочкой, забери пепельницу, ладно?

— Пахнет, как во Франции.

Она унесла пепельницу, с наслаждением нюхая ее, словно розу.

Еще час или около того Мартин сражался с налогами строителя, а затем поехал по Прайори-роуд к табачной и газетной лавке, которую держала семья Бхавнани. Он пытался представить себя на месте миссис Бхавнани, вообразить, что она будет чувствовать через пять минут, когда поймет, что есть человек, которому не все равно, который намерен дать ее сыну жизнь, здоровье и будущее. Возможно, заплачет. Мартин полностью погрузился в фантазии о том, что произойдет, когда он передаст свое предложение, пока не вспомнил, что добро следует творить тайком, чтобы правая рука не знала, что делает левая.

Это была старомодная маленькая лавка. Когда Урбан открыл дверь, звякнул колокольчик и откуда-то из глубины дома появилась миссис Бхавнани в зеленом сари, поверх которого был надет ярко-синий вязаный кардиган. Ее смуглое лицо, испещренное морщинами, печаль которого контрастировала с яркими красками одежды, стало еще мрачнее, когда Мартин сказал, что желает поговорить с ней наедине. Она перевернула табличку на двери лавки, чтобы с улицы читалось «Закрыто». Слегка запинаясь, Мартин объяснил, зачем пришел.

— Вы врач и хотите сделать операцию Суме? — спросила миссис Бхавнани.

— Нет, конечно, нет. Просто… понимаете, моя мать рассказала мне о нем, и я хочу сказать, что операцию на сердце ему могут сделать в Сиднее… ну а я могу помочь за нее заплатить.

— Это будет дорого стоить.

— Да, знаю. Я хочу сказать, что могу заплатить. Заплачу. Я бы хотел, чтобы вы позволили мне оплатить перелет в Сидней и ваше пребывание там, а также операцию — вот что я имею в виду.

Миссис Бхавнани посмотрела на него, затем опустила взгляд и замерла. Мартин видел, что она не понимает. Ее муж дома? Нет, в данный момент нет. Сейдж спросил фамилию их врача.

— Доктор Гопал, — ответила она. — В Крауч-Энд. — Темные печальные глаза снова посмотрели на него, и миссис Бхавнани сказала ему, словно назойливому непрошеному гостю, словно не получала щедрого предложения: — Вам нужно уйти. Лавка закрыта. Прошу прощения.

Выйдя на улицу, Мартин невольно рассмеялся — про себя и над собой. Вот вам и награда для филантропа. Конечно, было бы гораздо разумнее и эффективнее сначала узнать имя доктора Гопала и написать ему, а не поддаваться романтическим иллюзиям и не являться сюда самому. Вечером он ему напишет. Кроме того, подумал Мартин, направляя машину к дому, нужно заняться подготовкой к реализации своего проекта по использованию половины денег. Помощь Суме Бхавнани — мелочь. По-настоящему серьезным делом следует считать его план избавления от пятидесяти тысяч фунтов.

Теперь, избавившись от мыслей о Тиме Сейдже, он может полностью сосредоточиться на этом.

Глава 4

Уважаемая мисс Уотсон!

Не знаю, помните ли вы меня. Мы встретились на прошлое Рождество в доме моей тети, миссис Беннет. С тех пор до меня дошли известия, что у вас проблемы с жильем и что, когда в следующем году ваш работодатель уедет за границу, вам будет негде жить. Цель моего письма — испросить разрешения вам помочь. Я готов выделить вам любую разумную сумму для покупки небольшого дома или квартиры, предпочтительно не в Лондоне и не в «ближних графствах». Если хотите, можете рассматривать эту сумму как долгосрочную ссуду, а собственность в конечном итоге перейдет ко мне по завещанию. В таком случае я смогу рассматривать эти деньги в качестве инвестиции. Тем не менее прошу вас поверить, что мой интерес состоит исключительно в том, чтобы помочь вам разрешить эту проблему, и я надеюсь, что вы позволите мне оказать вам помощь.

С уважением,

Мартин У. Урбан.

Уважаемый мистер Дипден!

Вы обо мне не слышали, но я приятель Тремлеттов, ваших друзей, насколько мне известно. Норман Тремлетт рассказал мне, что местные власти, которым принадлежит земля, намереваются снести многоквартирный дом, где вы в настоящее время проживаете, и переселить вас в квартиру, слишком маленькую, чтобы в ней поместилась ваша мебель, ваши книги и т. д. Цель этого письма — испросить разрешения вам помочь. Я готов выделить вам любую разумную сумму для покупки небольшого дома или квартиры, предпочтительно не в Лондоне и не в «ближних графствах». Если вы соблаговолите связаться со мной как можно скорее, мы можем встретиться и обсудить это; можете рассматривать эти деньги как подарок или как пожизненную ссуду, если, конечно, вас заинтересует мысль жить за пределами Лондона, и так далее.

С уважением,

Мартин У. Урбан.

Уважаемая миссис Кохрейн!

Возможно, вы слышали обо мне от своего деверя. Он рассказал мне, что вы испытываете существенные неудобства из-за своих жилищных условий и очень хотите переехать. Цель этого письма…

Как оказалось, писать эти письма очень трудно. Мартин временно отложил то, что было предназначено миссис Кохрейн, поскольку все еще не узнал ее адреса. Вероятно, доктор Гопал уже получил его письмо, хотя еще не ответил на него. Было приятно представлять огромную радость двух пожилых людей, которые получат письма в понедельник, с утренней почтой. Они поймут и смирятся, что он просит их выбрать дом за пределами Лондона, ведь правда? Если он хочет облагодетельствовать четыре или пять человек, то лондонские цены на недвижимость ему не потянуть. Письма Мартин отправил по дороге, направляясь на обычный обеденный стаканчик, который по субботам пропускал с Норманом Тремлеттом во «Фляжке».

Доктор Гопал позвонил ему на работу в понедельник. Он сегодня же увидится с миссис Бхавнани, а затем попытается связаться с великим кардиохирургом из Австралии. Голос с акцентом, который для английского уха всегда был похож на валлийский, слегка дрогнул, когда доктор Гопал говорил, как его тронуло чрезвычайно благородное предложение мистера Урбана. Мартину это было приятно. Его мать говорила, что Сума хорошо успевает в школе. Может быть, благодаря своевременному вмешательству Мартина мальчик вырастет и станет знаменитым хирургом, гениальным музыкантом или вторым Тагором[21]?

Его мечты прервал Гордон Титертон, который вошел к нему в кабинет, сообщил, что у них с женой имеется лишнее место в бельэтаже на «Эвиту»[22] в субботу вечером, и спросил, не желает ли Мартин пойти с ними. Урбан с готовностью согласился. Остаток дня его не покидало приподнятое настроение, и ему не сразу в голову пришла мысль, что следовало бы попросить доктора Гопала не раскрывать источник денег. Хотя трудно представить, что обычный домашний врач будет рассказывать о таких вещах журналистам. Мартин почти не вспоминал об этом до четверга, когда после ланча Кэролайн сказала ему, что звонил мистер Сейдж и что он еще перезвонит.

Может, Тим уже знает, например от Бхавнани? Конечно, Мартин не раскрывал доктору Гопалу источник своего богатства, но Тим не дурак. Он способен сообразить, что к чему. Если Сейджу нужна статья для завтрашнего номера «Пост», то времени у него почти не оставалось, подсчитал Мартин. Он представил заголовок крупным шрифтом на первой странице…

— Если он перезвонит, скажи, что меня нет, хорошо?

— Несмотря на то что вы на месте?

— У меня нет времени говорить с ним сегодня.

Кэролайн пожала плечами и надула свои блестящие губки, накрашенные помадой ежевичного цвета.

— Ладно, как скажете. По телефону у него милый голос, как у Аластера Барнета[23].

Мартин не дал себе труда поинтересоваться, перезванивал Тим или нет. Теперь в любом случае уже поздно для номера «Пост», выходящего на этой неделе. Он отправился пешком в дом на Копли-авеню — у отца была встреча с клиентом в Хэмпстеде — и, повинуясь внезапному порыву, рассказал матери о своем решении потратить 50 тысяч фунтов на добрые дела и о предложении для Сумы Бхавнани. Она слушала, потягивая олоросо, и Мартин видел, что она разрывается между восхищением его благородством и естественным материнским желанием, чтобы он потратил на себя все сто четыре тысячи фунтов.

— Полагаю, мне не следует спрашивать почему, — сказала она.

Ему было бы неловко объяснять причины: что жизнь была к нему необыкновенно добра, что он чувствует себя в долгу перед этим миром за жизнь и судьбу. Мартин не ответил. Просто улыбнулся и приподнял плечи.

— А что сказал папа?

— Я ему еще не говорил.

Они обменялись взглядом тайных сообщников, предполагавшим, что по мере возможности они будут скрывать от Уолтера Урбана эту информацию, которая должна его сильно расстроить. Мартин снова наполнил рюмки хересом. Позже, после ужина, миссис Урбан сказала:

— Знаешь, когда ты говорил, как собираешься потратить эти деньги, я невольно подумала о миссис Финн.

— Кто такая миссис Финн?

— О, Мартин… Ты не можешь не помнить миссис Финн. Она у меня убирала. Это было… когда ты еще учился в школе, когда ты был подростком. Очень худая белокурая женщина; у нее был такой вид, словно ее может унести первым же порывом ветра. Ты должен ее помнить.

— Смутно.

— Я считаю своим долгом поддерживать с нею связь. Регулярно навещаю ее. Она живет в таком ужасном месте, прямо сердце разрывается… Комната, меньше этой, поделена на три, а где у нее ванная, одному Богу известно. Мне очень хотелось дать ей денег, когда я была там в последний раз, но я не осмелилась спросить. В том доме такие странные люди… Настоящий муравейник. У нее есть сын, как мне кажется, немного отстающий в развитии, и у него комната внизу. Он водопроводчик или подручный каменщика — что-то в этом роде. Да и у самой миссис Финн с головой не все в порядке. Ты и представить себе не можешь убожество и нищету, в которых они живут…

Мать продолжала в том же духе, и Мартин притворился, что внимательно слушает, однако считал, что поскольку у миссис Финн имеется сын, обязанный о ней заботиться, она не может рассчитывать на его щедрость. Кроме того, в его списке уже были две пожилые женщины. Может, лучше дополнить список, например, молодой супружеской парой с младенцем?

Его удивило, что никто ему не ответил. Ни мисс Уотсон, ни мистер Дипден. Утром писем не было. Газеты и мистер Кохрейн прибыли одновременно, и Мартин принялся листать «Норт Лондон пост» в поисках статьи о Суме Бхавнани или, что еще хуже, о Суме Бхавнани и о нем самом.

— Я сказал, что сегодня чудесное утро, Мартин, — строго произнес мистер Кохрейн, надевая куртку торговца скобяными изделиями. — Я сказал, что сегодня явно теплее, чем все последние дни. Полагаю, вы считаете недостойным отвечать на любезные замечания простого слуги. — Его глаза угрожающе выпучились в костистых глазницах.

— Прошу прощения, — извинился Урбан. В газете не обнаружилось упоминаний о Бхавнани или о нем. Первая полоса была посвящена убийству девушек в Килбурне, и под статьей стояла подпись Тима. — Действительно чудесный. Вы абсолютно правы, сегодня замечательный день. — Он увидел, что сумел погасить зарождающуюся ярость мистера Кохрейна. Как будто наблюдаешь за неким прибором, на котором при заливке масла или воды в соответствующее отверстие стрелка дрожит, колеблется и наконец отступает от опасной черты. — Как поживает ваша невестка?

— Все так же, Мартин, все так же. — От этого вопроса мистер Кохрейн, полировавший чайные и кофейные ложки специальным составом для серебра, похоже, преисполнился подозрений. Когда Урбан вернулся с пальто в руках, он резко заметил: — Не понимаю, в чем причина вашего интереса, Мартин. Она не юная леди на выданье, и вам это известно. Не из тех девушек, что изображают на календарях. Всего лишь бедная старая дама, вынужденная работать с четырнадцати лет. Вы не стали бы тратить свое время на таких, как она, Мартин.

Если бы не уверенность, что к полудню, когда мистер Кохрейн уйдет, квартира будет еще чище, чем дом на Копли-авеню, семь рубашек будут безупречно выглажены, три панорамных окна вымыты, а столовые приборы начищены до блеска, Мартин немедленно вышвырнул бы его на улицу. Но вместо этого лишь вздохнул и сказал, что уходит.

— До свидания, Мартин, — произнес мистер Кохрейн. Таким тоном директор школы после выпускного прощается с учеником, который все эти годы был ленив, неаккуратен, непослушен и груб.

Мистер Кохрейн редко оставлял ему записки, но если оставлял, тон их был таким же неодобрительным и строгим, как и его речи. Вернувшись домой около шести, Мартин обнаружил одну из таких записок. «Уважаемый Мартин, через две минуты после вашего ухода звонил мистер Сейдж. Я сказал, что я всего лишь уборщик и не могу отвечать за то, что вы ушли так рано. У. Кохрейн». Мартин скомкал листок и бросил с пустую и, вероятно, начищенную до блеска корзину для бумаг. Едва записка с тихим звоном ударилась в стенку металлического контейнера, зазвонил телефон. Мартин с опаской взял трубку.

— Ты просто неуловим, — произнес голос Тима. — У тебя целая армия слуг, чтобы защититься от прессы.

— Вовсе нет, — довольно нервно возразил Мартин. — И чем я могу… помочь прессе теперь, когда она меня нашла?

Сейдж уклонился от прямого ответа. Повисла пауза — Мартин догадался, что он прикуривает сигарету. Урбан приготовился выслушать вопрос и был очень обескуражен, когда Тим сказал:

— Просто хочу напомнить, что завтра вечером ты обещал прийти, любовь моя.

Мартин совсем забыл о вечеринке. Настолько, что принял приглашение Гордона пойти в театр. Внезапно он понял, как его раздражает — и всегда раздражало, — когда Тим называет его «любовь моя». Это гораздо хуже, чем «мой дорогой».

— Извини, — сказал Мартин. — Боюсь, что не смогу. Я буду занят.

— Мог бы сообщить мне, — упрекнул его Тим.

— Извини, — повторил Урбан и, пытаясь оправдаться, прибавил: — Не думал, что это необходимо для такого рода вечеринок.

Если бы по телефону можно было услышать, как приподнимаются брови собеседника, Мартин обязательно бы это услышал.

— Какого рода вечеринок? — Сейдж растягивал слова, и голос его стал жестче. — Это будет званый ужин. Разве ты этого не понял, когда я сказал приходить в семь? Нас будет всего восемь человек. — Последовала долгая, тягостная для Мартина пауза. — Я планировал особый праздник.

— Уверен, что мое отсутствие не испортит вам вечер.

— Наоборот, — холодно возразил Тим. — Мы будем чувствовать себя брошенными.

Трубка опустилась на рычаг. Еще никто так не обрывал разговор с Мартином. Он чувствовал себя несправедливо наказанным. Конечно, Урбан и раньше все время отказывался приходить в гости к Тиму, но теперь, если бы ему прямо сказали, что это не будет шумное пьяное сборище в тесной полутемной квартире, он не забыл бы о вечеринке и обязательно пришел. Если друг задумал что-то отпраздновать, то почему прямо не сказал ему, когда приглашал в прошлую пятницу? Мартин вдруг почувствовал неприязнь к Сейджу, причем довольно острую. Когда придет ответ от налогового инспектора, он не станет звонить ему, а отправит официальное письмо. Хватит с него Тима — пока. Пусть пройдет несколько недель, а потом — возможно, на Рождество — он ему позвонит.

Этой ночью ему приснился Тим, в первый раз за несколько недель. Они были в доме в Страуд-Грин, который Мартин никогда не видел наяву. Тим называл дом отвратительным, и он оказался даже хуже, в своем гротескном убожестве словно сошедшим со страниц книг Диккенса — череда захламленных крысиных нор, пропахших гнилью. Они с Тимом о чем-то спорили, Мартин почти не понимал о чем, и каждый пытался разозлить другого: Мартин — какой-то неестественной напыщенностью, а Тим — оскорбительной манерностью. Наконец терпение Урбана иссякло, и он бросился на Тима, но тот отразил удар, и они, схватившись, упали на мягкий, пыльный, обтянутый красным бархатом диван, который занимал полкомнаты. Продолжать схватку здесь было невозможно, поскольку, несмотря на то что они по-прежнему боролись, обхватив друг друга за шею, красный бархат стал вдруг влажным и топким, начал затягивать их в глубину дивана. Вернее, затягивать Мартина. Тима там больше не было — красный бархат превратился в губы Тима, и Мартин погрузился в них по горло, затягиваемый долгим, жадным поцелуем…

От таких снов обычно просыпаешься внезапно, с чувством раскаяния и неловкости. К счастью, когда Мартин проснулся, часы показывали половину девятого — после подобных видений ему совсем не хотелось оставаться в постели. Придя в себя, он увидел, что его ждет приятный день, гораздо лучше, чем можно было ожидать от ноябрьской субботы. Довольно тепло, туманно, а солнце, похожее на лужицу расплавленного серебра, поднялось над куполом церкви Святого Иосифа, нефритово-зеленым и сияющим в его еще слабых лучах.

К обеду туман рассеялся, солнце стало ярким, и Мартин задумался, не пройтись ли пешком до «Фляжки», где по субботам они пропускали по стаканчику с Норманом Тремлеттом. Прогулка занимала около четверти часа — две или три минуты на машине, но если идти пешком, то возвращаться пришлось бы тоже пешком. В последующие недели он часто думал, что, если бы решил прогуляться, его не оказалось бы дома, когда прозвенел звонок в дверь, и он никогда бы не встретил Франческу. Почему он не пошел пешком? Единственная причина — лень. Прилив энергии стал поводом для прогулки, которая закончилась встречей с Тимом; лень предотвратила прогулку, которая помешала бы ему встретить Франческу. Мартин чувствовал, что в этом есть некий смысл, хотя не мог сказать, какой именно.

Он решил, что пришла мисс Уотсон. Пожилая дама ни разу не приходила к нему, но ведь прежде он не предлагал купить ей дом, и Мартин почти не сомневался, что это она. Он открыл дверь с широкой, доброжелательной улыбкой на лице.

За дверью стоял мальчик с букетом огромных ярко-желтых махровых хризантем. У мальчика были черные брови, густые и ровные, темно-карие глаза и ярко-розовые щеки. Одет он был в джинсы и нечто вроде темно-синей парусиновой туники; волосы спрятаны под шерстяной шапочкой.

Мистер Урбан? — спросил он голосом, который Мартину показался похожим на женский.

— Да, совершенно верно, — ответил тот. — Но это не может быть мне.

— Вы мистер Мартин У. Урбан, и это номер двенадцать, Кромвелл-корт, Чемели-лейн, Хайгейт?

— Да, конечно, но я по-прежнему не могу…

— Они точно для вас, мистер Урбан. — Посыльный вдруг сдернул шапочку, высвободив густую гриву длинных волос, волнистых и блестящих. Волосы были темно-каштановыми, почти два фута длиной и явно принадлежали девушке лет двадцати. Голос у нее был серьезный, и говорила она довольно медленно. — Сегодня очень теплый день, правда? Не знаю, зачем я это надела… Смотрите, на карточке написано, что они для вас.

Мартин заставил себя отвести взгляд от ее волос.

— Пожалуйста, входите, я не хочу держать вас на пороге. — Она вошла, как ему показалось, довольно робко и остановилась между открытыми дверьми, не зная, куда направиться. — Сюда, — пригласил он. — Мужчинам обычно посылают цветы только в том случае, если те больны.

Девушка рассмеялась. В комнате, очень светлой от большого окна, Мартин поразился, какая она хорошенькая. Высокая, очень стройная, с чудесным румянцем на лице, который от смеха стал еще гуще. Хорошо, что он не признался, что поначалу принял ее за мальчика! Хотя стройная фигура, эти густые брови, открытый взгляд и мальчишеский вид только усиливали ее женскую привлекательность. Внезапно Мартин почувствовал сильный, агрессивный, горьковатый запах хризантем.

— С ними прислали карточку? — Он взял у девушки цветы и нашел карточку, прикрученную проволокой к связке жестких влажных стеблей. Текст был напечатан, подпись неразборчива.

— «Спасибо за все, — прочел вслух Мартин. Я никогда не забуду того, что вы сделали».

— Вместо подписи закорючка. Думаю, этот человек пришел в магазин и сам расписался. — Девушка выглядела расстроенной. — Кажется, Рэмси или Боуси? Нет? Если хотите, я попробую выяснить.

Он стоял у окна и видел на подъездной дорожке к дому фургон, в котором приехала девушка. Это был темно-синий автомобиль с розовой надписью: «„Блумерс“, 414 Арчуэй-роуд, № 6».

— Ваш магазин на углу Масуэлл-Хилл-роуд? Я проезжаю его каждый день по дороге на работу.

— По выходным мы работаем до шести. Можете заглянуть в понедельник.

— Или позвонить, — сказал Мартин. Там будет трудно припарковать машину. Одно из самых неудобных мест, которые можно себе представить. Ему показалось, или девушка слегка обиделась? «Тебе двадцать восемь лет, — напомнил себе Мартин, — а ты, словно пенсионер, волнуешься, где припарковать машину через два дня…» Можно оставить ее на Хилсайд-Гарденс, разве не так? Пройдет сотню ярдов пешком, не развалится. — Я зайду в понедельник примерно в половине шестого, — сказал он.

Из окна Урбан смотрел, как она уезжает. Туман рассеялся, а лужица солнца и небо стали свинцовыми. На часах было без двадцати пяти час. Мартин надел куртку и направился во «Фляжку», чтобы встретиться с Норманом Тремлеттом. Вернувшись, он первым делом поставил цветы в воду. У него не было знакомых по фамилии Рэмси, Боуси или что-то в этом роде; кроме того, он не знал никого, кому пришло бы в голову прислать ему цветы.

Для одной вазы хризантем было слишком много, даже для двух. Пришлось использовать кувшин для воды, а также шведскую хрустальную вазу и сосуд из датского фарфора с узором из коричневых сережек на синем фоне. У него мелькнула мысль вообще не ставить цветы в воду, а принести в подарок Элис Титертон. Пусть Элис решит, что он сам их выбирал. Конечно, с его стороны неприлично так думать, но цветы были ужасными. Мартин всегда считал, что все они красивы — все по определению, но ощущения, вызванные этим букетом, его слегка шокировали. Притворяться нет смысла. Хризантемы были необыкновенно уродливыми, просто отвратительными — скорее какие-то овощи, а не цветы, нечто вроде артишоков. Легко представить, как их варят и подают с голландским соусом.

Мартин поставил цветы в воду и снова взглянул на карточку. Конечно, не Рэмси — Бхавнани! Миссис Бхавнани вполне могла прислать ему цветы в знак благодарности. Будучи индианкой, она не знала, что в Англии не принято присылать цветы мужчинам, и ее вкусы в отношении цветов тоже могли быть другими. Восточному человеку громадные сферические соцветия не обязательно покажутся чудовищными и грубыми. Но если отправитель она, то фамильярная фраза на карточке выглядит странно: «Спасибо за все. Я никогда не забуду того, что вы сделали». И зачем ей тащиться до Арчуэй-роуд, когда в ее квартале в Хорнси есть цветочный магазин? Таинственным отправителем вполне могла быть мисс Уотсон, которая жила в Хайгейте, на Херст-авеню.

Из-за этих хризантем, ярко-желтых, вогнутых, с запахом горького алоэ, его гостиная изменилась, стала какой-то нелепой. Расставляя цветы, Мартин рылся в памяти в поисках того эпизода в прошлом, который ассоциировался с этим запахом. И вдруг вспомнил. Лет двенадцать назад матери прислали хризантемы — то ли какая-то подруга, то ли недавний гость. Те хризантемы выглядели хрупкими, бледно-розовые с лохматыми лепестками, но запах был точно таким же, как у этих. И еще Мартин вспомнил, что вошел в гостиную, где бледная худая женщина по имени миссис Финн горько плакала над разбитой вазой из граненого стекла, которую уронила на пол. Розовые цветы лежали в лужицах воды, а миссис Финн рыдала так, словно разбилась не ваза, а ее сердце.

Мы помним очень странные вещи, подумал Мартин, и достаточно каких-то мелочей, чтобы эти воспоминания всплыли на поверхность. Он ясно видел миссис Финн, какой она была в тот день, когда плакала из-за разбитой вазы, а может, из-за порезанного пальца, с которого большими красными каплями на пол капала кровь.

Глава 5

Его окно выходило на задний фасад дома по Сомерсет-Гроув. Между ветхими сараями, среди которых была даже теплица с разбитыми стеклами, виднелись полосы неухоженного сада. Но если не смотреть вниз, то взгляд упирался в кирпичную стену соседнего дома с ржавой пожарной лестницей и эркерами. В одном из эркеров женщина гладила белье.

Финн пристально смотрел на нее, сосредоточив на ней всю свою силу, пытаясь подчинить своей воле. У него не было злого умысла, и он даже не знал женщину, но хотел, чтобы она слегка обожгла палец утюгом. Прижимаясь всем телом к стеклу, Финн сосредоточился на фигурке в окне, пронзая ее взглядом и мыслью. Ему хотелось, чтобы женщина почувствовала это, растерялась, покачнулась и прижала огненный треугольник к дрожащей руке.

Утюг продолжал двигаться равномерно и плавно. Один раз женщина подняла голову, но Финна она не видела. Все маги жаждут открыть секрет, как сделать себя невидимым, и Финн подумал, что ему это удалось. Он впился в женщину взглядом, заставив себя не моргать, дышал очень глубоко и очень медленно. Женщина поставила утюг вертикально на край доски и теперь складывала прямоугольник из чего-то белого.

Финн мог поклясться, что ее ладонь коснулась кончика утюга, но женщина даже не поморщилась. И вдруг посмотрела на него сердитым взглядом, прямо в лицо. Если он и был невидим, то теперь магия исчезла. Финн проследил, как женщина перенесла гладильную доску от окна в глубину комнаты, и вернулся к своему занятию — он прикручивал переднюю панель нагревателя.

Его комната была на третьем этаже. В ней располагался односпальный матрас, табурет на трех ногах и книжный шкаф. Когда-то мебели было больше, но по мере того как Финн учился управлять собой и его сила росла, он постепенно избавился от нее. Одежду он вешал на крючки, прибитые к стене. На окне не было штор, на полу ковра. Потолок и стены Финн выкрасил в чистый, сверкающий белый цвет.

У него не было никаких приспособлений для приготовления пищи, но Финн редко ел что-либо подвергавшееся кулинарной обработке. На полу высилась пирамида из банок с ананасами и ананасовым соком; в книжном шкафу стояли произведения Алистера Кроули[24], а также «Встречи с замечательными людьми» и «Рассказы Вельзевула своему внуку» Гурджиева[25], «Новая модель вселенной» П.Д. Успенского[26] и «Тайная доктрина» Елены Блаватской. Финн отыскал их в букинистических магазинах на Арчуэй-роуд.

Обматывая электрический шнур вокруг нагревателя и пряча прибор в пакет с ручками, Финн слышал, как Лена проходит мимо его двери и поднимается выше.

Она отсутствовала все утро — провела его в магазине на Джанкшн-роуд под названием «Второй шанс», пытаясь потратить две десятифунтовые купюры, которые Финн выделил ей из аванса за Энн Блейк. Двигалась она неловко. Всего лишь на слух, по звуку ее шагов на лестничной площадке, он мог определить, счастлива Лена или испугана — или приближается черная полоса. Финн относился к ее странностям совсем не так, как отнеслись бы другие люди, но черная полоса — это совсем другое дело. Причиной черной полосы всегда бывал он сам.

Финн снял белый хлопковый халат, который надевал для чтения, медитации или просто когда был у себя в комнате, и повесил на один из крючков. Зеркала у Финна не было, и он не видел своего длинного тела, жесткого, белого и худого, похожего на корень какого-нибудь растения. Вся его одежда — джинсы, рубашка без воротника с длинными рукавами, бархатный жилет и шарф с монетами — была куплена Леной, как и опасная бритва с перламутровой ручкой, которой он теперь начал бриться. Финн видел свое лицо, отражавшееся в оконном стекле — если немного отодвинуться, кирпичная стена дома напротив превращала его во вполне приемлемое зеркало. Тем не менее он порезался. Финн, все тело которого было абсолютно бесцветным, если не считать водянисто-серых глаз, иногда удивлялся, что кровь у него такая же красная, как у других людей.

Крошечная гостиная Лены была вся увешана покупками: розовато-лиловое шелковое платье с кружевным подолом, серая мужская визитка, связка шарфов, пара девичьих ботинок на шнурках, несколько юбок и джемперов. Волнистый попугайчик, временно отпущенный на волю, озирал все это богатство с опоры торшера в стиле модерн. Через день или два Лена продаст все эти вещи другому магазину, возможно, оставив себе какую-то одну. Она почти всегда оставалась в убытке от этих торговых операций, но иногда получала крошечную прибыль. Увидев Финна, она отпрянула от него, встревоженная и очень расстроенная — как и всегда при виде даже крошечной капельки крови.

— Ты порезался! — Это прозвучало так, словно он нанес рану не себе, а кому-то еще.

— Ну-ну, — сказал Финн. — Порезался. Давай закроем этот вопрос, ладно?

Лена протянула ему кусочек ваты, вероятно, из флакона с таблетками или ювелирной коробочки от кольца. Финн прижал вату к подбородку. Она пахла так же, как одежда Лены, — камфарой. Лена принесла с собой местную газету «Пост», с раздражением заметил Финн — и сразу же определил причину ее тревоги. Лена проследила за его взглядом.

— В Килбурне убили девушку.

Он открыл было рот, собираясь ответить и гадая, что будет дальше. Лена приблизилась к нему вплотную, прижала палец к его губам и спросила прерывающимся, исполненным страха голосом:

— Это ты сделал?

— Перестань, — сказал Финн. — Конечно, нет. — Попугайчик слетел со своего насеста, уселся на подол розовато-лилового платья и принялся клевать кружева.

— Я проснулась посреди ночи и испугалась. Вчера твоя аура вся была темной, красновато-коричневых тонов… Я спросила маятник, и он сказал мне спуститься и проверить, дома ли ты, и я стояла и прислушивалась у тебя под дверью. Я стояла там несколько часов, но тебя там не было.

— Дай сюда, — сказал Финн и осторожно забрал у нее газету. — Ее убили не этой ночью, видишь? Давай, прочти. Она была убита на прошлой неделе, в среду, пятнадцатого числа.

Лена кивнула, вцепившись в его плечо обеими руками, как тонущий человек хватается за багор. Попугай оторвал от платья маленькие лиловые бусинки и рассыпал их по полу.

— Ты же знаешь, где мы были в ту среду, правда? Перед моим днем рождения. После обеда до самого вечера мы просидели здесь с миссис Гогарти, перед планшеткой, вызывали духов. Ты, я и миссис Гогарти. Ну, все? Паника прошла?

После той истории с Куини, которая тоже стала причиной ее приступа, Лена считала, что любое убийство, совершенное к северу от Риджентс-парк и к югу от Барнета, — дело рук ее сына. Во всяком случае, предполагала, пока Финн не доказывал обратное или пока убийцу не находили. Время от времени у Лены случались приступы страха; она боялась, что его арестуют за убийства, совершенные много лет назад в Харрингее или в Харлсдене. Именно по этой причине — помимо прочих — Финн намеревался замаскировать свое теперешнее дело под несчастный случай. Если бы в те далекие дни он соображал, что делает, если бы не был так молод, то с Куини поступил бы точно так же, избавив Лену от ненужных страданий.

— Паника прошла? — переспросил он.

Она кивнула, радостно улыбаясь. Когда-нибудь Лена, наверное, забудет, подумал Финн, когда он возьмет ее с собой в Индию и они будут жить под светом древней мудрости. Лена принялась рыться в приобретенных сегодня сокровищах, а попугайчик устроился у нее на плече. Диванная подушка свалилась и застряла между восьмиугольным столиком и плетеным сундучком. В квартире Лены практически ничего не могло упасть на пол. Она выпрямилась, сжимая в руке что-то желтое и пушистое.

— Это тебе, — сказала Лена. — Твой размер и твой любимый цвет. — И подобно всем матерям, опасающимся, что их подарок не оценят, прибавила: — Пришлось раскошелиться!

Финн снял жилет и натянул желтый свитер. У него была застежка на пуговицах, как у рубашки поло. Потом встал и посмотрел на свое отражение в овальном зеркале с темно-синей рамой. Рукава были коротковаты, а на левом боку имелась светло-зеленая штопка, но видна она была, только если поднять руку.

— Ну-ну, — сказал Финн.

— Тебе идет.

— Буду носить его на работу.

Финн ушел, когда Лена принялась записывать свои приобретения в тетрадь, специально заведенную для этой цели. Однажды он видел эту тетрадь. Когда Лена затруднялась описать предмет одежды, то рисовала его. Финн спустился к себе в комнату, собрал чемоданчик с инструментами, взял пакет с нагревателем и надел свою нейлоновую куртку. Часы показывали начало третьего. Он поехал в фургоне, но не весь путь — оставил машину на углу Гордон-Хаус-роуд, в конце Хайгейта.

Финн выжидал, пока уедут Фрэзеры. Они освободили квартиру в предыдущую пятницу. В понедельник вечером София Ионидес всегда сидела с детьми брата на окраине Хэмпстед-Гарден. Финн не боялся, что его увидят входящим в дом на Модена-роуд, но предпочел бы остаться незамеченным, когда будет выходить. Хотя к тому времени уже стемнеет. Но больше всего его радовало ухудшение погоды. С вечера субботы заметно похолодало — утром был мороз, а когда Финн ехал по Дартмут-Парк-Хилл, в ветровое стекло ударяли редкие снежинки. Если бы погода оставалась такой же теплой, как в субботу утром, пришлось бы отложить приготовления.

В квартире Энн Блейк было чисто, опрятно и очень холодно. Когда-нибудь, подумал Финн, когда он усилит свой тета-ритм[27], то научится напряжением воли вырабатывать тепло, однако этот день еще не наступил. Включать один из нагревательных приборов Энн Блейк было бы неосмотрительно, и поэтому остается только терпеть. Он присоединил 13-амперную вилку к шнуру, конец которого торчал из газовой трубы за холодильником, и воткнул его в розетку рядом с сетевым шнуром холодильника. Затем установил стремянку и поднялся на чердак, захватив с собой нагреватель. Наверху было еще холоднее. Финн подсоединил шнур нагревателя к пяти или шести ярдам шнура, выходящего из газовой трубы. Потом проверил, работает ли прибор. Работает.

Наблюдая, как начинает светиться красным спираль нагревателя, Финн еще раз обдумал свой план идеального несчастного случая. Энн Блейк вернется домой в шесть, включит нагреватели, в том числе электрический камин в спальне, возможно, что-то выпьет, затем пойдет принимать ванну. Она может принести с собой в ванную комнату электрический камин, а может и не принести, но в любом случае это не имеет особого значения. Финн будет лежать на балках чердака между люком и баком с водой. Услышав, что она легла в ванну, он поднимет крышку люка и бросит нагреватель в воду. Женщину мгновенно убьет током. Нагреватель он высушит и водворит между стеклянными банками и журналами «Нэшнл джиографик». Самое подходящее место для сломанной и ненужной вещи. Потом уберет протянутый в трубу провод и вилку, и останется лишь подсоединить электрический камин из спальни Энн Блейк к розетке в ванной комнате, включить прибор и бросить в наполненную водой ванну. Случайная смерть, невезение — совершенно очевидно (скажет коронер)[28], что камин соскользнул с облицованной плиткой полки у края ванны.

Финн не испытывал угрызений совести относительно того, что собирался сделать. Смерти не существует. Он просто отправляет Энн Блейк в следующий цикл ее бытия и, возможно, в телесную оболочку большей красоты. Она избежит обычной человеческой участи, старея и дряхлея, быстро переместится в пустоту, прежде чем издать первый крик новорожденного ребенка. Странно думать, что Куини теперь тоже ребенок — разве что ее непросветленная душа по-прежнему бесцельно скитается в темном космосе.

Пробираясь по чердаку, он выглянул в щель между распоркой и черепицей, чтобы посмотреть на падающий снег. На вершине Парламент-Хилл серые деревья размахивали тонкими ветвями, словно отпугивая облака, несущие снежную бурю. Небо было твердым, серым и блестящим, как новая сталь.

Финн лежал под дальним краем крыши, чтобы смотреть под карнизом, и поэтому не слышал ничего, что происходило в глубине дома внизу. Тихий звук, издаваемый мягкими туфлями, ступающими по укрытым ковром ступенькам, до него не доходил. Финн совсем ничего не слышал, пока не раздался скрежет ключа в замке входной двери.

Финн мог бы успеть втащить на чердак стремянку и закрыть люк, но поставить холодильник на место к стене и убрать открытый чемоданчик с инструментами, лежащий на полу посреди кухни, времени у него уже не оставалось. Энн Блейк вернулась домой на два часа раньше. Он пересек чердак и выглянул в отверстие в потолке, когда Энн Блейк открыла дверь ванной комнаты и замерла с поднятой головой, раздраженная и испуганная.

— Что, ради всего святого, вы там делаете, мистер Финн?

— Утепляю трубы, — ответил Финн. — Они могут замерзнуть.

— Не знала, что у вас есть ключ. Впервые об этом слышу.

Финн не ответил — он никогда не снисходил до бессмысленных объяснений. Что теперь? Хозяйка точно не будет принимать ванну, пока он здесь, — действовать по плану уже не получится. Завтра нужно попробовать еще раз. В любом случае было бы небезопасно оставлять выходящий из газовой трубы провод, подключенный к розетке. Финн спустился, выдернул вилку из розетки, снова поднялся на чердак и отсоединил нагреватель. Изоляция труб — совсем не плохая идея, предлог для того, чтобы завтра вернуться на крышу. Нужно спуститься и сказать ей, что завтра он принесет стекловолокно для утепления труб.

Финн положил нагреватель к утюгу и треножнику, собрал инструменты в чемоданчик и спустился по стремянке, закрыв за собой люк. Он сидел на краю ванной и собирался захлопнуть крышку чемоданчика, как вдруг через открытую дверь спальни в противоположном конце оклеенного сине-желтыми обоями коридора увидел Энн Блейк: она сидела на корточках спиной к нему и пыталась открыть нижний ящик высокого комода. В верхнем отделении чемоданчика с инструментами лежал самый большой и самый тяжелый из молотков Финна. Теперь это было бы очень просто! Точно так же, как он свалил Куини.

Сунув молоток в правый карман, Финн закрыл чемоданчик, затем поставил его на пол ванной и быстро зашагал по синему ковру коридора.

Глава 6

Прежде чем Финн успел войти в спальню, Энн Блейк уже встала, прижимая к себе две или три вещи, которые искала в ящике комода. Он замер на пороге, но его вид или поведение, похоже, не показались ей странными.

— Вы уже закончили там, наверху?

Финн кивнул, не отрывая от нее взгляда своих блеклых глаз. Он знал, что ее смущает его присутствие, но в этом не было ничего нового — большинство людей испытывали подобную неловкость. Впервые оказавшись с ним наедине в пустой квартире, Энн Блейк, вероятно, боялась изнасилования. Прошло уже больше года с тех пор, как он имел такого рода отношения с женщиной, и вообще, подобные отношения бывали у него очень редко.

Финн убрал стремянку и надел куртку. Всего половина пятого, но сумерки уже сгустились. Энн Блейк включила свет и ушла на кухню. Газовый камин, только что включенный, светился голубым пламенем за решеткой в гостиной. Молоток по-прежнему лежал в правом кармане джинсов Финна. Он прошел на кухню и сообщил Энн Блейк, что вернется завтра со стекловолокном, и пока она говорила с ним — спрашивала, какое право имел Кайафас давать ему ключ от ее квартиры, выговаривала, что Финн опрокинул какую-то вещь, когда передвигал холодильник, — он стискивал рукоятку молотка и думал, как легко, как легко… и как легко его потом вычислят и поймают, не говоря уже об ужасе Лены.

Энн Блейк забыла забрать у него ключ — или подумала, что не стоит этого делать, раз он все равно собирается прийти завтра. Когда Финн вышел на улицу, снег еще шел, но снежинки были большими, мокрыми и сразу таяли, соприкоснувшись с твердой поверхностью. Финн прошел по Мэнсфилд-роуд, затем под мостом у станции «Госпел-Оук» и сел в фургон.

Не успел он захлопнуть дверцу, как началась метель. Стеклоочистители работали плохо, и Финн решил не трогаться с места, пока снег не прекратится. Снежинки ударяли в крышу и стекла, по бокам фургона стекала вода.

Минут через двадцать метель почти стихла, но к этому времени начался час пик, в сторону Хайгейт-Вест-Хилл выстроился плотный поток машин. Финн не мог ни долго стоять на этом месте, ни развернуться и поэтому завел двигатель и поехал назад тем же путем, каким пришел. Уже стемнело, но все уличные фонари горели, и, проезжая мимо Модена-роуд, Финн увидел, как Энн Блейк уходит из дома с зонтиком в виде пагоды в одной руке и полиэтиленовым пакетом в другой. Она повернула к Хэмпстед-Хит.

На следующем перекрестке Финн свернул направо на Ширлок-роуд, затем миновал громадину церкви Всех Святых цвета овсяной каши и выехал на Савер-нейк-роуд. Энн Блейк как раз добралась до угла Модена-Гарденс и Савернейк-роуд и теперь переходила дорогу к пешеходному мостику. Финн припарковал фургон среди других фургонов и легковых автомобилей. Снег превратился в мелкую холодную морось.

Было очень темно, хотя стрелка часов не добралась еще и до половины шестого. Финн предположил, что Энн Блейк отправилась в гости к какой-нибудь подруге, которая жила по другую сторону от железной дороги — возможно, на Нассингтон-роуд или в Парламент-Хилл. Магазинов там нет. Кроме того, полиэтиленовый пакет выглядел полным. Финн стал размышлять, не вернуться ли в дом, пока хозяйка отсутствует. Скорее всего, ее не будет пару часов.

Финн гадал, принимала ли Энн Блейк ванну. Времени у нее было достаточно, но стала бы она сразу выходить на холод? Наверное, она намерена принять ванну сразу после возвращения. Чтобы снова подсоединить провод, ему потребуется лишь несколько минут, не больше десяти. Но если Энн Блейк приняла ванну, он застрянет на чердаке на всю ночь.

Пока Финн размышлял, у пешеходного мостика появились не больше дюжины человек, по одному или парами. Мостиком пользовались те, кто хотел попасть в Хит или на улицы к востоку от Саут-Энд-роуд. Никто из жителей этого района не будет пользоваться станцией метро «Хэмпстед-Хит» — «Госпел-Оук» ближе. Значит, Энн Блейк пошла не на станцию.

Наконец Финн вышел из фургона, перешел дорогу и вернулся к дому на Модена-роуд. Когда он дошел до двери, дождь усилился. Финн поднялся наверх, не включая света, и в полной темноте вошел в квартиру Энн Блейк. Гостиную освещал уличный фонарь, а также оранжевое свечение газового камина, который хозяйка оставила включенным. Она бы этого не сделала, подумал Финн, если б уходила надолго.

Он зашел в ванную комнату и провел рукой по внутренней поверхности ванны. Мокрая — как и полотенце на хромированном полотенцесушителе. Оставаться тут смысла нет. Стараясь ступать неслышно — хотя в доме никого не было, — Финн подошел к окну спальни. Дождь лил как из ведра, и выйти на улицу можно было только в случае крайней необходимости. Как у Финна. Он открыл дверцу гардероба Энн Блейк. Внутри среди разнообразной одежды висели две или три вещи в тонкой полиэтиленовой пленке, в которой их возвращают из химчистки. Финн выбрал одну из них, стянул пленку с вешалки и длинного черного вечернего платья, которое закрывала пленка, и надел на голову, слегка разорвав по бокам, чтобы просунуть руки. Получилось нечто вроде туники, водонепроницаемой и прозрачной.

Когда он подходил к Савернейк-роуд, дождь немного утих. Улица была пустой. Финн почувствовал, что его притягивает Хэмпстед-Хит с пустынными зелеными лужайками, и поднялся по ступенькам, а затем на пешеходный мостик. Его освещал один высокий уличный фонарь, но железнодорожной линии не было видно из-за слишком высокого забора. Чтобы предотвратить самоубийства, подумал Финн. Он посмотрел поверх пологого склона Парламент-Хилл-филдс на квартал Хайгейт на горизонте, на изумрудные купола церкви Святого Иосифа, которые бледным перламутром отливали на фоне неба, бархатистого и красноватого от лондонских огней. Задние фасады домов на Танса-роуд светились огоньками, но сверкающая пелена дождя задерживала большую часть света, и дорожка оставалась темной. Все пространство слева от пешеходного мостика и выше железнодорожной насыпи казалось Финну необычно темным. Он с трудом различал, где заканчивается парк и начинается Нассингтон-роуд.

Финн спустился по ступенькам к Парламент-Хилл. Пока он шел по мосту, внизу прогрохотал поезд. Потоки дождевой воды стекали по прозрачной полиэтиленовой накидке, хотя небо начинало светлеть, обещая ночь с ливнями вперемежку с паузами в виде мелкой мороси. В темной лощине, по которой тропинка вилась под деревьями в направлении Нассингтон-роуд, Финну пришлось обходить лужи. Теперь он понял, почему так темно. Фонарь в конце Нассингтон-роуд погас — или никогда не горел.

Финн любил одиночество и тишину. Поезд вместе со своим грохотом давно исчез в глубокой ложбине по направлению к «Госпел-Оук». Прохожих не было — никто не решался выходить под дождь. Финн — странная высокая фигура в блестящем балахоне — стоял под деревьями и смотрел на серое, орошаемое дождем пространство, ощущая единство с природными стихиями, чувствуя свою силу. Он был завоевателем.

Кто-то шел по Нассингтон-роуд — Финн различил звук шагов, приглушенный мокрым тротуаром. Он отступил в сторону и спрятался за ствол дерева. Теперь, когда женщина проходила под последним горящим фонарем, он смог как следует ее рассмотреть: зонт в виде пагоды в одной руке и пустой или почти пустой пакет в другой. Она ждала, пока дождь немного утихнет, чтобы пойти домой. Финн видел, что негорящий фонарь ее немного нервирует. Женщина посмотрела налево, мимо того места, где он стоял, затем направо, в направлении моста, а затем шагнула в озеро тьмы.

Финн не собирался прыгать вперед и наносить удар, как много лет назад не собирался бросаться на Куини. Это случилось само собой. Без его воли или желания — точно так же, как перемещался камень или падали картины. Вот он стоит и смотрит своими видящими в темноте глазами, а через секунду у него в руке уже молоток и он бросается на женщину. Куини издавала жуткие звуки. Энн Блейк лишь глухо охнула и опустилась на колени, а затем упала ничком, а он бил ее снова и снова широкой плоской стороной молотка.

В темноте Финн не мог определить, какая из заливавших все вокруг темных жидкостей вода, а какая — кровь. Он оттащил женщину с дорожки за ближайшее дерево. Пульс не прощупывался — она была мертва. Уже перенеслась в неведомое и знала, что там, за чертой. Он почти завидовал ей.

На этот раз Лена не придет и не увидит, что он сделал. Нужно сохранить все в тайне от Лены, смыть с себя кровь, которая внушает ей такой ужас, не давать ей газет. Финн поднял зонт Энн Блейк и сложил его. Порылся в пакете и нашел маленькую замшевую сумочку, а в ней двадцать шесть фунтов купюрами, чековую книжку и две кредитные карты. Все это, в том числе деньги, он забрал с собой.

На мосту Финн сумел понять, где кровь, а где вода, проведя пальцами по телу и подняв руки. В лучах фонаря различить цвет было невозможно, но стекавшая с ладоней жидкость была темной. Кто-то шел со стороны Парламент-Хилл. Он прошел мимо тела Энн Блейк. Финн укрылся у подножия пандуса, предназначенного для тех, кто не хотел или не мог пользоваться лестницей. Звук шагов донесся с моста, удаляясь в направлении Савернейк-роуд. Дождь припустил с новой силой. Финн вышел под его струи, чтобы вода смыла кровь.

Молоток он тоже вымыл под дождем. Вернувшись в фургон, стянул с себя полиэтиленовую тунику и скатал в комок. Одежда под нею была абсолютно чистой и довольно сухой. Финн убрал молоток в ящик с инструментами и защелкнул крышку. В квартире Энн Блейк все еще горит газовый камин и, скорее всего, будет гореть всю ночь, но пожара в доме он не устроит.

Проблема заключалась в том, как избавиться от содержимого сумочки, особенно от чековой книжки и кредитных карт. Финн поехал домой. Было всего семь часов, а дождь все не утихал, словно нашел устраивающий его ритм и не желал от него отклоняться. Из-за дождя Финн оставил фургон в гараже, который арендовал на Сомерсет-Гроув — в старом каретном сарае с обрывками гниющей упряжи, все еще висевшей на стенах.

У Лены сидела миссис Гогарти, подруга, предсказавшая Финну насильственную смерть в преклонном возрасте. Внимание двух женщин было приковано к маятнику. На клетку с попугайчиком они накинули бело-розовую детскую шаль. Миссис Гогарти была настолько же толста, насколько Лена худа; копна ее волос была выкрашена в пламенеющий темно-красный цвет.

— Ну-ну, — сказал Финн. — Хорошо сидим. Могу я позаимствовать у вас пару ножниц?

Лена, похожая на одну из трех парок[29] в своем розовато-лиловом платье и просторном меховом палантине, протянула ему дешевые ножницы из универмага «Вулворт», которыми обычно перекраивала свои ежедневные приобретения.

— Он такой милый, твой мальчик. — Эту фразу миссис Гогарти произносила каждый раз, когда они встречались втроем. — Образец преданности.

Финн ухитрился незаметно взять материны очки для чтения с комода, где они лежали среди огарков свечей и ароматических палочек, а также обломков раковин морских ушек. Затем он спустился к себе в комнату, где разрезал на мелкие кусочки банкноты, чековую книжку и кредитные карты. Жестяная банка, из которой он в обед ел ломтики ананасов, уже почти высохла внутри. Финн высыпал обрезки бумаги и картона в пустую банку и поднес зажженную спичку. Потребовалось еще несколько спичек, чтобы разжечь и поддерживать огонь, но в конечном итоге двадцать шесть фунтов Энн Блейк и ее чековая книжка банка «Вестминстер» превратились в тонкие черные хлопья пепла. Карты «Американ экспресс» и «Аксесс» оказались более стойкими, однако они тоже почернели и источали сильный запах каких-то химикатов.

Вернувшись в комнату матери, Финн уронил очки матери и наступил на них. Миссис Гогарти вскрикнула, вскочила и снова села, размахивая руками, — так она вела себя всякий раз, когда случалось нечто даже отдаленно напоминающее неприятности. Лена была слишком занята тем, что успокаивала ее, и ничего не сказала по поводу очков; она отвлекла подругу маятником, подобно тому, как ребенка отвлекают погремушкой.

Финн пообещал отремонтировать очки как можно скорее. Завтра первым делом отправится в оптику, сказал он. Кстати, она не заметила, что дождь заливает ее газовую плиту? Лучше подставить туда миску, а при первой же возможности он поднимется на крышу.

— Образец преданности, — выдохнула миссис Гогарти.

Маятник вращался — быстро, против часовой стрелки.

Глава 7

Снег, не прекращавшийся до самого вечера, сменился дождем. Мартин ехал по Арчуэй-роуд и искал место, куда можно было бы поставить машину. На Саутвуд-лейн надежды не было, как и на забитую транспортом дугу Хиллсайд-Гарденс. Наконец он припарковал машину на одной из улиц за полицейским участком Хайгейт и пешком вернулся к перекрестку, размышляя, не закрылся ли уже цветочный магазин «Блумерс», хотя на часах было еще без десяти шесть.

В выходные Мартин несколько раз спрашивал себя, зачем трудиться и приезжать в магазин, если он не сомневался, что цветы прислала семья Бхавнани. И вообще, какая разница кто? Разумеется, если бы ему было известно имя отправителя, он мог бы написать письмо с благодарностью или позвонить. После обеда ему на работу позвонил доктор Гопал и сообщил, что великий австралийский кардиохирург готов оперировать в следующую после Рождества неделю. В таком состоянии, как у Сумы, ждать больше нельзя. Может, Мартин сам купит авиабилеты и закажет гостиницу для миссис Бхавнани? Урбан согласился, но ему было неловко расспрашивать про цветы, особенно в преддверии встречи с хорошенькой темноволосой девушкой сегодня вечером.

Он увидел ее еще с противоположной стороны улицы, когда проходил мимо почты. Она убирала с тротуара пуансеттии[30] и коробки со срезанными цветами. Мартин подождал, пока на светофоре зажжется зеленый, и перешел улицу. Магазин оказался очень маленьким, а в один из подвешенных к потолку светильников была вкручена красная лампочка, и в оранжевом свете масса свежей, влажной зелени и бархатистые пуансеттии с длинными листьями придавали помещению праздничный, рождественский, почти волнующий вид. Снаружи было темно и серо, а магазин сверкал красным, желтым, зеленым, и посреди всего этого великолепия стояла девушка с охапкой гвоздик в руках.

— Ой, а я была уверена, что вы не придете!

Она умолкла, слегка смутившись. Румянец на ее щеках стал ярче. Как будто — Мартин не мог отделаться от этого чувства — на самом деле она ждала его появления, но приготовилась к разочарованию. Девушка отвернулась и принялась ставить гвоздики в воду.

— Вы, случайно, не выяснили, кто был тот милый человек, который прислал мне букет? — Голос был похож на его, но эта заискивающая интонация ему не нравилась.

Девушка обернулась не сразу.

— Ну вот, готово. — Она вытерла ладони о фартук в белую и коричневую клетку. — Нет, боюсь, у нас ничего не вышло. Понимаете, дама, которая к нам приходила, не назвала себя. Она просто подписала ту карточку и заплатила за цветы.

— А вы не знаете, та женщина была молодой или пожилой, или, к примеру, белой или индианкой?

— Боюсь, нет. Понимаете, я ее не видела. Мне так жаль. — Она сняла фартук, скрылась в маленькой задней комнате, затем вновь появилась, уже в полосатой красно-синей куртке с капюшоном. — Если вы хотите ее поблагодарить, — сказала она, — не стоит беспокоиться, я в этом уверена. В конце концов, цветы прислали в благодарность вам, правда? За то, что вы сделали. Нельзя же благодарить людей за то, что они вас поблагодарили, а иначе им придется благодарить вас за благодарственное письмо, — прибавила она, и ее щеки снова ярко запылали. — Конечно, это не мое дело. Я не собиралась вмешиваться.

— Нет, вы абсолютно правы, — сказал он и поспешно продолжил: — Если вы собираетесь закрывать магазин… я имею в виду, если вы уходите, то я могу вас куда-нибудь подбросить. Я на машине.

— Конечно, можете. Но захотите ли? Ведь вы едете домой, а мне нужно в Хэмпстед. В понедельник вечером я всегда навещаю подругу в Хэмпстеде, а вы представить себе не можете, как трудно добираться отсюда в Хэмпстед без машины. Мне приходится идти на двести десятый автобус, а они либо вовсе не приходят, либо по несколько штук сразу.

Мартин рассмеялся.

— Я пойду за машиной и заберу вас через пять минут.

Чтобы уложиться в это короткое время, ему пришлось бежать. Когда он остановился у тротуара, девушка ждала, окидывая взглядом улицу, и вид у нее был потерянный.

— Вы очень, очень добры, — сказала она.

— Ерунда. И я рад, что догадался предложить.

Мартин уже понял, что она принадлежит к той категории девушек, рядом с которыми мужчина чувствует себя мужественным, надежным и сильным. Она сидела рядом с ним, и от нее исходил аромат цветов, среди которых она провела целый день. Откинув капюшон, девушка нащупала в волосах заколку или гребень, вытащила, и темный шелковистый водопад рассыпался по ее плечам, словно накидка.

На Хайгейт-Хай-стрит, ожидая в очереди машин, чтобы свернуть к школе, Мартин повернулся к девушке. Она бесхитростно и очаровательно рассуждала о неудобствах проезда из Хайгейта в Хэмпстед, о том, что здесь, под Хэмпстед-Хит, должна пройти новая ветка метро, и станция будет называться «Вейл оф Хелт». Мартин молчал. Внезапно он понял, что она не просто хорошенькая, а красивая, возможно, единственный по-настоящему красивый человек, который когда-либо сидел в этой машине или вообще рядом с ним. Разумеется, за исключением Тима Сейджа.

Девушка назвала ему свое имя, когда они ехали по Спаниардс-роуд.

— Франческа, — на итальянский манер произнесла она. — Франческа Браун.

Выяснилось, что подруга, снимавшая квартиру на Фрогнале, еще не вернулась домой с работы. Урбан предложил выпить в «Холлибуш». Дождь хлестал в стекла машины, но у него на заднем сиденье лежал зонт. Мартин раскрыл зонт над девушкой, но, к его удивлению и некоторому смущению, она взяла его под руку и притянула к себе, так что они оба оказались защищены от дождя. В баре народу было еще немного. Когда Мартин вернулся с напитками, то увидел, что большие темные глаза Франчески не отрываются от него, а на губах медленно проступает радостная улыбка. Сердце у него забилось быстрее. Только в восемь часов они поняли, как много времени прошло, но девушка задержалась еще на полчаса.

— Вы поужинаете со мной завтра вечером, Франческа?

Мартин остановил машину в начале Фрогнала, перед большими домами, в одном из которых жила Аннабел. Франческа колебалась. Взгляд ее был пристальным, серьезным и уже совсем не веселым.

— Что случилось? — спросил он. — Что-то не так?

— Нет, — нерешительно произнесла она, а затем робко прибавила, словно не в силах сдержаться: — Мы должны еще встретиться, я знаю.

— Значит, завтра?

В ответ она энергично кивнула. Потом вышла из машины.

— Заезжайте за мной в магазин.

Серый дождь, сдуваемый сильными порывами ветра, поглотил ее. Дождь не стихал всю ночь. За завтраком Мартин услышал по радио сообщение об убийстве, случившемся накануне вечером в Хэмпстеде. Его пробрала дрожь при мысли о том, что в то самое время, когда он сидел и разговаривал с Франческой, меньше чем в миле от них убили женщину, оставив тело под затихающим дождем.

Он заехал в магазин за Франческой без четверти шесть. Они выпили в «Джек Строе Касл», а затем поужинали в «Вилла Бьянка». Девушка не курила и выпила всего бокал вина, а в качестве аперитива — апельсиновый сок. Когда пришла пора ехать домой, она не позволила Мартину ее отвезти. Они стояли рядом с его машиной и спорили — Урбан настаивал, а она в своей откровенной манере заявляла, что ни в коем случае ему не позволит. В это время мимо проезжало такси, и Франческа прыгнула в машину, прежде чем Мартин сумел ее остановить. Такси повезло ее по Хэмпстед-Хайстрит, а затем свернуло на Гейтон-роуд, а это означало, что Франческа могла жить как к северу от Хэмпстеда, так к востоку или даже к западу. Завтра вечером, подумал Мартин, он прямо спросит ее, где она живет. Почему он еще этого не сделал? Урбан почувствовал нечто похожее на стыд, когда подумал, что большую часть проведенного вместе времени говорил о себе, а она слушала с вниманием человека, уже испытывающего острый интерес к собеседнику. Естественно, он не привык к такого рода дружескому общению. Смешно думать, что его родители, или Гордон, или даже Норман Тремлетт будут, затаив дыхание, слушать его. Но только не Франческа. Это было ужасно лестно, приятно и весело, вызывало желание ее защитить — и отвлекало его от вопросов о ее жизни. Но завтра он обо всем расспросит.

На этот раз не в магазине, а в фойе Театра принца Уэльского. Именно так он строил все свои предыдущие отношения с девушками, довольно непродолжительные и неудачные, — сначала ужин, на следующий вечер театр, потом кино, потом опять ужин. А что еще делать? Франческа была так красива, что Мартин не смог сдержать свои чувства и выпалил, как только они сели на свои места:

— Ты выглядишь просто великолепно. Глаз не оторвать.

На ней было платье из розового панбархата, спадавшее мягкими складками, а на шее — ожерелье в виде крошечных розовых бутонов. Волосы подняты вверх, как у японки, а локоны скреплены длинными черепаховыми заколками. Непривычный макияж делал ее какой-то незнакомой, недоступной и необыкновенно привлекательной в сексуальном плане. От комплимента она слегка поморщилась.

— Не надо, Мартин.

Он дождался окончания пьесы, и когда они шли к его машине, оставленной на Лоуэр-Риджент-стрит, с мягкой улыбкой заметил:

— Не нужно делать вид, что ты не любишь комплиментов.

Тон у него был непринужденный, но Франческа была серьезна и казалась немного расстроенной.

— Знаю, Мартин! Я знаю, что я дура. Но ничего не могу поделать, разве ты не видишь? Мне и вправду хотелось тебе понравиться.

— Естественно. А почему бы и нет?

— Давай не будем об этом, — сказала она.

Когда они ехали по Хайгейт-Уэст-Хилл, Мартин сказал, что собирается отвезти ее домой, и спросил, где она живет. Франческа попросила высадить ее здесь, а дальше она возьмет такси. Мартин остановил машину на Гордон-Хаус-роуд у греческой православной церкви, заглушил двигатель и повернулся к девушке.

— У тебя есть парень, с которым ты живешь, Франческа?

— Нет, конечно, нет, — ответила она и прибавила: — Никакого парня. Я ни с кем не живу.

Дальнейшее стало для Мартина неожиданностью. Франческа открыла дверцу автомобиля и выпрыгнула наружу. Он последовал за ней, но недостаточно быстро — к тому времени, как он добрался до перекрестка, увозившее ее такси уже поднималось по склону холма.

Той ночью Урбан спрашивал себя, неужели он мог влюбиться всего после трех дней знакомства, и пришел к выводу, что вряд ли. Но спал он плохо и не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме Франчески, пока в половине десятого не позвонил в «Блумерс», не поговорил с нею и не услышал, что вечером они снова увидятся.

По ее предложению они пошли в маленький ресторанчик в начале Финчли-роуд. Мартин не спрашивал, почему она убежала, а она сама не стала ничего объяснять. После ужина он пригласил ее к себе на Кромвелл-корт на кофе. Произнося эти слова, он смутился, поскольку считал, что приглашения такого рода девушки расценивают как намек на то, что свидание должно закончиться сексом. После вчерашнего вечера он втайне был убежден — хотя почему-то стыдился этого, — что она девственница.

Франческа согласилась пойти к нему. Желтые хризантемы еще не завяли, остались такими же желтыми и агрессивными, только их листья немного сморщились.

— Они бессмертники, — сказала девушка.

Через полчаса она сказала, что ей пора. Мартин подал ей пальто, Франческа повернулась к нему, и они оказались так близко друг от друга, что он наклонился к ней и поцеловал. Губы Франчески были мягкими и податливыми, ладони едва касались его плеч. Мартин обнял ее и поцеловал страстным и долгим поцелуем, пока она вдруг не отстранилась, смущенная и испуганная.

— Франческа, милая, я ничего не мог с собой поделать… Позволь отвезти тебя домой.

— Нет!

— Тогда скажи, что мы увидимся завтра.

— Ты спустишься со мной и найдешь такси? — спросила она.

Вечер был сырым и туманным — конец ноября. На каждой голой ветке висела цепочка капель. Мартин и Франческа вышли на Хайгейт-Хилл. Под ногами шелестели листья платанов и каштанов, мокрые, скользкие, почерневшие.

— Заехать за тобой завтра в магазин? — Мартин махнул такси, и машина уже подъезжала к ним. Он еще не знал, сколько ему предстоит пережить драм, связанных с такси. Франческа взяла его за руку.

— Не завтра.

— Когда же? В субботу?

Она охнула и закрыла лицо руками.

— О, Мартин, никогда.

И уехала.

Будь его машина рядом, Урбан последовал бы за тем такси. Но машина была на стоянке Кромвелл-корт, в двухстах ярдах отсюда. Он возвращался назад, объятый паникой, почти в ужасе, что потерял ее. Из-за поцелуя? Потому что пытался выведать подробности личной жизни? Растерянный, Мартин сидел у себя в гостиной, когда зазвонил телефон. Голос Франчески — помилование — заставил его в изнеможении опуститься в кресло.

— Я не должна была этого говорить, Мартин. Я не это имела в виду. Но ты ведь понял, правда, что в эти выходные мы не сможем увидеться?

— Нет, не понял, но соглашусь, если ты так скажешь.

— Встретимся на следующей неделе, во вторник. Я все объясню во вторник, и все будет в порядке. Обещаю, все будет хорошо. Ты мне веришь?

— Конечно, я тебе верю, Франческа. Если ты говоришь, что все будет хорошо, я тебе верю. — Он не собирался произносить этих слов, до последней секунды не был уверен в своих чувствах, и вообще, такие признания нужно делать не по телефону, но все равно сказал: — Я люблю тебя.

— Мартин, Мартин… — пробормотала она. В трубке послышался щелчок, затем гудки отбоя.

От мысли о том, что он не увидит ее целых четыре дня, внутри образовалась странная пустота. Сегодня он пойдет к родителям, чтобы скомпенсировать свое отсутствие в четверг, завтра выпьет с Норманом во «Фляжке» и поужинает с Эдрианом и Жюли Воучерч, потом длинное и мрачное пустое воскресенье… Почтальон пришел рано, в десять минут девятого, принес счет за телефон и конверт, подписанный незнакомым старческим почерком.

Письмо было от Миллисент Уотсон. Она обращалась к нему «уважаемый мистер Урбан», хотя Мартин помнил, что его представляли ей как Мартина и она называла его по имени. Ей не совсем понятно его письмо, сообщала мисс Уотсон. Он ее ни с кем не перепутал? Если у него сложилось впечатление, что она клиентка его фирмы и имеет инвестиции, то это не так. Она не может взять на себя такую ответственность, как владение собственностью. Более того, она никогда не сможет вернуть деньги, которые предоставит ей в качестве аванса фирма Урбана, Ведмора и Маккензи. Она никогда в жизни не занимала ни пенни и уже не желает начинать. Письмо Мартина ее очень разволновало; она от волнения не могла спать.

Мартин в некотором смятении читал письмо, когда пришел мистер Кохрейн. Он принес с собой шестифутовый шест с зеленой нейлоновой щеткой на конце. Это приспособление, предназначенное для чистки потолков, однажды уже появлялось в квартире — мистер Кохрейн с боем привозил его в автобусе из своего дома на Севен-Систерс-роуд. Мартин тогда сказал, что готов купить щетку для потолка, чтобы избавить уборщика от беспокойства и неудобств, но мистер Кохрейн, разозлившись еще больше, ответил, что ненавидит, когда люди, не знавшие нужды, разбрасываются деньгами, покупая ненужные вещи. Потом Мартину понадобится ручной пылесос, предположил он, электрическая машинка для полировки и так далее.

Сегодня утром мистер Кохрейн не поздоровался. Рывком натянув на себя куртку, как у торговца скобяными изделиями, он пустился в довольно несвязные рассуждения о последних несчастьях своей невестки, сообщив при этом сведения, которые в других обстоятельствах получить от него было бы затруднительно. Зеленая нейлоновая щетка скребла потолок.

— На грани серьезного нервного срыва, Мартин, так говорит док. Он прописал ей восемь таблеток валиума в день… нет, вру, двенадцать. Я полночи был с нею там, в номере двадцатом, и я не побоюсь вам сказать, Мартин…

— Номере двадцатом? — рискнул Мартин.

— Номер двадцать, Барнард-хаус. В начале Лад-брок-Гроув, знаете? Сколько раз вам повторять? Как об стенку горох. А теперь посторонитесь, а то паутина упадет на ваш дорогой костюм. Красивые эти хризантемы, правда? Должно быть, дорогущие… Сегодня они, как говорится, цветут, а завтра отправятся в печь.

Хорошо бы, подумал Мартин. Но утром в понедельник желтые хризантемы выглядели такими же агрессивными и свежими… По дороге на работу он отправил законченное письмо к миссис Кохрейн. Мартин выбрал маршрут по Хайгейт-Хай-стрит и Саутвуд-лейн, чтобы проехать мимо цветочного магазина, но в двадцать минут десятого магазин был еще закрыт. Подождав до десяти, он позвонил в «Блумерс». Трубку взяла другая девушка, хозяйка «Блумерс». Мартин попросил пригласить мисс Браун и задумался, почему ему послышалась нерешительная пауза перед ответом девушки, которая сказала, что сейчас позовет Франческу. В трубке раздался ее голос, мягкий, серьезный и слега виноватый, и сердце Мартина забилось быстрее. Да, они завтра увидятся, она этого очень хочет, только ей придется подождать, и заедет ли он за ней в магазин?

Мартин пообедал с Гордоном Титертоном на Масуэлл-Хилл. Гордон изобрел новую систему налогообложения. Разумеется, о ее применении не могло быть и речи, это чистая наука, но Гордон чрезвычайно гордился своей системой, уверенный, что ее использование разрешило бы все экономические проблемы страны. Он постоянно говорил о ней. Его маленькие близорукие глаза блестели, голос дрожал от волнения, как дрожит у других мужчин, когда они говорят о женщине или о произведении искусства. Мартин расстался с ним у подножия холма и направился в бюро путешествий, где купил билеты для миссис Бхавнани и Сумы. Принести их Бхавнани домой или отправить по почте? После довольно долгих раздумий он решил отослать их доктору Гопалу.

Франческа позвонила во вторник без двадцати пяти десять и сказала, что не сможет с ним встретиться и чтобы он не приезжал в магазин.

— Это невозможно, Мартин, случилось нечто ужасное! Ты читаешь «Пост», Мартин?

Он не понял, подумав, что речь идет об электронной почте.

— Местная газета, «Норт Лондон пост». Я знаю, ты ее выписываешь, я видела ее, когда была у тебя. Мартин, обещай, что не станешь в нее смотреть, когда она придет в пятницу. Пожалуйста, Мартин. Мы увидимся в пятницу, и я все объясню.

После того, как Франческа повесила трубку, Мартин подумал, что если она уволится с работы, он не сможет ее разыскать — и потеряет навсегда. Она была похожа на одну из сказочных героинь или персонажей «Тысячи и одной ночи», которые появляются из ниоткуда и исчезают непонятно куда, причем угрожают исчезнуть навсегда, если возлюбленный попытается приоткрыть покров окутывающей их тайны.

В отсутствие Франчески неделя тянулась мучительно медленно. Все его мысли были заняты девушкой. Почему она просила его не заглядывать в местную газету? Но ведь он ничего ей не обещал. Данное слово пришлось бы сдержать, однако Мартин не обещал, а Франческа не настаивала, что довольно странно. А может, подумал он, на самом деле она хотела, чтобы он заглянул в «Пост», боялась и одновременно желала этого, потому что в газете должна выйти статья о ней, выставляющая ее в выгодном свете? Франческа была очень скромной и застенчивой. Возможно, она просто стесняется, что он увидит, как ее хвалят? Может быть, она участвовала в каком-то состязании, подумал он, или с блеском сдала экзамен? Мартин позволил себе пофантазировать, представив на первой странице газеты фотографию Франчески с подписью, что она самая красивая продавщица цветов в Лондоне.

Почтальон и мистер Кохрейн пришли одновременно. Мистер Кохрейн кисло поздоровался и, не сказав ни слова о своей невестке, сразу принялся мыть окна с помощью замши и мыльной воды. Мартин вскрыл письмо, судя по штемпелю, отправленное из Баттерси. Мистер Дипден писал, что за свои семьдесят четыре года еще не встречал такой доброты, что это невероятно и он просто потрясен. Сначала он решил отказаться от предложения Мартина, слишком уж оно щедрое, но теперь ему кажется, что было бы неблагодарным и даже неправильным отвергать его. Мистер Дипден с радостью его принимает. Урбан закрылся в спальне, подальше от мистера Кохрейна, нацарапал коротенькую записку мистеру Дипдену и вложил в конверт вместе с чеком на пятнадцать тысяч фунтов. Затем написал миссис Уотсон, предложив позвонить ему на работу, чтобы они могли договориться о встрече.

Яркое солнце отражалось от белых, покрытых льдом крыш, которые тянулись под его окном, словно сверкающий горный хребет. Похоже, день будет ясным. Сегодня пятница, и вечером у него свидание с Франческой. Он стоял у окна спальни, смотрел на белые крыши, на длинные тени, на редкие столбики белесого дыма, пробивающиеся сквозь туман. Через автостоянку шел разносчик газет со своей брезентовой сумкой. Мартин отвернулся от окна и перешел в гостиную, где мистер Кохрейн надраивал зеркальное стекло, а хризантемы были такими же свежими, как и прежде. Он отнес вазы в кухню. Ему показалось, что большие желтые соцветия с осуждением смотрели на него, когда он запихивал их в мусорное ведро.

— Удивительное дело. — Мистер Кохрейн вошел вслед за Мартином, чтобы вылить воду. — На них ни единого увядшего лепестка.

В щель для почты упали две газеты. Урбан взял их и посмотрел на «Пост». Вторую неделю подряд первую полосу занимал материал об убийстве в Парламент-Хилл-филдс. Сегодня это был репортаж о ходе расследования по делу Энн Блейк с броским заголовком о жестоком убийстве женщины и подписью Тима Сейджа. Мартин пролистал газету, пытаясь понять, что могло так расстроить Франческу — причем заранее. «Пост» представляла собой сорокастраничный таблоид, и это заняло довольно много времени, однако он ничего не нашел — ни фотографии, ни статьи. Часы показывали всего лишь без десяти девять. Под любопытными взглядами мистера Кохрейна Мартин начал снова просматривать газету, на этот раз медленно и тщательно.

Больше не в силах терпеть пристального внимания похожих на гальку глаз, искаженных бифокальными линзами очков, Мартин взял газету и удалился в спальню. Там он взял красный фломастер и, словно редактор, прошелся по каждой странице, отмечая проверенные галочкой внизу.

Искомое обнаружилось на седьмой странице, всего лишь абзац в разделе светской хроники под называнием «Заметки на полях».

Наступающий год будет волнующим для 35-летнего мистера Рассела Брауна, чья первая книга должна быть опубликована летом. Это исторический роман о Черной смерти[31] под названием «Железный кокон». Мистер Браун, специалист по XIV веку, преподает историю в Политехническом институте Северного Лондона. Живет с женой Франческой и двухлетней дочерью Линдси на Фортис-Грин-лейн.

Глава 8

— Поскольку, по всей видимости, это наша последняя встреча, — сказал Мартин, — я предпочел бы отвести тебя в какое-нибудь милое местечко. — Он обвел взглядом греческую таверну на Арчуэй-роуд, выбранную по настоянию Франчески. Здесь пахло маслом для жарки, а над витриной с сырым кебабом тянулись листья пластмассовой традесканции[32]. — Хотя не думаю, что это так уж важно. — В голову ему пришла неприятная мысль, одна из многих. — Кстати, что ты ему сказала — где ты теперь? И, если уж на то пошло, где, по его мнению, ты пропадала всю прошлую неделю?

— Он болел гриппом, — ответила Франческа, — и врач посоветовал взять неделю отпуска для восстановления сил. Поэтому он поехал к родителям в Оксфорд и взял с собой Линдси.

— Не могу поверить, что у тебя есть ребенок, — печально сказал Мартин. — Двухлетний. — К их столику подошел официант. Урбан заказал для обоих кебаб из ягненка и салат. Франческа что-то достала из своей сумочки и передала через стол. Он без всякого энтузиазма, даже со страхом смотрел на фотографию темноволосой и большеглазой девчушки. — Но где она? Кто с нею сидит, когда ты на работе? — Это прозвучало так, словно он был не в силах ей поверить, словно подобные вопросы могли запутать ее и заставить признаться, что она солгала, а газета ошиблась.

— В дневных яслях. Я отвожу ее туда утром, а Рассел забирает. Он возвращается домой раньше меня.

— Я искал его в телефонной книге, — сказал Мартин. — Похоже, он Г.Р. Браун, проживающий в доме 54 по Фортис-Грин-лейн?

Помедлив секунду, Франческа кивнула.

— Его первое имя Гарольд, — объяснила она, — только он предпочитает второе, а Рассел Браун для писателя звучит лучше.

— А я все терялся в догадках, почему ты не позволяешь отвезти себя домой. Думал, ты стыдишься своего дома или даже что у тебя злой отец… И считал, что тебе не больше двадцати.

— Мне двадцать шесть.

— Не надо плакать, — сказал Мартин. — Выпей вина. Слезы тут не помогут.

Обоим кусок не лез в горло. Франческа поковыряла свой кебаб и отодвинула. Ее темно-карие блестящие глаза наполнились отчаянием, и она всхлипнула. До этого Мартин чувствовал лишь горечь и гнев. Острая жалость заставила его ласково накрыть ладонью ее руку. Она прикусила губу.

— Прости, Мартин. Я не должна была встречаться с тобою на прошлой неделе, но мне очень хотелось. Мне хотелось развлечься. Я не собираюсь себя жалеть, но развлечься не особенно получилось. А затем… затем стало совсем не до веселья. — Мартин задрожал от радости и ужаса. Разве она только что не призналась, что любит его? — Рассел вернулся домой в пятницу, а в понедельник сказал, что ему позвонили из «Пост» по поводу его книги. Я знала, что они поместят что-то в газете, и знала, что ты увидишь.

— Полагаю, ты его любишь, не так ли? Ты счастлива — ты, Рассел, Линдси и Черная смерть? — Отчаяние пробудило в нем мрачный юмор, и он улыбнулся слабой ироничной улыбкой.

— Пойдем, — сказала Франческа. — Пойдем к тебе, Мартин.

В машине он молчал. Вот, значит, как это бывает, думал он. Со всеми теми мужчинами, о которых он слышал и читал и которых даже знал, с теми, кто влюбился в замужнюю женщину. Тайные встречи, обман, неприятное чувство, что ты предатель и испорченный человек. А в конце горькое расставание с некрасивыми обвинениями или развод и повторный брак, зарегистрированный в какой-нибудь конторе на Хай-стрит, с побитой жизнью женщиной, уже имеющей ребенка. Мартин понимал, что старомоден. Он еще учился в школе, когда слово «лопух» считалось сленгом, но даже тогда он знал, что был и всегда будет лопухом. Коренастый широкоплечий мужчина с квадратным лбом, квадратным подбородком и с такими же простыми взглядами на жизнь. Прямоугольный, четырехугольный, квадратный[33], обыкновенный, консервативный и реакционный. Революция в морали, которая случилась, когда он был подростком, прошла мимо и оставила его приверженцем старых порядков, как будто он всю жизнь прожил при этих порядках. Ему хотелось бы обвенчаться в церкви с девственницей. А вот что он точно не собирается делать, думал Мартин по дороге в Кромвелл-корт, так это заводить интрижку с Франческой, с миссис Рассел Браун, впутываться во все это… грязь, ненужные волнения и позор. Им следует расстаться, причем немедленно. Он помог женщине выйти из машины и замер на секунду, держа ее за руку на пронизывающем холоде.

Без хризантем квартира выглядела необычно пустой, как бывает с комнатой после того, как из нее убрали рождественские украшения. Мартин задернул шторы, пряча красноватое, усыпанное звездами небо и город, скатертью простершийся внизу. Франческа присела на краешек кресла, наблюдая за его перемещениями по комнате. Он вспомнил, как на прошлой неделе подумал, что в ней есть что-то детское. Это было во времена ее предполагаемой невинности, которые теперь прошли. Под глазами у нее залегли тени от усталости и страданий, щеки были бледными. Мартин перевел взгляд на ее руки, которые она нервно сжимала у себя на коленях.

— Завтра можешь опять надеть обручальное кольцо, — с горечью сказал он.

— Я его никогда не ношу. — Голос Франчески был тихим, чуть громче шепота.

— Ты так и не сказала, что он думает по поводу того, где ты.

— У Аннабел, девушки, которая живет на Фрогнале и с которой я встречаюсь по понедельникам. Мартин, я подумала, что мы можем… я подумала, что мы можем иногда встречаться в понедельник.

Он подошел к шкафчику с напитками и налил себе бренди. Потом поднял бутылку.

— Будешь?

— Нет, ничего не хочу. Я подумала о понедельниках и… субботах после обеда, если захочешь. Рассел всегда ходит на стадион «Уайт-Харт-Лейн», когда «Шпоры»[34] играют дома.

Он с трудом удержался от смеха.

— Ты все об этом знаешь, да? Сколько их было до меня?

Она съежилась, как от удара.

— Никого. — У нее была манера говорить очень просто и прямо, без всяких уловок. Отчасти поэтому, а отчасти потому, что она, как и он, не обладала острым умом или находчивостью, он и полюбил ее. Нет, влюбился, только влюбился… Осторожно, дружок!

— Мы больше не увидимся, Франческа. Мы знакомы всего две недели, а значит, можем теперь расстаться, не испытывая настоящих страданий. Думаю, на прошлой неделе я вел себя не совсем разумно, но ведь никакого вреда от этого не было, так? Я не собираюсь вставать между мужем и женой. Пройдет немного времени, и мы забудем друг друга, и я знаю, что так будет лучше всего. Я жалею, что ты… ну, ввела меня в заблуждение, но мне кажется, ты ничего не могла с собой поделать. — Сбившись с дыхания, Мартин закончил свою речь, допил остатки бренди и вспомнил фразу из какого-то старого фильма, которая когда-то казалась ему забавной. И, храбро улыбнувшись, шутливо сказал: — Я был просто безумным, пылким дураком!

Франческа серьезно посмотрела на него.

— Я тебя не забуду, — сказала она. — Разве ты не видишь, что я тебя люблю?

Никто еще не признавался ему в любви. Мартин почувствовал, что бледнеет; кровь отхлынула от его лица.

— Мне кажется, я полюбила тебя в тот день, когда принесла те ужасные цветы, а ты сказал… — голос у нее дрожал, — что мужчинам посылают цветы только тогда, когда они больны.

— Мы сейчас попрощаемся, Франческа, я посажу тебя в такси, и ты поедешь домой к Расселу и Линдси. А через год я приду и куплю у тебя цветы, и ты меня уже не вспомнишь.

Мартин осторожно поднял ее на ноги. Она казалась обмякшей и безвольной, но льнула к нему. Прижалась всем телом, обхватив дрожащими ладонями его щеки.

— Не выгоняй меня, Мартин. Я этого не вынесу.

Он понимал, что это последний шанс избежать отношений, которые его так страшили. Соберись с духом, и ты будешь свободным человеком. Но Мартин очень хотел быль любимым, причем жаждал не столько секса, сколько любви. Он понимал это — и еще кое-что, не принадлежавшее к рациональному миру. Его раскрытые губы прижались к ее раскрытым губам, руки искали ее руки. Они каким-то образом оказались на подушках дивана, и ее рука, теперь обнаженная, протянулась, чтобы выключить лампу.

Мартин был не особо опытен в любовных утехах. Девушка в Лондонской школе экономики и девушка, с которой он познакомился на вечеринке у Воучерчей, и еще одна, подцепившая его на пляже в Ситжесе. Были и другие, но только с этими тремя он занимался сексом. И испытал разочарование, хотя смог признаться в этом только самому себе. Чего-то не хватало — того, что обещали книги, пьесы и рассказы других людей. Должно же быть что-то еще, кроме слепой бездумной потребности, а потом просто чувства, похожего на облегчение после чихания или от глотка холодной воды в измученном жаждой горле?

С Франческой все оказалось по-другому. Наверное, потому, что он ее любил, а тех других — нет. Должно быть, именно поэтому. Он все делал точно так же, а ее тоже нельзя было назвать слишком опытной или искусной. Франческа прошептала ему, что, кроме него, у нее был только Рассел. А до Рассела никого, а теперь Рассел уже давно едва прикасается к ней. Будучи замужем, с ребенком, она оказалась почти такой же невинной, как хотелось бы Мартину.

Той ночью Франческа спала рядом с ним. В одиннадцать она позвонила Расселу и сказала, что переночует у Аннабел — из-за тумана. Мартин слышал мужской голос, что-то грубо отвечавший ей. Второй раз в жизни он провел всю ночь в постели с женщиной. Повинуясь порыву, он признался ей в этом, и она обвила его руками и крепче прижала к себе.

Утром ему на глаза попался экземпляр «Пост», на первой странице которой была фотография тропинки, ведущей от моста через железную дорогу к Нассинггон-роуд, а внутри — абзац, посвященный Расселу Брауну. Казалось, прошло уже сто лет с тех пор, как он впервые прочел заметку, подчеркнул это волнующее имя и добавил, после лихорадочных поисков в телефонном справочнике, номер ее дома по Фортис-Грин-лейн. Мартин положил «Пост» на аккуратную стопку таблоидов на нижней полке кухонного буфета, а «Дейли телеграф» — на стопку газет большого формата. Позже, поднимаясь на холм с Франческой — она не захотела, чтобы он ее подвез, — Мартин зашел к продавцу газетного киоска и отказался от доставки «Пост». Зачем он вообще брал местную газету? Конечно, только из-за того, что был знаком с Тимом Сейджем.

Урбан не рассчитывал в выходные снова увидеться с Франческой, даже не думал об этом, но почему-то считал само собой разумеющимся, что они будут встречаться каждый вечер. И был обескуражен, когда в понедельник утром она позвонила и сказала, что вечером ничего не получится — Линдси сильно простудилась, и теперь они увидятся, скорее всего, через неделю. Томясь ожиданием, Мартин звонил ей каждый день; он знал о другой жизни Франчески, с мужем и ребенком, но с трудом верил в ее реальность.

Поверить его заставила Линдси. В первый же субботний вечер, когда Рассел отправился на футбол и Франческа смогла уйти, она взяла Линдси с собой.

— Мартин, прости, но я должна была привезти ее. Иначе не смогла бы прийти сама.

Линдси была красивой маленькой девочкой, с этим никто не стал бы спорить. Брюнетка, как мать, но в остальном совсем на нее не похожа; красота у них была совсем разной. У Франчески были румяные щеки, тонкие черты лица, волнистые волосы, завивавшиеся на концах, и карие глаза. Глаза Линдси были ярко-синими, кожа — почти оливковой, губы похожи на бутон красного цветка из магазина матери, возможно, камелии или азалии. Из-за прямых черных, не по возрасту длинных волос девочка выглядела старше. На мгновение Мартину почудилось, что рядом с лицом Франчески, на котором застыла виноватая улыбка, он видит лицо агрессивного подростка. Но Франческа уже снимала с дочери куртку и шерстяной шарф, из-под которых появился маленький ребенок, живая кукла меньше трех футов росту.

Линдси бегала по квартире, рассматривая и трогая шведский хрусталь. У Мартина душа ушла в пятки, но он мысленно выругал себя за то, что так рано превратился в старого холостяка. Если он так реагирует теперь, что будет, когда у него самого появятся дети, когда у них с Франческой появятся дети? Линдси принялась вытаскивать книги из книжного шкафа и бросать на пол. Мартина удивило, что Франческа поцеловала его в присутствии дочери, позволила взять за руку и села, положив голову ему на плечо. А еще его удивило и немного смутило, что Линдси произносила только одно предложение, хотя довольно часто — спокойным, обыденным тоном:

— Я хочу к папе.

Мартин посмотрел на Франческу, пытаясь понять ее реакцию, но, несмотря на то что Линдси повторила эту фразу не меньше десяти раз, женщина лишь слабо улыбалась и продолжала осыпать Мартина поцелуями. Наверное, ей все равно, узнает ли Рассел, подумал Урбан и почувствовал прилив радости. Она понимает, что ее брак распался.

Затем случилась довольно любопытная вещь.

Мартин мрачным тоном предположил, что они вряд ли увидятся на Рождество.

— Нет, но у меня есть для тебя приятная новость, милый. — Глаза Франчески сияли. — Я смогу прийти к тебе и остаться на все новогодние выходные, если хочешь.

— Конечно, хочу! Это лучший рождественский подарок, который ты можешь мне сделать.

— На те выходные Рассел увезет ее к своим родителям в Кембридж.

Линдси подошла к матери, вскарабкалась на колено, закрыла ей ладошкой рот и сказала:

— Мы идем домой.

— Мне казалось, ты говорила, что его родители живут в Оксфорде. В ту неделю, когда мы познакомились, ты объясняла, что он вместе с Линдси у своих родителей в Оксфорде.

Франческа открыла рот, но Линдси сомкнула ей губы.

— Мы идем домой, мы идем домой, — повторяла девочка. — Я хочу к папе.

Взяв дочь на руки, молодая женщина встала.

— Я должна отвезти ее домой, Мартин. А можно прогуляться всем вместе… Не надо этого делать, Линдси, ты просто невозможна. — Она посмотрела прямо в глаза Мартину. — Родители Рассела живут в Кембридже. Боюсь, ты ошибся. Эти два места обычно связывают друг с другом, правда? Вот ты и перепутал.

Она не позволила Мартину отвезти ее, настояв на том, чтобы вызвать такси.

В субботу, 16 декабря, миссис Бхавнани и Сума улетели в Сидней, а Мартин после встречи во «Фляжке» с Норманом Тремлеттом отправился за рождественскими подарками. Он купил шесть розовых кустов для отца — «Мой выбор», «Герцог Виндзорскай», «Мир», «Золотой дождь» и два «Суперстар», а также туалетную воду «Рив Гош» для матери, набор носовых платков с вышитыми синими и желтыми цветами для Кэролайн, а для Воучерчей, которые пригласили его на второй день Рождества, — подвесное кашпо из макраме. Мистер Кохрейн получит в подарок десятифунтовую купюру. Осталась одна Франческа.

Это было очень трудно. Мартин ни разу не видел на ней драгоценностей, так что, по всей видимости, она их не любит. Не зная размера, он не мог купить ей одежду, а не зная вкусов — духи. В конце концов Мартин нашел в антикварном магазине два флакона для духов из граненого стекла с серебряными пробками и выложил за них тридцать фунтов.

В воскресенье он обедал у родителей. Втайне от отца мать показала ему последний номер «Норт Лондон пост». Передовица на первой полосе была озаглавлена «Чудо для мальчика из Хорнси» и сопровождалась фотографией мистера и миссис Бхавнани с сыном, явно сделанной несколько лет назад в студии фотографа. Вид у семьи был немного викторианский. Миссис Бхавнани, одетая в сари, сидела в кресле с резными подлокотниками, мальчик стоял у ее коленей, а муж сзади.

— Кто-то из родственников сообщил в газету, — прошептала миссис Урбан. — Смотри, тут говорится, что деньги дал клиент магазина, пожелавший сохранить анонимность.

Мартин увидел, что статья подписана Тимом. Прошел уже месяц с тех пор, как он видел Сейджа. Нужно ли позвонить ему и договориться о встрече на Рождество?

В рождественский сочельник они пропустят по стаканчику с Норманом Тремлеттом, а на ужин он приглашен к Гордону и Элис Титертон. В Рождество принято встречаться с близкими друзьями, а отношения с Тимом у него, похоже, были более близкими, чем с Норманом или с Титертонами. Были. Мартин не мог вспомнить, чтобы с той майской встречи в лесопарке они не виделись такое долгое время. Он где-то читал, что мы с неприязнью относимся к тем, кого обидели, но это казалось ему нелепостью. Разве мы не должны ненавидеть тех, кто обидел нас? Хотя возможно и то и другое. Как бы то ни было, нельзя сказать, что он обидел Тима, не явившись к нему на званый ужин. Нет, именно Мартин имеет право обижаться на сарказм и упреки друга. Что, если именно они вызвали в нем неприязнь к Тиму? В любом случае Сейдж — опасный компаньон, и он вряд ли поладит с Франческой.

В пятницу перед Рождеством мистер Кохрейн не пришел. Он разбудил Мартина, позвонив без пяти шесть утра, и сказал, что его невестку должны забрать в — как он выразился — лечебницу. Он собирался поехать с ней в машине «Скорой помощи». Мартин подумал, не по этой ли причине миссис Кохрейн не ответила на его письмо. Возможно. Однако это не объясняло, почему мисс Уотсон не написала ему снова и не позвонила или почему от мистера Дипдена нет подтверждения полученного чека.

Глава 9

Приходила полиция и расспрашивала Финна. Он был одним из последних, кто видел Энн Блейк живой. Об этом рассказали ее друзья, жившие на Нассингтон-роуд. Финн объяснил, что покинул дом на Модена-роуд в половине пятого, вскоре после ее возвращения, и поехал прямо домой. Казалось, их это удовлетворило. Похоже, они ему поверили. Финн подумал, что все обернулось бы по-другому, если б один из полицейских — например, этот немолодой сержант уголовной полиции — участвовал в расследовании смерти Куини одиннадцать лет назад. Но никто не связал плотника и электрика с Лорд-Артур-роуд с пятнадцатилетним белобрысым мальчишкой, который жил в том доме в Хорнси, где забили до смерти другую женщину. В любом случае Финн не боялся полиции. Он боялся за мать.

Очки для Лены были готовы через неделю. К тому времени убийство в Парламент-Хилл-филдс перекочевало на внутренние страницы газет, но Финн опасался, что в руки матери попадет один из старых номеров «Пост». Газета могла оказаться внутри купленных на распродаже ботинок или служить оберткой для ароматической свечи. Когда Лена отправлялась по магазинам, располневшая от нескольких кофт и шалей, с корзинкой из корейской соломки в одной руке и авоськой в другой, он смотрел на нее с замиранием сердца. Финн не мог понять, что заставило его убить Энн Блейк там, на улице, когда он мог спокойно дождаться следующего дня и сымитировать несчастный случай.

Как он сможет подчинить себе других и управлять судьбами, если не способен справиться даже с собой?

Каждый день Финн ждал остатка денег, появления одного из тех детей с лицами оливкового цвета, которые приносили свертки. Случилось это уже после Рождества. Старший мальчик принес деньги, завернутые в красную бумагу с рисунком из листьев падуба, скрепленную серебристым скотчем. Бледные, словно стеклянные, глаза Финна и костлявая фигура в грязном белом халате испугали мальчика; он промямлил, что отец заболел сначала гриппом, а потом воспалением легких, и убежал.

Финн развернул красную бумагу. Там была коробка из-под пирожных с вареньем «Мистер Киплинг» с деньгами, завернутая в газету «Дейли миррор» от 28 ноября с фотографией тропинки и группы деревьев, где нашла свою смерть Энн Блейк. Не оценив юмор Кайафаса, Финн порвал газету на мелкие кусочки и сжег, как сжег деньги, чековую книжку и кредитные карты Энн Блейк.

Сумма была правильной, двести пятьдесят купюр по десять фунтов. Грабителей он не боялся — никто не захочет с ним связываться. После того, как он по просьбе Кайафаса избил тех сквоттеров[35], соседи его остерегались. Опустившись на колени, Финн сунул деньги в полиэтиленовый пакет под матрасом. За дверью послышались шаги Лены. Она с кем-то болтала. Наверное, миссис Гогарти или старик Брэдли, которого невестка запирала в доме, уходя на работу, так что он искал утешения в библиотеке или в общении с Леной. Финн прислушивался, слабо улыбаясь. У нее много друзей. Она не похожа на него, она способна любить людей. Она даже любила Куини.

Лене было уже за сорок, когда родился Финн. Она и не надеялась, что у нее будет ребенок, а ее муж умирал от болезни Аддисона[36]. Мальчика она назвала Теодором, в честь умершего, но так к нему обращались только учителя. Лене имя не требовалось — его заменяли особые интонации в голосе, когда она обращалась к сыну, а для Куини он всегда был «дорогой». Они переехали к Куини, когда Финну было шесть месяцев от роду.

Лена не могла жить с ребенком одна. У нее не хватало на это сил и уверенности в себе. Куини — ее двоюродная сестра и тоже вдова — была дипломированной медсестрой и владела собственным домом. Толстая, практичная и на первый взгляд добрая.

Дом Куини находился на Миддл-Гроув в районе Хорнси, в ряду аккуратных домиков в три этажа, с узким фасадом и шиферной крышей. Финн с удовольствием спал бы в комнате Лены, но Куини сказала, что это глупо и неправильно, ведь в доме четыре спальни. Лена получала небольшую пенсию от работодателей Теодора Финна, но на эти деньги жить и растить сына было невозможно, и поэтому она стала убирать у миссис Урбан на Копли-авеню, оставляя ребенка дома с Куини. Цель и желание Куини — без всякой намеренной жестокости, без осознания того, что она делает, — состояли в том, чтобы завоевать любовь Финна, сделать так, чтобы он предпочел ее собственной матери.

Она не сомневалась, что сможет лучше его воспитать. Тетка читала ему книгу о паровозике Томасе и его друзьях, за чаем угощала сэндвичами с бананами и возила в коляске по магазинам, а когда люди говорили «ваш малыш», не поправляла их.

Лена наблюдала за всем этим и молча страдала. Она не была бойцом и в отчаянии могла лишь думать о том, что у нее крадут сына, но ничего не предпринимала. Но волноваться было не о чем, поскольку завоевать Финна не удалось. Какое-то время он колебался, соблазненный чтением и сэндвичами, но потом вернулся от Куини к матери, ночью пробравшись в ее спальню, для чего пришлось отыскивать дорогу в темноте.

Когда ему исполнилось тринадцать, начался полтергейст. Лена, которая была экстрасенсом, верила, что это духи, но Финн знал правду. Иногда он чувствовал, как сила течет по его жилам, будто электричество по проводам, заряжая мускулы и стекая с кончиков пальцев. Лена впервые увидела его ауру. Она была золотисто-оранжевой, как восходящее солнце. Финн чувствовал ритмы своего мозга, чувствовал энергию, бьющую через край.

Однажды все тарелки из буфета с посудой Куини свалились с полок, и многие из них разбились. В другой раз в окно кухни влетел кирпич, и почти одновременно рамка с фотографией Куини в платье медсестры и с дипломом в руках упала со стены, так что треснуло стекло.

Тетка сказала, что виноват Финн, что он сам это сделал, хотя не могла объяснить, как ему удалось принести в дом огромный камень, который никто даже не мог оторвать от земли. Полтергейст прекратился вскоре после того, как Финн начал курить гашиш, и когда эти явления пропали, он очень жалел об этом и просил их вернуть всех богов, духов и волшебников, о которых читал в книгах. Но сила оставила его. Тогда он решил убить Куини.

Причин для этого было несколько. Он боялся ее насмешек и беспокоился из-за того, что Куини не одобряет его увлечений. Она сожгла его книгу о розенкрейцерах. Ему также хотелось узнать, что чувствует человек, когда убивает, и он рассматривал убийство как боевое крещение, открывающее дверь в ту жизнь, о которой он мечтал, позволяющее ему стать тем человеком, которым он себя представлял. Куини как нельзя лучше подходила на роль жертвы — уродливая, глупая, черствая, не способная увидеть свет, почувствовать юную душу. И у нее был дом, который она оставит Лене — Куини сама повторяла это снова и снова. Со своей дочерью Брендой, которая жила в Ньюкасле, она не поддерживала отношений, если не считать открыток на Рождество. Финн не мог понять, зачем матери свой дом, но она говорила, что ей хочется, и Финн считал, что у нее на это больше прав, чем у Куини.

С мечтой убить ее он не расставался целых два года, но все произошло спонтанно, почти случайно. Однажды ночью Куини разбудила его и Лену и сказала, что слышала чьи-то шаги внизу. Это было весной, в три утра. Финн спустился вместе с теткой. Там никого не оказалось, но окно было открыто, а из жестяной коробки в кухонном шкафчике пропали семь фунтов купюрами и мелочь. Куини захватила с собой кочергу, которой они обычно ворошили дрова в медленно горящем камине в гостиной.

— Дай мне ее, — сказал Финн.

— Зачем тебе?

— Хочу кое-что проверить.

Она отдала ему кочергу и отвернулась, чтобы посмотреть, на месте ли ее кольца, обручальное и то, что было подарено на помолвку, — каждый вечер она снимала их и клала в стеклянное блюдо на каменной полке. Финн замахнулся кочергой и ударил Куини по затылку. Она издала жуткий звук, какой-то пронзительный и хриплый вой. Он продолжал бить ее, пока Куини не умолкла, застыв на полу большой бесформенной окровавленной грудой. Финн почувствовал, как кочерга выпала из его руки, медленно повернулся и увидел стоявшую в дверном проеме Лену.

При виде крови Лена задрожала. Зубы у нее стучали, из горла вырывались сдавленные свистящие звуки. Тем не менее она схватила Финна своими дрожащими руками, заставила вымыться, сняла с него одежду — пижамные штаны и жилет — и сунула ее в печь между пылающими кусками угля. Вымыла кочергу, заставила Финна надеть чистую пижаму, лечь в постель и притвориться спящим, а потом вышла на улицу и постучалась к соседям, попросив позвонить в полицию. Когда они приехали, Финн уже спал. Его никто даже и не заподозрил.

Ужасное происшествие поставило Лену на грань безумия. И она довольно долго балансировала на этой грани. «Спонтанная шизофрения», — сказал врач. Это было в больнице, куда ее увезли после того, как она стала ходить по мясным лавкам и кричать, что они торгуют человеческой плотью. Она обошла лавки, а затем вышла на Арчуэй-роуд, легла посреди дороги и стала кричать водителям, чтобы они убили ее.

А дом им так и не достался. Завещания не было, и он перешел к Бренде, которая разрешила им остаться всего на шесть месяцев. После смерти Куини Финн не вернулся в школу, и в разгар зимы, когда ему исполнилось шестнадцать, они переехали на Лорд-Артур-роуд: Лена — в кроличий садок на верхнем этаже, а он — в свою комнату.

Финн стоял за дверью, прислушиваясь к удаляющимся шагам и тонкому скрипучему голосу мистера Брэдли, который повторял снова и снова: «Храни Господь ваше доброе сердце, моя дорогая, храни Господь ваше доброе сердце». Подождав немного, Финн спустился на улицу и позвонил домой Кайафасу из телефонной будки на углу Сомерсет-Гроув. Ему нужна работа — он ничем не занимался с тех пор, как починил эркер Фрэзеров.

Кайафас предложил встретиться в пабе «Джек Строе». Это как раз на полпути между их домами, сказал он и жалобно покашлял в трубку. Встреча должна была состояться не скоро, через два дня после Рождества, но спорить Финн не мог, поскольку Кайафас утверждал, что врачи все еще не разрешают ему вставать с постели.

Когда Финн вышел из дома и направился в сторону Хэмпстеда, на встречу с Кайафасом, в воздухе чувствовался морозец, а растаявший снег снова замерз. Лена еще не вернулась из путешествия, которое совершала с миссис Гогарти. Над Хайбери в облаке тумана висела зеленовато-белая восковая луна; шел редкий снег, крошечные твердые дробинки которого обжигали кожу. На Хэмпстед-Хит, самом высоком месте над Лондоном, куда только можно попасть, не покидая город, дул восточный ветер, а растаявший и снова замерзший лед на пруду Уайтстон делал его похожим на неглубокую каменоломню, где добывают гранит.

Бар в «Джек Строс» был наполовину пуст. Финн сел и стал ждать Кайафаса. Он не собирался покупать себе напиток, тратить деньги ради проформы.

Здесь был только один человек, которого Финн знал, и то лишь внешне. Репортер из «Пост» — смуглый мужчина, такой же худой, как он сам, с темными волосами и красными губами, которого Финн часто видел, когда тот пытался выяснить подробности разных происшествий, случившихся с обитателями Лорд-Артур-стрит. Получалось у него не слишком хорошо. Люди, которых он расспрашивал, не считали нужным тратить время на разговоры с полицией, не говоря уже о журналисте.

Финн наблюдал за ним. Газетчик разговаривал с напыщенным жирным мужчиной, что-то записывая в блокнот и гася окурок. Финн сосредоточился на нем и попытался силой мысли заставить его закурить еще одну сигарету. В отличие от женщины с утюгом у него сразу все получилось. Финн остался доволен собой. Затем пришел Кайафас. У него было морщинистое лицо, похожее на старую кожаную сумку, а глаза напоминали виноградины. Выходя из дома, он всегда облачался в светлый костюм из какой-нибудь гладкой, блестящей ткани. Сегодня костюм был серебристо-голубым, но поверх Кайафас надел черную дубленку с меховым воротником, в который прятал более бледное, чем обычно, лицо.

— Что будете пить, Финн?

— Ананасовый сок, — ответил Финн. — «Бритвик».

Кайафас заговорил об Энн Блейк, словно Финн не имел отношения к ее смерти, словно мог даже не слышать об этом, — но постоянно кивал и подмигивал.

— С той арендной платой, что она мне платила, Финн, она могла позволить себе машину, но нет, ее понесло в эти пустынные места, в темноте. Вот вам и результат. — У Кайафаса была привычка грозить пальцем собеседнику, кем бы тот ни был. — От нее осталась хорошая мебель. Антикварная. Сестра приехала и все забрала. — В его голосе проступило сожаление.

— Ну, ну, — сказал Финн.

Кайафас ткнул его локтем.

— Но нет худа без добра, правда? — Он усмехнулся и тут же зашелся в приступе кашля. Финн не поинтересовался его здоровьем — таких вопросов он не задавал никому. — Еще ананасовый сок? — спросил Кайафас.

Финн кивнул.

— Может, на этот раз с капелькой водки?

— Нет, — отказался Финн. — Вы знаете, что я не пью.

— Точно. Послушайте, Финн, вы не возьметесь за небольшой ремонт? Покрасить дом, сменить проводку и настелить ковровое покрытие, которое мне досталось по случаю?

Финн сказал, что согласен, и выпил вторую порцию ананасового сока. Они еще немного поговорили о ремонте, а потом Финн ушел. На Лорд-Артур-роуд он припарковал фургон в той же колее грязного замерзшего снега, из которой забирал машину. Войдя в дом, он сразу понял: что-то случилось. У него было безошибочное чутье. Он стал осторожно подниматься по лестнице, словно зверь, знающий, что впереди его может ждать капкан или хищник.

На середине пролета, ведущего от его комнаты к жилищу Лены, его ждала миссис Гогарти. Она перегнулась через перила, так что он увидел ее похожее на луну лицо, висящее над глубоким лестничным колодцем, еще до того, как добрался до своей двери. Финн ускорил шаг, и миссис Гогарти бросилась к нему, обеими руками ухватив за одежду. Лицо ее дергалось, в горле хрипело, и она с трудом могла говорить. В этом мире миссис Гогарти боялась почти всего: замкнутых пространств и открытых пространств, пауков, мышей и кошек, скопления людей, одиночества, резких звуков и тишины, — однако безумие страшило ее меньше, чем большинство людей. Она слишком часто сталкивалась с ним. По дороге к двери в квартиру Лены Финну удалось вытянуть из нее, что случилось.

Они с Леной были на вещевом рынке в Хэмпстеде, где можно купить или обменять поношенную одежду, на Флит-роуд, а потом пошли на автобусную остановку и на фонарном столбе увидели объявление, которое испугало Лену. Финн стал расспрашивать, что это за объявление, но миссис Гогарти повторяла одно-единственное слово: «Убийство, убийство». Финну этого было достаточно. Лена увидела одно из расклеенных полицией объявлений с просьбой сообщить любую информацию, которая поможет арестовать убийцу с Парламент-Хилл-филдс. Вне всякого сомнения, такие объявления расклеили во всем районе между станциями метро «Хэмпстед-Хит» и «Госпел-Оук».

— Что произошло? — прошептал Финн.

— Она кричала, что это сделали вы. «Он? — спросила я. — Твой милый мальчик?» Но это только слова. Слава богу, народу там было немного… Пришло такси, я остановила такси, но не знала, как посадить ее в машину. Всю дорогу мне пришлось ее держать. Она маленькая, но очень сильная — в таком состоянии.

— Где она теперь?

— Там. — Мисс Гогарти дрожала. — Подобралась, как тигр перед прыжком. Сказала, что это вы убили, а потом попросила не отсылать ее. Я поняла, что это значит, и обещала ей.

— Подождите минутку, — сказал Финн и зашел к себе в комнату. Из глубины книжного шкафа, из-за «Рассказов Вельзевула», он достал стеклянную баночку со шприцем и ампулами хлорпромазина. Ввести ей большую дозу, пятьдесят миллиграммов… или даже семьдесят пять? Друзей у Финна не было, но имелись знакомые, которые могли достать все, что угодно. Миссис Гогарти все еще стояла перед дверью Лены; ее лицо дрожало, а в уголках не совсем симметричных голубых глаз уже поблескивали слезы.

Финн открыл дверь, пересек крошечную кухню и остановился в дверном проеме отсека, который сам построил. Лена скорчилась в кресле, поджав под себя ноги и обхватив руками голову. Увидев Финна, она прыгнула — ринулась на него и вцепилась пальцами ему в шею.

Миссис Гогарти тихо вскрикнула, захлопнула дверь и сползла по ней, словно брошенная подушка. Финн покачнулся под мертвой хваткой матери. Потом просунул ладони под ее пальцы, которые стискивали его стальными зажимами, заставил опустить руки, отвернул от себя, одной рукой удерживая запястья, а другой обхватив за шею. Теперь Лена скрипела зубами и бессвязно бормотала: «Забери меня домой, я хочу домой». Финн не решился ее отпустить. Он знал, что мать снова бросится на него, поскольку не помнила ни себя, ни его, не понимала, где они.

— Давайте, — сказал он миссис Гогарти.

Она с опаской приблизилась и взяла шприц. Как-никак миссис Гогарти довольно часто наблюдала, как это делается, и делала эго сама. Финн мог бы воспользоваться смирительной рубашкой, но такие методы ему претили. Он держал мать, пока та не обмякла под действием лекарства, затем подхватил на руки и положил на кровать в крошечной спальне.

— Образец преданности, — пробормотала миссис Гогарти. — Истинный образец.

— Вы сами доберетесь домой?

Большое бледное лицо дрогнуло в кивке.

— Темнота вас не пугает?

— Темно уже с четырех, — сказала она и потрогала амулет, который носила на шее. Он защищал вовсе не от грабителей или от скользкого тротуара, которыми угрожала ей темнота.

Финн укрыл Лену и остался с нею на всю ночь. На рассвете он сделал ей еще один укол, и она лежала неподвижно, почти не дыша, как будто уже умерла. Финн не знал, что предпринял бы врач, но вызывать его он не собирался. Врач захотел бы увезти Лену, но Финн этого не может позволить; кроме того, врач будет с любопытством слушать ее бред насчет убийства.

Утром все началось снова. Фабриковать какие-либо доказательства, чтобы оправдать себя, было уже поздно. Лена не узнавала Финна. Он был не ее сыном, а дьяволом, убившим Куини, а после нее — еще сотню женщин. Она кричала так громко, что пришел жилец с нижнего этажа и пригрозил вызвать полицию, если это не прекратится.

Финн влил ей в горло теплое молоко с фенобарбиталом. Но лекарство подействовало не сразу, и он заставил ее проглотить бренди. Финн очень боялся, что переборщил и это ее убьет, но нужно было заставить ее замолчать. Они столько пережили вместе, он и она, сражаясь против всего мира, исследуя невидимое, овладевая необычными духовными средствами… Потом Лена в изнеможении заснула, а Финн сидел возле нее, с непроницаемым видом смотрел на это бледное, перекошенное лицо, держал ее большую руку с проступающими венами в своей широкой ладони — максимум, на что он был способен по части проявления нежности к живому существу.

В воскресенье Лена кругами ходила по комнате и кончиками пальцев ощупывала стены, словно слепая, брала каждую безделушку, рассматривала и нюхала ее. Когда она спала, Финн перенес попугайчика вместе с клеткой к себе в комнату. Она убила бы птицу, свернула бы ей шею своими сильными руками, как это случилось в прошлый раз, а потом горевала бы из-за ее гибели. Финн каждый день давал Лене фенобарбитал, пока ее взгляд снова не стал сфокусированным и не остановился на нем, а с потрескавшихся и опухших губ не слетел почти нормальный голос.

— Не позволяй им забрать меня.

— Да ладно, — сказал Финн. — За кого ты меня принимаешь?

Лена плакала и не могла остановиться. Она проплакала несколько часов, раскачиваясь, закрывая лицо руками, кивая головой, — как будто безумие уходило из нее вместе со слезами.

Глава 10

— Троекратное ура трем мушкетерам! — Норман Тремлетт взмахнул бокалом, слегка расплескав свой джин с тоником.

Он произносил этот тост каждое Рождество на протяжении последних десяти лет и, вероятно, будет произносить всю оставшуюся жизнь, если ему представится такая возможность. Разумеется, он имел в виду себя, Мартина и Эдриана Воучерча. Эдриан улыбнулся Норману своей тонкой терпеливой и смиренной улыбкой и протянул тарелку с японскими рисовыми крекерами. Хотя крекеры подавались в качестве закуски к коктейлям столько, сколько Мартин (а значит, и Норман) себя помнил, Норман взволнованно называл их необыкновенной новинкой, по-шутовски пристально рассматривал и высказывал предположение, что на самом деле они сделаны из насекомых. Всем известно, что японцы едят насекомых. Когда его отец был в Токио в деловой поездке, его там угощали муравьями в шоколаде.

На вечеринках Норман всегда так себя вел. Никто не обращал внимания, потому что на самом деле он был очень добрым и благожелательным человеком. Они с Эдрианом и Мартином вместе учились в школе, и каждый впоследствии стал работать в отцовской фирме — в разных сферах. Норман был кредитным инспектором, а Эдриан — адвокатом. Норман не только шутил по поводу трех мушкетеров, но иногда называл их «триумвиратом». Это доставляло Мартину удовольствие, а сознание того, что самые близкие друзья одновременно являются его кредитным инспектором и его адвокатом, придавало уверенности в себе, и он нисколько не сомневался, что они чувствуют то же самое, поскольку он сам был их бухгалтером. Мартин вел финансовые дела Тремлетта и Воучерча, а когда он покупал свою квартиру, Норман провел предварительный опрос, а Эдриан составлял документы о передаче имущества.

Из троих друзей женат был только Эдриан. В этот раз благодаря Франческе Мартин чувствовал особую близость с ним, чего не случалось за последние годы. Эдриан женился на девушке из состоятельной семьи, и супруги жили в милом маленьком домике в Барнсбери. Они устраивали такие вечеринки, которые нравились Урбану, — не слишком много народу, причем все знакомые, приличные напитки, а не какая-нибудь дешевка, шведский стол, но еда настоящая, с переменой блюд. Ни громкой музыки, ни танцев, а гости собираются небольшими группами и беседуют. Мартин не мог отделаться от мысли, что у Тима, наверное, тоже будет рождественская вечеринка, причем совсем другая — полутьма, шум и поступки, о которых лучше не думать. Ненадолго оказавшись наедине с Эдрианом, Мартин не удержался:

— На следующую вечеринку, которую вы будете устраивать с Жюли, я хотел бы привести одну девушку.

— Это будет в марте, на день рождения Жюли. — На худом лице Эдриана появилось сосредоточенное выражение, верный признак удовольствия. — Это серьезно?

— Не то слово. — Мартин оглянулся. — Ей нужно получить развод, она хочет… — Он нарушал неписаное правило не говорить о делах во время таких встреч. — В общем, можно я приведу ее к тебе?

— Ты же знаешь, я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе, Мартин, понимающе сказал Эдриан. — И… мои поздравления. Я ужасно рад.

Поздравления, похоже, были несколько преждевременными — знакомство длилось всего лишь месяц. Но Мартин не сомневался, был абсолютно уверен, что никто никогда не подойдет ему лучше Франчески. И если, прежде чем она будет принадлежать только ему, предстоит пережить развод, потоки грязи, раздел имущества и, возможно, ссоры с его родителями… что ж, так тому и быть. Он должен через все это пройти, все стерпеть, зная, что оно того стоит, что в конце пути его ждет Франческа.

В пятницу вечером Рассел должен был отвезти Линдси в Кембридж на поезде, забрав девочку из яслей. Мартин собирался заехать за Франческой в магазин. Он несколько раз задавал себе вопрос, зачем поставил под сомнение ее слова, что родители Рассела живут в Кембридже. Разумеется, она должна знать, где живут ее свекор со свекровью. Наверное, Франческа подумала, что он сомневается в ней, считает, что она солгала. Позвонив ей в магазин, Мартин извинился, сказал, что понятия не имеет, откуда он взял, что родители Рассела живут в Оксфорде, и не хочет, чтобы она думала, что он подозревает ее в обмане. Франческа лишь рассмеялась в ответ и заверила его, что нисколько не расстроилась и уже обо всем забыла.

После Рождества становилось все холоднее и холоднее; выпавший снег сначала подтаял, потом замерз. Мистер Кохрейн — в меховой шапке, делавшей его похожим на Брежнева без очков, — пришел довольно поздно, без двадцати пяти девять, и мрачно сообщил, что поскользнулся на льду, упал и, наверное, сломал руку. Но поскольку он встретил почтальона и теперь в правой руке держал письмо, а в левой — свой чемоданчик, то Мартин решил, что уборщик несколько преувеличивает. Из шерстяного шарфа мистер Кохрейн сделал петлю для поддержки поврежденной руки. Он не упоминал о своей невестке, а на вопрос Мартина о ее самочувствии ответил одним словом: «Ужасно!» Потом с неудовольствием проинспектировал квартиру, проведя кончиками пальцев по пыльным поверхностям, и пробурчал, что некоторые совершенно не в состоянии позаботиться о себе. Мартин никак не отреагировал. Он читал письмо.

Уважаемый мистер Урбан!

С прискорбием сообщаю вам, что 11 декабря умер мой отец. Накануне вечером он выглядел вполне здоровым и бодрым, а утром, в девять часов, помощница по дому нашла его мертвым в кресле. Очевидно, он просматривал почту, и рядом с ним нашли ваш чек. Я теряюсь в догадках, почему вы прислали моему отцу чек на сумму, которая представляется мне огромной, но я возвращаю его вам с извинениями, что не сделала этого раньше.

С уважением,

Джудит Льюис.

Мартин пришел в ужас. Неужели он своей добротой убил бедного мистера Дипдена? Очень похоже. Мистеру Дипдену исполнилось семьдесят четыре, а его сердце могло быть не очень здоровым, и хотя он знал об обещанных деньгах, чек в письме — совсем не то же, что надежда, сомнение и ожидание. Мартин представил, как он вскрывает письмо, достает из конверта коротенькую, в одну строку, записку, потом чек, и его старое, изношенное сердце внезапно… интересно, что на самом деле происходит при сердечном приступе?.. В общем, его сердце слабеет и останавливается, не в силах справиться с шоком от этого чудесного, невероятного события; тело опускается в кресло, чек выпадает из безжизненной руки и летит на пол…

— Вы должны аккуратно ходить по этому льду, Мартин. — Голос мистера Кохрейна перекрывал гул пылесоса. — Нужно следить за каждым шагом. Это очень опасно — посмотрите на мою руку. Полагаю, я что-то сломал или вывихнул, так что не удивляйтесь, Мартин, если на следующей неделе я не приду.

Смерть мистера Дипдена не давала Урбану покоя почти весь день. Клиент, подающий надежды певец в стиле кантри, пригласил его на ланч, однако Мартин не получил никакого удовольствия и, кажется, был не очень убедителен, когда за кофе пытался объяснить, почему затраты на оборудование музыкальной студии в доме певца в Хэмпстеде не облагаются налогом, а затраты на устройство бассейна облагаются. У него перед глазами все время был мистер Дипден, которого Мартин представлял маленьким, скрюченным и дряхлым, — вот он читает сумму на чеке, а потом чувствует, как боль распространяется по руке и груди…

Может, не нужно делать то, что он делает или пытается сделать? Может, он воображает себя богом, не обладая ни божественным опытом, ни мудростью? Пока что своей филантропией он довел до бессонницы и нервного срыва пожилую женщину, а также уморил старика. Конечно, есть еще и Сума Бхавнани, но Мартин прекрасно понимал, что мальчик может умереть на операционном столе. Хотя его план был совсем простым — обеспечить домами нескольких несчастных, которые особенно сильно пострадали от нехватки жилья в Лондоне. Он написал письмо с соболезнованиями Джудит Льюис и почувствовал некоторое облегчение — хотя не исключено, что причиной улучшившегося настроения была приближающаяся встреча с Франческой, до которой оставался всего час. В конце концов, сердечный приступ у мистера Дипдена мог случиться независимо от того, присылал ему Мартин чек или нет. Лет ему уже было много, за семьдесят, и многие почитают такой уход — внезапный, посреди повседневных занятий за благо…

Магазин «Блумерс» пламенел красным светом, а его витрина была заставлена горшками с розовыми цикламенами. Франческа вышла к нему в платье из розового бархата. Должно быть, она только что переоделась после ухода другой девушки специально для него. Если Мартину что-то и не нравилось во Франческе, так это ее одежда. Женщина предпочитала джинсы, юбки с оборками и косым подолом, бесформенные туники, «антикварные» блузки, шали, большие просторные кардиганы, шарфы с бахромой. Она одевалась как хиппи — пара потрепанных «сапогов-скороходов» торчала из-под хлопковой юбки в цветочек. Хотя все это не портило ее красоту, а лишь немного маскировало. Но розовое бархатное платье делало Франческу еще красивее, подчеркивая хрупкую фигурку, тонкую талию, длинные ноги, а розовый цвет гармонировал с румянцем на ее щеках. Она обняла его за шею и нежно поцеловала.

Как только они вошли в квартиру, Мартин вручил ей рождественский подарок. Пустые бутылочки из граненого стекла с серебряными пробками почему-то показались ему неуместными, и после ланча с певцом «кантри» он купил одеколон «Ма Грифф», чтобы наполнить их. Однако несмотря на то что Франческа назвала их симпатичными, даже красивыми, сказала, что никогда не видела таких изящных вещиц, он чувствовал ее разочарование. Мартин спросил ее об этом напрямую, но Франческа сказала, что нисколько, ни капельки, просто все дело в том, что она ничего для него не приготовила и ей жутко стыдно.

После ужина — стейки жарил он, а салат делала она — Мартин спросил, будет ли Рассел ждать ее звонка, но Франческа ответила, что они с мужем жутко поссорились и теперь не разговаривают.

— Из-за тебя, Мартин. Я сказала ему, что люблю другого.

Мартин взял ее за руки. Она придвинулась к нему и положила голову на плечо; они сидели на диване.

— Ты собираешься оставить его, получить развод и выйти за меня, да?

— Я хочу, но не знаю…

— Тогда тебя ничего не остановит. Я люблю тебя, а ты говоришь, что любишь меня…

— Я правда тебя люблю, Мартин!

— Ты можешь остаться здесь. Завтра мы поедем туда, заберем твои вещи, и тебе больше не нужно будет возвращаться.

Она молча обняла его. Потом, в спальне, он смотрел, как она раздевается. Похоже, Франческа нисколько не стеснялась — ни ложной скромности, ни желания дразнить, выставлять себя напоказ. Она раздевалась медленно и сосредоточенно, как маленький ребенок. Удивительно белая для кареглазой брюнетки кожа, тонкая, похожая на стебелек талия, изящные ступни и лодыжки. Худоба каким-то образом сочеталась в ней с округлыми формами, без намека на угловатость. Мартин вспомнил похожих на фей девушек с рисунков Артура Рэкема[37], но тут Франческа начала складывать свою одежду на стул и повернулась к нему левым боком.

Вся рука выше локтя представляла собой сплошной синяк, а на предплечье виднелось нечто вроде красного пятна от ушиба. Но это были пустяки по сравнению с кровоподтеком на бедре — сине-черным, отечным и спускавшимся до самого колена.

— Франческа!..

Мартин не сомневался — ей не хотелось, чтобы он видел. Она тщетно пыталась прикрыться руками.

— Что, черт возьми, с тобой случилось? — Это никогда не пришло бы ему в голову, ведь он всегда жил в другом мире, но стыд и страдание в ее взгляде напомнили ему о ссоре, о которой она говорила. — Не хочешь ли ты сказать, что Рассел…

Франческа кивнула.

— Не в первый раз. Но такого… такого еще не было.

Мартин ласково обнял ее, прижал к себе покрытое синяками тело.

— Ты должна переехать ко мне, — прошептал он. — Должна оставить его и никогда туда не возвращаться.

Однако на следующий день она не позволила ему забрать ее вещи из дома на Фортис-Грин-лейн. К концу уик-энда Франческа должна вернуться к себе — раньше Рассела и Линдси. Мартин не настаивал. Меньше всего ему хотелось портить три чудесных дня, которые они провели вместе. В субботу вечером они отправились по магазинам в Хэмпстед. До этого Мартин никогда не ходил в магазины одежды вместе с женщиной. Ему было скучно и одновременно тревожно. Франческа неумеренно восхищалась пиджаком и платьем из серой замши, парой зауженных кожаных брюк кремового цвета и еще одним платьем, которое казалось Мартину совершенно непрактичным, потому что было сшито из прозрачного плиссированного бежевого шифона. Франческа не замечала цен, он это знал — в таких вещах она была наивной, как ребенок в магазине игрушек. Ему пришло в голову, что нужно купить ей пиджак и платье, но затем он увидел, что эти вещи стоят триста фунтов, а на текущем счете у него столько не было. Кроме того, что скажет — и что сделает — Рассел, когда увидит, что Франческа принесет домой нечто подобное? В конечном счете, поскольку она выглядела такой задумчивой, Мартин попросил разрешения купить ей маленький джемпер с короткими рукавами, последнюю вещь, которая вызвала ее восхищение. Он подумал, что пятнадцать фунтов — смешные деньги, хотя это не имеет значения, если джемпер сделает ее счастливой.

Они пошли в театр, затем поужинали в «Иниго Джонс». Утром, примерно в половине одиннадцатого, неожиданно пришел Норман Тремлетт. Франческа только что встала и вышла из ванной в пеньюаре. Было совершенно очевидно, что под ним ничего нет. С немалой гордостью Мартин наблюдал, как глаза его приятеля взволнованно забегали, как у собаки, следящей за полетом мухи. Норман остался на кофе. Франческа не дала себе труда одеться. Она была абсолютно невинна в отношении того, какие чувства вызывает, и бесхитростно рассуждала о пьесе, которую они видели, словно Норман был ее братом или на ней надет твидовый костюм и ботинки.

— Ты меня удивил, — с восхищением прошептал Норман, когда Мартин провожал его к двери. — Никогда бы не подумал… И часто ты этим занимаешься?

В глубине души Мартину очень нравилось, что его считают Казановой. Но позволять это было бы неправильно, это отразилось бы на Франческе… на ее добродетели, если в современном мире это слово еще что-то значит.

— Мы собираемся пожениться.

— Пожениться? Ты не шутишь? Это просто великолепно. — Норман замер на пороге. — На венчании, — сказал он, — я полагаю… я полагаю, шафером у тебя будет Эдриан?

Мартин рассмеялся.

— У нас будет не такая свадьба.

— Понятно. Хорошо. Отлично. Только если тебе потребуется кто-то… ну, кто-то близкий, ты понимаешь… ну, ты знаешь, куда идти.

На Новый год Франческа надела джемпер, который ей купил Мартин. Короткий рукав открывал синяки на предплечье, и Франческа завернулась в одну из своих шалей. В четыре часа она сказала, что ей пора уходить. Соберет вещи и возьмет такси на Хайгейт-Хай-стрит. Рассел и Линдси приедут не позже шести.

— Я отвезу тебя домой, Франческа.

— Милый Мартин, в этом нет никакой необходимости, правда. Опять шел снег, а вечером подморозит, и будет скользко. Ты побьешь свою красивую машину.

— Такси точно так же может занести на льду. В любом случае я настаиваю, чтобы отвезти тебя. Рассела не будет дома, и он не увидит, как мы приедем, — если это тебя волнует. Я отвезу тебя домой, а если ты попытаешься меня остановить, я силой запихну тебя в машину. Понятно?

— Да, Мартин, конечно. Я больше не буду спорить. Ты так мил и добр ко мне, а я ужасная, неблагодарная девчонка…

— Вовсе нет, — возразил он. — Ты ангел, и я тебя люблю.

Мартин никогда особенно не задумывался о доме, в котором живет Франческа, но теперь, когда он должен был его увидеть, его разбирало любопытство. Вероятно, он когда-то проезжал по Фортис-Грин-лейн, но вспомнить эту улицу не мог. Где-то в районе Финчли, на границе Масуэлл-Хилл. Пока Франческа собирала чемодан, Мартин заглянул в атлас Лондона. Описания района он там не нашел — то ли это район стандартных домиков, то ли богатый пригород, то ли муниципальное жилье. Франческа вышла из комнаты, и он помог ей надеть полосатую красно-синюю куртку с капюшоном.

— Если бы я знала, что будет так холодно, — сказала она, — то захватила бы с собой шубку. — На ее лице появилась уже знакомая серьезная и одновременно детская улыбка. — У меня есть старая бабушкина шубка.

— Когда мы поженимся, я куплю тебе норку. Это будет мой свадебный подарок.

Мартин поехал по Норт-Хилл, затем свернул на Финчли-Хай-роуд. Фортис-Грин-лейн шла от Фортис-Грин-роуд в направлении Колни-Хатч-лейн. Франческа не указывала дорогу в отличие от многих других женщин. У Мартина создавалось впечатление, что когда она была с ним, то предоставляла ему принимать решения и руководить ею. Но это не пассивность, а благородная уступчивость. С Фортис-Грин-роуд он повернул налево, и они оказались на улице, где жила Франческа.

Начинало темнеть, и остатки дневного света были прозрачными и синими, а на Фортис-Грин-лейн зажглись уличные фонари горчичного цвета, спектр излучения которых составлял полную противоположность спектру небесной синевы. Улица была длинной, извилистой и широкой, непропорционально широкой для маленьких приземистых домов, из которых состояла. Иногда попадались кирпичные, в три этажа, викторианские особняки, но доминировали все же низкие маленькие домики. Они стояли группами по четыре штуки, одни облицованные коричневой штукатуркой, другие очень бледным, каким-то анемичным, кирпичом, с маленькими окнами с металлическими рамами и плоскими крашеными крышами. На траве в палисадниках лежал снег. Это были неплохие дома, совсем не трущобы, но Мартин подумал, что сделал бы все возможное, лишь бы не жить в таком месте. В глубине души он всегда презирал людей, которые на это согласились. Неужели Рассел Браун, тридцатипятилетний мужчина, явно не бездельник, преподаватель и писатель, не мог найти для своей жены что-то получше? Бедная Франческа…

Номер 54 был крайним из четырех домов, примыкавших друг к другу, и имел боковой вход. Он стоял на углу боковой дороги с унылым названием Хилл-авеню, вдоль которой тянулись, теряясь в сумерках, такие же дома. Крыши у них были такими низкими, что над ними виднелись ветки деревьев парка — должно быть, это Колдфолл-Вуд, решил Мартин. Он вышел из машины и помог Франческе. Ее муж и ребенок еще не вернулись. С чемоданом в руке Мартин откинул щеколду маленькой белой калитки из кованого железа.

— Не нужно входить, милый, — Франческа взяла его под руку и с беспокойством заглядывала в лицо.

— Какая разница, даже если мы с Расселом встретимся? Все равно когда-нибудь это случится. Я уверен, что он ничего со мной не сделает.

— Нет, но потом может что-нибудь сделать со мной.

С этим не поспоришь. Мартин видел синяки. И он нисколько не расстроится, если не увидит обстановку ее дома. По сравнению с тем, какие чувства вызывало у него расставание, возможно, на целую неделю, это был пустяк. Он думал, что Франческа не поцелует его на прощание, поскольку могли увидеть соседи, но ошибся. Прямо на улице она обняла его за шею и поцеловала в губы, на мгновение прижавшись к нему всем телом. В этом была вся Франческа, слишком невинная, чтобы знать о жестокости и злобе человеческих сердец.

Мартин сел за руль. Франческа махала ему рукой; ее маленькое румяное лицо при свете фонарей казалось бледным, великолепные волосы скрывал капюшон. Мартин развернул машину, чтобы вернуться тем же путем, которым приехал, а когда оглянулся, женщины уже не было.

Глава 11

Мартин рассказал Франческе почти обо всем, что происходило с ним в прошлом, а также о своих теперешних делах и планах на будущее, однако ни словом не обмолвился о выигрыше в тотализатор. Причем сам не понимал почему. Возможно, потому что она все еще жила с мужем. В его голове сформировался туманный образ Рассела Брауна как жестокого негодяя, несмотря на его образованность и талант. Что, если Франческа расскажет Расселу, что мужчина, которого она любит, выиграл сто тысяч в футбольный тотализатор? Зная об этом, Рассел может попытаться вытянуть из него деньги. Мартин решил, что откроется Франческе только после того, как она оставит Рассела и будет жить с ним, здесь, на Кромвелл-корт.

После тех выходных они не виделись — как и опасался Мартин — целую неделю, до следующего понедельника. В тот день позвонил доктор Гопал и сообщил, что операцию Суме Бхавнани сделали 5 января, и она была чрезвычайно успешной. Новость взбодрила Мартина. Иногда роль Господа Бога все же удается. Пообедал он сэндвичем в «Виктория стейкс», куда отправился вместе с Кэролайн, которая поведала ему длинную и печальную историю о своих друзьях, молодой паре, которые платят 60 процентов от своих доходов за аренду меблированной квартиры. Детей у них нет, женщина не может их иметь, и поэтому они в течение пяти лет не вправе претендовать на муниципальное жилье, сказала Кэролайн. Меблированная квартира представляла собой четыре продуваемые насквозь комнаты в районе Фрерн-Барнет. Солгав — но это была ложь во спасение, — что у него есть знакомые владельцы меблированной квартиры, которая, кажется, освобождается в апреле, Мартин вытянул из Кэролайн фамилию и адрес ее знакомых. В тот вечер, после того как он поужинал с Франческой в ресторане французской кухни и отправил ее на такси домой к Расселу, его список пополнился новым именем. Теперь он выглядел так: мисс Уотсон, мистер Дипден, миссис Кохрейн, миссис Финн (?), Ричард и Сара Гибсон. Мартин вычеркнул мистера Дипдена и поставил знак вопроса напротив миссис Кохрейн. Затем составил письмо Гибсонам, начав с того, что узнал о них из рассказа Кэролайн Арнольд, а затем предложив встретиться вечером на этой неделе и обсудить его предложение насчет жилья. Совершенно очевидно, что в этом предварительном письме было бы неразумно упоминать о своем намерении выделить существенную сумму денег. Достаточно взглянуть на реакцию мисс Уотсон и мистера Дипдена. Лучше встретиться и поговорить об этом лично — вероятно, именно так он должен был поступить и с мисс Уотсон, хотя это еще не поздно сделать.

Он ничего не сказал Франческе о том, что она должна оставить Рассела. Надеялся, что та сама затронет эту тему. Однако она промолчала. Возможно, стеснялась. Во время их следующей встречи он настоит, чтобы они составили конкретный план. Мартин ходил по квартире, пытаясь представить, как все будет, когда Франческа переедет к нему. Разумеется, он купит диван с двумя креслами, а эту плетеную мебель уберет в спальню. Или переместит на балкон, где она с успехом заменит два потрепанных шезлонга. В ванной следует заменить ковровое покрытие на белый ковер с длинным ворсом — Франческе это понравится. И возможно, следует купить гардероб — шкаф был забит его одеждой — и туалетный столик.

Мистер Кохрейн, наверное, поднимет ужасный шум, когда узнает, что Мартин живет с женщиной. Урбан живо представил выражение лица уборщика и его комментарии. Однако они всегда могут сделать вид, что женаты, — или, если уж на то пошло, уволить мистера Кохрейна, а всю домашнюю работу будет делать Франческа. Мартин не хотел, чтобы она работала в том цветочном магазине или где-то еще, когда уйдет от Рассела.

Ричард Гибсон позвонил, вероятно, часа через два после получения письма. Он был откровенен и недоверчив.

— Послушайте, мистер Урбан, мы с Сарой уже несколько раз здорово обжигались на подобных вещах. Если у вас есть конкретное предложение, то все в порядке, и я вам очень благодарен, но если это всего лишь теоретическая возможность или вы выступаете в качестве посредника, то лучше на этом закончить. И я должен вам сразу сказать, что мы не в состоянии платить задаток, комиссионные или что-то в этом роде. У нас нет на это денег.

Мартин заверил, что у него абсолютно конкретное предложение и что ни о каком задатке речь не идет, однако он предпочитает обсудить все при личной встрече. Ричард Гибсон сказал, что его устраивает любой вечер на следующей неделе, чем скорее, тем лучше, и Мартин согласился в понедельник приехать во Фрерн-Барнет.

В субботу он рано вернулся из «Фляжки», потому что в два часа должна была прийти Франческа. Она появилась в пять минут третьего — в джемпере, который он ей купил, пахнущая «Ма Грифф». Мартин сразу же стал рассказывать ей о своих планах обновления квартиры, когда она переедет к нему. Когда она собирается сказать Расселу? Когда уйдет от него? Наверное, Франческа привезет много своих вещей и одежды, и им придется…

— Я не могу жить здесь, Мартин.

Она говорила тихим, взволнованным голосом, нервно сжимая лежащие на коленях руки. Урбан удивленно посмотрел на нее.

— Что ты имеешь в виду, Франческа?

— Я много думала. И мне это совсем не нравится. Как мы можем тут жить? Тут мало места.

— Мало места? — растерянно повторил Мартин. — Что значит «мало места»? Почти все жильцы соседних квартир — супружеские пары. Огромная гостиная, спальня, большая кухня и ванная — что еще тебе нужно?

— Дело не во мне, Мартин, ты же знаешь. Линдси. Куда мы поселим Линдси?

Дурак, выругал себя Мартин. Полный тупица. Ему даже в голову не пришло, что Франческа возьмет с собой ребенка. Для него Линдси была частью Рассела, а если точнее, то она и Рассел были частью той, другой жизни на Фортис-Грин-лейн. Расставшись с этой жизнью, Франческа расставалась со всем, из чего она состояла, — стенами, мебелью, мужем, ребенком. Разумеется, это невозможно. Он должен был это понимать. Должен был знать — если не на собственном опыте, то теоретически, — что мать никогда не бросит двухлетнего ребенка. Теперь Линдси станет его дочерью. Эта мысль его сильно взволновала. Он поднял глаза, встретившись с печальным взглядом Франчески.

Она никогда не узнает, чего ему стоило произнести эти слова:

— Линдси может спать здесь. Или мы поставим кроватку в нашей комнате.

— Милый, даже не знаю, как тебе объяснить… Разве ты не понимаешь, что было бы неправильно нам троим жить в такой тесноте? — Трудно сказать, покраснела ли Франческа, поскольку с ее щек никогда не сходил румянец. — Она… Она увидит нас вместе в постели…

— Теперь она видит тебя с Расселом.

— Он — ее отец. Я не могу забрать маленькую дочь у отца, отнять у нее дом и собственную комнату и привезти сюда, где она будет вынуждена спать в гостиной, на кушетке или что-то в этом роде. — Губы женщины дрожали. Но когда Урбан обнял ее, она положила голову ему на плечо и прижалась всем телом. — О, Мартин, разве ты не понимаешь?

— Пытаюсь, дорогая. Но какая у нас альтернатива? Больше негде.

Его гордость была уязвлена тем, что Франческа отвергла его дом, и он подумал о той маленькой будке, в которой она жила. После ее ухода Мартин почувствовал, что злится на нее. Неужели Франческа рассчитывает, что он бросит квартиру, которую так любит, и купит дом или что-то еще, чтобы устроить ребенка, которого она родила от другого мужчины? Эту мысль тут же сменила другая: ведь речь идет о Франческе, о его любимой. Они найдут выход, можно не сомневаться. Когда она скажет Расселу, что хочет развестись, то, возможно, тот уедет сам. Разве не так обычно поступают мужья? Мартин подумал, что вполне мог бы заставить себя пару дней в неделю жить в доме на Фортис-Грин-стрит.

В Фрерн-Барнет он приехал в назначенное время, в понедельник, в восемь вечера. Квартира оказалась именно такой, как описывала Кэролайн, с голыми дощатыми полами в пятнах и стенами, на которых были видны следы от плакатов и картин предыдущих жильцов. Обставлена она была мебелью из прессованных опилок и пластика, что продается в «Вулворте», а также из смолистой сосны, которая вышла из моды еще до Первой мировой войны. Гибсоны угостили его «Нескафе» и все время повторяли, что очень удивляются его молодости. Сара Гибсон была бледной и довольно крупной женщиной, лицом похожая на Элизабет Барретт Браунинг[38], а ее муж, светловолосый и стройный, напоминал гвардейского офицера, хотя на самом деле оказался санитаром с жалованьем тридцать семь фунтов в неделю.

Когда Мартин сказал — ему было очень нелегко, и он даже стал заикаться, — что собирается дать им денег на покупку квартиры, они упорно отказывались в это верить.

— Но почему? — повторяла Сара Гибсон. — Вы нас не знаете. Почему вы даете нам деньги?

Мартин ответил, что на него «свалилось» богатство, что было истинной правдой. Он объяснил свои мотивы. Даже описал, как отреагировали мисс Уотсон и мистер Дипден. Он хочет найти молодую супружескую пару, сказал он.

— Ладно, с вами все понятно, а как насчет нас? Мы всю жизнь будем у вас в долгу. Будем вроде как привязаны к вам. В любом случае вы должны хотеть что-то взамен.

Урбан ощутил полную беспомощность. Он не знал, что еще сказать, и уже жалел, что пришел. Ричард Гибсон наконец решился.

— Если вы действительно не шутите, мы возьмем у вас в долг. Я хочу сказать, что мы оба учителя, но пока не можем найти работу по специальности. Возьмем у вас в долг, а когда найдем достойную работу, то начнем выплачивать эти деньги, как ипотеку.

Намерения Мартина были совсем другими, но Гибсоны соглашались только на это. Он сказал, что все детально обсудит со своим другом-адвокатом. Его друг, Эдриан Воучерч, составит договор беспроцентной ссуды, и через день или два Мартин свяжется с Гибсонами. Сара Гибсон во все глаза смотрела на него, растерянная и хмурая.

Ее муж, провожая Мартина, сказал:

— Честно говоря, я не рассчитываю, что мы еще увидимся. Понимаете, я вам не верю. Не могу.

— Время покажет, — ответил Мартин.

Он злился. Не столько на Гибсонов, сколько на весь мир, на общество, на так называемую цивилизованность, которой, должно быть, почти не осталось, если ты не можешь совершить бескорыстный поступок без того, чтобы тебя не приняли за сумасшедшего. Сара Гибсон считала его шизофреником — он понял это по ее взгляду. Мартин поехал по Норт-Серкулар-роуд, затем по Колни-Хатч-лейн, совсем близко от дома Франчески. Но ее там нет — сегодня понедельник, и она должна навестить Аннабел, так она сказала ему в субботу.

Как ему сейчас хотелось ее увидеть! Возможно, пришла пора рассказать ей о деньгах и о том, откуда они взялись, а если нет, то было бы здорово просто побыть с нею, просто поговорить. Он остро чувствовал то, чего никогда не испытывал до встречи с Франческой, — одиночество. Было уже почти девять часов. Почему бы не доехать до квартиры Аннабел на Фрогнале и не отвезти Франческу домой? Он не знал фамилию Аннабел, но ему был известен номер дома, в котором она жила. Мартин останавливался у ворот, прощаясь с Франческой после их второго свидания. Не рассердится ли она? Вряд ли. Она же познакомилась с Норманом Тремлеттом у него дома, а теперь пора ему знакомиться с ее подругами.

Несмотря на все эти убедительные аргументы, Мартина не покидало чувство тревоги, пока он ехал по Хэмпстед-лейн. Аннабел знает о его существовании, убеждал он себя, даже Рассел знает. Он не делает ничего незаконного или неприличного. Просто заглядывает к подруге женщины, которая станет его женой. Все молодые люди в Лондоне так поступают. Он миновал пруд Уайтстон и выехал на Бранч-Хилл. Бурая земля Джаджес-уок была покрыта пятнами нерастаявшего снега. В воздухе висел туман, похожий на влажный и холодный пар от дыхания. Мартин остановил машину на обочине в самом начале Фрогнала и перешел дорогу. Как только они с Франческой окажутся вдвоем, он скажет ей, что намерен продать квартиру и купить дом для них троих. А пока не согласится ли она жить с ним на Кромвелл-корт?

Дом, у которого Мартин останавливался в тот ноябрьский вечер, был большим, как особняк, — с палисадником, в котором росли кусты с опавшими листьями и маленькие серые альпийские растения, свисавшие со ступенек и краев каменных ваз. Похоже, дом был разделен на три квартиры, и Мартин был застигнут врасплох тем, что на табличках не оказалось фамилий, только номера рядом с кнопками звонков. В тот раз он почти не обратил внимания на дом, но теперь смотрел на бурые кирпичи и фахверковые балки, на красный гонт[39] и красную черепицу, на бесчисленные окна с обычными стеклами и витражами и удивлялся, как одинокая молодая девушка, подруга и ровесница Франчески, могла позволить себе жить в таком месте. Затем — поскольку верхний этаж казался самым маленьким и наименее роскошным — он нажал кнопку верхнего звонка.

Приблизительно через минуту дверь открыла женщина. Приятная блондинка лет сорока, очень хорошо одетая, но в пушистых шлепанцах на ногах. Мартин извинился за беспокойство. Не знает ли она, в какой квартире живет девушка по имени Аннабел? Он заехал за своей невестой, подругой девушки. Мартин немного лукавил, называя чужую жену своей невестой, но так выглядело солиднее.

— Аннабел? — переспросила женщина. — Здесь нет никого с таким именем.

— Должна быть. Молодая одинокая девушка.

— Верхний этаж занимаю я с двумя сыновьями. В средней квартире живут мистер и миссис Кэмерон, пожилые и бездетные люди. Первый этаж занимают сэр Джон и леди Бидмид — он художник, вы могли о нем слышать, — и именно им принадлежит дом. Они владельцы. Мы знакомы двадцать лет, и у них точно нет дочери.

Пока она говорила, Мартин вспомнил, что Франческа не указывала на этот дом и не говорила, что здесь живет Аннабел. Вполне возможно, она имела в виду следующий. Он пошел к тому дому, который был чуть меньше и примыкал к первому. Дверь открыл пожилой мужчина. Дом принадлежал миссис Фрер, которая занимала его весь и у которой он работал вместе с женой. Мартин позвонил еще в два дома, но нигде не слышали об Аннабел.

Испытанное изумление несколько смягчило разочарование от того факта, что он не увидит Франческу. Мартин пытался вспомнить, что происходило в тот вечер, 27 ноября. Франческа вышла из машины, повернулась к нему, сказала: «Заезжайте за мной в магазин», — а затем исчезла за плотной пеленой дождя. С неба лило как из ведра, и Мартин почти ничего не видел, но помнил, что Франческа попросила его остановиться здесь, у дома Аннабел.

Значит, Аннабел была выдумкой? Неужели Франческа сочинила себе подругу? Он вспомнил путаницу с местом жительства родителей Рассела. В первый раз Франческа называла Оксфорд, он в этом не сомневался. Вернувшись домой, Мартин не стал включать свет, а подошел к окну и посмотрел на раскинувшийся внизу Лондон. Он смотрел на сверкающие огоньками башни, тонущие в тумане, но ничего не видел. Потом закрыл глаза. Вполне возможно, что Аннабел была выдумкой, предназначенной для Рассела… но не для него же? Какими могли быть ее мотивы? Возможно, она жила выдуманной жизнью в выдуманном мире; Мартину приходилось слышать о таких людях. Возможно, не существовало ни одного человека из тех, о ком говорила Франческа… хотя это неправда, они существовали. О Расселе писали газеты, а в существовании Линдси сомневаться не приходилось. Урбан включил свет, задернул шторы и налил себе виски. Что с ним такое происходит — неужели он сомневается в ней и ставит под вопрос сами основы ее бытия? Безобидные фантазии, вот и все. Она слегка искажает факты; так поступают многие, чтобы выглядеть интереснее. В тот ноябрьский вечер она сказала, что у нее есть подруга, живущая в элитном районе Хэмпстеда, чтобы произвести на него впечатление, а потом уже не могла взять свои слова обратно. Скорее всего, родители Рассела жили в Рединге или Ньюмаркете, но два знаменитых университета выглядели более эффектными и интригующими.

Мартин пролежал без сна почти всю ночь, думая о Франческе, мучаясь вопросами, иногда очень неприятными.

В последнее время он привык звонить ей ежедневно, но теперь пропустил следующий день, а затем еще один. По четвергам Франческа не работала. Она говорила ему, что в этот день ходит по магазинам, убирает дом и гуляет с Линдси. Возможно. Мартин начал сомневаться во всем, что она ему говорила. Поужинал он у родителей — обычная встреча «трех медведей» в четверг вечером. Мать сказала, что соседка видела, как он ходит по магазинам в Хэмпстеде с очень хорошенькой темноволосой девушкой, но Мартин покачал головой и ответил, что соседка ошиблась, перепутала его с кем-то другим.

Утром он позвонил Эдриану Воучерчу и объяснил, какой ему нужен договор с Ричардом Гибсоном. Эдриан не выказал никаких признаков удивления, когда услышал, что Мартин дает в долг пятнадцать тысяч фунтов или что он предложил сделать ссуду беспроцентной. В одиннадцать у него была назначена встреча с клиентом. Во время их разговора позвонила Франческа. Он был вынужден сказать, что перезвонит через полчаса, и все эти полчаса пытался побороть волнение и страх, объясняя клиенту, как можно освободить от налогов сумму в три тысячи триста шестьдесят пять фунтов, если тридцать дней в году проводить в деловых поездках за границей. Оставшись один, Урбан схватил телефонную трубку; рука у него дрожала.

Объяснение путаницы с Аннабел было таким простым и очевидным, что Мартин выругал себя за то, что сомневался во Франческе, а также за три дня самоистязаний.

— Милый, Аннабел переехала оттуда сразу после Рождества. Теперь она живет в Милл-Хилл.

— Но в тех домах, куда я заходил, о ней даже не слышали.

Голос Франчески был мягким и ласково-снисходительным.

— Ты заходил в дом, где живет старая дама?

— Да, я же говорил, и в следующие два.

— Но в четвертый ты не звонил?

— Значит, она живет там?

— Жила, Мартин, — поправила его Франческа. — Послушай, Мартин, ты и вправду думаешь, что я тебе лгала, что я тебя обманывала? Ты мне совсем не веришь?

— Это потому, что мы не вместе, — ответил он. — Потому что я тебя почти не вижу. По целой неделе. И все время думаю о том, чем ты занята, представляю твою другую жизнь… Франческа, если я продам свою квартиру и куплю дом для нас с тобой и Линдси, ты переедешь ко мне, пока будет оформляться продажа?

— Мартин, милый…

— Значит, переедешь? Это продлится не больше трех месяцев, а потом мы сможем жить в своем доме. Скажи, что ты согласна.

— Давай не будем обсуждать это по телефону, Мартин. В любом случае меня уже зовут.

Ему хотелось послать ей цветы, но это было бы глупо — как ехать с лес со своими дровами. Поэтому в понедельник, перед тем как заехать за ней в магазин, Мартин купил коробку шоколадных конфет ручной работы. Без пятнадцати шесть он припарковал машину на Хиллсайд-Гарденс и пешком пошел к магазину сквозь холодную и влажную тьму. Серый туман, через который пробивался рассеянный оранжевый свет, делал магазин похожим на пещеру. Франческа была не одна. На прилавке сидела Линдси и увлеченно обрывала листья со стебля пампасной травы.

— Ясли были закрыты, — объяснила Франческа. — Сломалось отопление. Думала тебе позвонить… но мне так хотелось с тобой увидеться, даже ненадолго.

Мартин взял ее за руки.

— У тебя был трудный день. Переезжай ко мне, и тебе не нужно будет работать. Ты весь день будешь дома с Линдси. Я куплю нам дом.

— Послушай, — сказала Франческа. — У меня был долгий разговор с Расселом. Он говорит, что даст мне развод после двух лет раздельного жительства, но вся проблема в Линдси. Рассел ее обожает. Ты должен это понять. И он говорит… он говорит, — губы Франчески задрожали, и она с трудом заставила себя произнести следующие слова, — что если я… заберу ее к тебе, то при разводе он потребует опеки над… над ней и… получит ее!

— Франческа, мне кажется, это глупость. С чего это ему отдадут опеку?

— Рассел разбирается в таких вещах, Мартин. Он изучал право.

— Я думал, он преподаватель истории.

— Да, конечно, но право он тоже изучал. Рассел говорит, что заботился о Линдси не меньше меня, забирал из яслей, поил ее чаем и укладывал спать, и еще он говорит, что судья сможет убедиться, что он в состоянии самостоятельно заботиться о ребенке, как бывало не раз, и что он не нарушает норм морали в отличие от меня, которая забирает дочь, чтобы жить в двух комнатах вместе с моим любовником!

Линдси бросила пампасную траву на пол и захныкала. Франческа принялась объяснять, что еще сделает Рассел, если она заставит ребенка жить у Мартина, но Линдси потопала по прилавку к матери и ладошкой закрыла ей губы.

— Мы поедем домой на такси. — Голос женщины звучал не слишком дружелюбно.

— Франческа, позволь мне вас отвезти. Здесь ты не поймаешь такси, а туман становится гуще.

— Не надо, Мартин, правда. — Франческа мямлила и бормотала, словно Папагено[40] с запертым на замок ртом. — Перестань, Линдси, а то я спущу тебя на пол.

— Но почему ты не позволяешь себя отвезти? Мы доберемся до твоего дома за десять минут. — Мартин колебался. — В конце концов, подумай обо мне. Я проведу с тобою лишние десять минут.

— Я хочу к папе, — сказала Линдси.

— Ты опасаешься, что Рассел меня увидит? Обещаю высадить тебя в сотне ярдов от дома. Пойдет?

— Хорошо, Мартин, — сказала Франческа тихим покорным голосом, который он так любил. — Ты отвезешь нас домой. Я не хотела быть неблагодарной — ты очень, очень добр.

Глава 12

Из-за густого тумана поездка заняла гораздо больше десяти минут. Казалось, само небо, дымное, удушливое, грязно-белое, опустилось из темноты на верхнюю часть Хайгейта. Водители ориентировались на габаритные огни едущей впереди машины, слабый свет которых словно пробивался через мутную воду.

Линдси сидела на коленях Франчески и ела шоколадные конфеты из купленной Мартином коробки. Ей нравилось почти все, кроме фиалкового крема и вишневого ликера, и когда она надкусывала конфету с такой начинкой, то остатки запихивала в рот матери. Серебристые обертки разлетелись по полу красивой, чистой машины Мартина.

Франческа видела, что Урбана обидело такое бесцеремонное обращение с его подарком, но ей было все равно. Он не любил Линдси и не скрывал этого, а женщине это казалось настолько чудовищным, что когда у нее возникало желание все бросить й сбежать или просто рассказать правду, она вспоминала, как он смотрел на Линдси и разговаривал с ней, ожесточалась и продолжала играть свою роль. Такой взгляд был у Мартина и теперь, когда они остановились на красный сигнал светофора, — как у вежливого хозяина на незваную собаку гостя.

— Понимаешь, Мартин, она быстро перевернет вверх дном твою милую, аккуратную квартиру.

— Возможно, но когда у нас будет дом, все изменится. Мы сможем позволить себе большую кухню и игровую комнату, у нас будет сад… Знаешь, я теперь вижу, что ты была права, когда говорила, что неправильно укладывать ребенка спать на диване в гостиной. Так что я завтра же выставляю квартиру на продажу и начинаю искать дом для нас троих, а ты останешься с Расселом до переезда туда. Как тебе?

— Не знаю, Мартин.

— Послушай, дорогая, может, ты подумаешь об этом? Ради меня, пожалуйста. Я тебя прошу и очень этого хочу. Понимаешь, я не знаю, что еще предложить. Ты же хочешь быть вместе со мною, правда?

На улице было холодно и туманно, а впереди ждало длинное и утомительное путешествие. У нее не хватило духу сказать «нет». Она погладила его по руке и улыбнулась.

— Вот и хорошо. Ты не будешь жить в моей квартире, не будешь жить со мной, пока мы не купим дом, и поэтому я прошу тебя обдумать эту идею. Ты обещаешь подумать, дорогая?

— Не знаю, смогу ли я… — начала Франческа, но Линдси закрыла ей рот своей испачканной в шоколаде ладошкой. Заканчивать фразу ей не пришлось, потому что Мартин остановил машину. Они приехали.

Франческа поставила Линдси на тротуар, потом вышла сама. На улице было очень холодно и мокро — крупные ледяные капли дождя пронзали туман. Мартин хотел, чтобы Франческа поцеловала его на прощание, и ей пришлось просунуть голову в окно и подставить свои розовые губы, на которые уже упала дождевая капля.

— Я позвоню тебе утром, Франческа.

— Да, конечно, — рассеянно ответила женщина. Одной рукой она держала Линдси, другой прижимала к себе коробку конфет. Девочка тянула ее за собой и топала ножками.

— Ты что-нибудь решила? Ты согласна, да?

Франческа почти забыла, что именно должна была решить. Она повторила, что еще не знает, но заставила себя ослепительно улыбнуться, оставляя пути к отступлению. Мартин помахал рукой и уехал, но с обиженным выражением лица, которое так раздражало ее.

Когда машина скрылась из виду, Франческа пошла по Фортис-Грин-лейн в противоположную сторону. Мартин высадил их у дома номер 27, и когда они дошли до номера 54, Франческа остановилась и с любопытством посмотрела на дом. Окна не горели. На ступеньках стояла бутылка молока — с крышкой, чтобы птицы не клевали сливки.

Линдси понесет, — сказала Линдси.

— Точно?

— Точно. Линдси понесет конфеты.

— От такого предложения я не могу отказаться.

Франческа взяла дочь на руки, и Линдси поцеловала ее в щеку своими липкими от шоколада губами и помахала коробкой конфет. Может, лучше свернуть на Хилл-авеню? Женщина отвергла эту идею и пошла дальше. Тротуар покрывала жидкая грязь, темно-серая и липкая, брызги которой летели на ноги. Франческа поняла, что капли, которые она приняла за дождь, на самом деле были туманом, который собирался на листьях деревьев в палисадниках и стекал вниз. Она чувствовала себя женщиной из романов Викторианской эпохи, которые в начале главы ночью бредут среди пустоши или по городским улицам, обычно в самую отвратительную погоду, с ребенком на руках. Вполне возможно, она даже была похожа на них — ботинки на шнурках, кружевная юбка, шерстяная шаль, обмотанная вокруг головы, и старая бабушкина шубка с намокшим и слипшимся мехом в тех местах, куда попадали капли. Несмотря на холод, тяжесть ребенка и собственную усталость, Франческа вдруг громко рассмеялась.

— Не смешно, — строго сказала Линдси.

— Не смешно, ты права. Ни капельки. Когда вырастешь, ты поймешь, что мы смеемся не только над тем, что смешно. Бывают и другие причины. Наверное, я сошла с ума. Зачем я позволила ему привезти нас сюда, Линдси? Наверное, меня совсем достало это его выражение лица… Одно я знаю точно — больше мы с ним не увидимся. С меня хватит, пора с этим заканчивать. Всё. А папа может… может утопиться в пруду.

— Линдси хочет к папе.

— Конечно, только он придет домой позже нас, даже если мы будем двигаться с такой скоростью. Так что заткнись. «Я хочу к папе, я хочу к папе», — иногда ты просто невыносима.

— Я хочу к папе, — повторила Линдси. Затем скомкала серебристый фантик и бросила в чей-то палисадник.

— Сначала предстоит прокатиться на автобусе. Тебе понравится, ты еще никогда на нем не ездила. Послушай, приподнимись немного… Можешь сидеть на моем бедре?

В ответ девочка бросила коробку и зажала губы матери. Франческа подняла коробку, теперь забрызганную грязью, зарычала и сделала вид, что кусает пальцы дочери. Линдси взвизгнула, рассмеялась и убрала руку, но тут же вернула на место.

— Перестань, сумасшедшая девчонка, мы замерзнем насмерть.

Теперь они вышли на Коппетс-роуд, и Франческа оглядывалась в поисках остановки автобуса, но тут из ворот больницы Коппетс-Вуд выехало свободное такси — вероятно, на нем приехал пациент или посетитель. Шофер не знал, где находится дом номер 4 по Самфир-роуд, даже после подсказки Франчески, что это недалеко от станции метро «Крауч-Хилл», но согласился, чтобы она показывала ему дорогу. Линдси заплакала, повторяя, что ей обещали автобус, что она хочет в автобус, причем кричала так громко, что Франческа по шее водителя определила, что тот морщится. Она сунула Линдси конфеты, чтобы заставить ее замолчать, а потом почти всю дорогу до дома они играли в «рычание и кусание». Поездка обошлась в два фунта — слишком дорого для Франчески.

Тротуар здесь был еще более грязным и скользким, чем на Финчли. Такси привезло их в убогий полузаброшенный район, где сносились целые улицы, чтобы освободить место для строительства нового муниципального жилья. Между не до конца разобранными развалинами простирались сотни акров пустой земли, а некоторые улицы превратились в узкие проходы между временными заборами высотой в десять футов. Даже в самую сухую погоду дороги покрывала грязь и глина от тракторов и грузовиков со строек. Здесь ощущалась атмосфера недолговечности, скуки и ожидания без надежды, словно старое убожество уступало место чему-то новому, но такому же непривлекательному.

Однако Самфир-роуд находилась на границе этого возрождающегося района, и ее — а также несколько параллельных и перпендикулярных улиц — не тронули. Самфир-роуд с ее похожими на бастионы домами из кирпича цвета картона, палисадниками размером с могилу и нарочитым отсутствием деревьев оставили доживать свой век в целости и сохранности как минимум до 1995 года. Желтые уличные фонари превращали туман в подобие горохового супа — именно так называли улицу в пору ее юности.

Франческа отперла входную дверь дома номер 22, несколько лет назад выкрашенную в цвет сырой телячьей печенки, а затем вместе с Линдси вошла через еще одну дверь в коридор квартиры на первом этаже. Внутри было холодно, как бывает холодно в старом доме без центрального отопления, не обогревавшегося десять часов в январе. Здесь было еще и сыро, а не только холодно, причем настолько, что всякий попадающий сюда невольно ежился. Франческа включила свет и отвела Линдси в кухню, где зажгла газовую духовку и включила настенный электрический обогреватель. Оставшиеся от завтрака тарелки все еще лежали в раковине. Франческа освободила дочь от нескольких слоев одежды, потом разделась сама, повесив шубку сохнуть на спинку стула. Затем обе присели перед открытой духовкой и протянули руки к бледному голубовато-фиолетовому пламени.

Через некоторое время Линдси сказала, что у нее замерзли ноги, и Франческа пошла за меховыми тапочками. В квартире было всего две комнаты — гостиная с двумя креслами, обеденным столом, пианино и диваном, который раскладывался в двуспальную кровать, и спальня в глубине дома, где спала Линдси. Франческа задернула шторы на огромных, продуваемых сквозняком цветных створчатых окнах до пола и зажгла газовый камин. Он должен был гореть не меньше часа, прежде чем можно будет укладывать дочку спать в этом холодильнике. Тапочек нигде не нашлось, и женщина прошла в другую комнату (ее называли гостиной, хотя с ноября по апрель принимать гостей тут было невозможно) и нашла тапки под пианино. Постель не была застелена. Ее не убирали уже несколько дней; после рождения Линдси диван использовали для того, чтобы сидеть на нем, не больше пяти или шести раз.

— Где мой папа? — спросила Линдси.

— Пошел на какое-то собрание насчет истории Хорнси.

— Я не лягу спать, пока не придет папа.

— Ладно, не ложись.

Франческа приготовила дочери омлет и маленькие бутерброды из черного хлеба. Потом села за стол, пила чай и смотрела, как Линдси намазывает шоколадную пасту на хлеб, на печенье и даже на ломтик рулета с вареньем. Девочка обожала шоколадную пасту, так что пришлось взять сэндвичи с пастой им на ланч. Франческа вытерла подбородок дочери, скатерть, а также стену, куда попала капля. Она думала о Мартине. Квартира на Кромвелл-корт, теплая машина, ужин в «Вилла бланка» — все это казалось ей раем. Ей понравились комфорт и роскошь, и она мечтала о них, подумала Франческа, потому что никогда не знала их; слишком торопилась жить, чтобы стремиться к ним. Тот уик-энд с Мартином — эти сердечность и непринужденность — потряс ее, и она и вправду подумала, не стать ли ей той девушкой, какой он ее считает. Не просто милой, покорной, пассивной, льнущей к нему и викторианской, а той, которая собирается развестись, выйти за Мартина и жить с ним до скончания дней…

— Папа пришел, — сказала Линдси.

Хлопнула входная дверь, затем послышался звук вытираемых о коврик ног. Франческа осталась сидеть, а Линдси, хотя и соскочила со стула, не собиралась выходить в ледяной коридор даже для того, чтобы поздороваться с отцом, которого так долго ждала. Он открыл дверь кухни и вошел, отбросив с глаз прядь мокрых черных волос.

— Привет, — поздоровалась Франческа.

— Привет. — Он подхватил маленькую девочку, поднял над головой, потом обнял и прижал к себе. — Как поживает моя малышка? Как тебе понравилось в мамином магазине? Готов поспорить, они назначили тебя директрисой, — сказал он и пропел строчку из песни группы «Красный флаг»: — Рабочий класс может поцеловать меня в зад, я наконец нашел работу босса!

— О, Тим, — сказала Франческа, — мы провели ужасный вечер у черта на куличках. Погоди, сейчас расскажу…

Глава 13

— Так что я не вижу смысла все это продолжать, — заключила Франческа. Они с Тимом сидели друг напротив друга за кухонным столом, а между ними лежали промасленные листки бумаги и экземпляр «Пост», в который была завернута рыба с жареной картошкой, принесенная Тимом на ужин. В кухне теперь было тепло и дымно, окна запотели. Линдси уложили спать десятью минутами раньше. — Дай мне, пожалуйста, еще сигарету. Я не могу курить, когда я с ним, — это не соответствует образу. И, должна тебе сказать, это меня убивает.

Тим протянул ей сигарету. Он нахмурился, слегка выпятив свои красные губы, но говорил небрежным тоном, в своей обычной, слегка ироничной манере, растягивая слова.

— Конечно, милая, но зачем теперь так внезапно признавать свое поражение? Почему теперь, когда все идет так замечательно? Я хочу сказать, что мы и представить себе не могли, что он так сильно в тебя влюбится. Или я ошибаюсь насчет него? — Тим прищурился. — Может, моя милая девочка немножечко подвирала, когда говорила, что Ливингстон хочет на ней жениться?

— Конечно, Тим, я не всегда говорю правду, и ты это знаешь. Как и все мы. Но я не вру без причины. Послушай, дорогой, я едва не прокололась на Аннабел, правда? — Франческа хихикнула, посмотрела в синие глаза Тима и снова хихикнула. — Ох, милый… Мы должны быть серьезными. Я хочу сказать, что не вижу смысла продолжать, потому что это никуда нас не приведет. Закончится все тем, что я потеряю работу. Если он продолжит заезжать за мной в магазин, то придется уволиться, чтобы отделаться от него. Что мы собирались с этого получить, Тим? Я даже вспомнить не могу.

— Не притворяйся, можешь. Деньги, перспективы, возможности. — Тим закурил «Голуаз». — И, кстати, еще моя маленькая месть.

— Разве это не забавно? Он говорит, что любит меня, и все такое, но до конца мне не доверяет. Ни слова не сказал о выигрыше в тотализатор, и я не верю, что он действительно выиграл.

— Ты не доверяешь фотографической памяти дядюшки Тима? Можешь не сомневаться, если я вдруг умру, то когда меня вскроют, они найдут тот купон на тотализатор, несмываемыми чернилами написанный на моем сердце. Конечно, существует крохотный шанс, что мисс Урбан не предъявила его. Но если мисс Урбан действительно предъявила купон, то, вне всякого сомнения, выиграла первый приз, весь или часть — вот уж повезло так повезло.

Сейдж всегда называл Мартина Ливингстоном или, если манерничал, как гей, — мисс Урбан. Франческа — по причинам, которые сама не понимала, но которые могли быть не совсем здоровыми — находила такое манерничанье необыкновенно сексуальным. Когда Тим бывал таким, у нее буквально подгибались колени; но теперь она этого не хотела, она хотела быть серьезной.

— Послушай, — сказала женщина, — когда ты посылал те уродливые желтые хризантемы, то говорил, что нужно добиться его расположения, а затем немного раскрутить, потому что у него куча денег, а подружки нет. Ты говорил, что он может дать мне денег на собственный цветочный магазин или, по крайней мере, осыпать дорогими подарками. Но все вышло совсем не так. Он просто в меня влюбился. Его даже не интересует секс… ну, я хочу сказать, не очень интересует… ты бы меня изнасиловал, если бы с тобой я вела себя так, как с ним. Он влюбился. Он не просто хочет меня трахнуть; это настоящая любовь. И единственное, что он от меня хочет, — чтобы я жила с ним в его квартире или в доме, который он собирается купить. Какой от этого прок? Какой смысл все это продолжать, Тим, если я просто буду вынуждена сбежать и спрятаться, чтобы только не жить с ним?

— Можно было предположить, не правда ли, — задумчиво произнес Тим, — что Ливингстон к этому времени подарит тебе нечто более существенное, чем эти странные пузырьки, или как они там называются? При теперешней инфляции потратить пять тысяч на кольцо или браслет — сущий пустяк. А меха? Моя сладкая малышка мерзнет в своей старой енотовой шубке…

— Он что-то говорил о норке, — хихикнула Франческа. — Когда мы поженимся. — Она пошарила под бумагой от рыбы с картошкой. — Сегодня он подарил мне шоколадные конфеты, только большую часть сожрала Линдси… Вот, бери.

— Вся в отца — оставила только с нугой и кокосовым орехом.

— И последнее: он хочет продать квартиру и купить дом для него, меня и Линдси. Так что я полагаю, деньги у него есть.

— Она мне еще будет рассказывать… Как ты думаешь, Франческа, что поведал мне сегодня Кришна Бхавнани? Не кто иной, как Ливингстон, оплатил операцию его ребенку.

— Собираешься написать об этом в «Пост»?

— Да, если ты выходишь из игры. И нет, если продолжаешь. Как известно, на страницах «Пост» иногда появляется ложь, и точно так же иногда скрывается правда.

Франческа рассмеялась. Она зашла Тиму за спину, обняла и погладила его нуриевское лицо.

— Тим, я смогу продержаться еще немного. Увижусь с ним в среду, если ты действительно считаешь, что оно того стоит. Теперь, зная об индийском мальчике, я смогу вытрясти из него шубку. Или кольцо. Мы можем продать кольцо.

Тим терся о ее ладони, издавая мурлыкающие звуки.

— Ты включила наше одеяло?

На Рождество он купил им одеяло с электроподогревом.

— Когда укладывала спать Линдси, — ответила Франческа.

— Тогда почему бы тебе не уложить в постель меня и не рассказать все о том, как ты изменяла мне с Ливингстоном?

— Мисс Урбан, — сказала Франческа; у нее перехватило дыхание.

— Моей сладкой малышке должно быть стыдно так разговаривать с дядюшкой Тимом, черт побери!

Франческа с Тимом жили вместе три года. Тим переехал в квартиру на Самфир-роуд, вместо того чтобы проводить тут ночи, когда Франческа обнаружила, что беременна Линдси. Они никогда не думали о том, чтобы пожениться, — да и не могли бы этого сделать, поскольку Франческа все еще не развелась с Расселом Брауном. После того, как Тим встретил Мартина Урбана в лесопарке, он несколько раз приглашал его на Самфир-роуд, но Мартин каждый раз отказывался, и Тим не понимал почему. Франческа думала, что его это обижало, однако Сейдж никогда не показывал, что может страдать. А потом наступила та ноябрьская суббота, когда Тим проверил свои результаты в тотализаторе и выяснил, что, как всегда, ничего не выиграл, зато схема, которую он дал Мартину, выиграла главный приз.

Женщина с беспокойством наблюдала, как Тим ждет звонка Мартина. Ее безмятежная и веселая натура была встревожена крайней нервозностью Сейджа. Шли дни, но ничего не происходило. Натянутый как струна, Тим отправился на ту встречу с Урбаном в фирму «Урбан, Ведмор, Маккензи и К°», но Мартин по-прежнему молчал. Хуже всего для Тима было то, что товарищ отказался прийти на вечеринку. Устроить вечеринку на Самфир-роуд было нелегким делом. Они отменили праздник в последнюю минуту, поскольку праздновать было нечего и открывать шампанское не имело смысла.

— Боюсь, — сказал Тим, манерничая, как гей, — он молчит как рыба, потому что не хочет делиться со мною. Хотя я не знаю, чем его обидел, — всегда был дружелюбным и предупредительным… Может, недостаточно дружелюбным, что, как тебе известно, некоторых девушек возмущает.

Франческа не решилась высказать своего мнения, но знала, что Тим надеялся что-то получить от Мартина, хотя бы ссуду, которая позволила бы им купить жилье намного лучшее, чем на Самфир-роуд. Он метался по квартире и кричал, что хочет отомстить. Что получит деньги — не мытьем, так катаньем. От этого был всего один шаг до появления Франчески с цветами и… тяжелого похмелья.

Она была добродушной и легкомысленной женщиной, и ничто не могло надолго вывести ее из равновесия. Тим однажды сказал, что помимо всего прочего ему в ней нравится отсутствие морали и чувства вины. Из-за этого роль Франчески — какой ее видел Мартин, добродетельной и совестливой — поначалу давалась ей с трудом, но Тим инструктировал ее и даже составил ей список книг для чтения, в основном романов Викторианской эпохи и начала двадцатого века, с подходящими героинями. Она очень старалась соответствовать этим образцам и иногда после встреч с Мартином чувствовала себя очень усталой. В его обществе она много молчала и якобы внимательно слушала, хотя на самом деле размышляла, как улизнуть в такси и отказаться от предложения подвезти ее до Финчли. Теперь у нее появилась новая проблема: как заставить Мартина поверить, что она его любит и хочет жить с ним, одновременно отвергая любой план совместной жизни, который он мог бы придумать.

Поэтому, когда он позвонил в следующий раз, Франческа сказала, что не хочет, чтобы он продавал квартиру ради покупки дома. Ей известно, как он любит свою квартиру.

— Но когда-нибудь ее все равно придется продать, дорогая. Когда ты будешь свободна и мы поженимся, нам все равно понадобится дом.

— Я бы предпочла, чтобы ты подождал до этого момента, Мартин.

— Да, но это не решит проблемы, где нам жить все это время, правда?

В обеденный перерыв Франческа перешла через Арчуэй-роуд и продала два флакона из граненого стекла за семнадцать с половиной фунтов. Все эти такси разоряли ее, а если Мартин, как и обещал, поведет ее на ужин в «Мирабель», то ей понадобится новое платье. Она должна наскрести денег на бордовое платье из крепа, которое Кейт Росс, владелица цветочного магазина, уже несколько недель пыталась продать за двадцать пять фунтов.

У Мартина вошло в привычку звонить в магазин в десять утра. В среду без двух минут десять он позвонил и взволнованным голосом сообщил, что у него появилась замечательная идея, о которой он расскажет сегодня вечером. Франческа пошла в заднюю комнату и примерила платье из бордового крепа, которое принесла Кейт, а затем уговорила хозяйку уступить его за двадцать три с половиной фунта.

Около пяти пошел снег, огромные снежинки, похожие на гусиный пух. Кейт всегда уходила домой на полчаса раньше, потому что не брала выходных и работала в субботу после обеда. У Мартина перехватило дыхание при виде Франчески в темно-красном платье, с поднятыми вверх волосами, которые украшала красно-белая пятнистая орхидея. Он с восхищением смотрел на женщину. Эти его эмоции раздражали Франческу, хотя она сознавала их искренность. Она предпочитала реакцию в виде похоти, как у Рассела Брауна и других мужчин, которые были у нее до Тима, которая — особенная, не такая, как у остальных, — нравилась ей в Тиме. Тем не менее Франческа улыбнулась, сделала вид, что смутилась, и тихо спросила:

— Как я выгляжу?

— Франческа, ты такая красивая… Просто слов нет. Жаль, что я плохо умею выражать свои мысли; мне бы хотелось посвящать тебе стихи.

— Надеюсь, я не замерзну, — сказала Франческа, намекая на норковую шубку, но Мартин заверил ее, что на улице она будет ровно столько времени, сколько требуется для пересечения тротуара.

— И что же это за чудесная идея, о которой ты говорил? — спросила женщина, когда они сели в машину. Мартин ответил, что расскажет только после того, как они поужинают.

У Франчески был великолепный аппетит, и она могла много выпить. Они с Тимом принадлежали к той породе очень худых людей, которые могут есть столько, сколько хотят, при этом не толстея. Однако с Мартином она никогда не ела и не пила вдоволь — это не соответствовало образу. Сегодня она собиралась начать с кнелей из омара[41], поскольку кнели — из чего угодно — были ее любимым блюдом. В качестве аперитива прекрасно подошло бы бренди с содовой. Франческа попросила сухой херес.

За едой Мартин сделался еще более робким и неловким. К тому моменту как Франческа приступила к жареному фазану, он дошел почти до косноязычия, и хотя ее это вполне устраивало, она невольно гадала, что же это за чудесная идея, которая так на него действует. Внезапно, словно человек, признающийся в грехе, который давно отягощал его совесть, Урбан заговорил. Она завороженно смотрела, как румянец медленно заливает его лицо.

— Я никому об этом не говорил, кроме родителей. В ноябре я выиграл сто четыре тысячи фунтов в футбольный тотализатор. Нет, ничего не говори, дай мне закончить. Я решил половину оставить себе, а половину раздать: ты вполне можешь представить причины, по которым я захотел так поступить.

Франческа не могла, но благоразумно промолчала. Она ощущала странное волнение, от которого перехватывало дыхание, словно перед ней должно было открыться нечто очень важное. Хотя всего лишь получила подтверждение того, о чем все время говорил Тим.

— Понимаешь, я чувствовал благодарность… не знаю, судьбе, или Богу, или чему-то еще за такое везение. И решил помочь людям, испытывающим трудности с жильем, но у меня не очень получилось. Это гораздо сложнее, чем кажется, — убедить людей принять деньги. Пока мне удалось только оплатить операцию на сердце одному мальчику.

— Это не относится к трудностям с жильем, — заметила Франческа.

— Нет, это было единственным исключением. Кроме того, в качестве кандидатуры я рассматриваю невестку своего уборщика, у которой случился нервный срыв из-за постоянного шума в квартире, где она живет. И мне удалось уговорить на ссуду молодую супружескую пару с низким доходом.

Мартин несмело улыбался ей, наклонившись вперед и ожидая одобрения. Франческа беспомощно смотрела на него. Ей пришло в голову, что он, должно быть, не в своем уме. Хотя нет, он просто невинен, он не знает, что родился… Предположим, она отдастся на милость Мартина, расскажет о себе, о том, что Тим — ее любовник и отец Линдси, что они вынуждены жить в еще худших условиях, чем те люди, о которых он говорил? Нет, у нее не хватит смелости. Это невозможно. Мартин снова наполнил ее бокал.

— Вот я тебе и рассказал. Не хочу иметь от тебя никаких секретов. — Будто признался в каком-то немыслимом извращении, подумала Франческа. — Но дело в том… понимаешь, я был полным идиотом. Волновался, как купить дома для других людей, переживал, где ты будешь жить, когда уйдешь от Рассела, — но до вчерашнего вечера мне не приходило в голову, что мне не нужно продавать свою квартиру или брать ипотеку. За вычетом того, что я собираюсь подарить, у меня остается пятьдесят тысяч. Моя половина выигрыша.

— И в чем же состоит твоя чудесная идея? — осторожно спросила Франческа.

— Купить квартиру для тебя и Линдси. — Он умолк, но Франческа ничего не ответила. — Я хочу сказать, это решит все проблемы, правда? У Линдси будет своя комната, Рассел не сможет тебя обвинить в безнравственности, а через два года мы продадим обе квартиры и купим дом. Как тебе? Я не собираюсь ставить никаких условий, Франческа. — Мартин улыбнулся и взял ее за руку. — Я только надеюсь, что иногда смогу оставаться у тебя, и я буду самым счастливым человеком в мире, если ты выберешь квартиру недалеко от моей.

— Таким образом, в субботу мы займемся осмотром квартир. Он уже на седьмом небе, выбирает цветовую гамму и беспокоится о каких-то кубических футах, — сообщила Франческа Тиму.

— Мисс Урбан всегда была очень домовитой. Какому-то парню повезет, и она станет ему прекрасной женой… Что вы ели?

— Кнели из лобстера, жареного фазана, печеный картофель, брокколи, жареные в масле грибы, спаржу и какое-то суфле с шартрезом[42] и сливками.

— Ты должна была попросить бумажный пакет и сказать, что хочешь взять немного домой для престарелого родственника.

Франческа хихикнула. Она села на колени к Тиму, вынула у него изо рта сигарету и затянулась.

— Но если серьезно, Тим, что делать после того, как он купит мне квартиру? Я не буду в ней жить. Но не могу придумать другого способа выпутаться из этой ситуации, кроме как прямо сказать, что не уйду от мужа.

— Предположим, я попрошу подождать всего две недели? До понедельника, двенадцатого февраля? Если он собирается купить моей сладкой малышке любовное гнездышко, ему придется его обставить, так? В наши ужасные времена на мебель и все остальное уйдет никак не меньше пяти кусков.

— Он сказал, что я могу взять плетеные кресла из его гостиной.

— Вот злодей! — воскликнул Тим. — Но ты ведь на это не согласишься, правда? Ты слишком благородна. На тебя следует потратить пять тысяч в «Хилз»[43].

— Милый. — Франческа зевнула во весь рот. — Я постараюсь, сделаю все, что смогу, но ни минутой позже двенадцатого февраля.

Глава 14

Франческа не знала, то ли остановиться на первой квартире, которую они посмотрят, в надежде пораньше вернуться домой, то ли сделать вид, что ее ничего не устраивает, чтобы до назначенного срока дело не сдвинулось с мертвой точки. Однако ей не пришлось делать ни того, ни другого, поскольку Мартин был твердо убежден, что в практических делах решающее слово принадлежит мужчине. В данном случае, а также во всех вещах, серьезнее выбора одежды или блюд в ресторане, он считал само собой разумеющимся, что решения принимает он, а ее одобрения спрашивал исключительно из вежливости.

Два дня после их ужина в «Мирабель» Мартин обзванивал агентов по продаже недвижимости, изучая особенности каждой выставленной на продажу квартиры в районе Хайгейт и Крауч-Энд, и уже посмотрел несколько штук. Результатом стал короткий список, который затем еще сократился, а к субботнему вечеру в нем остался один пункт. Квартира, о которой шла речь, была не так близко от Кромвелл-корт, как хотелось Мартину, но во всех остальных отношениях подходила как нельзя лучше, и он решил, что на этот небольшой недостаток можно не обращать внимания.

Франческа не ждала от себя ни энтузиазма, ни отвращения. Она думала, что ей будет просто скучно. Но, переступив порог квартиры, очень удивилась своим чувствам. Она никогда не жила в просторном, элегантном или даже просто привлекательном доме. Сначала это была квартира в особняке в Чизике — большая, холодная, с преобладанием темно-коричневых тонов, потом меблированная комната на Шепердс-Буш, потом маленький домик Рассела, потом подвал в пустующем доме, где она жила с мужчиной, который пришел на смену Расселу, потом три комнаты в Страуд-Грин. Дом для Франчески всегда был местом, где она могла укрыться от дождя, где имелся стол, чтобы за ним поесть, и кровать, в которую можно забраться с тем, кто ей нравится. Но тут все было иначе. Пятый этаж, пентхаус, Суон-Плейс, Стэнхоп-авеню, Хайгейт — это совсем другое дело.

Гостиная была очень большой, а в ту часть, которая предназначалась для столовой, вела арка. Натоплено так, что Франческе стало жарко даже в тонкой куртке — тут можно ходить голой. Выглянув в окно с зеркальными стеклами, выходящего на горбатые улочки, пятна зелени и заснеженные крыши, а затем осмотрев бледно-голубую кухню и пастельную абрикосовую ванную, женщина подумала, что ей понравилось бы тут жить, очень понравилось. Ей было до слез жаль, что это невозможно или что за это пришлось бы заплатить слишком высокую цену. Потому что ей… очень хотелось. И Линдси понравилось бы, и Тиму тоже, хотя насчет него никогда нельзя знать наверняка. Ужасно, что жить в этой квартире можно только в качестве содержанки старомодного Мартина… Интересно, сколько она может стоить?

— Что скажешь? — спросил Мартин, когда они вернулись в машину.

— Красивая.

— Я рад, что тебе понравилось, дорогая, потому что, хоть ты и вправе назвать меня своенравной свиньей и олицетворением мужского шовинизма, я уже сказал агенту, что покупаю квартиру, и внес залог.

— А что бы ты делал, — с любопытством спросила Франческа, — если бы мне не понравилось?

— Я знал, что тебе понравится. Я тебя уже довольно хорошо изучил.

— Сколько она стоит, Мартин?

— Сорок две тысячи фунтов.

Франческа умолкла. Когда она представляла такую сумму, в голове у нее все путалось и плыло. Мартин сказал, что это выгодная инвестиция, сегодня лучше всего вкладывать в недвижимость, и перед тем, как они поженятся, он продаст обе квартиры и купит дом. Рынок недвижимости, как ему сказали, весной ждет новый крутой подъем. Если повезет, обе квартиры принесут неплохую прибыль.

Они вернулись на Кромвелл-корт, где у Мартина к чаю были шоколадные эклеры и торт «Баттенберг». Франческа отдала должное и тому и другому. Ужасно жаль, что Мартин ее ни капельки не привлекал. Если бы он ей хоть немного нравился, ради этой чудесной квартиры она смогла бы вытерпеть скуку, от которой сводило скулы, бухгалтерские разговоры и напыщенность. Но Мартин ей не нравился совсем, что на самом деле было странно, потому что, подобно Тиму, он был высоким и темноволосым, хотя и не таким красивым, но моложе и чище и без этого вездесущего запаха сигарет «Голуаз». Франческа с некоторым сожалением размышляла о странностях сексуального влечения, а Мартин в это время читал ей лекцию о владении недвижимостью, о регистрации земельных участков, о гербовом сборе, о проверке сделок и о секретах составления нотариальных актов о передаче имущества.

Франческа съела еще один шоколадный эклер. Мартин был из тех мужчин, кому даже в голову не придет отправиться в постель посреди дня, — он посчитал бы это извращением. Она позволила ему держать ее руку, лежавшую на диванных подушках.

— Наверное, пройдет не один месяц, пока ты станешь собственником квартиры? — спросила женщина.

— Вовсе нет. Понимаешь, я плачу наличными. Мой друг Норман Тремлетт — ты встречалась с ним здесь — в понедельник проверит сделку. Я уже советовался со своим адвокатом — еще один друг, мы вместе учились в школе, и он говорит, что при условии положительных результатов контракт может быть готов к подписанию в понедельник следующей недели, двенадцатого февраля. Тогда я как можно быстрее завершу сделку, скорее всего, за три недели, и ты сможешь переехать.

Франческа вспомнила, сколько трудностей и препятствий встали у них с Расселом на пути, когда они попытались купить дом. Первые два, которые они выбрали, были проданы через их головы, пока жилищно-строительный кооператив раздумывал, давать ли Расселу ипотеку. Получение ссуды на тот дом, куда они в конечном итоге переехали, заняло несколько месяцев, почти год, наполненный надеждами и разочарованиями. Разумеется, у них не было ни денег, ни кучи друзей. Но это уже не имело значения, это уже принадлежало истории — прошло десять лет, унесенных в вечность океаном воды под мостом. Франческа улыбнулась Мартину.

— А как насчет мебели, милый?

— Я подумал, что следовало бы составить отдельный договор с владельцем насчет ковров, занавесок, мебели в спальне, холодильника и плиты. Он согласен продать. Конечно, если ты хочешь чего-то особенного, в следующую субботу мы можем вместе поехать по магазинам.

Есть ли смысл ждать 12 февраля? Нет, за исключением того, что она пообещала Тиму. Похоже, Мартин считал само собой разумеющимся, что теперь она будет каждый вечер проводить с ним. Франческа заметила, что пока живет с Расселом, она не может каждый день вечером уходить из дома и поручать Линдси заботам мужа. Возможно, ей удастся выкроить еще один день недели, кроме понедельника…

— Я хочу познакомить тебя с моими родителями, — сказал Мартин.

Франческа настаивала, что в шесть поедет домой, а Урбан настаивал, что отвезет ее. В этот раз он не стал высаживать ее в ста ярдах от дома, а остановился прямо перед номером 54 и стал ждать, пока она войдет внутрь. Франческа стояла у белых железных ворот и нетерпеливо махала рукой, чтобы Мартин ехал, а он сидел в машине, отказываясь уезжать, пока она не войдет. Через несколько секунд Франческа поняла, что это бесполезно. Либо нужно сделать так, будто она входит в дом, либо выходить из игры.

В холле горел свет, но остальные окна были темными. Франческа откинула щеколду белых ворот и быстро пошла к боковому входу, деревянной двери в шестифутовом заборе. Сумерки сгущались, но было еще не совсем темно. Франческа храбро взялась за ручку деревянной двери, а когда та повернулась, толчком открыла дверь и очутилась на узкой бетонной полоске заднего двора. Было бы ужасно, подумала она, хотя и довольно забавно, если кто-то увидит ее крадущейся по двору и вызовет полицию. Через какое-то время Франческа услышала, как отъезжает машина Мартина, после чего открыла дверь, поспешно выскочила со двора и бросились бегом по боковой улице, на которую выходил сад дома номер 54.

И только во время следующей встречи женщина узнала, что Мартин вернулся, «чтобы посмотреть, все ли с нею в порядке». Как из машины на улице можно было определить, в порядке она или нет, Мартин не уточнил. Но, сидя там, он видел, как из дома вышел Рассел Браун и направился в сторону Колдфолл-Вуд.

Первым делом Урбан рассказал ей, что был так счастлив из-за новой квартиры и их будущего, что решился (как он сам выразился) на рискованное предприятие и нанес визит мисс Уотсон. Там, в доме ее работодателя на Херст-авеню, он объяснил то, что, вероятно, не сумел объяснить в письмах, и убедил пожилую даму в своих добрых намерениях. В слезах и в некоторой растерянности она согласилась взять десять тысяч фунтов, на которые купит маленький стандартный домик в одном из городов Линкольншира, где живет ее замужняя сестра.

— Таким образом, потрачены уже двадцать пять тысяч. Как ты считаешь, не будет ли неправильным с моей стороны, если я отдам еще двадцать, а не двадцать пять? Понимаешь, на твою квартиру придется потратить больше, чем я думал.

Франческа абсолютно искренне сказала, что не считает, что это будет неправильно. Каждый раз, когда Мартин говорил о своем намерении подарить деньги людям, которых она не знала и знать не хотела, приходилось отворачиваться, чтобы он не видел отвращения и растерянности на ее лице. Она повернулась к нему спиной и стала выбирать красные тюльпаны и синие ирисы из ваз на полу, чтобы сделать букет для его матери.

— Я должен сказать тебе кое-что еще. Я видел Рассела.

Франческа медленно повернулась, не выпуская из рук цветы. Мартин улыбался торжествующей улыбкой.

— Он ждал тебя, чтобы уйти самому, правда? Должен признаться, я испытал странное чувство, когда его увидел. Он выглядит старше своего возраста, тебе не кажется?

— Не знаю, Мартин.

— Больше, чем на тридцать пять, я думаю. Тебе нравятся кроличьи шубы на мужчинах? В этом сезоне последний крик моды. Могу купить себе такую.

— Значит, Рассел был в кроличьей шубе? — осторожно спросила Франческа.

— Когда я его увидел, то вспомнил, что он с тобою сделал, и мне захотелось выйти из машины и ударить его. Разумеется, я сдержался. Подумал, что ты очень расстроишься. Он пошел в сторону парка или Норд-Серкулар.

— У него друзья на Коппетс-лейн, — подтвердила Франческа.

Захватив цветы, они вышли к машине.

— Я немного рассказал родителям о тебе. Боюсь, пришлось чуть-чуть погрешить против истины. Мне показалось, что так будет разумнее.

Ложь зашла уже так далеко, подумала Франческа, что признаться во всем сегодня представлялось невозможным.

— Я дал им понять, что ты уже не живешь с мужем, — сказал Мартин. — Назвал тебя своей невестой.

— Тогда мне нужно кольцо, — заметила Франческа.

— Боюсь, ты не будешь его носить, как не носишь обручального кольца Рассела. Или я должен его купить после твоего развода, чтобы ты надела его в бюро регистрации браков?

Урбаны были точно такими, какими представляла их Франческа, разве что Уолтер Урбан оказался моложе и симпатичнее. Ей он показался довольно привлекательным, и она пыталась представить себя в постели с мужчиной в два раза старше ее. Маргарет Урбан что-то шила из лоскутов, вроде тех чехлов на подушках. Это занятие выглядело утомительным и сложным — нужно было аккуратно сшивать многочисленные восьмиугольники. Франческа не могла понять, зачем миссис Урбан так убивается, поскольку у них, по всей видимости, куча денег, однако сама не отказалась бы от рубашки, сшитой из таких лоскутов. Очень жаль, но у нее нет шансов получить эту рубашку — что бы там ни думали Урбаны.

Они похожи на трех медведей из сказки, подумала Франческа. Она уселась справа от дровяного камина, и Мартин потихоньку сказал ей, что это кресло его матери. Они пили херес — олоросо для миссис Урбан, амонтильядо для Уолтера и «Тио Пепе» для Мартина. Франческа подумала, что должна, как Златовласка, отхлебнуть из каждого бокала, но тоже выбрала «Тио Пепе».

В глубине души она была чрезвычайно удивлена. Старших Урбанов должна расстраивать одна лишь мысль, что их единственный сын (мальчик, над которым буквально тряслись) женится на разведенной женщине с ребенком. Она пыталась разглядеть хотя бы намек на подобные чувства на их лицах и в голосе миссис Урбан, когда та подняла голову от шитья и принялась расспрашивать о Линдси. Ничего. Они вели себя осторожно и лишь подтрунивали над Мартином — вне всякого сомнения, в надежде, что он разочаруется в этой женщине еще до того, как случится непоправимое. Франческа представляла, что именно так будет вести себя сама, если, к ее ужасу, Линдси приведет домой бухгалтера или адвоката и объявит, что собирается за него замуж.

За вторым бокалом хереса Мартин сообщил родителям о покупке квартиры в Суон-Плейс.

— Для Франчески и Линдси, — сказал он.

Интересно, где, по их мнению, она живет теперь, подумала Франческа. Она ожидала, что слова Мартина будут встречены явным неодобрением. По собственному опыту она знала, что родители не любят, когда дети разбрасываются деньгами, даже собственными, но в данном случае это было разумное вложение денег, милое сердцу каждого хорошего бухгалтера. Франческа заметила, что мать Мартина восприняла новость очень спокойно. Она хорошо разбиралась в реакции женщин и поняла, что Маргарет Урбан, мать единственного сына, теперь сможет убедить себя, что если сын и его невеста жили раздельно до свадьбы, то и спать друг с другом до свадьбы они не будут.

— Очень разумная идея, — сказал Уолтер, — купить квартиру, пока цены снова не взлетели. Конечно, ты зарегистрируешь ее как основное жилье?

— Это будет вовсе не его жилье, Уолтер, — вставила миссис Урбан.

Ее муж не обратил внимания на замечание супруги, и Франческа с трудом сдержала улыбку.

— Потому что если квартира в Суон-Плейс будет твоим вторым жильем, то при продаже тебе придется уплатить налог на прирост капитала.

— Знаешь, я совсем забыл об этом, — сказал Мартин. — Кажется, этот налог составляет треть прибыли?

— Тридцать процентов, — уточнил Уолтер.

За ужином они все время обсуждали налоги и способы уклонения от них. Миссис Урбан безмятежно смотрела на них из-под своей серебристо-голубой челки, но Франческе было так скучно, что она не могла сдержать зевоту.

В субботу после обеда они еще раз поехали в Суон-Плейс, встретились с владельцем, мистером Батлером и, как выразился Мартин, «договаривались о цене» на ковры, шторы, кухонные приборы и обстановку спальни. Потом он повел Франческу на чай в кафе «Луис» в Хэмпстеде. Урбан сказал, что в следующие выходные они поедут покупать ей остальную мебель, какую она захочет, а когда женщина заметила, что может сделать это сама, возразил, что ему тоже хочется участвовать. В конце концов, когда-нибудь это будет и его мебель. Франческе было безразлично, и она уступила, чтобы поскорее покончить с этим разговором. В понедельник она с ним увидится и скажет, что не может бросить Рассела, или затеет грандиозную ссору, и на этом все закончится.

Когда Франческа съела столько слоеных пирожных с кремом и ромовых баб, сколько смогла — было уже поздно изображать аппетит, как у дамы Викторианской эпохи, — Мартин предложил перейти улицу и посмотреть фильм Бунюэля[44] в кинотеатре «Эвримен». Но у Франчески были другие планы. Если Голди из квартиры наверху согласится присмотреть за Линдси, она бы сходила в паб с Тимом. Женщина сказала, что ей нужно возвращаться к дочери, потому что Рассел ужинает с издателем и еще каким-то человеком, который может заинтересоваться съемками телевизионного фильма по «Железному кокону». Этот предлог ей подсказал Тим, и она была рада возможности воспользоваться им.

Мартин, естественно, довез ее до Фортис-Грин-лейн. Ей снова пришлось прятаться в боковом входе. После понедельника, подумала она, ноги ее больше не будет в Финчли.

10 февраля, 11 февраля… Скоро все закончится. Франческа пыталась придумать не слишком жестокий способ порвать с Мартином. Обсуждать это с Тимом смысла не было, поскольку он посоветовал бы сказать голую правду, причем чем грубее, тем лучше.

В понедельник, 12 февраля, Урбан вошел в магазин без пятнадцати шесть. В последний раз, подумала Франческа, это в последний раз, и рассеянно поцеловала его. Она не стала заморачиваться с розовым панбархатом или бордовым крепом, а надела свою любимую одежду: лоскутную юбку, венгерскую крестьянскую блузку, а поверх нее кардиган, а также сапоги на шнуровке, в которых было очень удобно целый день ходить в магазине, что бы о них ни думал Мартин.

— Мне очень жаль, дорогая, но до ужина я должен заскочить к своему адвокату, чтобы взглянуть на контракт. Ты же не возражаешь, правда?

Франческа не особенно возражала. Она не стала бы протестовать, даже если бы они весь вечер провели у его адвоката. Единственное, что ее интересовало, — как вымостить дорожку, которая навсегда уведет ее из жизни Мартина. Возможно, лучше всего устроить ссору за ужином или воспользоваться идеей, которая пришла ей в голову утром. Нужно заявить, что она беременна и что ребенок от Рассела, и поэтому она вынуждена остаться с ним, разве не так? Франческа считала, что сможет разыграть этот сценарий. Самое большое его достоинство состояло в том, что он не унижал Мартина и даже не лишал его иллюзий. Франческа была аморальной и жадной, но не совсем уж бессердечной. Иногда Мартин напоминал ей большую добрую собаку, например, ньюфаундленда, которую можно сдать в «Баттерсийский дом собак»[45], но ударить просто не поднимется рука. Она постарается отделаться от него как можно мягче, причем — Франческа это признавала — не только ради него, но и ради себя. Она ненавидела скандалы, взаимные обвинения, суету.

Мартин представил ее Эдриану Воучерчу как свою невесту. Где-то в доме была и миссис Воучерч — со стороны кухни доносился стук каблуков. Франческа смерила Эдриана оценивающим взглядом. Ей не понравилось маленькое продолговатое лицо с острыми, резкими чертами, высокомерный взгляд и выговор выпускника частной школы, такой нарочитый, как будто это была шутка. Он пожал женщине руку и сказал — искренне, как ей показалось, — что очень рад наконец познакомиться с ней. Пока они с Мартином беседовали на каком-то почти не понятном для нее языке, Франческа сообразила, что они пришли сюда исключительно для того, чтобы подписать договор о покупке квартиры в Суон-Плейс. Она видела договор — вероятно, это был он — поверх пресс-папье на письменном столе из красного дерева. Эдриан проследил за ее взглядом и сказал, что они надеялись завершить сделку за пару недель, которые потребуются на проверку (что бы это ни значило), и спросил, не желает ли миссис Браун посмотреть договор. Франческа колебалась. Было бы слишком жестоко по отношению к Мартину позволить ему купить квартиру, в которой она не собиралась жить. Почему-то покупка квартиры не казалось ей реальной, пока она не увидела распечатанный договор.

Настоящий договор заключен двенадцатого февраля тысяча девятьсот восьмидесятого года между Джоном Александром Батлером, проживающим в квартире № 10, Суон-Плейс, Стэпхоп-авеню, Хайгейт, Лондонское графство (в дальнейшем «продавец») и миссис Франческой Браун…

Мартин сообщил адвокату ее адрес как номер 12 в Кромвелл-корт. Это было нелепо, поскольку Франческа провела там всего лишь одни выходные, но трогательно. Она прочла текст до конца первой страницы. Ей казалось, что Мартин привез ее сюда в качестве свидетеля, подтверждающего подлинность его подписи. А после того как они с Батлером обменяются экземплярами договора, отменить покупку квартиры будет трудно, практически невозможно. Это понимала даже Франческа. Нужно уговорить его отложить подписание договора, а когда они останутся одни, открыть правду.

Женщина обнаружила, что у нее не хватает на это смелости. Она подняла голову и наткнулась на холодный, подозрительный взгляд Эдриана Воучерча. Ему она явно не нравилась. Но этим дело не ограничивалось. Он ей не доверял и был недоволен ее присутствием. Сделав почти незаметное движение плечами, Эдриан протянул Франческе авторучку.

— Вы не поставите свою подпись, миссис Браун… э… Франческа?

Она взяла авторучку.

— Не здесь, — сказал он. — Вот тут.

Мартин рассмеялся, ласково и несколько снисходительно. Франческа не поняла, в чем дело, но поставила свою подпись там, где указал Эдриан, а затем Жюли Воучерч, которая вошла в комнату и натянуто улыбнулась ей, расписалась в качестве свидетеля. Франческа была взволнована, озадачена и немного напугана. Мартин отказался от напитков, предложенных хозяевами, после чего они поехали в Хэмпстед и поужинали в «Сэльер дю Миди».

— Ты не представляешь, какое облегчение я испытал, — признался Мартин, — когда рассказал тебе о том выигрыше. У нас никогда не будет секретов друг от друга, правда?

— Не будет, — подтвердила Франческа, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. Ей не терпелось вернуться домой к Тиму.

— А теперь, когда мы нашли квартиру и определились с нашим будущим, я хочу уладить остальные дела. Я имею в виду филантропию, или благотворительность, — называй, как хочешь. Поэтому мне нужно связаться с миссис Кохрейн, а последние десять тысяч, думаю, лучше отдать миссис Финн. Я тебе о ней рассказывал? Эта женщина у нас убирала, она немного не в своем уме, бедняжка, и с ней нужно связываться через ее сына. Но я не сомневаюсь, что она заслуживает помощи… С тобой все хорошо, дорогая? У тебя какой-то отсутствующий вид.

— Я ужасно устала. Если не возражаешь, я не поеду с тобой. Возьму такси на Хит-стрит. — Лицо Мартина вытянулось. — Но если хочешь, мы завтра увидимся.

— Дорогая, — сказал он, — если это обещание, то я не буду тебя удерживать.

Тим сидел за кухонным столом и придумывал свои репортерские расходы — величайшее сочинение со времен «Войны и мира», как он сам иногда говорил. Он курил неизменный «Голуаз» — похоже, сотую сигарету за день — и пил рецину[46] из бутылки. Духовка и настенный нагреватель были включены, и по стенам, как обычно, стекал конденсат.

— О, Тим, — сказала Франческа. — У меня такое странное чувство. Погоди, сейчас расскажу. Налей мне, пожалуйста, вина и дай сигарету.

— Ну как, у вас была душераздирающая сцена расставания?

— Нет. Послушай, Тим, мы поехали к его адвокату, и там лежал этот договор на покупку квартиры. Я его прочла — он заключен между Джоном Александром Батлером и Франческой Браун. Я не хотела его подписывать, подумала, что это низко и подло — заставлять его платить за квартиру, в которой я не собиралась жить. Не смотри на меня так, я его подписала, и…

— Слава Богу, — выдохнул Тим, и его землистое лицо побледнело еще больше, так что красные губы и черные брови казались нарисованными. — Послушай… ты уверена, что договор составлен только между этим парнем, Батлером, и тобой? — Франческа энергично кивнула. — И ты подписала его одна? Ливингстон не подписывал?

— Нет.

— Когда вы ездили к старику Урбану, он, кажется, говорил, что Ливингстону придется заплатить налог на прирост капитала с одной из квартир, если он продаст их обе, так?

— Да, вроде как напоминал Мартину о каком-то законе на этот счет. Сказал, что если Мартин владеет двумя квартирами и продает обе, то ему придется уплатить этот налог с одной из них. По его словам, тридцать процентов прибыли. Что он сделал, Тим? Мне он ничего не объяснял, ни словом не обмолвился, когда мы уехали от адвоката. И я ничего не сказала и не порвала с ним…

— Порвать с ним? До завершения сделки ты будешь видеться с этим парнем каждый вечер, даже если это убивает тебя и меня. Разве ты не понимаешь, что он делает? Покупает квартиру на твое имя, чтобы не отдавать правительству две или три тысячи кусков налога. Другими словами, через пару недель, если будет угодно Господу, та шикарная квартира за сорок две тысячи фунтов станет эксклюзивной, неоспоримой и необремененной налогами собственностью моей сладкой малышки.

— Ой, Тим, неужели у меня получилось? Это лучше кольца или мебели…

— И месть будет очень сладкой, прибавил Тим.

Он раскинул руки, Франческа прижалась к нему, и они крепко обнялись.

Глава 15

Финну и Лене почта приходила крайне редко. Каждый квартал счета за газ и электричество, маленькая пенсия от фирмы отца Финна, а на Рождество — открытка от Бренды. И все. Финн мог месяцами не получать корреспонденции, которая была адресована лично ему, и поэтому был близок — насколько это возможно — к изумлению, подняв с коврика перед дверью длинный белый конверт.

Письмо было адресовано Т. Финну, эсквайру, надпись не от руки, а на пишущей машинке. Финн собирался на Модена-роуд, где клеил обои. Забравшись в фургон, он распечатал письмо и прочел.

Уважаемый мистер Финн!

Не думаю, что мы с вами встречались, но наши матери давние подруги. Возможно, миссис Финн рассказывала вам, что несколько недель назад моя мать приходила к ней на чай. Наверное, вас должно удивить мое письмо, но дело в том, что я хочу сделать вам деловое предложение и предлагаю встретиться, чтобы его обсудить. Не могли бы вы в течение ближайших дней позвонить по указанному номеру телефона? Я буду на месте с 9:30 до 5:30.

С уважением,

Мартин У. Урбан.

Финн завел двигатель и поехал на Парламент-Хилл-филдс. Мартин Урбан ошибался, когда писал, что они не встречались. Финн редко забывал такие вещи. Он довольно хорошо помнил Мартина — тот был прыщавым подростком, а ему самому исполнилось только одиннадцать или двенадцать. Лена взяла его с собой в дом на Копли-авеню, потому что это были школьные каникулы, а Куини заболела гриппом. Финн открыл дверь спальни и увидел Мартина, который сидел за письменным столом с транспортиром и угольником в руках. Мальчик повернулся и пронзил его взглядом, который в тот момент Финн принял за гнев и отвращение, но впоследствии понял его смысл. Этот взгляд всего лишь выражал изумление, что Финн как будто пытается преодолеть разделявшую их пропасть социальных различий.

Интересно, что теперь нужно от него взрослому Мартину? Если миссис Урбан действительно восхитили перегородки в комнате Лены, то она могла рассказать об этом своему сыну, который ищет строителя, чтобы сделать у себя перепланировку. Финн не отказался бы — за соответствующие деньги и если его не будут особенно торопить. Фраза «деловое предложение» истолковывалась им именно так. Он вошел в дом на Модена-роуд и принялся ходить по комнатам, оценивая прогресс. Осталось поклеить обои в гостиной первого этажа и переложить плитку в холле, после чего он будет свободен. Но прежде чем звонить, нужно понять, как обстоят дела здесь.

Вспоминая тот давний взгляд Мартина на Копли-авеню, он слегка удивился, когда прочел, что их матери давние подруги. «Несколько недель назад» — тоже преувеличение. Скорее, несколько месяцев; это было 16 ноября, размышлял Финн, в его день рождения.

И весь этот ужасный месяц, наполненный страданиями Лены, женщина не появлялась. Неудивительно, что он еще не закончил работу для Кайафаса…

Лена говорила, что из стен выползают личинки. Это было в самом начале, когда она еще различала цвета и чувствовала запахи, реальные или воображаемые. Потом она могла видеть только черное, белое и серое, лежала на кровати и плакала дни и ночи напролет. Финн не отходил от матери. Если обратиться в больницу, ее запрут в палате. Он осмеливался спать, только когда Лена отключалась под действием лекарств, — потеряй он бдительность, и она бросилась бы на него. Дважды Лена пыталась устроить пожар, а когда Финн помешал ей, она жгла себя. Шрамы от ожогов были до сих пор видны на ее запястьях и на локтевых сгибах.

В конечном итоге приступ закончился. Это повторялось уже не впервые, но Финн боялся, что однажды Лена не выкарабкается. Она снова слышала голоса людей, различала цвета, вспомнила, кто он такой. Однажды мать взяла его за руку и спросила, надевал ли он уже ее подарок на день рождения, и тогда Финн понял, что ей лучше, и принес снизу клетку с птицей. Вскоре начала приходить миссис Гогарти, чтобы он смог отдохнуть и вернуться к работе. На прошлой неделе Лена дважды навещала магазин «Второй шанс», а сегодня после обеда миссис Гогарти собиралась поехать с ней на уличный рынок — кажется, где-то в Айлингтоне, подумал Финн, далеко от Парламент-Хилл-филдс.

Вернувшись на Лорд-Артур-роуд в шесть часов, он застал подруг за колодой Таро; в этот раз они не гадали, а рассматривали картинки на картах. Миссис Гогарти только что купила колоду в киоске за семьдесят пять пенсов. Похоже, в ней не хватало Отшельника и восьмерки Кубков. Лена взяла десятку Мечей и вздрогнула.

На ней было изображено тело мужчины, лежащее на берегу озера и пригвожденное к земле десятью острыми клинками. Финн накрыл карту красивой королевой Пентаклей и подумал, что если ему придется еще убивать, это должно выглядеть как несчастный случай… Убийство должны посчитать несчастным случаем — ради Лены.

Она улыбнулась дрожащими губами и стала доставать из сумки и показывать ему вещи, которые купила сегодня, — мужскую мягкую фетровую шляпу, пару деревянных подставок для книг в виде слона, зеленое фарфоровое четвероногое животное без хвоста и полдюжины экземпляров журнала «Худеем естественно».

Позже должен был прийти мистер Бёрд, который держал химчистку для меха и замши на Брекнок-роуд и который однажды пытался небезуспешно вызвать дух Корнелиуса Агриппы[47], и принести спиритическую доску[48]. Финн с облегчением почувствовал, что жизнь возвращается в нормальную колею. В ожидании мистера Бёрда миссис Гогарти погадала для Финна на картах Таро, которые предсказали ему неожиданное богатство.

Он выждал пару дней, прежде чем позвонить Мартину Урбану — в десять утра из телефонной будки возле станции метро «Госпел-Оук».

— Вы просили позвонить. Моя фамилия Финн.

— О, да, доброе утро. Как поживаете? Хорошо, что вы позвонили. Полагаю, из моего письма вы поняли, что у меня есть довольно выгодное для вас предложение. Но мне не хочется обсуждать это по телефону. Как вы думаете, мы… можем встретиться и поговорить?

— Если хотите, — сказал Финн.

— В пабе? Я предложил бы где-нибудь на полпути между нашими домами, вы не против? Как насчет таверны «Арчуэй»? Если сегодняшний вечер вам подходит, то мы могли бы договориться на восемь, в «Арчуэй».

Он повесил трубку, не спросив, как ему узнать Финна, и не объяснив, как выглядит сам. Финна это не очень беспокоило — он был уверен, что разглядит во взрослом мужчине того прилежного и высокомерного подростка, которого видел много лет назад. Но потом он задумался, почему Мартин Урбан, если ему требовалось разделить одну комнату на две или из двух комнат сделать одну, не намекнул ему на это по телефону.

Мистер Брэдли все вечера — как, впрочем, и дни — проводил с Леной. Его невестка легла на операцию по удалению камней из желчного пузыря, и он не мог попасть домой, пока в девять вечера из больницы не возвращался сын. В этот холодный и туманный вечер машин на улицах было мало, а людей и того меньше. Финн надел желтый пуловер, черный шарф с монетами и куртку — подарок Лены на день рождения. Он вошел в таверну «Арчуэй» в две минуты девятого и остановился в дверях, высматривая Мартина Урбана. Как и предполагал, Финн узнал его сразу — высокий плотный мужчина, начинающий грузнеть и выглядевший старше своего возраста. Он сидел за столом, читая «Ивнинг стандарт» и, почувствовав пронизывающий взгляд Финна, поднял глаза от газеты. Тот подошел к нему, и Мартин встал.

— Мистер Финн?

Он кивнул.

— Здравствуйте. Вы очень пунктуальны. Хорошо, что вы пришли. Я думал об этом. Я не очень-то много вам рассказал, правда?

Финн молча сел.

— Что будете пить?

— Ананасовый сок, — сказал Финн.

— Ананасовый сок? Что, просто сок? Вы уверены?

— Просто ананасовый сок, — подтвердил Финн. — «Бритвик».

Он предполагал, что Мартин Урбан будет пить пиво. Он принадлежал к той категории мужчин, которые в пабах обычно предпочитают пиво, за исключением, возможно, последнего стаканчика чего-нибудь покрепче. Однако Мартин принес себе приличное количество виски, не меньше двух порций, и маленькую бутылку содовой. Финн подумал, что его кто-то или что-то нервирует — скорее всего, он сам. Финн приводил в трепет самых самоуверенных людей, но не знал, как их успокоить, хотя не стал бы этого делать, даже если бы знал. Он молча наливал желтый сок из бутылки в маленький приземистый стакан. За столиком они были не одни, но их сосед допил пиво, взял пальто и удалился.

— Как теперь поживает ваша матушка?

— С нею все в порядке, — ответил Финн.

Мартин Урбан отвернул свой стул от стола и слегка придвинулся к Финну.

— Ваше здоровье, — сказал он и отхлебнул виски. — Знаете, моя мать иногда видится с нею. Заглядывает при случае. — Он подождал ответа, но так и не дождался. — Кажется, в последний раз это было в ноябре. Она подумала… ну, она немного волновалась за нее.

— Ну-ну, — произнес Финн.

— Понимаете, она ее очень любила. Они знают друг друга довольно давно. — Финн давно уже понял, что Мартин старается не говорить прямо, что Лена убирала у миссис Урбан, хотя Финну это было абсолютно безразлично. Он перекатывал во рту сок, наслаждаясь вкусом. На редкость хорошая партия. — Как вам сок, ничего?

Финн кивнул. Лицо Мартина побагровело.

— Я не хочу, чтобы вы подумали, что я критикую, обвиняю или что-то в этом роде. В наше время, если у тебя нет дома или муниципальной квартиры, найти жилье очень трудно, не говоря уже о достойном жилье. А для того чтобы что-то купить, нужно не просто хорошо зарабатывать, но еще иметь сбережения. Я пытаюсь объяснить, что когда моя мать рассказала мне, в каких условиях живет миссис Финн… хотя в этом, конечно, нет ничьей вины… я подумал, что, возможно, смог бы что-то сделать, чтобы это изменить, как-то помочь вам обоим, потому что мы как-никак старые друзья, ведь правда?

Финн допил сок. Он по-прежнему молчал. До него начало доходить, что ему делают предложение, только непонятно, какое именно и в обмен на что. Этот человек так же робел, подходя к сути дела, как Кайафас. Вспомнив о киприоте, Финн словно услышал его слова, сказанные в другом пабе: «Я даю их моему другу Финну», — и это воспоминание навело его на определенные параллели. Он поднял взгляд и остановил его на покрасневшем, квадратном, немного смущенном лице собеседника.

— Надеюсь, я вас не обидел.

Финн покачал головой.

— Хорошо. Тогда перехожу к делу. — Мартин Урбан оглянулся, желая убедиться, что их никто не слышит, и понизил голос. — Я могу сделать так, что вы получите десять тысяч фунтов. Боюсь, больше не выйдет. Но вам, разумеется, придется уехать из Лондона.

Финн опустил взгляд, затем снова посмотрел на Мартина. Он был ошеломлен необыкновенной щедростью этого предложения. Действительно, слава бежит впереди него, причем не слава водопроводчика или отделочника. Но ему было все равно; тщеславием он не отличался. Финн допил остатки ананасового сока и сказал:

— Это большие деньги.

— За меньшую сумму вы не станете беспокоиться.

Финн сделал редкую для себя вещь. Улыбнулся.

И произнес одно слово:

— Когда?

Похоже, Мартин Урбан немного растерялся.

— Когда вам удобно. Как можно быстрее. Значит, вы принимаете предложение.

— Ну да. Почему бы и нет?

— Хорошо. Просто чудесно. Я очень рад, что вы не стали разыгрывать спектакль с отказом или что-то в этом роде. Не люблю пустой траты времени. Может, еще выпьем? — Он принес по второму стакану ананасового сока и виски. Потом снова повернулся к Финну. Похоже, он колебался, и его лицо снова приняло несколько загадочное выражение. — Надеюсь, я ясно выразился? Вы меня поняли?

— Конечно, — слегка раздраженно ответил Финн. — Можете на меня положиться.

— Прекрасно. Я просто подумал, что вы не до конца поняли, что я имел в виду. Хотите, чтобы я прислал вам чек?

— У меня нет счета в банке. Предпочитаю наличные.

— Наличные? Старина, это же будет увесистый сверток…

Финн кивнул.

— Заверните его в газету. Половину можете дать теперь, половину потом. Так вам не придется расплачиваться до конца, пока я не сделаю того, что вы хотите. Пойдет?

— Думаю да. Вы справитесь сами? Вы знаете, как это делается?

— Если сомневаетесь, найдите кого-нибудь другого, — сказал Финн.

— Прошу прощения, я не это имел в виду. Я вас обидел. В любом случае это не мое дело. Мне хочется думать, что после получения денег вы будете действовать самостоятельно, будете свободны. — Мартин Урбан одним глотком допил виски. Потом вытер рот и вздохнул. — Но вы… вы это сделаете, правда?

— Разве я не сказал?

Этот гораздо хуже Кайафаса, подумал Финн. Теперь, будто ему было какое-то дело до того, где живет Лена и что она делает, Урбан опять завел разговор о покупке ей дома и о переезде с Лорд-Артур-роуд.

— В сельской местности можно купить скромные дома меньше, чем за десять тысяч. Если вас не пугает большое расстояние, то можно найти строительные фирмы, которые специализируются на таком жилье. Пусть сама решит, где она хочет жить — например, недалеко от какого-нибудь родственника, и в субботу вы с нею можете связаться с агентами и съездить туда.

Финн понял. Мартин Урбан хотел, чтобы, когда дело будет сделано, он убрался отсюда, причем подальше. Он не понимал, насколько нелепо предлагать Лене какой-нибудь маленький городок — Лене, которая совсем сойдет с ума без своей драгоценной крошечной квартиры, разделенной на отсеки, единственной, в которой она может жить, без своих друзей, без миссис Гогарти, мистера Брэдли и мистера Берда. Финна так и подмывало сказать Мартину Урбану, чтобы тот заткнулся, подумал, оглянулся вокруг себя, однако он не стал этого делать. Сидел молча и безучастно, пока тот рассуждал о заключениях оценщиков, безусловном праве собственности, палисадниках и разделительных перегородках. До него постепенно доходило. Мартин Урбан, подобно Кайафасу, был убежден, что подобные разглагольствования о приземленных, безобидных и практических вещах заслонят от него чудовищность того, за что он собирался заплатить несколько тысяч фунтов.

Наконец Мартин умолк — чтобы перевести дыхание, а может, в ожидании каких-либо знаков одобрения. Финн встал, кивнул и молча удалился. Никаких указаний он не получил, однако ничуть не сомневался, что они будут даны ему позже.

Над перекрестком Арчуэй в воздухе кружили миллионы легких, пушистых снежинок, которые, словно светлячки, роились в свете желтых уличных фонарей.

Глава 16

Посылку с первой порцией денег привезла Финну служба экспресс-доставки. Мужчина в зеленой униформе вручил ее у входной двери. Финн взял сверток и поднялся наверх. По субботам в доме на Лорд-Артур-роуд пахло тушеной фасолью и марихуаной — в отличие от остальных дней недели, когда пахло тухлой фасолью и марихуаной. Финн развернул посылку и стал считать деньги, когда услышал, что по лестнице спускается Лена. Ее шаги звучали почти весело. Мистер Бёрд пригласил ее на собрание теософского общества. У Лены было мало знакомых мужчин, и это ее взволновало. Финн открыл свою дверь.

— Ты приведешь его с собой?

Со слабой, немного напряженной улыбкой она сказала, что не знает. Ей бы этого хотелось; она его пригласит. Ее глаза сияли. Лена надела розовато-лиловое платье с кружевами, а поверх красный плащ, отделанный жатым шелком. Если наполовину прикрыть глаза, то можно подумать, что перед тобою молодая девушка… хотя нет, скорее призрак молодой девушки. Она была похожа на бабочку, с крыльев которой слетела почти вся пыльца, поблекшую трепыхающуюся бабочку или увядший лист. Лена взяла Финна за локоть и заглянула ему в лицо, словно это он родитель, а она ребенок.

— Ладно, — сказал Финн и сунул ей в руки пачку купюр, сорок или пятьдесят фунтов. — Тогда купи что-нибудь к чаю.

От нее пахло камфарой, как от воскресшей невесты из сказки — девушки, которая пятьдесят лет пролежала в сундуке. Перегнувшись через перила, Финн смотрел, как она спускается по лестнице, засовывая деньги в свою сумочку-мешочек и карманы плаща, при этом умудрившись не уронить ни одной. Снова богатая, снова молодая, снова в здравом уме, она шла по грязному тротуару на свидание со своим поклонником-экстрасенсом. Финн вернулся в свою комнату.

Спрятав деньги в пакет под матрасом, где лежали остальные, он снова вспомнил о рекомендациях Мартина Урбана. При мысли о Лене, которая живет одна в маленьком городке далеко от Лондона, его губы растянулись в презрительной улыбке. На мгновение он представил, что ее разлучают с Лорд-Артур-роуд, единственным местом, где она находила редкие минуты счастья и покоя, разлучают с ним и с ее любимыми друзьями, с магазинами подержанной одежды, с ее маленькой и уютной, разделенной на отсеки квартирой. Он подумал о жестоком безумии, которое обрушится на нее, когда она почует свежий воздух и ветер, когда будет тщетно цепляться за ускользающий сон в просторной спальне бунгало.

Как бы то ни было, Мартин Урбан говорил о переезде Лены в деревню вовсе не потому, что искренне верил, что Финн на эти деньги купит ей дом. Его рассуждения о покупке дома были очень похожи на воспоминания Кайафаса о родине и на сожаление Энн Блейк, что он ее покинул. Они, эти слабые людишки, не могли простыми словами выразить свои желания. Финна это удивляло. Ему казалось, что он способен прямо сказать, устремив на собеседника взгляд своих водянистых голубых глаз: «Убейте эту женщину, этого мужчину», — если, конечно, предположить, что он окажется в невероятной ситуации, когда придется просить об этом кого-то другого.

Сидя на полу в позе лотоса, Финн открыл большую банку ананасов и съел ее всю с куском хлеба из цельнозерновой муки и ломтиком сыра. Его удивляло, что ему до сих пор не назвали имя жертвы. Он ждал, что Мартин Урбан понесет деньги сам, а имя и описание будет либо в сопроводительной записке, либо прозвучит в разговоре — естественно, намеком. На полу между матрасом, банкой из-под ананасов и другими остатками трапезы валялась обертка от посылки. Она лежала в пятне солнечного света от единственного луча, который смог пробиться через похожий на китайскую головоломку лабиринт кирпичных стен и попасть в комнату. Финн посоветовал Мартину Урбану завернуть деньги в газету, и теперь его взгляд скользнул по фотографии на первой странице «Норт Лондон пост», в которую были завернуты купюры под коричневой почтовой бумагой. Он протянул свою длинную руку, подобрал газету и внимательно посмотрел на снимок.

Финн обычно не читал газет, разве что бегло просматривал. Этого экземпляра он раньше не видел, но фотографию узнал сразу. На ней была изображена тропинка между мостом через железную дорогу и концом Нассингтон-роуд у Парламент-Хилл-филдс. Он узнал это место, поскольку был там, когда убивал Энн Блейк, а также потому, что видел фотографию в другой газете, той самой, которую использовал Кайафас для своей мрачной шутки, завернув в нее остаток денег.

То есть Мартин Урбан знал. Именно поэтому он выбрал его для выполнения особой, хотя еще и не конкретизированной работы. Но откуда? Финн почувствовал покалывание на лбу и над верхней губой — это проступили капельки пота. Невозможно сказать откуда, но Урбану все известно — в противном случае зачем он прислал Финну газету с фотографией?

Незнакомое чувство страха ослабло после того, как Финн подумал, что Мартин Урбан, учитывая то, что он задумал и за что платит, вряд ли поделится этой информацией с кем-то еще. Финн встряхнул газету, рассчитывая, что из нее выпадет записка. Потом стал медленно листать страницы, ища намек или подсказку. И нашел — на седьмой странице.

Обведенный красной шариковой ручкой абзац, с подчеркнутым именем и вписанным от руки адресом. Финн внимательно прочел абзац, запоминая необходимые детали. Потом надел желтый пуловер и нейлоновую куртку. Свои бесцветные волосы он спрятал под серой шерстяной кепкой, а запоминающиеся глаза — за темными очками. Оба средства маскировки принадлежали Лене. Заперев дверь, Финн отправился в гараж на Сомерсет-Гроув.

В гараже он сменил номерные знаки на TLE 315R. Их он снял два года назад с темно-коричневой «Лянчи», которую оставили на Лорд-Артур-роуд на целый день и целую ночь. Слегка замаскировав себя и машину, Финн поехал на Фортис-Грин-лейн и остановил фургон чуть дальше дома номер 54. Часы показывали три.

Финн не мог определить, есть кто-либо в доме или нет. День был холодным, из тех, что называют промозглыми, с грязно-серым небом и сильным сырым ветром. Все окна дома номер 54 по Фортис-Грин-лейн были закрыты, а на самом большом окне верхнего этажа задернуты шторы. Включать свет еще слишком рано.

Палисадник состоял исключительно из земли и цемента, причем цемент преобладал. На дорожке вокруг дома, которая шла вдоль самых стен, стоял бак для мусора, а рядом лежала крышка. Она была перевернута вогнутой стороной вверх и раскачивалась от ветра, издавая тихий дребезжащий звук. Финн подумал, что, если бы в доме кто-то был, он обязательно вышел бы и перевернул крышку, чтобы избавиться от шума.

Мимо него прошло довольно много народу: молодые люди, под ручку или держащиеся за руки, и пожилые, возвращавшиеся из магазинов на Финчли-Хай-роуд. Лица у них были сморщены, а холод заставлял ускорять шаг. Никто не обращал внимания на Финна, читавшего газету в кабине обыкновенного серого фургона.

Крышка мусорного бака продолжала точно так же раскачиваться до пяти часов, когда резкий порыв ветра подхватил ее и со скрежетом стащил с цементной дорожки на траву. Из дома никто не вышел. Финн подождал еще полчаса, когда по сгущавшейся темноте можно было сделать вывод, что в доме никого нет, и поехал домой.

Лена чаевничала с мистером Бёрдом. Роль скатерти на бамбуковом столике исполняла тюлевая занавеска с волнистыми краями, и на ней было расставлено угощение, купленное Леной к чаю: сдобные рулеты, пицца с анчоусами, венское печенье, рулет с ванильным мороженым и миндальные пластинки «Мистер Киплинг». Мистер Бёрд очень интересно рассказывал о докторе Ди[49] и о языке Еноха, которому его научили духовные учителя, так что Финн сел за стол и налил себе чашку чая. Лена гордо улыбалась ему. Казалось, она абсолютно счастлива. Финн пытался слушать рассказ мистера Бёрда об ангеле доктора Ди, но обнаружил, что не может сосредоточиться. Его мозг продолжал работать, обдумывая, как провернуть это дело. Как убить незнакомого человека, которого он никогда не видел, и представить все как несчастный случай?

На следующий день он поехал на Фортис-Грин-лейн утром. Мусорный бак исчез вместе с крышкой. В этот раз Финн сидел в своем фургоне на противоположной стороне широкой улицы и наблюдал, как люди моют машины и подстригают розовые кусты. В дом номер 54 никто не входил, из него никто не выходил, а занавески в спальне были по-прежнему задернуты.

И только в понедельник вечером — хотя Финн возвращался сюда в воскресенье после обеда и в понедельник утром — наблюдение принесло плоды. Сначала, приблизительно без четверти семь, со стороны Финчли-Хай-роуд появился довольно высокий мужчина среднего возраста, который отпер белые ворота, прошел по дорожке и вошел в дом. На нем была короткая, до середины бедра, шуба из гладкого светло-коричневого меха, темные брюки и темно-серый шарф. Внешность мужчины несколько озадачила Финна, который ожидал увидеть кого-то помоложе. Он смотрел, как свет зажигается сначала в холле, потом в гостиной первого этажа, потом в спальне с задернутыми шторами. Через какое-то время свет в спальне погас, но в остальных комнатах продолжал гореть. Финн пошел на Сидни-роуд и выпил ананасового сока в «Ройял Оук», а затем вернулся через Колдфолл-Вуд, в темноте, под старыми буками, с их стального цвета стволами и вздыхающими и гремящими ветками. Финн не из тех людей, кого приятно встретить в темном парке, но, кроме него, тут никого не было.

Когда он вернулся, свет в доме уже не горел. Что касается Финна, то он не знал, что такое скука. Он сел в свой фургон, стоявший на нечетной стороне Фортис-Грин-лейн, погрузился в транс и направил свое астральное тело в ашрам[50] у подножия Гималаев, который уже посещал прежде и где беседовал с одним из монахов. Теперь это ему давалось без особого труда. Раздвигать границы пространства было довольно просто. Но сможет ли он когда-либо раздвигать границы времени, чтобы путешествовать назад, в прошлое, и вперед, в будущее?

После того как астральное тело вернулось, Финн задремал, а когда проснулся, то разозлился на себя — за то время, пока его глаза были закрыты, добыча могла ускользнуть. Но окна в доме оставались темными. Без семи минут одиннадцать к дому подъехал белый «Триумф Толедо», из которого через некоторое время вышла женщина. Молодая, высокая, с прямым носом, изогнутыми, словно турецкий ятаган, губами и волосами, которые в желтом свете фонарей напоминали бронзовую шапку. Финн думал, что из машины выйдет мужчина в шубе, но, к своему удивлению, услышал ласковый голос Мартина Урбана:

— Спокойной ночи, Франческа.

Вот и ответы на несколько вопросов, которые смущали Финна. Как бы то ни было, место он определил верно. Сомнений уже не осталось. Он поднял стекло и стал смотреть, как женщина останавливается у ворот, затем открывает их и идет по одной из цементных дорожек к двери между стеной дома и забором. Она помахала Мартину Урбану, вошла и закрыла за собой дверь.

Финн испытал облегчение. Белая машина медленно отъехала от дома, потом набрала скорость.

Финн проследил, как автомобиль исчезает за поворотом по правую сторону улицы, и краем глаза заметил, что слева, почти вплотную к стеклу кабины фургона появилось что-то коричневое и мохнатое, похожее на круп какого-то животного. Финн повернулся. Рассел Браун перешел через дорогу, откинул щеколду на белых воротах, вошел и зашагал по цементной дорожке. Женщина находилась в доме уже не меньше минуты, но свет не зажигался, хотя она вошла через черный ход и могла включить лампы только в задней части дома. Рассел Браун отпер парадную дверь и вошел в дом. В холле сразу же зажегся свет.

Финн повернул ключ зажигания, включил фары и уехал.

Глава 17

Франческе очень не хотелось увольняться. Ей нравилось работать у Кейт Росс, весь день быть среди цветов, выставлять их в окнах и составлять букеты, видеть на лицах людей удивление и радость. Тим однажды сказал, что в ней самой есть что-то от цветка, и что — вероятно, это была цитата[51] — ее гиацинтовые волосы, лицо с классическими чертами и облик наяды манят его домой из жестоких морей. В тот раз он был сильно пьян. Но делать нечего — она должна уволиться. 24 февраля станет ее последним днем в «Блумерс», а два дня спустя Эдриан Воучерч обещал закрыть сделку по приобретению квартиры в Суон-Плейс.

— В любом случае ты будешь слишком важной, чтобы работать в цветочном магазине, — сказал Тим и коснулся губами ямки над ее ключицей. Франческа замурлыкала, как кошка. В комнате было так холодно, что пар от их дыхания поднимался от кровати, словно клубы дыма. — Может, попросишь Ливингстона купить тебе питомник растений?

— Это будет уже слишком, — строго сказала Франческа. — Думаю, я и так сотворила чудо. Я больше ничего от него не получу, потому что больше его не увижу. После того как он заплатит за квартиру и тот Эдриан оформит… не знаю, как это там называется… он не будет знать, где меня найти, когда я уйду из «Блумерс».

— Он сможет тебя найти в очаровательном Суон-Плейс, хотя моя умная сладкая малышка, наверное, не даст ему ключ?

От электрического одеяла распространялись волны тепла, от которого они оба покрывались потом, но в это утро Франческа обнаружила на внутренней поверхности окон лед. Воздух был обжигающе холодным и ощутимо влажным. Тим зажег «Голуаз» и курил в темноте. Светящийся огонек сигареты был похож на одинокую звезду в холодном и дымном небе.

— Думаю, что поначалу я не буду там появляться. Я хотела переехать туда, как он от меня ждет, потом устроить грандиозный и необратимый скандал и через несколько дней сказать, что больше не желаю его видеть. Хотя у меня вряд ли получится. Я не умею скандалить. Теперь мне кажется, что нужно просто тихо посидеть здесь, дома, два или три дня, а потом написать ему письмо. Сказать все то, что сказала бы во время ссоры: между нами все кончено, квартира моя, мне она нужна, и я буду в ней жить. Как тебе? Что мы будем делать, Тим, — поселимся в том чудесном месте или продадим квартиру и купим другую, такую же?

— Как скажешь.

— Ты же знаешь, что все мое принадлежит тебе. Ты мой гражданский муж. А можно иметь гражданского мужа одновременно с официальным?

Тим рассмеялся.

— Интересно, какие шаги предпримет — и предпримет ли — миссис Урбан, когда получит от тебя такой удар. Я бы на твоем месте не рассчитывал сохранить мебель. — Он затянулся сигаретой, и звезда засияла ярче. — Должен сказать, мне не пристало расстраиваться, когда моя сладкая малышка каждый вечер изменяет мне с другой женщиной.

— Ты должен уподобиться сутенеру, — сказала Франческа. — Похоже, сутенеры никогда не заморачиваются, правда?

— Заморачивание, как ты выразилась, прямо пропорционально аморальным доходам. — Он потушил сигарету и повернулся к Франческе. — И не имеет никакого отношения к действиям. Лично я надеюсь, что Ливингстон получает максимум удовольствия за свои деньги.

— Ну, и да и нет. Ой, Тим, у тебя одна рука теплая, а другая холодная как лед. Это очень здорово… так необычно…

Франческа принесла Мартину из магазина большой экземпляр zygocactus truncatus[52]. Он зацвел очень поздно, и теперь, в феврале, на кончике каждого плоского фигурного стебля красовался ярко-розовый цветок, похожий на канделябр. Мартин бурно, по-детски обрадовался подарку. Он поставил его на середину подоконника того окна, из которого открывался вид на Лондон. Снова шел снег, и хотя он сразу таял, снежинки образовали полупрозрачную завесу между окном и городом, сияющим желтыми и белыми огнями.

Была среда, и Урбан отпустил ее домой на такси, но в четверг Франческа провела в Кромвелл-корт весь день и осталась на ночь. Мартин взял выходной, и они купили в магазине постельное белье и полотенца, набор кастрюль, французскую чугунную сковородку, две настольные лампы, переносной японский цветной телевизор, а в магазине «Денби» — обеденный сервиз. Все это они забрали с собой. Мягкую мебель, обтянутую бархатом цвета нефрита и слоновой кости, стеклянный обеденный стол и восемь стульев им должны были доставить в квартиру. Франческа сказала, что принесет свои ножи и бокалы. Ей надоело покупать вещи, оставить которые ей вряд ли позволят.

Они поужинали в «Баллок карт» на Хит-стрит. Мартин сказал, что ему позвонил Джон Батлер и сообщил, что утром в понедельник они с женой съезжают с квартиры в Суон-Плейс. Ключ он отдаст агенту по торговле недвижимостью или, если Мартин захочет, то может зайти и сам забрать его в эти выходные.

— Мы можем забрать ключ в субботу, — предложила Франческа, предвидя трудности при любом другом варианте действий.

Когда в половине девятого утра в дверь позвонил мистер Кохрейн, ему открыла Франческа. На ней была верхняя половина пижамы Мартина и синие колготки. Мартин вышел из кухни в фартуке с изображением вустерского соуса. Лицо его было искажено ужасом. Мистер Кохрейн молча вошел; его глаза сверлили цветущий кактус, ноздри втягивали аромат «Ма Грифф».

— Доброе утро, мадам, — поздоровался он, закрыл за собой дверь и прошел в кухню, где поставил чемоданчик на стол.

— Как поживает ваша невестка? — спросил Мартин.

— Снова дома, — ответил мистер Кохрейн. Он внимательно посмотрел на Мартина сквозь бифокальные очки, потом поверх них. — Да, снова дома, Мартин, если это можно назвать домом.

Захватив баллончик с аэрозолем для полировки мебели, мистер Кохрейн вошел в гостиную, где внимательно изучил кактус, затем простыни, полотенца, кастрюли и лампы, которые они купили днем раньше, — приподнимая каждый предмет и разглядывая его. Наконец повернулся к Франческе, и его похожее на череп лицо расплылось в улыбке.

— Как приятно видеть, что он ведет нормальную жизнь, мадам. По мне, мужчина должен быть мужчиной, если вы понимаете, о чем я.

— Прекрасно вас понимаю, — хихикнула Франческа.

— У вас есть ко мне какие-либо особые пожелания, мадам, или все делать как обычно?

— Как обычно, — сказала Франческа. — Я тоже так делаю. — Она улыбнулась ему своей самой искренней и самой ослепительной улыбкой.

Сегодня она работала последний день, поскольку Кейт сказала, что в субботу утром ей не нужно приходить в магазин. На следующей неделе, когда она исчезнет, будет ли Мартин приходить в магазин и расспрашивать Кейт о ней? На самом деле совсем не важно, что будет делать Урбан после понедельника, когда сделка будет закрыта, а деньги переведены. Возможно, ей нужно собраться с духом и въехать в квартиру в понедельник, как и рассчитывает Мартин, в этот же вечер пригласить его и сказать правду — что по закону квартира принадлежит ей и она собирается тут жить и что они больше не увидятся… Нет, у нее никогда не хватит духу. Единственный способ — поступить так, как она говорила Тиму, то есть исчезнуть и написать Мартину, а когда он поднимет шум, то пусть с ним объясняется Тим.

Квартира твоя, убеждала она себя, и ты должна стоять на своем. Твоя по закону, и ничто этого не изменит.

Мартин заехал за ней без десяти шесть, и они вернулись в Кромвелл-корт, где он приготовил ужин. Около одиннадцати Урбан отвез ее на Фортис-Грин-лейн, и Франческе снова пришлось прятаться на заднем дворе дома номер 54. В этот вечер свет в доме не горел. Она стояла у оштукатуренной стены и слушала, как отъезжает машина. Как оказалось, Франческа покинула свое убежище слишком рано. Уехал не автомобиль Мартина, а маленький серый фургон. Мартин все еще был здесь и смотрел на дом… ждал, когда зажжется свет?

Она сказала, что забыла ключ дома и ей придется будить Рассела, чтобы тот ее впустил.

— Пожалуйста, милый, поезжай. Со мною все будет в порядке.

Мартин с неохотой подчинился. Франческу била дрожь. Ей даже пришлось на секунду присесть на низкую каменную стену. Потом она встала и с опаской посмотрела на дом, ожидая увидеть, что жилец смотрит на нее из окна верхнего этажа. Но там никого не оказалось. Сегодня было холоднее, чем всю последнюю неделю; на пурпурном небе ни облачка, воздух прозрачен и чист. Да, ей действительно необходимо что-то потеплее, чем куртка в красно-белую полоску и вельветовая толстовка. Каждый раз, когда Мартин высаживал ее тут, она пыталась пойти в другом направлении, чтобы поймать такси, но теперь все маршруты были исчерпаны. Может, нужно идти к Масуэлл-Хилл или в противоположную сторону, к Финчли-Хай-роуд? Мартин поехал к Масуэлл-Хилл… Франческа, обычно не склонная к беспочвенным фантазиям, задумалась о том, что его машина может сломаться, и тогда придется пройти мимо, и Мартин ее увидит… Теперь, когда она почти сделала свое дело, с каждым часом усиливался страх, что в последний момент что-то произойдет и квартира ей не достанется. Говорят, что после того как произошел обмен подписанными экземплярами договора, разорвать такую сделку практически невозможно. Хотя ему не придется разрывать контракт — можно просто составить новый, поставив свое имя вместо ее.

Ничего не должно случиться. Осталось пережить только субботу. Они договорились не встречаться в воскресенье — Франческа якобы будет занята сборами. Она накинула капюшон куртки и пошла по широкой, холодной и пустой Фортис-Грин-стрит в сторону Финчли-Хай-роуд. Такси подобрало ее раньше, чем она успела дойти до перекрестка.

— Обычно я никогда не нервничаю, ты же знаешь, — сказала она Тиму. — Хотя любой будет нервничать, когда столько поставлено на карту. Пока я пряталась в том саду, то все время думала, что будет, если тот человек выйдет из дома. То есть он мог бы погнаться за мной, и тогда Мартин мог бы его ударить, думая, что это мой муж. Я представляла самые ужасные вещи.

Тим рассмеялся.

— Самой ужасной вещью стала бы потеря нашего будущего дома. А так было бы очень забавно посмотреть, как Ливингстон дерется с абсолютно незнакомым человеком посреди ночи в темном Финчли.

Франческа задумалась. Потом рассмеялась и взяла сигарету Тима.

— Скажи, что заставило тебя выбрать этот смешной дом? Почему ты выбрал именно этого человека?

— Я? Я его не выбирал. И дом не выбирал. Это все твой жених. Помнишь? Я даже не знал о существовании человека по фамилии Браун, который живет на Фортис-Грин-лейн. Идея поместить ту заметку в «Пост» предназначалась только для того, чтобы придать убедительности твоей истории. Люди говорят, что газеты врут, но одновременно верят во все, что в них написано. Фортис-Грин-лейн — это длинная улица, а Браун — распространенная фамилия. Насколько я знаю, там живет полдюжины Браунов. Ливингстон наткнулся на этого в телефонной книге.

— Было бы ужасно несправедливо, если б Мартин его ударил, — хихикнула Франческа.

— Ты должна внимательно следить, чтобы этого не случилось. Он на самом деле таинственный незнакомец, невинный свидетель.

Ночью был сильный мороз, и крыши сделались почти такими же белыми, как от снега. Франческа с Тимом встали поздно, и женщина взяла к ним в кровать Линдси. Они обсуждали квартиру в Суон-Плейс, а Линдси сидела на подушке и плела косички из волос матери, Тим сказал, что им, наверное, придется продать квартиру и купить другую, подальше от района Хайгейт, чтобы ненароком не столкнуться с Мартином. Да, так будет правильно, согласилась Франческа; ей хотелось бы жить возле «зеленого пояса» или в районе Эппинг-Форест — она не настолько привязана к Лондону. А также к знаменитому автору «Железного кокона», прибавил Тим, и они так громко рассмеялись, что Линдси зажала им рты.

Тим подвез ее настолько близко к Кромвелл-корт, насколько осмелился. Мартин хотел знать, какие у нее планы на понедельник. Она заказала машину? Пойдет Линдси в ясли или нет? Сможет ли Франческа перевезти всю свою одежду за один раз? А как насчет Рассела? Настояла ли она на справедливом разделе имущества, и согласился ли он? Франческа старалась не запутаться, отвечая на эти вопросы по дороге в Суон-Плейс, где они должны были забрать ключ у мистера Батлера. Получив ключ, она очень обрадовалась. Ключ давал ей ощущение надежности, сознание своего права на частную жизнь и собственность. Миссис Батлер еще раз провела ее по квартире, и Франческа с трудом сдерживала волнение. Смотреть на все это, ступать по мягким светлым коврам, трогать шелковые занавески, чувствовать тепло, поворачивать кран, щелкать выключателем — все воспринимается совсем иначе, когда знаешь, что скоро это будет принадлежать тебе!

— Ты пригласишь меня на ужин в понедельник вечером? — спросил Мартин.

— Во вторник. Дай мне один день на обустройство. Линдси будет трудно, ты же понимаешь.

— Да, думаю, да. Значит, вторник. — На его лице появилось обиженное выражение, от которого лицо расплывалось и становилось похожим на морду собаки. — Эдриан рассчитывает закрыть сделку в понедельник в середине дня, и потом ты можешь приезжать в любое время. Надеюсь, Батлеров уже не будет.

Франческа не видела особого смысла об этом говорить, поскольку все равно не собиралась переезжать. Она жалела, что у нее не хватает смелости спросить Мартина, что произошло с этим договором, контрактом или как он там называется. Может, хранится в банке… Ненадолго, подумала она, ненадолго. Тим со всем этим разберется, а она свое дело сделала — почти.

В машине Франческа взяла Мартина за руку, положила себе на колено и сказала:

— Давай, не пойдем никуда ужинать, а проведем тихий вечер в нашем доме.

Глава 18

Большую часть времени в доме никого не было, но мужчина приходил туда чаще, чем женщина. Финн подумал, что это неправильно, что обычно бывает наоборот. Он никогда не видел их вдвоем, хотя провел на Фортис-Гринлейн уже пять вечеров, каждый раз останавливая машину на новом месте. Женщину он видел дважды, а мужчину — трижды, а один раз видел мужчину с другой женщиной. Это его не беспокоило; не думал он и об отношениях между этими людьми или с Мартином Урбаном. Эмоции, страсть, ревность, похоть и даже ненависть — все это было за пределами его понимания. Они вызывали в нем скуку. Финн предпочитал магию. Теперь ему очень хотелось бы воспользоваться практической магией, чтобы выманить жертву из дома и заманить в приготовленную ловушку.

Однако он лишился этой силы еще до смерти Куини. Сидя в фургоне и наблюдая за улицей, Финн вспоминал, как в «Джек Строс» сосредоточился на том репортере и заставил его закурить сигарету. Заставил ли? Подобное сомнение — враг веры, а вера способна сдвинуть горы.

«Выходи из дома», — мысленно произнес Финн, обращаясь к темным окнам, запертой парадной двери, прочной штукатурке. Он повторял эту фразу снова и снова, словно мантры во время медитации. Он не знал — и никак не мог узнать, — есть кто-нибудь в доме или нет. Свет мог гореть в задней комнате первого этажа или на кухне. Финн сидел тут с пяти часов, приехав еще засветло, но не заметил в доме никаких признаков жизни, даже проблеска света.

Вечер был очень холодным, и серебристый иней поблескивал на верхушках заборов и поперечинах ворот, на ветках и листьях лавра, на косых задних стеклах припаркованных автомобилей. В ядовито-желтом свете фонарей в некоторых палисадниках виднелись ранние весенние цветы, бледные или вовсе белые, а также бесцветные почки и бутоны. Финн не знал их названий. Мороз был недостаточно сильным, чтобы выбелить траву. В фургоне было холодно. Финн в желтом пуловере, серой шерстяной шапке и кожаной куртке сидел и читал «Исповедь» Кроули. На Лорд-Артур-роуд он оставил возмущенных Лену и миссис Гогарти, потому что мистер Бёрд предложил вызвать дух мага Абрахама Вормсского[53], для чего требовалось прибегнуть к изощренным методам. Другими словами, нужно было принести в жертву голубя, эманация из крови которого станет материалом для тела мага. Голубей в городе больше, чем мух на Брекнок-роуд, сказал мистер Бёрд. Лена и миссис Гогарти содрогнулись, разволновались и прогнали его. Финну хотелось вернуться к ним и к невинным удовольствиям спиритической планшетки, к которой они обратились, напуганные изощренными методами мистера Бёрда.

В доме номер 54 по Фортис-Грин-лейн зажегся свет, не очень яркий, от шестидесятиваттной лампочки в холле. Свет пробивался через узкое окно справа от двери и через маленькое стекло в форме ромба на самой двери. Было десять часов. Финн не думал, что сегодня что-то должно произойти. Возможно, все снова придется отложить. Тот факт, что он взял деньги Мартина Урбана и до сих пор ничего не сделал, немного его угнетал. Сидеть тут было пустой тратой времени, и Финн поехал на Масуэлл-Хилл в паб «Зеленый человек» и выпил две бутылки ананасового сока «Бритвик».

Сидя в одиночестве за столиком, он сосредоточился на толстом мужчине в клетчатой спортивной куртке, заставляя его встать и пойти в туалет. Минут через пять толстый мужчина поднялся и вышел, однако сидевший рядом с ним другой мужчина, потоньше, ушел за секунду до него. Финн не знал, что и думать. На улице его охватило предчувствие, такое сильное, что он едва не ослеп. Похожее на головную боль.

Это произойдет сегодня. Если он воспользуется шансом и вернется на Фортис-Грин-лейн, все будет хорошо. Мысленным взором, словно на экране, он увидел дом со светом, пробивающимся рядом с дверью и сквозь дверь, с палисадником, в котором чередовались земля и цемент. Финн вглядывался в это видение и приказывал врагу Мартина Урбана появиться. Все получилось, и он увидел пару удивленных и испуганных глаз. Финн сел в фургон и поехал назад на Фортис-Грин-лейн так быстро, как только мог.

Наблюдать и ждать не было нужды. Как и в его видении, враг Мартина Урбана был в палисаднике, открывал белые железные ворота. Вот только их взгляды не встретились.

Финн даже не глушил двигатель. Он смотрел, как фигура в шубе закрывает ворота и тут же сворачивает налево, в боковую улицу. Интересно, зачем в субботу вечером в такой поздний час выходить на улицу в одиночку? Финн по себе знал, что это до добра не доведет. Сам он мог выйти, чтобы пообщаться с духами тьмы, но другие не обладали подобной мудростью. Скорее, они навещали приятеля-полуночника, который не возражает против поздних гостей.

Он дал своей жертве две минуты форы, затем поехал следом. Врага Мартина Урбана нигде не было видно. Улица оказалась пустынной. Впереди под небом цвета индиго серел Колдфолл-Вуд. Финн повернул направо и поехал вдоль края парка, а затем увидел впереди фигуру в шубе, которая проходила под фонарем, отбрасывая тонкую черную тень. Никакого движения тут не было — везде стояли припаркованные машины, но проехала всего одна, спортивный автомобиль, обогнавший его и удалившийся в сторону Финчли.

Финн отстал и даже ненадолго остановился. Потом снова поехал, довольно медленно, но вскоре поравнялся со знаком, указывающим на близость Норт-Серкулар-роуд. Дома закончились. Вскоре исчезли и припаркованные машины. По обе стороны дороги тянулись пустыри. Не лес, или вересковая пустошь, или что-то еще, что отдаленно напоминало бы сельскую местность — если не считать травы. Это было обширное пространство с грудами мусора, разобранными автомобилями, ржавым железом, штабелями бревен, похожими на обрушившиеся хижины, и разросшимися остатками брошенных садов. Все это запустение было ярко — и непонятно зачем — освещено фонарями на высоких столбах, которые словно окутывали небо мерцающим коричневатым туманом и придавали земле вид полного запустения.

Поблизости не было видно никакого жилья. Финн знал, что так выглядят все новые выезды на автострады или шоссе, а местность кажется жутким ночным кошмаром потому, что здесь лишь недавно закончились строительные работы. Но, понимая это, он все равно не мог избавиться от ощущения, что попал в какой-то иной, сверхъестественный, мир, в котором все привычное было отброшено, заменено оккультным. В этом мире он был один, если не считать раскачивающуюся тень далеко впереди. И еще он чувствовал, что, возможно, стал невидимым, сам того не сознавая, раскрыл тайну, за которой охотились маги с начала времен.

По телу Финна пробежала дрожь — от наполнившей его силы. Чистое коричневатое небо словно затянуло сверкающей золотой сеткой. Тишину нарушало лишь далекое гудение. Финн плавно прибавил скорость. Слева, перед движущейся фигурой, тротуар заканчивался. Скоро будет пересечение с широкой дугой дороги, сверкающей в ночи белым и золотистым светом.

Голова над меховым воротником повернулась вправо, влево и снова вправо. Черная тень скользнула на дорогу. Финн ехал на второй передаче. Он с силой вдавил ногу в педаль газа, одним движением переключился на четвертую скорость и помчался на движущийся меховой столбик. Теперь наконец он увидел глаза — круглые, блестящие, наполненные страхом. Пришлось немного повернуть руль, чтобы не промахнуться. Душераздирающий крик прорезал чистый, пронизанный светом воздух, вверх взметнулись руки в тщетной попытке защититься, а затем, когда показалось, что внезапно ставшая огромной, похожая на какое-то животное фигура распластается на ветровом стекле, Финн почувствовал, как колеса фургона давят кости и плоть.

Он включил заднюю скорость и еще раз проехал по раздавленному телу, а затем еще, на первой передаче. Крови было много, темной и бесцветной, как у Энн Блейк; ее брызги были хорошо видны на белой дороге. Финн развернулся и поехал назад той же дорогой. Шины оставили на крови отпечатки длиной примерно ярд или два. Нужно вымыть колеса, когда он будет менять номерные знаки перед возвращением к Лене, подумал Финн.

Глава 19

Никаких признаков зелени в парке еще не было, но ветви буков стали ярко-коричневым, а стволы засеребрились. Мириады нежных отростков — ветками назвать их было еще нельзя — тянулись к перламутровому небу. Мартин невольно вспоминал Тима. У него появилось ощущение, абсурдное и непрошеное, что нужно оставить машину здесь, на ведущей к Хайгейт-Вуд извилистой улице, и углубиться в лесопарк, чтобы найти место, где они встретились. Угасающий день — не слишком отличавшийся от только что родившегося — напоминал ему о радости от той встречи и других странных чувствах, которые он не испытывал ни к кому, даже к Франческе, ни прежде, ни потом.

Мартин поехал дальше. Небо темнело, приобретая лавандовый оттенок, закат расцветил его розовыми и золотистыми мазками. Что Тим делал в лесу в то утро? Странно, что раньше он не задавал себе этого вопроса. Сам он вошел со стороны Прайори-Гардене и двигался на север, а Тим, похоже, попал в парк с Масуэлл-Хилл-роуд, с перекрестка, где находится «Вудмен». Мартин как раз подъезжал к этому перекрестку, и ему пришло в голову, что можно зайти в «Блумерс» и купить Франческе весенние цветы. Конечно, он обещал не приезжать к ней сегодня, но когда он вернется домой, то позвонит ей, и если она действительно не хочет встречаться с ним сегодня вечером, то он привезет ей цветы утром, по дороге на работу.

Однако цветочный магазин оказался закрытым, и свет внутри не горел, хотя часы показывали всего без двадцати шесть. Мартин поехал в Кромвеллл-кори по Саутвуд-лейн, затем по Хай-стрит. С вечерней почтой никаких писем не пришло. В пятницу он снова написал миссис Кохрейн, но ждать ответа было, наверное, еще рано. В гостиной на кресле и на полу все еще лежали кастрюли, сковородка, полотенца с абрикосовым, коричневым и кремовым узором, бело-коричневые простыни и наволочки, а также обеденный сервиз из «Денби».

В субботу вечером в квартире в Суон-Плейс Мартин записал телефон Батлеров. Теперь он набрал номер, но в ответ услышал сигнал, указывающий, что абонент недоступен. Вероятно, когда сегодня приходили сотрудники управления почт, чтобы переключить телефон, Франческе не позволили оставить старый номер. Должно быть, они всегда дают новый. Может, позвонить Тиму? С их последнего разговора прошло три месяца, даже больше. Сегодня, поскольку он не может провести вечер с Франческой, ему больше всего хотелось бы пару часов поболтать с Тимом. Они даже не ссорились. А расстались из-за его нелепого и беспочвенного чувства вины. Он разорвал дружбу из-за денег. А теперь деньги почти все закончились — закончатся, когда он уладит дела с миссис Финн и миссис Кохрейн.

Тим, наверное, еще не вернулся домой. Мартин позвонил Эдриану Воучерчу и поблагодарил за оперативность.

— Значит, Франческа въехала, да?

— Да, — подтвердил Мартин.

— Кстати, мне пришло сообщение, Бог знает почему, что у агентов есть еще два ключа. Это ничего?

Мартин сказал, что все в порядке и что он сам удивлялся, почему ключ всего один. Он еще немного поговорил с Эдрианом, надеясь, что тот пригласит их с Франческой, но Эдриан молчал. Потом сказал, что ему пора бежать, потому что они с Жюли собираются на ужин со старшим партнером фирмы и его женой. Мартин подумал, что Франческа должна позвонить после того, как уложит Линдси спать и девочка заснет. Он выпил немного виски, сделал себе омлет из четырех яиц с двумя ломтиками бекона и большим количеством грибов. Когда он все это съел и вымыл посуду, часы показывали уже половину девятого.

В девять зазвонил телефон. Это был Норман Тремлетт. Он жил с родителями и теперь спрашивал согласия Мартина прийти к ним на ужин в субботу на следующей неделе. Мартин не испытывал желания ужинать с Тремлеттами, но его взволновала сама мысль о том, что у него появилось право представлять себя и Франческу как настоящую супружескую пару, и поэтому он согласился. Они придут, с радостью.

Если раньше звонить Тиму было слишком рано, то теперь уже поздно, поскольку встретиться сегодня вечером они не успеют. Мартин решил, что позвонит Тиму завтра или послезавтра. В первый раз после зимы он открыл стеклянную дверь и вышел на балкон. Вечер был прохладным, но небо оказалось необычно чистым, и на нем виднелись звезды, такие крошечные и тусклые, словно гнетущая атмосфера Лондона оттолкнула их еще дальше в глубины космоса. Франческа сегодня не позвонит, признал Мартин, но с его стороны глупо чувствовать такое сильное разочарование. Она, наверное, устала после длинного дня, который, скорее всего, начался очередной ссорой с Расселом, а закончился капризами Линдси. Теперь она, должно быть, уже спит.

С утренней почтой пришло письмо, но не от миссис Кохрейн, а от ее деверя. Стиль его был таким же, как у записок мистера Кохрейна, краткий и строгий. Начиналось оно обращением «Уважаемый Мартин», и смысл его состоял в том, что они с миссис Кохрейн сегодня вечером придут в Кромвелл-корт — если ему удобно. Мартин заглянул в телефонную книгу, чтобы проверить, есть ли у мистера Кохрейна телефон, и с удивлением обнаружил, что есть. Однако на звонок никто не ответил. Позже нужно попробовать еще раз. Сегодня вечером он ужинает у Франчески в Суон-Плейс и, естественно, не может встретиться с мистером и миссис Кохрейн.

Мартин поехал на работу по Шепердс-Хилл, мимо Стэнхоп-авеню, но окна Франчески отсюда не были видны. Очень неудобно, что он не знает номера ее телефона. В одиннадцать у него была назначена встреча с клиентом, которая затянулась и захватила ланч, так что вернулся он только в половине третьего.

Франческа не объявлялась.

— Вы уверены, что мне никто не звонил?

Кэролайн — сегодня у нее были черные ногти, а рыжие волосы пострижены «ежиком» — ответила, что совершенно уверена; он должен знать, что подобных ошибок она не делает.

— Хорошо, в таком случае позвоните в справочную службу и узнайте, нет ли у них номера телефона на фамилию Браун, квартира номер десять в Суон-Плейс, Стэнхоп-авеню, Хайгейт.

Кэролайн вернулась минут через пять.

— Нет, Мартин, у них нет этого номера, я совершенно уверена. Тот мужчина в справочной службе был очень мил, и у него голос как у Теренса Стэмпа[54].

Значит, из управления почт еще не приходили, чтобы установить телефон. Вероятно, Франческа их ждет и поэтому не позвонила ему из таксофона. Но это не имеет особого значения, поскольку прямо с работы он поедет к ней.

Урбан ушел ровно в половине шестого. Помимо всего прочего, Суон-Плейс был привлекательнее, чем Кромвелл-корт. Новее, с лифтом и коврами на лестницах. Мысленно улыбнувшись, Мартин подумал, что на квартиру Франчески потратил больше, чем на свою. Поднявшись на лифте, он позвонил в квартиру номер 10.

Никто не открыл. Мартин снова позвонил. Франчески нет дома. Чем, черт возьми, она могла заниматься? Разве она его не ждет? Мартин не мог понять, куда она могла пойти в такой час, когда почти все магазины уже закрыты. Может, пьет чай с какой-нибудь подругой, у которой есть ребенок такого же возраста, как Линдси? Единственная подруга Франчески, о которой слышал Мартин, — это Аннабел. Он топтался у двери, жалея, что не заехал в агентство недвижимости за остальными ключами. Теперь они уже закрылись.

Мартин ждал около получаса. Потом написал записку на обороте конверта, который нашел в кармане, и опустил в щель почтового ящика. В записке он просил, чтобы Франческа позвонила ему, как только вернется.

Он начал волноваться, опасаясь, что с ней что-то случилось. Например, Рассел мог попросить ее вернуться и поговорить, а затем не дал уйти. Мартин выпил виски, но не слишком много, поскольку не сомневался, что вечером придется опять сесть за руль. Еды в квартире не было, если не считать хлеба, сыра и консервов.

Телефон молчал, но около восьми раздался звонок в дверь. Мартин был уверен, что это Франческа — она подумала, что если нужно выходить на улицу к телефонной будке, то с таким же успехом можно поймать такси и приехать прямо к нему. На пороге стоял мистер Кохрейн и очень маленькая женщина в алом пальто с черным меховым капюшоном. Он совсем забыл о них.

— Добрый вечер, Мартин. Это миссис Кохрейн. Рита, познакомься с Мартином.

Мистер Кохрейн был одет в синие джинсы, пуловер с узором фер-айл[55] и нечто вроде анорака[56] с меховой опушкой. Увидев их, Мартин буквально лишился дара речи. Но сделать ничего уже было нельзя. Мистер Кохрейн не стал ждать, когда его пригласят войти или предложат сесть. Он вошел, помог невестке снять пальто и шляпу, усадил ее на диван, повесил свою и ее одежду в стенной шкаф в холле и принялся тереть ладони и греть их на радиаторе отопления.

— Что вы будете пить? — спросил Мартин.

— Мне — виски, а миссис Кохрейн — лимонад с капелькой портвейна.

У Мартина не было ни портвейна, ни лимонада. Пришлось достать из буфета все бутылки с напитками, прежде чем мистер Кохрейн выбрал подходящую замену. Его невестка не раскрывала рта. Когда ей наконец вручили бокал для вина, содержащий смесь сладкого красного вермута и содовой, она один раз очень быстро кивнула, словно ее шея держалась на пружине. Губы растянулись в узкую, напряженную и чрезвычайно нервную улыбку.

Мистер Кохрейн, теперь сидевший на радиаторе, произнес речь. За все время общения с объектами своей благотворительности Мартин впервые сталкивался с такой позицией. Невестка мистера Кохрейна готова принять предложение Мартина — миссис Кохрейн, не перестававшая улыбаться, снова закивала — при условии, что ей предоставят полную свободу выбора в отношении места, где она будет жить, а также типа жилья. Кроме того, Мартин должен понимать, что следует идти в ногу со временем, а за последние несколько лет все изменилось до неузнаваемости, и в районе Лондона невозможно купить ничего приличного меньше чем за пятнадцать тысяч фунтов. В этот момент раздался звонок, и Мартин бросился к телефону. Кто-то ошибся номером. Мистер Кохрейн предположил, что ему позволительно налить себе еще виски, налил и закончил свою речь словами, что поскольку теперь они понимают друг друга и никаких недомолвок не осталось, то утром он начнет поиски квартиры.

Единственным желанием Мартина было избавиться от них. И если это будет стоить ему последние пять тысяч — что с того? Он понял, что именно это ему и нужно, что так он разделается со всем одним махом. Сосредоточенно и аккуратно Мартин налил себе полстакана виски и залпом выпил.

— Рад помочь, — сказал он. — Хорошо, что мы смогли так быстро договориться.

Зазвонил телефон. Норманн Тремлетт спрашивал, могут ли Мартин с Франческой прийти в субботу не на этой неделе, а на следующей. Урбан сказал, что могут, и обещал перезвонить. Мистер Кохрейн надел свой анорак, подал невестке пальто с меховым капюшоном и пристально смотрел на груду кастрюль, фарфора, полотенец и постельного белья.

— Если в пятницу я не увижу мадам, Мартин, скажите ей, что я собираюсь заняться весенней уборкой. С ее одобрения, разумеется.

Мартин не знал, что на это ответить.

— Пойдем, Рита.

Закрыв за ними дверь, Мартин допил виски в стакане. В бутылке осталось не больше дюйма, и он выпил и это. После второго звонка по телефону Урбан решил, что поедет в Суон-Плейс, как только уйдут Кохрейны. Но теперь это было невозможно — он слишком много выпил. Ночью Мартин провалился в тяжелый, без сновидений, сон и проснулся рано с головной болью.

Тем не менее без четверти девять он уже звонил в дверь квартиры Франчески. И долго продолжал нажимать кнопку звонка, хотя в этом уже не было смысла. Затем ему пришло в голову, что Франческа могла повезти Линдси в ясли, и он написал еще одну записку, на этот раз на обороте чека за простыни и полотенца, — просил позвонить ему до обеда.

Стрелки часов показали двенадцать, потом половину первого, а она все не звонила, Мартин впервые за все время по-настоящему забеспокоился. Он извинился перед Гордоном Титертоном, с которым собирался пообедать, и вернулся в Суон-Плейс. Франчески по-прежнему не было. Мартин просто не знал, что делать, но потом вспомнил о двух запасных ключах. Он поехал в Хайгейт-Вилидж, и секретарь агентства по продаже недвижимости без всяких возражений выдала ему ключи.

Его записки лежали на коврике перед дверью. Это первое, что бросилось в глаза. Второй факт — хотя на его осознание потребовалось какое-то время — состоял в том, что после отъезда Батлеров в квартиру никто не заселялся. На полу были ковры, на окнах — занавески, в комнатах — столы и стулья, на кухне — холодильник, плита и электрочайник, но холодильник, размороженный миссис Батлер, стоял пустой, с открытой дверцей, а в ванной не оказалось ни мыла, ни зубной щетки. Мартин заглянул в обе спальни и обнаружил не застеленные кровати. Шкаф в главной спальне был пуст, если не считать пяти проволочных вешалок-плечиков для пальто.

Какое-то время Мартин не мог прийти в себя от удивления. Он сел в гостиной пентхауса рядом с окном, которое было еще больше, чем у него в Кромвел-корт, но почти тут же вскочил. Совершенно очевидно, что нужно позвонить ей домой на Фортис-Грин-лейн. По какой-то причине — она заболела, или Линдси заболела, или Рассел вмешался и применил силу — Франческа не смогла покинуть свой дом в понедельник.

Отбросив мысль о таксофонах, которыми он никогда не пользовался, Мартин поехал домой в Кромвел-корт. Там он впервые за все время набрал номер, который стоял в справочнике напротив Г. Р. Брауна, проживающего в доме 54 по Фортис-Грин-лейн. Никто не взял трубку. Значит, Франческа не может сидеть дома, больная. Его стало подташнивать — то ли от голода, то ли от похмелья. Мартин сделал себе сэндвич с сыром, но кусок не лез в горло. Мысль о том, чтобы взять отгул на полдня и заняться поисками Франчески, не приходила ему в голову. Он еще раз попытался позвонить, потом вернулся на работу, вспоминая страх, который испытывал в первые дни их знакомства, когда Франческа ничего не рассказывала о себе и о своей семье, скрывала от него, где живет. Тогда он задавал себе вопрос, что ему делать, если женщина уволится с работы, поскольку цветочный магазин был единственным местом, где он мог ее найти.

Когда около шести Мартин проезжал «Блумерс», магазин снова был закрыт и свет внутри не горел. Дома он налил себе крепкого бренди, поскольку виски закончился. Почему-то подумалось, что всего неделю назад он мог позволить себе покупать виски ящиками. Но не теперь. У него не больше денег, чем в тот день, когда он в последний раз отправлял по почте ставку Тима в футбольном тотализаторе.

В доме номер 54 по Фортис-Грин-лейн никто не брал трубку. Между шестью и семью часами Мартин звонил четыре раза. Не успел он положить трубку после четвертой попытки, как телефон зазвонил сам. Норман Тремлетт. Почему он не перезвонил вчера вечером, как обещал? Мартин говорил с Норманом как можно вежливее, стараясь не раздражаться на шуточки по поводу «его милой нареченной» и «счастливого дня». И при первой же возможности закончил разговор. Потом поджарил стейк, который купил по дороге, и без всякого удовольствия съел. Бутылка бренди манила его, однако Мартин понимал, что если выпьет еще, то не отважится ехать в Финчли.

Даже не выходя из машины, он мог сказать, что в доме никого нет. Что теперь? Расспрашивать соседей, как при поисках Аннабел? Просидев в машине целую вечность, посвященную неприятному самоанализу, он позвонил в дом номер 52.

Дверь открыла девушка лет пятнадцати. С таким же успехом он мог обращаться к ней на языке хауса[57] или на арамейском.

Наконец она произнесла:

— Вы кто?

Урбан понял, что задавал вопросы, которые в эти неспокойные времена вызывали глубокое подозрение. Девочка пошла за матерью. Мартин попробовал вспомнить наиболее эффективные способы добычи информации, но толку от них было не больше. На пороге появилась женщина, вытирая руки о кухонное полотенце.

— Прошу прощения, — начал Мартин. — Я понимаю, что это может показаться очень странным, но мне всего лишь нужно знать, не уехали ли мистер и миссис Браун из соседнего дома. Я… — Это была не совсем правда, но что еще он мог сказать? — Я их друг.

Реакция была такой, словно он попросил заплатить за товар, который она не покупала и даже не хотела. Женщина рассмеялась, невесело и цинично.

— Неудачное начало. Миссис Браун не существует. Он вдовец. Уже пять лет.

Мартин лишился дара речи.

Похоже, женщина почувствовала его состояние и немного смягчилась.

— Послушайте, я вас не знаю, и вы можете быть кем угодно, правда? В наши дни происходит столько странных вещей. Его нет дома, вы сами видите. Я не видела его с субботы, но это ничего не значит. Он необщительный человек.

Она закрыла дверь прежде, чем Мартин успел преодолеть половину дорожки. Его руки, стискивавшие руль, дрожали. Он сжал и разжал пальцы, сделал несколько глубоких вдохов и попытался успокоиться. Потом снова положил руки на руль — дрожь прошла. Ему нужно было проехать не больше двух миль по Хайгейту, но пришлось немного притормозить из-за дождя, который начался внезапно, а теперь лил как из ведра.

Переступив порог квартиры, Мартин услышал телефонный звонок. В голове мелькнула мысль, что если это Франческа, то он не знает, что сказать, он не найдет слов, чтобы говорить с ней, спрашивать, даже начать. Мартин не мог сказать, что она с ним сделала, но знал, что это нечто ужасное.

Он взял телефонную трубку, Послышались короткие сигналы, шесть штук, затем мужской голос:

— Это Финн.

Глава 20

— Да, — сказал Мартин. — Да? — Он забыл, кто такой Финн, а бесстрастный низкий голос не вызывал у него никаких ассоциаций.

— Я подумал, что вы должны были связаться со мной.

Связаться с ним? Ах да… Финн был сыном миссис Финн, а миссис Финн… Мартин удивлялся, что его голос звучит совершенно нормально, ровно.

— Вам сопутствовал успех, не так ли?

— Да. — Кратко и без эмоций.

Мартин начинал привыкать к неблагодарности. Теперь ему было все равно.

— Я пришлю остальное так же, как первую часть, договорились?

— Наличными, — сказал Финн и повесил трубку.

Было всего девять часов. Мартин налил себе еще бренди, но выпить не смог — его тошнило от одного запаха. Может, женщина из соседнего дома лгала? Но зачем, если исключить безумие или беспричинную враждебность? Франческа там не живет и никогда не жила. Но ведь он видел, как она входит в дом… Нет, этого он ни разу не видел. Мартин стал вспоминать всякие мелочи: как она настаивала, что поедет на такси, как отказывалась приглашать его в дом… Где она теперь?

У нее должен быть дом. Она же не явилась к нему, как в сказке — из моря или с другой планеты. Но ведь она его любила?.. У ее лжи должны быть мотивы, и эти мотивы сами по себе не обязательно дурные. Сидя у окна и глядя в ночь, Мартин пытался представить причины ее лжи. Наконец он допил бренди и лег спать. Лондон внизу все так же переливался огнями, словно ничего не случилось.

На следующий день мир переменился. Погода была холодной, сырой и ветреной. Мартин проснулся с неопределенным ощущением несчастья. Через секунду это чувство оформилось в сознание того, что Франческа его обманывала.

Ветер был порывистым и резким. Переходя Арчуэй-роуд, Урбан видел, как вывернулся наизнанку зонтик у кого-то из прохожих. Свет в «Блумерс» горел, хотя не было еще и половины десятого. На двери, с внутренней стороны стекла, висела записка, которой не было на прошлой неделе. «Закрыто до понедельника, 5 марта». Мартин отвернулся. Кейт Росс могла заболеть или взять отпуск. Он вернулся к машине и поехал на работу.

У Кейт должен быть настоящий адрес Франчески. В телефонной книге нашлось не меньше дюжины людей по имени К. Росс, но ни одного в районе Хайгейт, где она жила. По крайней мере, по словам Франчески. Можно ли верить хоть чему-то, что она говорила?

Ее родители жили в Чизуике. Ее девичья фамилия Бланш. Но правда ли это? В Чизуике на улице Барроу-гейтс-гарденс в блоке под названием Петрарх-корт жил некий Э. Бланш. Она говорила, что квартира родителей была в квартале старых особняков. Она говорила, она говорила… Мартин набрал номер, приготовившись услышать, что у собеседника нет дочери и что он никогда не был женат.

Трубку снял мужчина. Судя по голосу, пожилой. Возможно, пенсионер.

— Я пытаюсь найти вашу дочь, Франческу Браун.

Последовала долгая пауза. Затем:

— Я мог бы ответить, что у меня нет дочери.

Мартин не знал, что сказать. Он уже собирался повесить трубку, но старческий голос продолжил, сухо и бесстрастно:

— Я не видел Франческу пять лет, — в трубке послышался надтреснутый смешок. — Она никогда не питала особо нежных чувств к родителям. Бессердечная девчонка. Могу дать вам телефон ее мужа, хотя одному Богу известно, когда она его бросила. Она всех бросает.

Мартин сказал, что ему нужен номер, и записал его.

— Совершенно верно, — сказал мистер Бланш. — Его зовут Рассел Браун, но теперь его нет дома. Он на работе. Кстати, она случайно не бросила и вас тоже, а?

Судя по телефонному номеру, муж жил где-то в Восточном Лондоне, в Илфорде или Стратфорде. Может, Франческа назвала ему адрес на Фортис-Грин-лейн потому, что стеснялась настоящего? Мартин вспомнил язвительный надтреснутый голос: «Одному Богу известно, когда она его бросила. Она всех бросает». В словах мистера Бланша смешались горечь, цинизм и удивление. Впервые за все время Мартин осознал нелепость и унизительность своего положения. Как теперь объяснить родителям, Норману и Эдриану, что он купил Франческе квартиру, а она бросила его, даже не переехав туда? «Она всех бросает…»

Он не мог придумать предлога, чтобы уклониться от ужина с родителями. Мать, потягивая олоросо, сказала, что ждала и Франческу, хотя в этом случае пришлось бы приглашать няню для маленькой девочки. Мистер Урбан стоял с бокалом амонтильядо в руке, облокотившись на каминную полку. Мартин выпил три порции «Тио Пепе», гадая, где теперь может быть Франческа, кто отец Линдси и почему она ему лгала похоже, почти все, что она ему говорила, было неправдой.

— Как ты думаешь, Франческе понравится, если я сошью ей лоскутную юбку? — спросила миссис Урбан.

Мартин сказал, что не знает, — такой ответ он теперь должен был давать на любой вопрос, касающийся Франчески.

— Мне самой они не нравятся, — продолжила мать, — но Франческа, похоже, из тех женщин, которые их носят.

Мартин ушел рано, взяв из шкафчика в ванной таблетку снотворного, которым пользовалась мать, когда уезжала в отпуск. В половине десятого он был уже дома. Что он надеялся узнать, позвонив Расселу Брауну? По словам отца Франчески, «одному Богу известно, когда она его бросила». Наверное, прошло уже несколько лет, и Рассел не мог быть отцом Линдси. Наконец Мартин попробовал позвонить на номер, который продиктовал ему мистер Бланш, но трубку никто не снял. Тогда Мартин проглотил таблетку снотворного, запил ее бренди и лег спать.

Мистер Кохрейн, появившийся в половине девятого утра, ни словом не обмолвился о событиях вечера вторника. По пути он встретил почтальона и поэтому принес Мартину письма. Урбан лишь скользнул по ним взглядом, но вскрывать не стал. У него не было настроения возиться со счетами, капризами мисс Уотсон или Гибсонов, которые, как он предполагал, содержались в конвертах.

Кастрюли, сковородку, обеденный сервиз, две лампы, постельное белье и полотенца Мартин отнес в спальню и запихнул в самый низ платяного шкафа.

Когда-нибудь понадобятся, с раздражением подумал он, в качестве подарков на чью-нибудь свадьбу.

Мистер Кохрейн, облачившись в свою куртку торговца скобяными изделиями, опустошал полки и шкафчики, выкладывая их содержимое на пол кухни — это была первая стадия весенней уборки. На столе лежали две стопки газет, полноформатные и таблоиды.

— Не понимаю, зачем вам весь этот мусор, Мартин, — сказал мистер Кохрейн. — Собираете хлам, будто старуха.

Мартин не обратил на него внимания. Он просматривал стопку «Пост», пытаясь найти номер от 8 декабря, тот самый, в котором поместили несколько строк о Расселе Брауне. Газета должна лежать сверху, поскольку была последней из полученных Мартином; потом он отказался от подписки на «Пост». Наконец Урбан вспомнил. Должно быть, в эту газету он завернул деньги для миссис Финн. Естественно, взял ту, что лежала сверху. Сегодня нужно выбрать время, подумал он, зайти в банк и снять последние пять тысяч — возможно, предварительно позвонив, как в прошлый раз.

Когда Мартин пришел на работу, минут через десять позвонил Эдриан Воучерч. Он сказал, что ему неловко задавать такой вопрос (по голосу это было незаметно), но ему хотелось бы знать, кому присылать счет за акт о передаче правового титула на недвижимость, Мартину или Франческе.

Это стало для Урбана неожиданностью. Конечно, Эдриан выставил ему счет за акт о передаче его собственной квартиры, но после этого он, Мартин, потратил кучу времени, чтобы разобраться в хитросплетениях семейной доверительной собственности Жюли, даже не думая об оплате.

— Разумеется, мне. Кому же еще? — сухо ответил он.

— Дружище, я только спросил. В наши дни дамы очень расстраиваются, когда не соблюдается равенство прав. Теперь Франческа собственник имущества и налогоплательщик. Понимаешь, это может ударить ей в голову, и тебе лучше…

— Эдриан… — перебил Мартин, но закончить не смог.

— Что? Я просто — если это подходящее слово — хочу сказать, что ты ведешь себя так, словно ее квартира принадлежит тебе. Так не бывает: и налогов не платить, и собственностью распоряжаться.

Квартира принадлежит ей. Знает ли об этом Франческа? Мартин никогда прямо не говорил ей, но она же не дура — должна была догадаться. Если она знает, что квартира ее, то обязательно туда придет. Мартин заглянул в кабинет отца, чтобы предупредить, что отлучится на час. Уолтер Урбан был погружен в чтение письма от клиента. Он поднял голову; от раздражения его лицо стало еще больше походить на морду собаки.

— Потрясающий парень, — сказал он, постучав пальцем по письму. — Называет себя директором финансовой компании, но не знает даже азов финансового дела. Тут он пишет, что дал — обрати внимание, дал — сестре десять тысяч фунтов на открытие какого-то бизнеса, и спрашивает, положен ли ему налоговый вычет. Правительство ему ничего не должно — это он им должен. Неужели он никогда не слышал о НПК?

— НПК? — повторил Мартин, хотя прекрасно знал, как расшифровываются эти три буквы.

— Налог на передачу капитала. Проснись, Мартин. Его сестра — не благотворительный фонд. Почему он не проконсультировался, прежде чем разбрасываться деньгами?

Мартин спросил себя, почему он тоже не проконсультировался с Уолтером или не обратился к собственным знаниям. Может, потому, что не хотел огласки, которая разрушила бы его благородные планы? Точно так же, как он не хотел знать об истинных отношениях между Франческой и ее мужем? Теперь в обоих случаях придется заплатить за то, на что он сознательно закрывал глаза. Почти все его деньги потрачены, и ему, скорее всего, придется заплатить налог как минимум за суммы, выданные мисс Уотсон и миссис Кохрейн, хотя, возможно, не миссис Финн, поскольку это были наличные… Неужели он собирается и тут обманывать себя? Мартин отбросил все мысли о деньгах — разве это так важно в его теперешнем положении? — и поехал в Суон-Плейс. Квартира была точно такой, какой он ее оставил в среду: пустой, ожидающей, с открытой дверцей холодильника и круглыми вмятинами на коврах, оставленными ножками мебели.

Ему хотелось рассказать обо всем Эдриану, но он не решался. Голос Эдриана был слишком бесстрастным, насмешливым, слишком изысканным. Мартин подумал о своих друзьях, к которым можно обратиться за советом, о Нормане и Титертонах. Вряд ли они сказали бы ему нечто такое, чего он не знает сам, и, откровенно говоря, будучи глубоко консервативными и непоколебимо традиционными, они, скорее всего, лишь нервно рассмеялись бы в ответ.

Вернувшись в офис, Мартин снова задумался над тем абзацем в «Пост». Он точно помнил, что там было сказано. Рассел Браун, тридцать пять лет, преподаватель политехнического института, автор книги о XIV веке и о Черной смерти, жена Франческа, дочь Линдси. Мартин вздохнул и набрал номер в Илфорде, который дал ему мистер Бланш. Никто не снял трубку.

Может, «Пост» ошиблась? Может, это была Фортис-Грин-роуд или Фортис-Грин-авеню? Но это не объясняет, почему Франческа все время говорила, что живет на Фортис-Грин-лейн. В «Пост» определенно должны что-то знать, и у него есть один знакомый, который работает в «Пост»…

Тим Сейдж.

Возможно, Тим и не знает ответа, но все равно он способен ему помочь. Журналисты умеют разыскивать неуловимые адреса, номера телефонов и, если уж на то пошло, людей. И глупо думать, что они с Тимом враги. Почему он так думал? Они не ссорились — только в воображении и в снах Мартина.

Он позвонил в головной офис «Пост» в Вуд-Грин. Нет, мистера Сейджа здесь не было, сказали ему, но можно попробовать поискать его в редакции на Чайлдс-Хилл. Мартин дозвонился до Чайлдс-Хилл, и ему ответили, что мистер Сейдж сегодня не появлялся. Тима всегда было трудно застать. В былые времена — к этой категории относилось все, что случилось до ноября — Тим почти всегда звонил сам. Мартин чувствовал себя опустошенным. Он сидел за письменным столом, но работать не мог — впервые, сколько себя помнил.

Примерно через час заглянула Кэролайн и сообщила, что пришла семья индийцев и спрашивает мистера Урбана.

— Мужчина, женщина, маленький мальчик, старик и старуха, похожая на миссис Ганди.

Мартин удивленно посмотрел на нее.

— Что им нужно?

— Вас, — ответила Кэролайн. — Они сегодня вернулись из Индии, по крайней мере, некоторые, а до этого были в Австралии, и они хотят увидеть вас и поблагодарить за то, что вы сделали. Они так говорят.

Бхавнани.

Несколько месяцев он надеялся встретиться с ними, жаждал — не признаваясь в этом даже себе — получить от кого-нибудь хоть немного благодарности. А теперь, когда они пришли, он не в состоянии предстать перед ними.

— Отведите их к моему отцу, — сказал Мартин. — Его тоже зовут мистер Урбан.

Было только четыре, но Мартин вышел из офиса и поехал в Суон-Плейс, где сидел у окна и ждал Франческу, зная, что она не придет.

Самфир-роуд. Мартин нашел улицу в атласе Лондона, который держал в бардачке машины. Это был район парка Финсбери. Он не помнил, чтобы когда-либо бывал там или знал людей, которые жили в этом районе.

Если Тима нет дома, он будет сидеть в машине и ждать. До полуночи, если потребуется, — выхода у него все равно нет. Но скорее всего, так долго ждать не придется, потому что мужчина, с которым живет Тим, должен быть дома. Почему раньше его так волновала встреча с этим мужчиной, почему он не хотел видеть их вместе? Теперь ему было абсолютно все равно.

Мартин уехал из Суон-Плейс около шести. Если Тим был занят днем, то уже вернулся домой, а если собирается работать вечером, то не выйдет раньше семи. Они с другом, наверное, ужинают. Мартин вспомнил большой красный диван, который видел во сне, — обтянутый красным бархатом, мягкий и пыльный. Даже думать о нем было неловко.

Он поехал вверх по Крауч-Энд-Хилл, потом спустился по Хорнси-Райз. Небо было похоже на плотную серую вуаль, которую закат разорвал, чтобы продемонстрировать сквозь эти прорехи свои яркие цвета. Он расскажет Тиму все, подумал Мартин, и перспектива быть искренним и откровенным с Тимом наконец наполнила его радостью, такой сильной, что задрожали лежавшие на руле руки. На мгновение он забыл об утрате Франчески и о горьком разочаровании, которое постепенно усиливалось. Тайна, которую он три месяца скрывал от Тима, давила на него тяжелым грузом — Мартин только теперь начал осознавать его тяжесть — и совсем скоро, может через несколько минут, он сбросит с плеч эту гору. Цель, с которой он сюда пришел, расспросить о том абзаце в «Пост», съежилась и померкла в ярком свете признания, которое он собирался сделать, — о деньгах и их источнике, о Франческе, о своем долгом молчании и холодности. Мартин жаждал его, как набожный грешник жаждет раскаяния, как измученный пытками пленник жаждет шанса признать свою вину.

Он оказался в глухом месте, где улицы, обнесенные деревянными баррикадами, тянулись по какой-то пустоши, без травы, без деревьев и почти без домов. Несколько новых зданий странной расцветки — кирпичные, лимонные, грязно-белые, черные — исчертили горизонт изломанными линиями. Старые улицы с домами из старого коричневого кирпича окружали пустошь по периметру, словно невысокие скалы у кратера в пустыне. Даже несмотря на то что его карта уже устарела, Мартин без труда нашел Самфир-роуд. Это было ущелье среди бурых утесов, с жалкими домами, которые почему-то напомнили Мартину казармы в каком-то старом и, вероятно, покинутом гарнизоне. По сравнению с этим местом Фортис-Грин-лейн казалась настоящим раем.

Он поднялся по разбитым цементным ступенькам к двери цвета сырой печени и нажал кнопку звонка с табличкой «Сейдж». Секунду спустя за желто-зеленой стеклянной фрамугой над дверью зажегся свет. Запах сигарет «Голуаз» Мартин почувствовал задолго до приближения Тима.

Дверь открылась, и на пороге появился Тим. На нем были джинсы и старый свитер грубой вязки, серый и толстый, в котором он выглядел еще более худым, почти костлявым. На очень бледном лице Тима выделялись красные, как свежая кровь, губы. Неужели он всегда был таким бледным? Тим вынул изо рта сигарету и сказал:

— Я предполагал, что ты объявишься. Это был лишь вопрос времени.

Мартин удивленно смотрел на него, не понимая, что значат эти слова. Потом случилось нечто странное и в то же время настолько потрясающе реальное, что он на какое-то время забыл о Тиме. В конце коридора открылась дверь, из которой выскочил ребенок и побежал к ним. Этим ребенком была — невероятно, но факт — Линдси.

Внезапно девочка остановилась и посмотрела на Мартина. В ее взгляде читались гнев и неприязнь. Она прижалась к ногам Тима и протянула руки. Он подхватил ребенка и поднял к себе на плечо — черные волосы спутались с черными волосами, смуглая бархатистая кожа прижалась к другой смуглой коже. Четыре синих глаза в упор смотрели на Мартина. Он почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, стены наклоняются, а темный грязный коридор без ковра на полу раскачивается взад-вперед.

— Тебе лучше войти, — сказал Тим.

Мартин переступил порог и почувствовал, как за ним закрывается дверь. Говорить он не мог. Сделав несколько шагов по коридору, оглянулся, весь дрожа, чтобы снова посмотреть на Линдси и ее отца — в том, что Тим ее отец, сомнений быть не могло. Но ведь Франческа ее мать…

— Не понимаю, — пробормотал он. — Ты и Франческа… Где Франческа?

Тим опустил ребенка на пол. Потом прислонился к двери и скрестил руки на груди.

— Она умерла. Ты не знал? Хотя нет, откуда? Она погибла в прошлую субботу вечером — ее переехала машина, даже не остановилась.

Линдси, льнувшая к его ногам, внезапно заплакала.

Глава 21

Плач Линдси словно выражал горе двух мужчин — печаль Тима и шок, смятение и ужас Мартина. Они молчали, не замечая всхлипываний и рыданий девочки, которая топала ногами и лупила кулачками по ногам Тима. Они смотрели друг другу в глаза, и Мартин первым опустил взгляд и отвернулся. Тим медленно наклонился и снова взял Линдси на руки. Она перестала плакать, но все еще всхлипывала, обвив отца руками и ногами, словно морская звезда.

Наверху открылась дверь, и послышался женский голос:

— Все в порядке, Тим? Господи, ну и крик она устроила…

Тим подошел к лестнице с Линдси на руках.

— Не возьмешь ее к себе на полчасика, Голди?

— Конечно, если ты хочешь. Но ей придется посмотреть телик, потому что как раз начался мой сериал.

— Линдси хочет Голди! — Девочка соскользнула с отца и на четвереньках стала подниматься по лестнице.

— Пойдем выпьем, — сказал Тим. — Нам обоим не помешает.

Он повел Мартина по коридору к двери, из которой появилась Линдси. Это была кухня, слегка модернизированная вокруг раковины и с современными шкафчиками, но в остальном убого старомодная, с неработающим бойлером в углу и очагом на противоположной стене, дымоход которого закрывала красная крепированная бумага. Духовка была включена, настенный нагреватель тоже. На столе, заваленном газетами и пачками «Голуаза», стояли остатки еды и наполовину пустая бутылка джина «Доминикс милитари».

Мартин двигался как в тумане. Тим направил его к одному из маленьких кресел рядом с настенным нагревателем, но Урбан сел — вернее, рухнул — на гнутый стул у стола и закрыл лицо руками.

— Тебе чистый или разбавить водой?

— Все равно.

Мартин никогда в жизни не пил джин без тоника, мартини или какой-нибудь другой экзотической добавки. И теплым, таким как теперь, тоже не пил. Вкус был настолько мерзким, что Урбан вздрогнул, но огненная жидкость взбодрила его. Он повернулся и посмотрел на Тима исполненным муки взглядом. В глазах Сейджа читалось нечто похожее на отчаяние — или просто безразличие. Заговорил он спокойным, бесстрастным голосом, как социолог, сообщающий о неудаче, несчастье, поражении.

— Я расскажу тебе то, что мне рассказала полиция, и заполню пробелы тем, что знаю сам. После того, как ты высадил ее у того дома в Финчли, она пошла искать такси, чтобы поехать домой. Не в первый раз. Там сложно поймать такси. Она шла долго, до самой Норт-Серкулар-роуд. — Тим умолк, потом продолжил тем же ровным голосом: — Непонятно, как можно было не увидеть, что она переходит ярко освещенную дорогу. Наверное, парень был пьян или просто не смотрел. Минут через десять ее нашел другой водитель — так они думают. Она была еще жива. Умерла в больнице в воскресенье вечером.

— И все это время… — Голос Мартина был едва слышен.

— Она была без сознания. Еще джину?

Тим снова наполнил стаканы. Закурил очередную сигарету. Единственное, что выдавало его чувства, — быстрые, жадные затяжки.

— Ну вот, — сказал он. — Переходим к вопросам.

От джина Мартину стало жарко, голова шла кругом, и он расхрабрился.

— Ты был женат на Франческе?

Тим рассмеялся, но этот звук не имел никакого отношения к веселью.

— Ты сам знаешь. Ты же мой бухгалтер. Разве я не должен был тебе сообщить, что женат? Франческа до сих пор замужем за парнем из Илфорда. Его зовут Рассел Браун — на самом деле.

— Но та заметка в твоей газете…

— Заметки в газетах пишут люди. Это не послания из некого непогрешимого источника истины. — Тим пожал плечами. — Ее сочинил я, за исключением имен. Дом ты нашел сам. Я не говорил тебе, что Франческа живет в номере пятьдесят четыре по Фортис-Грин-лейн — кстати, и она тоже. Ты сам это придумал. Предположил, как и в том случае, когда увидел у Франчески синяки и решил, что это дело рук Рассела. На самом деле она упала, поскользнувшись на льду, как еще несколько тысяч человек в тот день.

Мартин молчал. Потом медленно произнес:

— Ты хочешь сказать, что все это было подстроено тобой и Франческой? Все? — Весь ужас того, как с ним поступили, волнами накатывал на Мартина. Он чувствовал, как пульс громом отдается у него в голове. — Вы оба собирались надуть меня, чтобы получить… Теперь он все понял. — Квартиру? Вы два преступника… которые это сделали?

— Вначале, — сказал Тим, Франческа рассчитывала только на деньги или какие-нибудь драгоценности. Естественно, я знал о твоем выигрыше в тотализатор. С самого начала. Должно быть, ты забыл, что, несмотря на мои неудачи, у меня потрясающая память. — Он сделал большой глоток джина и передернул плечами. — Тебя не назовешь воплощением щедрости, правда? Я ничего не получил, и она тоже — пока тебе не пришла в голову блестящая идея, как уклониться от уплаты налогов. К тому времени отступать уже было поздно; как говорят, семь бед — один ответ.

Мартин встал. Покачнулся, но сумел удержаться на ногах. Оставалась еще одна вещь, последняя. Если Франческа изменяла Расселу Брауну с Тимом, то она точно так же изменяла Тиму с ним. Он посмотрел в глаза Тиму и срывающимся голосом — хотя ему казалось, что с вызовом — крикнул:

— Она спала со мной! Она тебе об этом рассказывала?

Тим приподнялся на стуле. Губы его улыбались, но глаза были пустыми. Он пожал плечами.

— И что? Это была тяжелая работа. Сочетать приятное с полезным тут не вышло.

Мартин ударил его — не раздумывая, без подготовки. Сжал кулак, размахнулся и ударил в челюсть. Тим зарычал и опустился на стул, но тут же вскочил и бросился на него, подняв обе руки. Мартин уклонился, снова ударил и рухнул на стол, сбив лампу, которая покатилась по полу и погасла.

Комната погрузилась в темноту, если не считать яростного красного свечения настенного нагревателя, и все окрасилось в алые тона — воздух, мебель и Тим, спиною прижавшийся к двери, демон, падший ангел, разрисованный красным светом. Он снова бросился на Урбана, ударил в лицо, но на этот раз Мартин схватил его за плечи, стиснул худую и твердую грудную клетку. На мгновение они замерли, вцепившись друг в друга, потом рухнули на пол и, не размыкая объятий, покатились в темноту по толстому ковру, старому и потертому.

Тим пытался схватить его за плечи и ударить головой о пол. Но Мартин был сильнее. Больше и тяжелее Тима, крепче. Он схватил запястья Сейджа и завел их ему за спину, обхватив его тело руками.

Вместе с этим успехом, с усмирением Тима, его охватило необычайное волнение. Он боролся с Тимом, делал то, о чем мечтал в своих снах. Прикосновение жесткого тела Тима, трение, когда он извивался, пытаясь вырваться, и они перекатывались по полу, объятие, такое крепкое, словно их тела проникли друг в друга и слились в одно — от всего этого он возбудился. Страсть пылала так жарко, что на ее фоне отношения с Франческой выглядели бледными и холодными.

Ему было все равно, понял Сейдж или нет. Мартин отбросил всякую осторожность, перестал сдерживать себя. Хриплым шепотом он произнес имя Тима, и сопротивление ослабло. У Мартина перехватило дыхание, и он уже не мог ничего с собой поделать — прижал губы к губам Тима и поцеловал долгим, жадным поцелуем. Разрядка, которую принес этот поцелуй, казалось, унесла с собой все заботы и тревоги. Он откатился от Тима и замер, уткнувшись лицом в пол.

Тим встал первым. И сделал то, что сделал бы на эшафоте или при раннем оповещении о водородной бомбе. Закурил «Голуаз». Уголок рта у него дернулся, и он скривился, как будто подмигивая Мартину. Урбана переполнял стыд, а все заботы и тревоги вернулись на место. Он поднялся и сел, сгорбившись, на кресло у нагревателя.

— Не включай свет.

— Ладно, если ты не хочешь.

— Мне очень жаль, что так получилось. Я имею в виду, теперь. — Мартин пытался совладать с заплетающимся языком. Он старался разглядеть Тима сквозь красную полутьму, смотреть ему в глаза и говорить связно. Это было почти невозможно. — Не могу объяснить, почему я это сделал.

— Это все солдатский джин. Дело в том, что он предназначен для гвардейцев, а ты сам знаешь, какая у них репутация.

— Я не гомосексуалист, не гей, или как там их называют.

— Это был джин, любовь моя, — сказал Тим.

Он присел на край стола. Мартин сумел сфокусировать на нем взгляд; если он и покраснел, то при таком освещении этого видно не было.

— А может, и гей, — тихо сказал он. — Просто я об этом не знал. Скажи, Тим, почему вдруг обнаружилось столько вещей, о которых я не знал и которых не замечал?

— «Человечество идет по тонкому льду над ужасающей бездной». Помню, я произносил тебе эту цитату еще до того, как все началось. Мы оба упали и разбились, не так ли?

Мартин кивнул. Он все ещё чувствовал смущение и стыд, но в то же время его обволакивало тепло, которое не имело отношения к нагревателю. Он любил Тима — теперь сомнения исчезли. И то, что сделал Тим, уже не имело значения.

— Та квартира, в которую должна была переехать Франческа… ты ее можешь забирать. Я хочу, чтобы она перешла к тебе.

— Разве она твоя, чтобы дарить, дорогой мой?

— Ну, я… — Официально, по закону — нет. А значение имело только то, что официально, по закону.

— Полагаю, ее разделят между четырьмя наследниками. У Франчески был муж, ребенок и родители. Что-то получит Линдси, а большая часть, как мне кажется, достанется Расселу Брауну.

— Тим, я дам тебе… — Что? У него ничего не осталось. — Я хочу что-нибудь сделать. Мы оба потеряли Франческу, и это должно нас сблизить, это должно… Чему ты улыбаешься?

— Твоей наивности.

— Не понимаю, почему желание помочь человеку, перед которым ты в долгу, — это наивность. Послушай, я могу продать свою квартиру и купить где-нибудь маленький домик… ну, не самый роскошный… и ты можешь взять Линдси и жить там вместе со мной, и… Мы должны быть друзьями, Тим.

— Неужели, мой дорогой? Я заставил тебя страдать, а мы не любим тех, кому причинили боль. — Тим пересек комнату и включил общий свет. Он был ярким, слепящим, бескомпромиссным. — Я очень сожалею о том, что сделал, горько раскаиваюсь, но сожаления не заставят меня полюбить тебя. У меня и в мыслях нет жить с тобой в одном доме, а если ты предложишь мне деньги, я откажусь. — Он потушил сигарету и закашлялся. — Тебе пора домой. Я должен забрать Линдси и уложить ее спать.

Мартин встал. У него было такое ощущение, что его ударили по лицу чем-то холодным и мокрым, например мокрыми перчатками.

— И это все? — с трудом выговорил он. — Нам больше нечего друг другу сказать?

Тим не ответил. Они вышли в ледяной и сырой коридор; откуда-то сверху донесся плач и детский голос:

— Линдси хочет к папе.

Тим открыл парадную дверь.

— Расследование закончилось сегодня. Несчастный случай. Кремация в понедельник в три часа, в Голдерс-Грин. Теплый прием будет оказан всем мужьям — официальным, воображаемым, будущим и гражданским.

Мартин, не оглядываясь, спустился по ступенькам и вышел на улицу. Он слышал, как закрылась дверь. Голова его гудела от шока, растерянности и джина.

Пятнадцать минут восьмого. Он пробыл у Тима меньше часа. За эти сорок пять или пятьдесят минут изменилась вся его жизнь — прошлое, настоящее и будущее. Как будто мир наклонился, и Мартин съехал по склону — и, задыхаясь, повис на руках над пропастью. Или, как выразился Тим, тонкий лед проломился.

Разболелась голова. Он выпил много того джина, наверное, целый бокал. Но Мартин не чувствовал опьянения — только тошноту, головную боль и опустошенность. Он очень устал, но понимал, что не сможет заснуть; ему казалось, что сон покинул его навсегда.

Он долго сидел в машине на Самфир-роуд. И уехал только потому, что опасался, как бы Тим не вышел из дома и не увидел его. Но тут же остановился на одной из улиц, которую кратер разоренной земли превратил в тупик.

Уже стемнело, а заваленный мусором пустырь был ничем не освещен. Виднелись лишь его границы — усеянная точками света зазубренная линия горизонта из черных крыш на фоне залитого багровыми разводами неба. Франческа жила здесь, каждое утро выходила отсюда и каждый вечер сюда возвращалась. Это казалось Мартину невероятно странным, недоступным для понимания. Она мертва, причем уже почти неделю. В своей смерти она как будто вернулась к нему, словно не было этого ужасного предательства. Откуда Тиму знать, что она чувствовала? Какими бы ни были ее первоначальные мотивы, она в конечном итоге могла предпочесть нового мужчину старому?

Находя некое порочное удовлетворение в факте смерти Франчески — это чувство пришло к нему вместе с осознанием, — Мартин обнаружил, что способен думать о ней с нежностью и жалостью. Они не были бы счастливы вместе, по крайней мере, долго — теперь он это понимал. Наконец он начинает понимать себя…

Если сидеть в машине, с головой лучше не станет. Будь этот район более привлекательным — а если точнее, не таким откровенно зловещим, Мартин прогулялся бы, чтобы в голове немного прояснилось. Вечер был теплым, а в воздухе ощущались какой-то неопределенный запах и волнение, предвестники весны. Но это явно неподходящее место для прогулок. Мартин завел двигатель и выехал на Хорнси-Райз.

Впереди кто-то шел по пешеходному переходу. Мартин нажал на тормоз и ждал дольше, чем обычно. Он думал о гибели Франчески. Кто мог это сделать? Сбить и уехать, оставив ее умирать на дороге? Она промучилась еще ночь и день. Кто бы он ни был, полиция его найдет, полиция непреклонна… Мартин подумал, что ему вообще не следовало бы садиться за руль, он слишком много выпил, гораздо больше дозволенной дозы. Возможно, убийца Франчески тоже пил, потом протрезвел от ужаса содеянного, и тот же ужас заставил его сбежать… Домой Мартин поехал по Арчуэй; глубокое бетонное ущелье под колесами автомобиля вело его на север.

Он поставил машину на заасфальтированной стоянке, втиснув ее между оранжевым «Вольво» и маленьким серым фургоном. Владельцем «Вольво» был врач из Королевской общедоступной клинической больницы, который жил на первом этаже. Серый фургон, вероятно, принадлежал какому-нибудь торговцу, хотя у Мартина появилось смутное ощущение, что он его где-то видел, причем недавно, но где и когда, он вспомнить не мог. Шагая по асфальту к входной двери дома, он заметил, что кто-то вышел из фургона и последовал за ним.

Придерживать дверь Мартин не стал. Он позволил ей захлопнуться и пошел к лестнице, впервые пожалев, что тут нет лифта, как в Суон-Плейс. Стоит ли просить Эдриана, чтобы тот поборолся с родственниками Франчески за квартиру в Суон-Плейс? Есть ли какой-либо шанс на успех? По крайней мере, подумал Мартин, преодолев третий пролет, теперь он может рассказать Эдриану, Норману и родителям печальную правду о смерти Франчески.

Мартин снова услышал звук тихих, но равномерных шагов, как внизу, на стоянке. Шаги приближались. Должно быть, водитель фургона шел в одну из трех других квартир на этом этаже. Мартин поднялся на самый верх, пересек холл и подошел к двери своей квартиры. Здесь, на пороге дома, на него вдруг обрушились яркие воспоминания о том, как они с Тимом боролись в залитой красным светом кухне, как он целовал Тима, как сжимал его в объятиях. Что с ним будет, если таковы его истинные желания? Чего ему ждать от будущего?

С усилием выдохнув, Мартин вставил ключ в замочную скважину. Одновременно послышалось тихое покашливание. Этот звук заставил Мартина вздрогнуть и резко повернуться. Примерно в ярде от него стоял Финн в серой шерстяной шапке, желтом пуловере, черном бархатном жилете и черном шарфе с монетами. Мартин впервые заметил, какие у него необычные глаза. Почти серебристые. Человек с серебристыми глазами…

— Ну-ну, — сказал Финн. — Мне пришлось довольно долго ждать.

Глава 22

В квартире было тепло и очень душно. Вероятно, солнце почти весь день светило в это большое окно. Финн редко бывал у кого-нибудь дома в качестве гостя. Он мог на пальцах своих больших и широких рук пересчитать количество таких случаев: дважды у мистера Бёрда, один раз у миссис Гогарти, три или четыре раза у девушек.

Он стоял, приглядываясь. В основном к планировке и отделке; к таким вещам у него был профессиональный интерес. Шерстяную шапку он снял, а перчатки — нет.

Мартин Урбан доставал из бара бутылку бренди. Хотя, наверное, уже прилично выпил — от него пахло джином. Финн видел, что заказчик чем-то напуган или расстроен. Руки у него дрожали, и бутылка звякнула, стукнувшись о стакан.

— Бренди? Виски нет, но есть водка, мартини и херес.

— Я не пью, — сказал Финн.

— Послушайте, — голос Мартина был одновременно усталым и растерянным, — мне жаль, что так получилось с деньгами. На меня столько всякого навалилось, что, боюсь, я забыл о вас… Могу выписать чек прямо сейчас, но ведь вы настаиваете на наличных.

Финн молчал.

— Почему бы вам не присесть? Я прошу прощения, что вам пришлось зря проделать весь этот путь сюда. Нужно было позвонить. — Он сел и залпом выпил бренди, словно лекарство. Финн с любопытством наблюдал, как по его щекам разливается румянец. Садиться он не собирался. С какой стати?

— Совсем не зря, — сказал он.

— Ну… — В стакан снова полился бренди. — Разве что напомнили мне. Я могу взять для вас деньги на следующей неделе. Понимаете, с наличностью все не так просто. Сначала я должен позвонить в банк, должен…

Финн шагнул вперед, оставив свою позицию у балконной двери.

— Возьмите их в понедельник утром, — сказал он. — И в этот раз не нужно их присылать. Положите их на переднее пассажирское сиденье своей машины и оставьте машину на стоянке у дворца.

— Дворца? — переспросил Мартин, изумленно глядя на него.

— Александра-палас. — Финн начал раздражаться. — Вам понятно? Положите деньги в пакет на переднее сиденье своей машины и оставьте ее там между часом и двумя часами дня в понедельник, пойдет?

Мартин Урбан побагровел. Глаза его стали очень яркими, черты лица словно расплылись и застыли. Он поставил стакан и встал. Потом заговорил, чеканя каждое слово:

— Нет, не пойдет. Совсем не пойдет. — Он провел ладонью по лбу, потом опустил руку. Финн увидел, что его лицо исказилось от ярости. — Кем вы себя вообразили, черт возьми? Приходите сюда, ведете себя бесцеремонно, указываете, что я должен делать со своими деньгами… Знаете, у вас нет на это никакого права. Все вы одинаковы — считаете, что те, у кого есть немного больше, обязаны вас содержать. Лишь по доброте душевной я стараюсь обеспечить вашу мать достойным жильем. Но будь я проклят, если отменю важную встречу в понедельник утром, чтобы пойти ради вас в банк, или на час останусь без машины. С какой стати? Какого черта?

Финн подумал, что парень сейчас упадет. Он схватился за спинку кресла, повис на ней, сделал глубокий вдох и, похоже, взял себя в руки.

— Вам лучше уйти. — Он прошел мимо Финна и отпер балконную дверь. — Прошу прощения, мне нужно глотнуть свежего воздуха.

Мартин Урбан вышел на балкон. Финн смотрел, как он стоит там, сначала устремив взгляд на раскинувшийся внизу Лондон, а затем подняв его на безоблачное красноватое небо с тусклыми точками звезд. Через пару секунд он, похоже, немного пришел в себя и вернулся в комнату, но замер со странным страдальческим выражением лица, похожий на побитую собаку, перед большим кактусом с розовыми восковыми цветками, стоявшим на подоконнике. Не поворачиваясь к Финну, он произнес:

— Кажется, я просил вас уйти.

Финн не ответил на этот риторический вопрос.

— Я не хочу, чтобы деньги присылали. Это понятно? Я не хочу, чтобы курьеры знали.

— О чем знали, ради всего святого? — Мартин Урбан повернулся; голос у него был раздраженный. — Мне все это надоело. Я устал. У меня был тяжелый день. Если бы не обещание — а я не люблю нарушать данное слово, то я бы посоветовал вам забыть о деньгах. В общем, либо вы получаете чек, либо ничего.

— Ну-ну, — сказал Финн. — Теперь понятно.

— Вот именно. Полагаю, я оказываю большую услугу вам и вашей матери. — Он подошел к письменному столу не очень твердой походкой и стал рыться в выдвижном ящике в поисках чековой книжки.

— Разве я ничего для вас не сделал? — спросил Финн.

Мартин Урбан не оглянулся.

— Что именно? От вас одно беспокойство, черт бы вас побрал. Что именно вы для меня сделали?

Он принялся выписывать чек. Финн подошел, положил тяжелую ладонь ему на руки и отобрал авторучку. Мартин Урбан вскочил и закричал:

— Уберите свои руки!

Финн взял его за плечи и испытующе посмотрел в глаза. Квадратное раскрасневшееся одутловатое лицо выражало возмущение, гнев… и полную растерянность. Финн умел читать лица — а иногда и мысли.

— Вы ничего не знаете, — бесстрастно произнес он. — В газетах этого не было. Дело сделано. В прошлую субботу.

Мартин Урбан пытался высвободиться, и Финн его отпустил.

— Как вы смеете прикасаться ко мне! И о чем это вы, черт возьми?

Странная штука: теперь, когда это нужно было сказать самому, Финн точно так же не мог описать действие словами, как и его клиенты. Он оглянулся и откашлялся.

— В прошлую субботу, — хрипло повторил он. — Я сделал это с девушкой. Как вы хотели.

Мартин Урбан словно оцепенел.

— Что вы сказали?

— Вы слышали.

— В прошлую субботу вы…

— Я сделал с девушкой то, за что вы заплатили. Я это сделал и теперь хочу получить свои деньги.

Издав странный звук — леденящий душу стон, который Финн раньше слышал только от Лены, Мартин Урбан опустился на диван и закрыл лицо руками. Финн смотрел, как он раскачивается взад-вперед, трет кулаками глаза, бьет себя по вискам. Финн попятился и сел на кресло с высокой спинкой — теперь до него начало доходить, что он совершил ошибку. Фрагменты, детали — все становилось на место, как серебристые шарики в китайской головоломке Лены, падающие в свои лунки.

— Дайте мне еще бренди.

Финн налил темную жидкость в стакан и поднес ко рту Мартина Урбана. Стакан опустел, Мартин вздрогнул всем телом, издал нечто вроде всхлипа и хриплым срывающимся голосом спросил:

— Вы были… в машине… которая… не остановилась?

— Я же сказал.

— Что же мне делать? Господи, что мне теперь делать? Вы подумали, что я заплатил вам за это? Что же вы за чудовище? — Урбан встал на нетвердых ногах и сжал руками голову. — Я ее любил, — сказал он. — А она — меня. Мы собирались пожениться. А вы…

Он обратился к современному средству спасения, соломинке, спасательному кругу — телефону. Шагнул к нему. Финн прикидывал, как опередить его, захватить врасплох, вырвать провода из стены. А потом? Существовал единственный способ сделать так, чтобы никто не узнал того, что знает Мартин Урбан…

Покачиваясь и держась за голову, тот стоял и пристально смотрел на Финна. Финн приподнялся. Капельки пота щекотали ему лицо. Необходимо каким-то образом забрать Мартина Урбана отсюда, посадить в машину и увезти в уединенное место. Чтобы заставить его замолчать, он должен притворяться, давать обещания, тянуть время… Финн не знал, как это делается, тут он был беспомощен; его сила иссякла, словно внутри перегорел предохранитель и энергия не поступала к рукам и ногам.

Мартин Урбан опустил руки и отвернулся от телефона. Нападение стало для Финна полной неожиданностью. Вот Мартин Урбан стоит в центре комнаты, сжав кулаки и опустив руки, а через секунду уже бросается на Финна, размахивая руками, словно молотами. Финн упал навзничь. Впервые в жизни его сбили с ног.

Он перевернулся на живот и вскочил с такой яростью, что противник отпрянул и прыгнул вперед, словно пантера. Мартин Урбан увернулся и, шатаясь, отступил на балкон. Лондон сверкал внизу, как витрина сувенирного магазина для туристов. Финн остановился в дверях, раскинув руки и дрожа всем телом. Человек, который дал ему пять тысяч фунтов из какого-то идеалистического альтруизма, абсолютно непонятного Финну, стоял у низкого парапета, объятый яростным желанием мести. Он снова прыгнул вперед, наверное, обманутый бледностью и худобой Финна.

Но Финн опередил его на долю секунды и ударил справа, так сильно, как еще никогда никого не бил. Потом случилось нечто странное. Мартин Урбан вскинул руки над головой, словно в гротескном жесте защиты. Он попятился — медленное движение на цыпочках выглядело почти комично — к сверкающему яркими точками заднику, споткнулся, закачался и повернулся так, что парапет, доходивший ему до бедер, оказался прямо у него за спиной. Финн понял, что должно произойти, и бросился вперед, чтобы предотвратить падение. Но опоздал. Мартин Урбан ударился о парапет, опрокинулся назад и, вскрикнув, упал вниз.

Черная яма глубиной в сорок футов. Бетонный колодец, вероятно, со входом в помещение привратника на цокольном этаже. Финн стоял и смотрел вниз. Ни одно из окон не открылось, никто не вышел на балкон, никого не встревожил тихий стон, который издал летящий вниз человек. Финн вернулся в комнату, закрыл и запер балконную дверь. Потом выключил свет и замер, прислушиваясь к звукам на лестнице. Тишина.

Он свалял дурака, заперев ту дверь. Это должно выглядеть как самоубийство. Как будто Мартин Урбан покончил с собой из-за гибели женщины, с которой был помолвлен. Финн снова вошел в комнату и отпер балконную дверь. К стакану с бренди он не прикасался. Перед самоубийством парень вполне мог выпить. Как это ни парадоксально, понял Финн, направляясь к входной двери, но из-за случайной смерти человека в данный момент он подвергался большей опасности, чем тогда, когда убивал сам.

Убедившись, что на лестнице пусто и тихо, Финн неслышно выскользнул из квартиры и аккуратно закрыл за собой дверь. Спустился он очень быстро, никого не встретив по пути и ничего не услышав. Фургон ждал его на пустынной автостоянке. Кромвелл-корт и его окрестности тоже казались бы необитаемыми, если б не безмятежный свет почти во всех широких прямоугольных окнах.

Тем не менее тело найдут, это всего лишь вопрос времени. Причем найдут довольно быстро. Нужно уезжать, не задерживаться тут, не поддаваться искушению незаметно обогнуть дом и заглянуть в темный колодец, чтобы проверить, не зажжется ли свет в окне, не откроется ли дверь, выпуская хозяина квартиры…

Он справился с искушением. На Дартмур-Парк-Хилл, перед светофором на перекрестке у станции метро «Тафнелл-Парк», Финн услышал завывание сирены. Он не мог определить, что это: «Скорая помощь», вызванная к Мартину Урбану, пожарная машина или полиция. Финн поставил машину в гараж на углу Сомерсет-Гроув и пешком пошел домой по улице, залитой ядовито-желтым светом фонарей.

В доме пахло марихуаной и мусорными баками. Финн поднялся на самый верх, перепрыгивая через ступеньку. Он ощущал прилив уверенности в себе и удовлетворения. На сей раз это действительно несчастный случай, и он мог без страха предстать перед Леной. И теперь никто не мог даже предположить, что Мартин Урбан был в квартире не один, и ни единая душа не знала о связи между ним и Мартином Урбаном. Финн был уверен, что его никто не видел, а если и видел, то ни за что не узнал бы. Вместе с тем Мартин Урбан уже не представлял угрозы, был устранен навсегда, унес тайну ошибки Финна в темные дали, или эта тайна стерлась из его памяти при вступлении в новый жизненный цикл.

Когда Финн вошел в комнату, зеленый попугай пронзительно заверещал. Миссис Гогарти, гадавшая на картах Таро, встала и набросила шаль на клетку.

— Ну-ну, — сказал Финн. — Хорошо сидим.

Он снял перчатки, сунул их в карман и взял Лену за руку. Она была прозрачной, как насекомое, и сухой, как моль. Ее тусклые свинцовые глаза посмотрели в серебристые глаза сына, и она улыбнулась.

— Образец преданности, — восхищенно вздохнула миссис Гогарти и стала изучать карты, теперь разложенные для Финна. — Тут много смертей… — начала она.

Финн бросил на нее предостерегающий взгляд поверх головы Лены.

— Ой, — миссис Гогарти собрала колоду, и карта Смерть, смерть Скорпиона — закутанная в плащ фигура на бледной лошади — оказалась верхней. Она прикрыла ее Королевой Жезлов, и механическим голосом цыганки произнесла: — Тут деньги, мой дорогой, много денег. Но погоди… они идут не к тебе, тебя ждет разочарование.

Рука, державшая руку Лены, сделалась холодной и вялой. Финн наклонился и невидящим взглядом уставился в лицо гадалки.

— Что? Что вы сказали?

— Разочарование из-за денег… Почему ты на меня так смотришь?

Финн видел перед собой не карты, которые миссис Гогарти в страхе прикрыла ладонями, не лицо Лены, встревоженное и напряженное, а чек, лежащий на письменном столе в запертой квартире Мартина Урбана. Дата на нем была проставлена… А имя?

Под исполненными страха взглядами женщин он стоял посреди этой маленькой комнаты, выпрямившись и дрожа всем телом, и прислушивался к далекому звуку сирены, плачущей где-то во тьме, — предвестнику той сирены, которая будет плакать по нему.

Примечания

1

Пер. Б. Пастернака.

2

Лесопарк на северной возвышенной окраине Лондона.

3

Около 300 мл.

4

Водное растение с побегами, плавающими на поверхности или в толще воды.

5

Примерно 2 х 2,5 м.

6

Около 2 м.

7

Каолин — белая глина.

8

Т.е. втиснуть 1,14 л в 0,57 л.

9

Хэмпстед — один из элитных районов Лондона; Саут-Молтон-стрит — пешеходная улица с брендовыми магазинами.

10

Блаватская, Елена Петровна (1831–1891) — русская дворянка, принявшая гражданство США; религиозный философ теософского направления, литератор, публицист, оккультист и спиритуалист, путешественница.

11

Различные сорта хереса.

12

В древнегреческой мифологии дочь спартанского царя Тиндарея и Леды, сестра Елены и Диоскуров. Выдана замуж за микенского царя Агамемнона, возглавившего греческое войско в походе на Трою, и впоследствии убившая своего мужа. Ее образ использовали многие художники, в том числе Ф. Лейтон (1830–1896).

13

Марка дорогих шампанских вин.

14

Кисло-сладкий, слегка пикантный соус на основе уксуса, сахара и рыбы.

15

Акт о половой дискриминации (1975 и 1986 г.) объявляет незаконной дискриминацию между мужчинами и женщинами на работе, во время учебы, при обслуживании и т. п.

16

158 см.

17

Один из самых фешенебельных районов Лондона; здесь проживали многие поколения британской элиты, а также состоятельные иностранцы.

18

Эти слова сказал журналист Г.М. Стенли, впервые встретив исследователя и первопроходца Д. Ливингстона. Стенли возглавлял экспедицию, отправленную в 1871 г. на поиски пропавшего в Африке Ливингстона.

19

Беннет, Арнольд (1867–1931) — английский писатель. Написал несколько романных циклов, 30 пьес, 23 публицистические и литературно-критические книги.

20

Нуриев, Рудольф (1939–1993) — советский и британский артист балета, балетмейстер. В 1961 г. не вернулся в СССР после зарубежных гастролей. Не скрывал, что был гомосексуалистом.

21

Тагор, Рабиндранат (1861–1941) — индийский писатель, поэт, композитор, художник, общественный деятель.

22

Мюзикл Э. Ллойда-Уэббера и Т. Райса.

23

Барнет, Аластер (1928–2012) — английский журналист и телеведущий.

24

Кроули, Алистер (1875–1947) — английский поэт, оккультист и каббалист.

25

Гурджиев, Георгий Иванович (7—1949) — философ-мистик, композитор и путешественник.

26

Успенский, Петр Демьянович (1878–1947) — русский философ, теософ, эзотерик, оккультист, таролог, журналист и писатель, математик по образованию.

27

Ритм электроэнцефалограммы, продуцируется гиппокампом, когда мозг сосредоточен на одном источнике информации. Наиболее ярко выражен у маленьких детей.

28

Должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно.

29

Богини судьбы в древнеримской мифологии.

30

Вечнозеленый кустарник, используется как декоративное растение из-за ярких листьев и прицветников.

31

Название чумы в Европе XIV в., особенно эпидемии в Англии и Ирландии в 1348–1349 гг., унесшей около четверти населения. — Прим. пер.

32

Многолетние вечнозеленые комнатные растения с длинными стелющимися побегами.

33

В английском языке сленговое слово «квадрат, квадратный» (англ. square) означает «мещанин», «консерватор», «человек отсталых взглядов».

34

Речь идет о лондонской футбольной команде «Тоттенхэм Хотспур» (англ. Tottenham Hotspur FC), т. е. «Сорвиголовы из Тоттенхэма». Но более принято их сокращенное название — Spurs, т. е. «Шпоры».

35

Люди, самовольно заселяющиеся в нежилые дома.

36

Редкое эндокринное заболевание, при котором надпочечники не производят достаточного количества гормонов, прежде всего кортизола.

37

Рэкем, Артур (1867–1939) — английский иллюстратор, который проиллюстрировал практически всю классическую детскую литературу на английском языке.

38

Браунинг, Элизабет Барретт (1806–1861) — известная английская поэтесса Викторианской эпохи.

39

Дранка; кровельный материал в виде пластин из древесины.

40

Персонаж оперы Моцарта «Волшебная флейта».

41

Блюдо наподобие фрикаделек из фарша со сливками и яйцом, сформированного в шарики.

42

Французский ликер на травах.

43

Большой лондонский магазин мебели и предметов домашнего обихода. — Прим. пер.

44

Бунюэль, Луис (1900–1983) — испанский кинорежиссер, один из крупнейших представителей сюрреализма в кинематографии.

45

Лондонский центр для бездомных собак и кошек.

46

Дешевое греческое вино с привкусом смолы.

47

Корнелиус, Генрих (псевдоним Агриппа Неттесгеймский, 1486–1535) — разносторонний ученый, алхимик, писатель, врач, натурфилософ, оккультист, астролог и адвокат.

48

Планшетка с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 1 до 10 и словами «да» и «нет». Нужна для фиксирования «ответов» духов.

49

Ди, Джон (1527–1609) — английский математик, географ, астроном, алхимик, герметист и астролог.

50

Обитель отшельников в отдаленной местности. В современном индуизме ашрам — духовная община, куда приходят для медитации, молитвы.

51

Из стихотворения Эдгара Аллана По «К Елене»: «По жестоким морям я блуждал, нелюдим, // Но классический лик твой, с загадкою грез, // С красотой гиацинтовых нежных волос, // Весь твой облик Наяды — всю грусть, точно дым, // Разогнал…» (Пер. К. Бальмонта.)

52

Популярный комнатный кактус с побегами без колючек, цветет в начале зимы.

53

Абрахам Вормсский (Абрахам бен Рабби Шимон бар Иегуда бен Рабби Шимон, ок. 1362–1458) — маг и каббалист, автор сочинения по практической магии.

54

Стэмп, Теренс (р. 1939) — один из наиболее востребованных британских киноактеров 1960-х гг.

55

Узор, который вяжется по кругу (чаще вокруг ворота) в виде полос с геометрическим рисунком.

56

Спортивная ветровка с капюшоном, без застежки — надевается через голову. Спереди имеет карман-кенгуру.

57

Язык чадской ветви; распространен в Западной Африке, широко используется как язык межэтнического общения, в особенности среди мусульман.

Content

Рут Ренделл
ОЗЕРО ТЬМЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания