Федор Шахмагонов

Ликуя и скорбя

Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя

И с ненавистью, и с любовью!...

А. А. Блок, «Скифы»

Предисловие

Светлой памяти моей матери...

Весна в тот год долго томилась за ледяными воротами. Сколь ни старалось мартовское солнце пробить белый панцирь наста, оно не успевало его расплавить, ночью возвращались трескучие морозы и торопливо затягивали протаины. С крыш натекали к вечеру сосульки, и города закрывались серебряными забралами. В лесах звенели в полдень капели, а ночью лопалась увлаженная кора сосен, распираемая наледью. Думалось, что и не придет весна. Пришла в одну ночь. Словно бы набирала, копила силы на суровую расправу с морозом. Обрушила одним дыханием ледяные ворота, ворвалась на просторы русской земли, ломая лед на реках, обильно раскинув неоглядные разливы по пойменным лугам. Все овраги, овражки и распадки превратились в бушующие реки.

По Северной Двине слагались ледяные заторы, гремел лед, ледяные глыбы рвали берега; по Волхову плыли льдины; выплескивая воды не берега, очистилась ото льда Шексна, а в нижнем течении Волги, там, где она разбивается на множество рукавов перед впадением в Каспийское море, в просторных степях зазеленела трава.

По великому волжскому пути, над широким разливом потянулись на север своим извечным путем гусиные стаи, журавлиные клинья, на плесах вода чернела от тысячных стай уток.

Вода стояла устойчиво, а уже спешили в придонские степи ордынские кочевья. Табунщики гнали тысячные косяки лошадей на зеленые выпасы, могучая воля сводила их к Муравскому шляху на Русь.

Неспешно, останавливаясь на обильных выпасах, тянулись кибитки, вырастала, как из земли, юрта, над степью стоял неумолкаемый гомон.

В тот год Орду ждали на Русь со всей ее несметной силой. Рязанская сторожа забросила своих сакмагонов в самые южные отроги волжских лесов, туда, где вилась между горок, бежала по каменистому кряжу извилистая Юла, где собирались ордынцы для перехода через Комариный брод к верховьям Дона, к реке Воронеж.

Сакма в переводе на русский язык — след. По следам ордынцев ходили угонщики, вызнавая по примятой траве, по следам в одожденной степи, куда движутся табуны коней, где накапливаются кибитки, где прошли ордынские воины. По следам угадывали: куда прошли, зачем пошли?

Над Юлой, на кремнистых горах, раскинулись густые сосновые боры; за Юлой, к Сараю, тянулись лесные островки. Сакмагоны по открытой степи ходили ночью, днем отсиживались в лесных островках, наблюдая с высоких деревьев за передвижениями ордынцев. Отослав гонцов, они первыми дали весточку, что ордынские кочевья сдвигаются к Дону и Воронежу. Великий князь рязанский Олег ждал этого известия. Он понял, что оно означает: Мамай собирает ордынское войско к нашествию на Русь. Помчались гонцы из Рязани в Москву к великому владимирскому и московскому князю Дмитрию Ивановичу.

Для Москвы сообщение Олега неожиданным не было — она давно ждала это известие. Еще до того, как вскрылись реки, во все концы Северной Руси, во все города, городки и волости великого владимирского княжества, простершегося от Оки, где в нее впадает Москва-река, и до Великого Устюга, где Сухона сливается с рекой Юг и несет свои воды в Северную Двину, в Ярославль, в Бело-озеро, в Кострому, в Галич, на озеро Кубенское, на Угличское поле, на Шексну поскакали гонцы с княжеским повелением собирать в поход городовые полки, княжеские и боярские конные дружины и по первому сухому пути стягиваться к Владимиру, к Москве и к Коломне. Поскакали гонцы к князьям дружественным, к подручным князьям, к брату молодшему тверскому князю, обязавшемуся Москве союзом против Орды, помчались в Новгород на Ильмень-озере, в Псков, где княжил Андрей Ольгердович полоцкий, Великий князь владимирский и московский Дмитрий Иванович звал всех, кто готов был поднять меч на злого и могучего недруга, кто готов был сбросить иго золотоордынских ханов, спасти русскую землю от гибельного нашествия новой ордынской рати.

Реки вскрылись, и к Москве, будто бы судьбой обозначенному центру их слияния, по воде и по дорогам, что сходились туда же, началось движение.

Первыми тронулись в поход самые далекие. Князь Андрей Кемский из Карелы и Лопи с Кольского полуострова плыл со своей дружиной на лодиях и ушкуях вдоль морского берега к устью Северной Двины. Оттуда речной путь через всю заволоцкую землю к Великому Устюгу на Сухоне. В ушкуях и в лодиях воины и мохнатые сильные кони северных земель. Ушкуи, полные стрел, с кольчугами, с копьями. Шли быстро, выгребая против течения веслами. Ночами зажигали костры на берегах, и те заволочане, которые привычны были к битвам, бросали дома, хозяйство и тоже садились в ушкуи. Воинство росло по мере приближения к Сухоне.

Собрались в путь белоозерцы. В полном составе городовой полк и несколько сот всадников княжеской дружины. Ни пешему, ни конному по весенним разливам нет дороги посуху, поплыли на ушкуях по Шексне до Нижнего, а от Нижнего Новгорода по Оке на Коломну.

Лопь и заволочане сошлись с устюжанами. Им совместный путь — вверх по Сухоне до Кубенского озера. У Кубенского озера соединились с дружинами кубенских князей и вышли волоком на Шексну. По Шексне поплыли вслед за белоозерцами. Плыл полный устюжский городовой полк пеших копейщиков и стрелков, плыли дружинники, тянули за собой ушкуи, доверху нагруженные боевыми топорами ковки устюжских кузнецов, мечами, длинными копьями с древками до восемнадцати локтей в длину, стрелами с калеными наконечниками, болтами и железными стрелами для самострелов со стальным луком.

Плыли с устюжанами искусники кузнецы, дабы на походе отточить мечи, наладить самострелы или оправить кольчуги и дощатые доспехи.

Из Галича городовой полк пешим ходом с обозами на санях — земля еще была влажной и не принимала тележного колеса — добрался до Костромы. У Костромы ждали ярославский городовой полк пеших воинов, князей ярославских с конной дружиной и потом уже одним караваном поплыли в Нижний Новгород, чтобы войти там в Оку.

На Дону и на нижней Волге поднялись в пояс травы. На реку Воронеж сходились ордынцы с далеких степных кочевий из-под моря Каспийского, с кубанских земель. Из-под Дербента пришел на Воронеж ордынский владыка Мамай.

Сторóжа досылала известия в Рязань, из Рязани мчались гонцы к Дмитрию Ивановичу.

Опали реки, открылись сухие пути.

Тронулись в путь посуху суздальский, владимирский, переяславский полки. Потянулись по лесным дорогам обозы. С каждой сохи великий князь назначил по подводе для перевоза пеших воинов и их вооружения. Сначала сошлись городовые полки Ростова Великого и Угличского поля в Переяславле. Тронулись обозы на Москву мимо Троицкой обители, где настоятелем был Сергий, растянулись на десятки поприщ, впереди обозов коноводы гнали заводных коней. Иеромонах-летописец опрашивал, кто и откуда, мог он окинуть мысленным взором все глубины Северной Руси, потому и записал в книгу летописей, что не видела до той поры Русь такого могучего воинства.

В Москву вошли первые подводы обоза суздальского и владимирского городовых полков с княжескими дружинниками, в это время последняя подвода выходила из Золотых ворот во Владимире. На двести поприщ растянулся обоз по узкой лесной дороге.

Дмитрий Иванович и его воеводы разводили городовые полки по Болвановской и Брашевской дорогам, отводя их из Москвы на Коломну.

В Псков к Андрею полоцкому сходились литовские, полоцкие, псковские и новгородские всадники, собиралась кованая рать в тяжелых дощатых доспехах, с конями, одетыми в броню, с тарчами на груди. Дмитрий Иванович повелел из Пскова не трогаться, беречь западные окраины от набега литовского князя Ягайло, что вступил в союз с Мамаем против Москвы.

Рязанские сакмагоны бродили по степи, забираясь до нижнего течения Дона по береговым левадам, кружили вокруг воронежского кочевья, брали «языков». Мамай велел собираться ордынцам к осени, чтобы захватить на Руси готовый урожай, говорил ордынцам, чтобы хлеб не сеяли, а готовились грабить Русь. Двигались к Мамаю орды из Хорезма, сгонял он в поход кочевые племена ясов и косогов с кавказских предгорий, ждал, когда подойдет генуэзская пехота из Кафы, пеший полк фрягов, обученный сражаться в строю по древним образцам греческой фаланги и римских легионов. Шли с фрягами отряды арбалетчиков.

А по рекам Руси под парусами и на веслах сплывались в Коломну струги, ушкуи и лодии, по сухим дорогам денно и нощно скрипели колеса крестьянских подвод.

Московские торговые гости из первейших снарядили из Новгорода с Ильмень-озера караваны с оружием, с броней новгородских кузнецов, с железными и деревянными стрелами. Новгородские струги, как птицы, взмахнули крыльями парусов на Шексне и на Волге.

Сбор всего русского воинства был назначен на 24-й день августа 1380 года в городе Коломне.

Не один день, не один месяц и не один год, а десятилетиями готовились к этому походу, десятилетиями копилась сила по городам и волостям, десятилетиями ковались в далеких недоступных ордынцам кузницах мечи, наконечники для копий и стрел, плелись кольчуги, рудознатцы собирали по болотам руду, везли ее с Каменного пояса по зимним морозным дорогам, умельцы ковали стальные луки для самострелов. Тридцать лет, все года жизни великого князя Дмитрия Ивановича, ушло, чтобы подготовить этот день, а чтобы он, малолеткой, отроком и юношей, мог все это готовить, начало было положено его дедом Иваном Даниловичем, что жестокой рукой скупца собрал московскую казну. Иван Данилович надеялся, что его сын Симеон Гордый свершит назначенное. Симеон вознесся над соседними князьями, собрал силу в Москве небывалую, но не ему пришлось выйти на поле битвы с Ордой...

Часть первая

Изгой

Глава первая

«Того же лета 6860[1] бысть мор силен зело в Новеграде и по всей земли Новогородцкой, промыслом божиим вниде смерть в люди тяжка, и страшна, и напрасна зело, от Оспожина дни до Великого дни многое и бесчисленное множество людей добрых умре...»

1

Великий день святой недели 1352 года пришел в Москву посуху. Опали разливные воды, смирились ручьи в оврагах, над густыми по той дружной весне озимыми распевали жаворонки, над мочажинами в низинах весело рвали воздух крыльями чибисы, за Москвой-рекой в блистающей росой молодой траве резвились жеребята, приплод княжьего табуна.

Радостью бы встречи с весной ударить колоколам во всех тринадцати церквах града Москва, но над городом потек погребальный звон. Умер митрополит всея Руси Феогност.

Всенощную служить в храме Михаила Архангела приехал из Владимира епископ Алексей. Сразу же после заутрени панихида. Три дня каменный гроб с телом святителя стоял в соборной церкви. Положили его в приделе Поклонения вериг святого апостола Петра об едину стену с русским чудотворцем, первым московским митрополитом Петром.

Феогност — грек, Алексей — русский, из рода черниговских бояр. Его отец, боярин Федор Плещеев, выехал из Чернигова на службу к московскому князю Юрию Даниловичу. Алексея, под мирским именем Елевферий, крестил великий князь Иван Данилович. На двадцатом году жизни Елевферий принял постриг под именем Алексей в московском Богоявленском монастыре, прославился в монашестве, был поставлен наместником митрополита в церковном суде. Феогност отличил его и послал епископом во Владимир, а позже благословил в преемники на митрополичьем столе.

Митрополит Петр тоже был русским, как русский радел Москве. Назначение Алексея было воспринято московским людом как добрый знак, как еще один шаг к единению русских людей с Москвой под рукой могущественного князя Симеона, прозванного Гордым.

Яростно светило солнце, в городе его заслонили смолистые дымы из можжевеловых и сосновых ветвей. Смолистым дымом гонят моровую язву, гонят и прогнать не могут. То из одного, то из другого дома выбегают люди с плачем. В черных монашеских одеяниях монахи наваливают в подводы тела умерших и везут их из города. Улицы вымерли, только стражники берегут костры да смотрят, чтобы искры от костров не сделали пожара.

Тяжко ударили великие колокола всех святых, все тринадцать звонниц опустили на город погребальный звон. На Красное крыльцо княжьего терема вышел боярин. Бросил страшное известие: умер великий владимирский и московский князь Симеон Иванович.

В соборной церкви Михаила Архангела душно от можжевелового дыма. Лица прикрыты платками, бояре не теснятся, следят, чтобы не коснуться друг друга. Митрополит Алексей вышел на амвон сказать слово боярам и князьям.

— Великий князь владимирский, московский,— говорил Алексей,— Симеон Иванович, сын Ивана Даниловича Калиты, князя зело мудрого, защитника земли Русской, наречен Гордым, ибо не любил крамолы и неправды, зло обличал, наказуя: сам мед и вино пил, но николи до пьяна не упивался и пьяных не терпел. Войны не любил, но воинство готовое имел, в чести содержал. Во Орде от ханов и князей имел великое почтение, дани и дары невеликия давал, сам был не алчен до имения, при нем ордынцы не воевали отчины его. Многих пленных выкупил. Князей рязанских, тверских и ростовских поставил под свою руку. Новгородцы не смели перечить его наместникам. Братия же его князь Иван и Андрей имели его за отца. На Руси была тишина великая, много людей шли из других земель служить Москве, служить ему. Повелел великий князь: «По отца нашего благословленью, что приказал нам жить заодин, так же и я вам приказываю, своей братье, жить заодин. Лихих людей не слушайте, которые станут вас ссорить, слушайте отца нашего владыки Алексея да старых бояр, которые отцу нашему и нам добра хотели. Говорю вам это слово для того, чтоб но перестала память родителей наших и наша, чтоб свеча не угасла».

В мрачном молчании расходились из собора бояре, московские воеводы, князья.

Намек митрополита понят. Не посмел прямо сказать, что князь Симеон Иванович был надеждой Северной Руси. Простерлась его рука над городами и волостями не только владимирского княжения. Новгород на Ильмене и тот склонил перед ним голову, покорилась его боярская вольница воле московского князя. Иван Данилович, его отец, собирал земли и сзывал со всех окраин людишек, копил силу, копил казну, Симеону надлежало поднять меч на Орду, если бы пришел тому делу удачный час. Ни Тверь, ни Рязань, ни Новгород не смели с ним тягаться, и никак ордынским ханам не удавалось подтолкнуть против него князей-соседей. По дальним волостям, в северных городах, в Белоозере, на Устюжне, у Кубенского озера кузнецы ковали оружие, готовили его для войска. Казны Иван Данилович собрал для этого достаточно. Из Орды русские священники слали известия, что происходит в ханском дворце. Слышно, что великий хан Джанибек собирается походом на Тевризское царство, близится схватка двух наследственных родов Чингисхана: рода Джучи и рода Хулагу. Этого и ждал Симеон... не дождался.

Моровая язва забежала на русскую землю из заморских стран, от немцев. Первыми пострадали псковичи. Сходили на неметчину, порубили закованных в железо рыцарей, иных увели в полон. От пленных и перекинулась. В середине лета начала косить без разбору. Как прийти, ударит будто бы рогатиной под грудь против сердца или между крыльцами со спины, горлом хлынет кровь, проступит синяя железа, охватит жар, после жара дрожь, и в три дня готов человек.

В Пскове крик и плач. Стон на всей псковской земле. Бояре, горожане, посадские, торговые гости объявили, что отдают все свое добро монастырям и нищим, милостыней спешили откупиться от черной смерти.  Но она не принимала выкупа. Косила и тех, кто отдавал свое добро, и тех, кто это добро торопился взять. Кинулись к новгородскому владыке архиепископу Василию. Перед тем прогневили владыку, уперлись в церковных выплатах, не отдали весенних даров, теперь же слезно молили приехать в Псков совершить крестный ход и отогнать язву.

Владыка сменил гнев на милость. Приехал. Благословил все людство, отслужил в храмах молебствия во спасение, а как вышел из города, до стола своего не дошел. Ударила его язва под крыльца на реке Узе. Похоронило его в Новгороде в притворе храма Софии. Не прошли с его возвращения и недели, начали и в Новгороде умирать. Язва в одночасье перемешала все новгородские концы, выхватывала свои жертвы из боярских хором, с пристани, из посадов, косила равно ремесленников, торговых людей и бояр.

Язва неслась на крыльях от города к городу, от волости к волости, от монастыря к монастырю.

В Смоленске вымерли все жители, уцелевшие четыре человека, уходя, затворили город. Русь разбредалась из городов... Орда перекрыла все пути с Руси, никого не пускали в степь.

Не ко времени умер великий владимирский князь, властитель мудрый и сильный. Все, что собрано его отцом и им самим, потечет, расползется вместе с язвой. Подымут голову, побегут в Орду к ордынским ханам князья тверские, суздальские, рязанские, побегут с богатыми дарами выпрашивать ярлыки иа великое княжение владимирское, поспешат унизить Москву, ослабить ее, сызнова начнется княжеская усобица, а в Орде тому будут рады. Соседи князья не остерегутся привести с собой ордынских всадников, ибо сами-то ничтожны, чтобы оторвать у Москвы первенство, еще жив страх перед Симеоном.

У Симеона два брата: Иван и Андрей. Наследовать старшему Ивану, да по характеру не ему бы княжить, а Андрею. Андрей воин, смел и резок, власть сама ему в руки просится. Иван книгочей и богомолец. Человек тихий, воды не замутит, ласковый и добрый, ему в монахи бы постричься, да и быть не настоятелем в монастыре, а иеромонахом-летописцем. По праву быть Ивану великим князем, а ну как откажется? Начнется меж боярами замятня: кому Андрей покажется суровым, те начнут против князя плести заговоры.

За людей язва выбрала. Потек со всех тринадцати церквей погребальный звон. Язва поразила князя Андрея. Княжить Ивану Ивановичу.

Смутно в думах у бояр, у людей торговых, у черного люда, у всех, кто в единстве Руси видел ее грядущую силу.

2

С озера наплывал на город легкий и теплый ветер, волны ласково оглаживали белый крупчатый песок по забережью, смывая накопленный за долгое ледовое стояние мусор: сосновый сушняк, рыжие сосновые иглы, золу от рыбачьих костров. В небе стыли невесомые перья белоснежных облаков, в становище старых ветел с непроклюнутыми почками — грачиный грай. Прилетели сразу на гнезда: быть весне дружной и скорой. Яроокое выдалось утро на Великий день.

Мостырь, пономарь церкви Пречистой Богородицы в граде Белоозерске, правой рукой раскачивал било большого колокола, а левой ворошил вервии малых колоколов. На озерную волну падал разносистый колокольный звон, уплывал за озеро, гас в сосновом бору.

Мостырь откинул вервии малых колоколов, отпустил большое било. Долго не умирал звук большого колокола, а когда потух, то слышными стали все птичьи крики. Город со звонницы, как раскрытая ладонь. Пригретый солнцем песок струил голубое марево, на песке ни следочка. Ни скрипа калитки, ни шороха.

Мостырь молод, худенький, прогонистый, рыжеватые усишки едва пробились на губе, два волоска на подбородке сулят и рыжую бороденку.

Осторожно полез по перекладинам вниз. Ветер трепал полы черной ряски, светлые волосы, спадающие по плечам, удерживал заячий малахай. На ногах лапти — крепко цепляют за дерево.

Двери в церковь распахнуты. Теплятся лампады под темными ликами святых, потрескивают восковые свечи, ни души.

В вечер, в большую службу, отец Василий читал двенадцать апостолов, к утру и его поразила язва. Город вымер. На весь город он, Мостырь, один остался.

Мостырь загасил лампадки и свечи, взял с паперти поясную калиту с пожитками и пошел к крепостным воротам, опираясь на дубовый ослоп. Тяжело притворялись воротины в крепость, свел их и вставил в петли железный штырь. Затворил город. Молчаливо и грозно высились над песчаными скатами крутого берега крепостные стены, зияли пустые стрельницы.

Мостырь спустился к воде, где лежали перевернутые днищем вверх лодии, и присел на пенек одуматься. Сам не ведал, почему минула его черная смерть, подобрав всех без остатка.

Что же теперь? Куда? Путь открыт во все стороны: к Ладоге, а оттуда, как сказывали, на Новгород можно, в Карелу и на Варяжское море. По Шексне на Волгу, на Кострому, на Ярославль, на Углич. Да кто ж знает, не побила ли и там черная язва все людство. Неужели один он остался для всего корня на русской земле?

Каково же одному? От тоски холодком заломило сердце, колотье такое, что не продохнешь. Волк и тот не одинок в лесу. Ни на что не налегали руки, криком закричал бы, если бы не предугаданная встреча.

Мостырю не дано было знать, что язва стронула людей с места и погнала их по дорогам вразброс, неведомо куда. Брели по зимним дорогам в поисках места, где скрыться бы от язвы, да она захватила все обжитые места. Лед на реках не дал водного пути, потому и остался город на Белоозере в стороне от движения...

Из города Брянска ушли от язвы два витязя из княжеской дружины: Пересвет и Ослябя. Похоронили князя, похоронили близких, не ждать же, когда язва под крыльца ударит!

Они были молоды, лет под двадцать каждому. Пересвет похоронил жену и двухлетнего сына, Ослябя не успел обзавестись женой. Куда идти, где приложить молодецкую удаль и развеять горе? В Новгород! В Новгород на Волхове, где каждому найдется дело. Из Новгорода во все концы света путь чист, и кому, как не Новгороду, где собрались со всего света мудрые и умелые люди, отразить моровую язву. В Брянске не ведали, что язва пришла через Псков и Новгород.

В то же время вышел из Пскова ратник по прозвищу Железный. Он перебежал в Псков от немецкого рыцаря. В один из набегов был ранен, и его приютили на псковском посаде, залечили раны, полюбилась ему псковитянка, отказался от выкупа, пошел служить в псковский городовой полк. Дали ему русское имя — Семен Мелик. Железный знал, что от черной смерти, . от язвы под крыльца, нет спасения. От нее запустели, обезлюдели и европейские города[2]. Не отгонишь ни молитвами, ни можжевеловым дымом, от нее только уходить. Жену не уговорил оставить родительский дом, умерла в одночасье, ничто его не держало в городе, побрел куда глаза глядят.

Из Новгорода те, кто похитрее и посмекалистей, начали уходить по первому морозцу. Ушкуйник Григорий по прозвищу Капуста, из огородников, с осени не поспел прибиться к ватагам, что уплыли в Варяжское море. Был он одинок и легко поднялся в отход от язвы.

Из Новгорода тож в один день с Капустой выехал незнаемый в городе на Волхове витязь. Долгий и далекий путь проделал он к Новгороду, шел с волынской земли, разоренной ордынскими ратями, искать в великий и преславный город свою судьбу. В Новгород пришел не на службу к торговым гостям, хотя и собирали новгородские купцы витязей со всей земли сопровождать в дальние плавания лодии и струги. Имел витязь иную задумку, хотел собрать в Новгороде из удальцов дружину, чтобы не одному явиться на службу к великому владимирскому и московскому князю Симеону. Витязь, то ж и князь: текла в его жилах кровь Даниила Романовича, князя и короля галицкого, да так этот славный род источился, что довелось Дмитрию Михайловичу бродить по земле изгоем, искать кому служить. В Новгород явился не ко времени, в город не допустили, потянул на дорогу к Москве, хотя и не очень хотелось в одиночку являться к московскому князю.

Все, о ком помянуто, сошлись случайно в один час у ворот городка Игнач Крест. В такие времена, когда все в разброде, случайная встреча уже и не может считаться случайной. Все ведет к таким встречам, одни связи рвутся, другие завязываются.

Все пятеро на конях, все при оружии и очень все разные. Пересвет и Ослябя пожалуй что и похожи, похожими делает их одинаковое одеяние. Оба княжие бояре из воинской дружины. В Брянске дружинники обряжались в броню на крепкий бой. На обоих доспехи со сплошным набором. Дощатки, или пластины, кованы и перевязаны столь искусно, что не мешают ни быстрому движению, ни повороту тела. Шлемы с прилбицами, с узкими прорезями для глаз — прилбицы закинуты вверх, не в бой идут. У каждого по мечу и по топору с паворозою, у каждого по разрывчатому луку. Луки в нарядных налучах, за спиной колчаны с тяжелыми стрелами. Хоть сейчас в бой.

Пересвет высок, строен, усы изрядно обрядили губу, а вот борода не поспевала, пока еще рыжеватая бороденка. Ослабя пониже ростом, не так внушителен в седле.

Новгородский ушкуйник совсем иного склада. Росточком невысок, из-за головы коня не виден, а вот руки длинные и ладони широкие. Обряжен в кольчугу с дощатым набором, у пояса широкий нож, к седлу приторочен боевой топор.

Железного не разберешь, силен ли, слаб ли, надет на нем панцирь, шлем с закинутым забралом. Жилист, должно быть, иначе не вынес бы такого тяжелого одеяния. При нем меч, колчан с болтами и сооружение, похожее на самострел, немецкий армбруст. Тетива на нем натягивается не поясным крюком, а железным воротком.

Дмитрий Михайлович постарше всех, в летах муж, раздался в плечах, однако не мясом, а костью крепок, голубоглаз, ростом с Пересвета. Поверх кольчуги с зерцалом зеленая приволока из плотного бархата, отороченная бобровым мехом. Шлем высокий, омедненный, с переносьем и с кольчужной прилбицей. Сбоку длинный меч в кожаных с расшивкой ножнах, к седлу приторочены четыре суслицы. Сапожки сафьяновые, ошитые мехом.

Ворота   острога   закрыты,   мост   через   ров   поднят.

Не достучишься, кричать надо, а на стенах и на башне пи души.

Витязи еще не перезнакомились, но Капуста подмигнул собравшимся, выдвинулся вперед и свистнул в два пальца. Резкий свист прорезал сумеречную тишину затухающего морозного дня. Из-за ворот ответили таким же посвистом. Раздался басистый голос, будто кто нарочно кричал в пустую бочку.

— Ступайте мимо! Ворот не открываем! А кто очень рвется, велено бить стрелами! Своих упокойников достаточно, некому развозить по могилам...

На ночь куда идти? В окружности нет ни одного погоста, ни одной деревеньки.

Витязи перезнакомились. Дмитрий Михайлович скупо пояснил, что рожден он на волынской земле на берегу речки Боброк.

— Боброк, стало быть! — обозначил его Капуста.— Тебя что закинуло, князь[3], в наши язвенные места? Идешь из Новгорода, а в Новгороде я тебя допреж не видывал.

— Не из Новгорода, а мимо Новгорода! — сдержанно ответил Боброк, приняв прозвище без возражения.

Зеленая приволока и бобровая оторочка, знак княжеского достоинства, смущали Пересвета и Ослябю. Пересвет остановил расспросы ушкуйника.

— Что нам тут на морозе беседы вести, надобно костер разводить! Мы в Новгород, вы из Новгорода, и у нас язва и у вас не легче!

Капуста проявил живость и свычку разводить костер. Привязали коней, задали им корма. Капуста и Боброк поделились с брянскими витязями и с Железным невеликим запасом овса. Костер запылал на опушке, окурились смолистым дымом, у костра разговор потек живее.

— Идти надо к великому московскому князю Симеону! — сказал Боброк.— Сильному служить, сам будешь сильным!

— Не в Новгороде такие слова сказаны! — отозвался Капуста.— Его отец разорил новгородцев, брал черный бор, на что никто не осмеливался. Симеон заставил новгородских мужей босиком просить милости. Он не то что черных людей, он и князей ломает!

— А куда ты позовешь, новгородец? — спросил Пересвет.

— На север, в Заволочье надо пробиваться. Там земли вольные, туда и язва не забежит, потому как посуху туда нет путей для живого человека, а по воде не было времени ее туда затащить.

— Зовешь в Заволочье, а сам спустился к Игнач Кресту?

— Сказано, нет туда пути по суху. Надо идти на Белоозеро, а оттуда на Устюг. Когда вскроются реки — плыть по Двине.

Боброк гневно молвил:

— Вольная жизнь — заманчивая забава! Да какая же вольная жизнь русскому человеку под Ордой?

Капуста рукой махнул.

— В Заволочье Орда не добиралась. Гиблые там места для степняков.

— А я думаю, новгородец,— продолжал Боброк,— самая ныне вольная вольность — это Орду бить! Запрятаться медведем в лес, то какая же вольность! А Орду бить — нужна единая сила, а единая сила дается в руки только могучим князьям!

— Князь Сихмеон собирает воинов! — подтвердил Пересвет.— Да примут ли ныне? От Брянска и до Игнач Креста нас ни в один погост не пустили. На Москву идти надо через Торжок и Тверь. Дойти, может, и дойдем, да от московских ворот получим поворот. Все опасаются язвы.

— Потому и тяну к Белоозеру,— сказал Капуста.— Не могла язва забежать в Белоозеро.

Пошли в Белоозеро.

Шли едва притоптанными дорогами, зимними необка-танными тропами, по целине пробивались. Воду добывали из-под льда в речках и в озерах, топили на кострах снег. Железный сшибал дичину из самострела. Коням находили сено в лесных стожках. Погосты и деревни стояли на запоре, нигде не открывали осадных слег, будто вся Русь в осаду села. Встречные на дорогах шарахались в сторону. Долгий и тяжкий путь, ни одной ночи во всю зиму не переспали под крышей. В овины нет нужды забираться в мороз, у костра теплее. Совпало, что в Велик день услыхали колокола белоозерской церкви Пречистой Богородицы.

— Говорил же! — воскликнул Капуста.— Жив город! Сюда не добраться язве.

Поспешили, дабы успеть к утренней службе, а когда вышли из леса, то открылись взгляду затворенные ворота и одинокий пономарь в ряске, сидевший на перевернутой днищем вверх лодии. Пономарь вскочил, завидя всадников, отступил к самой кромке берега. Крестился в страхе.

— Христос воскрес! — поприветствовал Пересвет.

— Воистину воскрес! — ответил пономарь, все еще не преодолев опаски перед пришельцами.

— Как   звать   тебя,   монашек? — спросил   Пересвет.

— Не удостоен пострижения. Пономарь я... Крещен Евтихианом. Затруднительно наречен, прозвали меня Мостырем...

— Люди есть?

— Вечор на двенадцать апостолов трое пришли. К заутрени я один остался. Отец Василий ночью преставился. В Велик день счастье помереть, сразу душа возносится в царство небесное...

— Пришли! — мрачно обронил Пересвет. Капуста не поверил, переспросил Мостыря.

— Ужели ты один остался?

— Один как перст... С зимы многие ушли, а те, кто остался, всех под крыльца сразила...

Развели костер. Железный накидал в огонь хвои, снял доспехи отдохнуть и размяться. Мостырю приказали раздеться донага. Разделся. Ряску и лохмоты велели бросить в костер, самому же сквозь огонь прыгать. Железный окурил Мостыря смоляным дымом. Капуста вытащил из торок боярский кафтан и боярские порты из атласа. Дали обрядиться, словно на потеху.

— Жив остался, и быть тебе живу! — объявил наконец Пересвет.— Видишь, рубец у тебя под крыльцами, стало быть, и тебя язва тронула. Боле не тронет.

С Белоозера до Кубенского по суху рукой подать, а из Кубенского по Сухоне прямой путь в Заволочье, в дикие места, куда зазывал Капуста. Рукой подать, да не всяк прямой путь может оказаться прямоезжим. Летом, в сухую пору, не всякий решится пройти этим путем, болотами да дремучими урочищами, весной в половодье ни пешему, ни конному прямого пути на Кубенское озеро нет. Надо выбирать окольный путь, по воде. По Шексне из Белоозера до Волги, из Волги в Унжу, а там недалеко и до Устюга.

Коней расседлали и пустили на волю. Горестно расставаться витязю с конем, да чем их кормить на реке, а по буграм уже пошла густая трава. В ушкуй положили бочонок с квашеной капустой, в рыбацких хибарах собрали запас муки, прихватили сети и соли. Можно плыть.

Поплыли.

По Шексне деревенек не густо насыпано, погостов и того роже. Однажды только увидели девицу у воды, набирала бадейку, завидела ушкуй, бадейку бросила и кинулась бегом в гору, на обрывистый берег.

Задумали пристать у Ярославля. Направили лодку к причалу. На краю причала стражники. Они натянули луки, над рекой разнесся окрик:

— Плыви мимо!

Лодку остановили на стремнине, работали веслами втроем, Пересвет перекликался со стражниками. Пояснили ему, что в городе мор на людей, никого не велено впускать, дабы не затащили с собой язву, и к берегу не велено приставать, а кто с ослушанием, того бить стрелами.

На реке умелые люди с голода не умрут. Ловили рыбу, муку берегли, соли хватало.

По течению легко несло ушкуй. Вода далеко разлилась по луговинам. В иных местах не видно ее края, а там, где оба берега низкие, нехитро потерять русло реки. Разбег воды по лугам остановился, не прибывала, но и опадать ей еще не пришло время.

От Ярославля быстро дошли до Костромы. И Кострома затворилась. Пристани затоплены, по берегу ходят стражи с копьями и луками. Теперь плыть до Унжи, до Унжи ни одного города, время решать: идти ли в Заволочье или спускаться до Нижнего Новгорода, оттуда по Оке на Муром, на Рязань, на Переяславль рязанский, на Коломну, а с Коломны по Москве-реке к великому князю Симеону? Рассуждали, как служить суровому князю, не зная, что он умер, что супротив его брата Ивана спорят в Орде суздальские князья.

Тяжко думали витязи: куда заворачивать, к северу или на юг. Мостырю та дума не в думу. Радовался, что жив, радовался вольности на реке, солнцу, воде неоглядной, утренним теплым зорям. Отдышался он свечного чада под тяжкими сводами белоозерской церкви, тосковал, правда, по колокольному звону, любил переклик малых колоколов с большим колоколом.

Привычка к княжеской службе перетянула. Пересвет, Ослябя и Бобрик высказались за то, чтобы плыть в Москву. Железный не любил диких и лесных урочищ, тож за Москву. Капуста остался в одиночестве. Да не верили теперь, что язва не забежала в Заволочье. Вон до каких пределов достигла!

Минули Унжу, поплыли к Нижнему Новгороду.

Нижегородские пристани стоят высоко, полая вода их не залила. У пристани — лодии, струги, ушкуи. На воде на лодиях сторожа. Стерегут вход в Оку с Волги.

Подошли к пристани. Боброк накинул свою княжескую приволоку. Стражи с пристани приказали остановиться, не подходить к причалу.

— Откуда, княже? — спросил старший в страя«е. Откуда? Долго объяснять. Ответил кратко.

— Из Новгорода!

— Не велено никому приставать, княже! Язва без разбору бьет...

— Донеси князю! Стражник покачал головой.

— До князя никого не допускают. В городе горят костры, в город и из города хода нет!

— Ярославль и Кострома сидят в осаде. Куда же ныне пристать?

— Если живу быть, никуда не приставать! В Москве язва убрала митрополита и за ним и великого князя Симеона! Грозен князь, а язва в одночасье под крыльца свалила.

Капуста и Мостырь, их был черед на веслах сидеть, отгребли от причала.

— Или в своем граде помирать, либо бродить, пока язва утихнет,— молвил Пересвет.

— Или свое сельцо ставить! — предложил Ослябя.

Но его слова за шутку приняли. В Оку не пустили, поплыли вниз. Ниже остался всего один русский город Курмыш. За Курмышом суздальские князья проложили засеки от Орды с Наручатской стороны. Там стояла сторóжа. Так в сторóжу, что ли, встать?

Поплыли. На дневку пристали к острову. Развели костер, пригрелись и заснули. Сторожить черед Мостырю. На сторожбе приучался бить из лука. Сверкало на воде раннее солнце, на воду смотреть — в глазах расплывались цветные круги.

Из-за крутого поворота возникли огненные крылья. Плавными взмахами летела над водой огромная птица. Вслед за краснокрылой зеленокрылая, за ней белокрылая. Одна за другой вылетали из-за поворота. Мостырь окликнул своих, угадав в чудовищных птицах большие струги.

— Батюшка наш Новгород! — воскликнул Капуста и немедля кинулся к ушкую — столкнуть с  песчаной отмели. В четыре весла начали выгребать на стрежень, впоперечь ходу каравана.

Сильно шли струги. Далеко разбегались разрезные волны. На бортах привешены щиты, окованные железом. Над бортами лес копий.

Передний струг под красным парусом. На носу высоко закинул трехглавую голову дракон, в глазных впадинах сверкают красные лалы. Зубы дракона литы из железа. Над головой приметы, на приметах бочки с «греческим огнем». На корме два больших порока, могут кинуть камень на два пуда, стрелу большую или снаряд с «греческим огнем».

Над вторым стругом зеленый парус, по парусу — черный дракон. На носу одноглавый змей с раскинутыми крыльями.

Сзади струги с белыми парусами, золотом по парусине — щиты драконы.

Капуста встал во весь рост и крикнул:

— Нет ли на стругах Степана Ляпы? Отозвались:

— Кому нужен Степан Ляпа?

— Гришке Капусте!

Пересвет, Ослябя и Железный налегали изо всех сил на весла. Куда там! Струг проходил мимо, как будто ушкуй стоял на месте.

Со струга взлетел вверх конец веревки, за конец ухватился Капуста, лодку поволокло за стругом. Сильные руки потянули канат, и лодка ткнулась о борт струга.

Из-за борта свесился воин в шлеме.

— Сущая правда, что Капуста! Каким ветром занесло? Кто сказал, что меня здесь искать надо?

— Нигде пристать не дают! Я тебя, Степан, наугад крикнул.

— Что с тобой за ватага? Хана воевать собрались?

— Глядя, на что повернет!

— Ха-ха! — откликнулся Степан басом.— Многолюдна ватага для такого похода.

— Дай с вами плыть! — бросил Капуста.

— Плыви!— бросил Степан Ляпа.

Веревка скользнула по борту. Лодку, едва не опрокинув, отбросило за корму струга.

Мостырь глаз не мог оторвать от Капусты, потрясенный его могуществом. Не раз с невыразимыми желаниями  следил  с  колокольни  за  полетом  новгородских стругов, когда проходили они мимо города на Волгу в пути южные или с юга на север, на Ладогу, а там через Волхов в Новгород. Если приставали к причалу, сбегался на богатое торжище заморскими товарами весь город.

— Со Степаном Ляпой ходили мы в Студеное море,— рассказывал Капуста.— Меж льдов пробирались в такие края, где из воды золото можно черпать.

— Начерпал? — спросил Пересвет.

— Сначала надо туда дойти, а потом черпать... Два года плыли. Год туда да год обратно. Зимой там полная ночь, солнце не всходит, и кругом лед. На сани ставили струги! Мы со Степаном старые товарищи.

Степан разрешил подняться прибившимся к каравану витязям на струг.

Степан спросил у Капусты:

— Кто с тобой? Куда собрались?

Капуста развел руками.

— Сошлись на дорогах, а куда идем, того не знаем. От язвы спасались, а она везде. Все города закрыты.

— У нас язвы нет! Вы не принесли бы.

— Да вот идем, не споткнулись... Принимай в ватагу!

— Тебя знаю, ходок мне известный.

Степан окинул взглядом остальных. Сломался взгляд его черных глаз о спокойный взор Боброка.

— Князь  без  княжества — изгой! — сказал   Боброк.

— Кто ж согнал со стола? Мы можем и поставить на стол!

— Орда согнала! Княжить мне в Галиче, из рода я Даниила Романовича, короля и князя галицкого. Слыхивал о таком?

— Слыхивал, что и Батый его побаивался...— ответил Степан.— Орда много кого сгубила, ее бить надо, а не кланяться ордынцам.

— И я говорю, что бить надо! — молвил Боброк и усмехнулся.— Вот и пойдем с нами бить, покудова князья соберутся.

— Князья — это еще не вся Русь, князь! Вот когда Русь подымется, мы передом пойдем.

— Русь поднимет только могучий князь, князь над князьями.

— Был такой! Он нас босыми перед своим лицом ставил. Симеон Гордый, да вот помер. Ныне опять все вразброд пойдут!

— Но надолго! — поправил Боброк.— Время приспело всем под одну руку собираться.

— Найди мне эту руку! — усмехнулся Степан.— Пойду.

Караван вел Некомат, сурожанин. Заморский гость нанял новгородскую дружину отвезти товар с Варяжского моря на кочевье великого хана. Откуда он родом, никто не ведал. Знали новгородцы, что возит он товары по всему волжскому пути, от Сарая до Ладоги, нанимает струги и лодии до Каспийского моря. Возит товар с моря Варяжского и из южных италийских стран. В сделках верен слову. В молодых летах, а ухватист, как мудрый старик. Черняв, ростом невысок, будто бы даже и горбат.

Степан Ляпа смолоду покоя не искал. Ходил на ушкуях с ватагами. До Казани в один мах долетал, грабил Кострому, Ярославль и Орду не боялся пограбить. А когда наскучит на Волге, уходил вверх по Каме, привозил соболей, бобров, горностаев. Пробирался до Студеного моря, проникал в Обь, знали его и в Орде, и в неметчине, и дикие народы по далекому ледовому берегу.

Ватага — лиха, но и сам рукаст. В бой идет с топором, рубит любой доспех, один десятерых стоит в рукопашной, топор его не каждый в руке удержит, по заказу кован, на обушке крюк — всадника с коня скидывать. Конного боя Степан не признавал, ходил в набеги реками на ушкуях. Ватага — четыреста воинов. Каждого сам подбирал, допреж того, как к нему попасть, надобно прославиться, сходить не в один набег.

Новгородский ушкуйник — то воин особого склада. Нужды ни в чем не имеет, из набегов привозит богатую добычу. Ватаган — человек, избранный не только за удальство, все удалы,— за мудрость, за знание мест, за властную руку, за умение руководить боем. Ни в доспехе, ни в оружии ушкуйники себя не ущемляют. В Новгороде оружейные умельцы любой заказ исполнят, а если что приглянется у иноземных гостей, перекупят и у них.

У каждого воина полный доспех. На кольчуге дощатая бронь, на плечи напущены железные брусы, из-под шлема на кольчугу опускаются плотные оплечья, у кaждого железная маска с прорезью для глаз, на руках кольчужные перчатки, кольчужные поножи до коленей закрыты железными дощечками. У каждого щит с тарчем. Тарч остр, бьет, как копье. У каждого рогатина — колющее и режущее копье, да еще с крюком над широким лезвием, чтобы ссаживать с седла всадника. У каждого тяжелый боевой топор, за поясом широкий нож. Меч не нужен. Ушкуйники бьют врага издали, а если сойдутся, то совсем близко. Левой рукой выставляют щит с тарчем, правой рушат топором. Сила ушкуйников в самострелах со стальными луками. У каждого на поясе крюк для оттяжки тетивы тугого стального лука. Стрелы целиком выкованы из железа. Удар такой стрелы, что удар копьем.

К бою становятся плотным рядом, плечом к плечу. Строй закрыт щитами с острыми торчами, над щитами настороженные копья. По нужде могут встать в два ряда, но предпочитают строй в четыре ряда, по сотне воинов в лице. Все укрыто в таком строе. Стрела скользит по железу, саблю встретит щит и крепкий доспех. Мечом такого воина можно оглушить, но не повергнуть. Тут нужен двуручный меч, да кто же будет ждать, когда такой меч обрушится на голову.

Этот строй может превратиться в стальную черепаху, в железный квадрат и, как тяжелой палицей, проломить ряды противника. Неуязвим со всех сторон. Но то в рукопашной, а до рукопашной изобьют противника железными стрелами. Стрелы пускают залпами. Сотня пустила стрелы, тут же — на колени. Пускать стрелы второй сотне, первой заряжать. И так ряд за рядом. Пока задние бьют, передние ряды успевают натянуть тугой лук. Ни пеший, ни конный не подойдет, когда дружина встанет в оборону. Конных обезножат, пеших сметают рядами. А потом сами медленно начинают двигаться на врага.

На стругах плыли серьезные люди, и на воде и на суше готовые к любой недружественной встрече. Если кто пожелал бы ограбить караван, сам бы оказался ограбленным. Непростое было дело провезти товары из Варяжского моря в Сарай и на Каспий, без новгородских ватажников торговые гости редко обходились.

На парусах, да и по течению быстро долетели до Казани. А тут то ли беда, то ли странная забава. Но, конечно же, казанский эмир и его воины задумали не забаву, а грабеж. На берегу под конскими копытами вихрились космы пыли, сотнями мчались всадники к причалам. От берега наперерез каравану вразлет отчаливали челны и утиной стаей покрыли воду, охватывая караван полумесяцем.

Некомат и Степан стояли под парусом рядом. Степан поднял руку, воины сняли с крюков щиты, закрылись с борта и сверху, словно железные черепахи. Стая челнов ближе и ближе, в несколько рядов челны. Один гребет, другой лук натягивает. Степан поглядел на Некомата, Некомат едва заметно прищурил глаза.

— Топить челные! — вполголоса обронил Степан. Струги на ходу сломали караванный строй, выравнивался на ходу журавлиный клин в один ряд.

На берегу, на взгорке — строй всадников. Сколько Красный струг врезался в ряды челнов, раскидывая их как щепки. Журавлиный клин разметал челны, вышел на чистую воду. Красный струг повернул к берегу. Расплывался на ходу журавлиный клин в один ряд.

На берегу, на взгорке — строй всадников. Сколько их? Кто сочтет? Казанский князь, или по-ордынскому эмир, вывел своих всадников встретить караван и ограбить. Эти повадки известны и Некомату и Степану. У Некомата свое неотразимое оружие, у Степана — свое. Струги ткнулись в берег, воины ступили на сушу. Стали полумесяцем перед стругами. За ними Степан и Некомат.

Эмир поднял руку, всадники взмахнули саблями, завизжали, и сотня помчалась на пеший строй. Ближе, ближе — вихрится пыль из-под копыт. Мостырь, не привычен к бою, зажмурил глаза от ужаса, сейчас стопчут пеших, всех порубят. Степан вложил четыре пальца в рот, свист прорезал копытный стук и вой.

Зазвенели стальные луки самострелов. Двести железных стрел сорвались с выемок на ложах. Их полет будто бы давил своей тяжестью. Они пришли в цель. Падали кони, падали всадники, конный строй смешался и остановился, словно бы наткнулся на стену копий.

Боброк сжал руку Пересвета. Пересвет удивленно оглянулся на Боброка.

— Ты видел? — спросил Боброк. Его голос пресекался от волнения.— Их можно бить! Вот так их можно бить!

Пересвет слыхивал от старых брянских дружинников о том, как вооружены новгородские дружины ушкуйников. Самострел не новость, иные и брянские бояре имели самострелы. Даже и со стальным луком, хотя такой лук был большой редкостью. Но десяток самострелов на всю дружину что могли решить? С крепостной стены можно было выцелить какого-нибудь вожака у осаждающих, в полевом бою некогда их перезаряжать. Можно было так бить Орду, но не дружине новгородских ушкуйников это посильно!

Эмир поднял руку. Вот сейчас он ее опустит, и вторая сотня сорвется с места. Но эмир не опустил руку.

Некомат смело пошел на эмира. Эмир отцепил с седла плеть. Помахивая плетью, поджидал Некомата, дерзкого горбуна. Некомат не спешил, шел ровным шагом.

Экая сила против тысячи всадников!

Ближе, ближе горбун, вот сейчас эмир поднимет плеть хлестать дерзкого. Но плеть выскользнула из руки, и эмир пал с коня на колени, а с коленей лег на брюхо, лицом в землю. И всадников как ветром с коней сдуло. Все на коленях.

Знал Некомат, какая за ним сила. Не за ним. За небольшой, величиной в ладонь, золотой пластиной, что висела у него на груди. И не в пластине сила, не в ее золоте, а в изображении на пластине дерущихся тигров, в загадочных письменах над тигровыми головами. Золотая пластина — ху-фу великого хана всей Орды — дается только ордынским царевичам. Торговым гостям достаточно медной, серебряной или золотой пайцзы со скрещенными стрелами, и с ней можно торговать по всему волжскому пути от Ладоги до Персидского моря, через Персидское море до Тевриза, от Тевриза через Кавказские горы, через донские степи до Крыма, а из Крыма по италийским берегам. И горе тому ордынскому князю, эмиру, простому ли всаднику, ханскому ли родственнику, который помешает торговому гостю. А у Некомата — ху-фу. Эмир должен пасть в прах перед дерущимися тиграми! Казанский князек не смел даже и смотреть на золотую пластинку, как не смеет никто из смертных смотреть на солнце, не защитив глаз. Охраняла пластина от ордынской стрелы надежнее кольчуги, крепче железного доспеха.

Воины поднялись на струги. Некомат и Степан встали под красным парусом. Гребцы омочили весла, и струги, выстраиваясь в журавлиный клин, пошли мимо рассыпанных но реке челнов.

3

Не сегодня и не вчера пришла погибель на русскую землю, на русский люд. Тому времени давно уже нет живых свидетелей. В полторы сотни лет не укладывается человеческая жизнь, а при смутах, при большой, ордынцами пущенной крови на Руси, за полторы сотни лет сменилось несколько поколений. Это темное время отделило будто бы черной пропастью память о благостной киевской поре, когда Русь высилась могущественным государством. О татарах, о пришельцах незнамо из какой дали и из какой народности, в киевские времена и не слыхивали.

О том, что свершается какое-то новое перемещение народов восточнее Каменного пояса, в бесконечных степях за Аралом и за Каспием, доносились известия. Привозили купцы с Каспийского моря страшные рассказы, как никому не известный воитель Чингисхан разрушает города в благословенных арабских государствах, воюет Поднебесную империю. Но там всегда кто-нибудь воевал, одни кочевники изживали других. Страшны ли они могучим русским князьям, созвездию удалых Мстиславов, сыну Романа галицкого Даниилу или князю владимирскому, чьи огненные стрелы устрашали и таких воителей, как половцы.

Первая волна ударила о подступы к Киеву. Прибежали половцы. Они и принесли неслыханное слово «татарове». Не доводилось еще русским князьям видеть половецких ханов в таком страхе и в такой униженности. Прибежали с несметными дарами, пригнали тысячные табуны коней, привели верблюдов и буйволов, привезли сотни красивейших невольниц, полон из крымских городов, с земли Царьградской. Низко кланялись, клялись на все века не трогать более русской земли и русских городов. Сказали: «Нашу землю ныне отняли татарове, завтра вашу возьмут. Защитите нас! Если же не поможете нам, то мы будем перебиты нынче, а вы — завтра».

Мстислав Романович, князь киевский, созвал ближних и дальних русских князей. То были могучие властелины, каждый из них мог тягаться с любым королем в Европе, каждый был и прославленным воителем.

Первым из первых в этом созвездии витязей Мстислав Мстиславич галицкий по прозвищу Удалой. Даже великий и могучий Всеволод Большое Гнездо говорил с ним почтительно: «Ты мне сын, а я тебе отец — отпусти Святослава с дружиной и отдай все, что захватил, а я так же отпущу гостей и товары их».

С младшими князьями Мстислав Удалой разговаривал как повелитель. Говорил союзному с ним князю Владимиру «Зять мой нарушил договор и воевал мою волость, так ты, брат, с племянником моим из Галича воюйте его волость».

Явился в Новгород, не ждал, когда новгородская Господа его призовет, сам объявил: «Кланяюсь Святой Софии, гробу отца моего и всем новгородцам, пришел я к вам, услыхав о насилиях, которые терпите от князей, жаль мне стало своей отчины».

Дружину он имел сильную, за числом воинов не гнался, каждый воин в дружине один десятерых стоил. Каждый с детских лет на коне, с детских лет привыкал стрелять из лука и владеть мечом. Кони с крепкими ногами, с крепким хребтом, дабы носить всадника, облаченного с ног до головы в тяжелые доспехи. У каждого воина высокий овальный щит с червленым нолем, у каждого длинное и тяжелое копье. Когда шли на удар, копье продевали в петлю на шее коня, руке его не удержать. У каждого прямой длинный меч, окованная тяжелая палица или боевой топор с паворозою. Грудь коня защищена кожаным нагрудником, на морде кожаная личина. Половецких всадников дружина Мстислава Удалого разметывала по полю одним ударом, не обнажая мечей, а всего лишь копьями.

Приехал на зов киевского князя самый юный из южных князей Даниил Романович волынский, сын великого галицкого и владимиро-волынского князя Романа Мстиславича. Князю-юноше восемнадцать лет, но уже успел прославиться мужеством и удостоился сравнению с львом и кречетом. О его дружине слагались песни. В песнях пели: «Щиты их были, как заря, шлемы, как солнце восходящее, копья дрожали в руках их, как тростник, многие стрельцы шли по обе стороны и держали в руках рожанцы свои, наложивши на них стрелы».

Пришел осторожный и хитрый воитель Мстислав Святославич черниговский. Половцы умели ходить быстро и тихо, черниговский князь ходил быстрее и умел проскользнуть со своей дружиной под носом у половецких отрядов. Его сравнивали с былинным витязем Вольгой Всеславичем, что оборачивался то соколом, то серым волком.

Пришли князья не столь известные, привели воинов из Трубчевска, из Смоленска, из Курска.

Зван был Юрий Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо, великий князь владимирский. Князь Юрий рассудил, что не может явиться из степей войско, которое устояло бы перед всей силой южных князей. Во Владимире давно не боялись половцев, ну а кто мог явиться страшнее этих степных хищников? На боярской думе рассуждали, идти ли в южные степи или нет, и надумали, что если враг столь силен, что южные Мстиславы не осилят, то и мало что изменит владимирская дружина, а она нужна будет оборонять владимирскую землю. Опрашивали торговых гостей с Каспийского моря, что за сила движется по половецкой земле? Купцы отвечали, что Чингисхана в половецкой земле нет, что его главные силы заняты на востоке и, что за силы он послал на половцев, то неведомо.

Не пошли...

Между тем в Киев сходились воины южных князей, собиралась посоха, грузились обозы, грузили на лодии и ушкуи оружие и кормление. На княжьем дворе пировали и слушали песни под звон гуслей о подвигах давних витязей, о славных походах на печенегов и на половцев, о победах на Дону и на Волге великого Святослава, о несчастном походе в степь Игоря северского.

Звенят яровчатые гусли. Гусляры знают, какую петь старину, чтобы пришлась витязям по душе перед дальним походом. Пели о Вольге Всеславиче, о киевском князе Владимире, о его витязях, об удалых поездках Ильи Муромца и особо о том, как он избавил Чернигов-град от половецких царевичей.

У того ли города Чернигова

Силы-ратища стоит черным черно,

Нагнано что чёрна ворона.

Подступили под Чернигов три царевича,

С каждым силы сорок тысячей.

Сердце витяза неуемчиво, разгорчиво:

Что веселый огонёчик разыграется,

Что мороз палящий разгорается.

Подъезжает Ильюша к силушке великоей,

Да не хочет натянуть свой тугой лук,

Палицу, копье свое кровавити —

Сырой дуб берет он в три обоймени,

Из земли повывернул, повыдернул

Со каменьями да со кореньями,

Стал сырым дубом по силушке погуливать,

Силушку добрым конем потаптывать;

Где махнет — там силы улицы,

Омахнется — часты площади;

Добивается до трех царевичей.

Говорит им таковы слова:

«Ой, вы, гой еси, мои царевичи!

Во полон ли мне вас, братцы, взять,

Али буйны головы с вас снять?

Разъезжайтесь-ка вы по своим ордам;

По своим ордам да по своим местам;

Да чините, разносите такову славу,

Что святая Русь да не пуста стоит,

Есть еще на матушке святой Руси

Сильные, могучие витязи!»

Князья решили встретить неведомого врага вдали от Киева и русских городов на половецкой земле. Двинулись в степь. Надо бы сговориться, кого поставить во главе соединенных дружин, но о том даже и речи не было, настолько это виделось невозможным и привело бы только к размирию. Каждый велик, каждый знаменит, о каждом песни поют. Не встанет Мстислав киевский под руку Мстислава галицкого, а Мстислав черниговский от всех вывернется.

Дружины шли степными дорогами, пыльной змеей ползли за ними обозы. Первым вышел на левый берег Днепра Мстислав Удалой с тысячью своих старших дружинников. Из-за холмов, из высокой травы на него высыпались передовые отряды неведомого противника. Накатывались тучей, стелились под ними кони в намет. Но витязи знали уловку кочевников, знали, что допреж осыпят стрелами и перед схваткой растекутся в разные стороны. Так всегда делали половцы, так сохранилось в памяти и о печенежском бое. Неведомым всадникам не дали одон»дить стрелами дружинников, воины Мстислава умели пускать стрелы и быстро и далеко. Половцы сейчас бы отвернули бы и ускакали в степь. Эти пошли на сшибку. Тут им и конец, тут им и славу поют. Плотным строем, выставив вперед тяжелые копья, ударили Мстиславовы витязи по врагу, разорвали его ряды, прошили насквозь и повернулись рубить мечами. Рушили всадников вместе с конями. Враг кинулся в бег. Кони быстры, всадники легки. Но и у Мстиславовой дружины кони не притомились. Достигали в степи и рубили, рубили.

Еще в давние времена, подступая к русским сторожевым острогам, половцы рыли захоронные ямы, прикрывая их травой и валежником. Накапливались в ямах, перебывали в них день, чтобы ночью пробраться мимо сторожи к городу. Ямы заросли, и половцы давно уже не решались на набеги. В такую яму неведомые враги попытались укрыть своего воеводу, но новым, тогда еще неизвестным понятиям «темника», предводителя тьмы, то есть десяти тысяч воинов. Спрятались и попытались отбиться от русов. Немало их изрубили Мстиславовы витязи, а воеводу Семеябека взяли в плен. Воевода открыл, где стоят главные силы пришельцев под водительством темников Субудая и Джебе.

Все русские дружины перевезлись через Днепр и пошли в степь.

Шли не сторожась, никого не опасаясь, враг оказался не столь уж страшным. Стоек, умеет биться, не бежит, но сила солому клонит!

Степь покрылась черными точками вражеской тьмы. Никто не знал, все ли здесь пришельцы или какая-то их часть. Думалось, что и все, ибо мчалось по степи их великое множество. Вперед вышли стрельцы Даниила галицкого с напряженными тетивами рржанцев. Клееные из турьих рогов луки рожанцев далеко бросали тяжелые стрелы. Стрельцы рассеяли тьму, конные дружины погнали врага в степь.

Никто в русском войске не ведал, что это еще не победа, что это всего лишь первая уловка нового врага. Никто тогда из русских воевод не слыхивал о наставлениях Чингисхана, как вести бой. Чингисхан учил своих темников, что наперед надо выпускать быстроконных воинов, вооруженных лишь луками и кривыми мечами. Они должны выпустить по врагу три-четыре стрелы, и если враг не бежит, то повернуть к нему спину и отступать. Пусть враг думает, что он победил, что его ждет легкий успех. А чтобы враг не прекращал преследование, останавливаться и опять бить стрелами, и опять бежать к главным силам войска.

Нескончаемо тянулись душные и жаркие дни, воины, закованные в железо, с нетерпением ждали ночную прохладу. В мае дни выдались солнечные и жаркие, ночи холодными.

Мстислав Удалой злился, что погоня идет вяло. Но кони в личинах и нагрудниках, воины в железе не успевали за легкими всадниками врага. А половцы опасались отрываться от русских дружин.

Мстислав черниговский задумчив и мрачен. Он не любил неизвестности в боевых делах. С высоких холмов сторóжа видела за высокими изволоками движущиеся столбы пыли, будто бы там неслышно и незримо двигалось какое-то войско боковыми дорогами, не обгоняя, но и не отставая от русских дружин.

Мстислав черниговский предлагал остановиться и выждать, не обнаружит ли враг свою силу? Мстислав Удалой высмеивал его робость и опаску, выспрашивая, какого врага во главе своей дружины и рядом с коваными дружинами южных князей боится встретить черниговский витязь. Кто может противостоять такой силе? Мстислав киевский помалкивал. Ему тоже не нравился податливый враг, но враг уходил от Киева, это уже успех. К тому же киевский князь надеялся на свой городовой пеший полк торгового люда, ремесленников и посадских. Он знал, что его пеших ни одна конница не может опрокинуть. Даниил Романович по младости лет не желал ни в чем уступать галицкому Мстиславу, ревновал к его славе.

Легкий ветерок обозначил близость воды, проносились кем-то вспугнутые утки, пошли густые травы в пояс, какие бывают только поблизости от рек. До полудня вышли на берег Калки. Но еще до того, как подошли к берегу дружины, прискакала сторожа и объявила, что весь противоположный берег осыпан воинами, стоят плотными рядами, недвижимо стоят, стеной торчат из густой травы.

Князья поспешили подтянуть отставших, Мстислав Удалой и Даниил Романович поскакали к берегу. Сторожа не обманула, на этот раз никому в голову не пришло, что впереди мираж. Всадники стояли плотно, один к одному, стремя к стремени. Удивляло, что они заняли всхолмье довольно далеко от берега, будто бы приглашая русов перевезтись через реку и вступить в поединок на просторном лугу.

Князья собрались на совет. Киевская дружина и киевские пешие готовили укрепленный стан. Составили одна к другой повозки, за повозками воткнули в землю дубовые колья.

Мстислав киевский предложил через реку не переходить, встать стеной на этом берегу с пешими в середине и ждать, чтобы враг сам пошел через реку. На переправе бить его стрелами, бить стрелами на подходе, а когда выйдут в поле, тут и ударить, взвесив число врага и его силу.

Казалось бы, мудрый совет. Многие воеводы с одобрением поглядывали на киевского князя. Но всю его мудрость тут же разрушил Мстислав Удалой. Он сказал, что Для того чтобы ждать, пока враг окружит и возьмет измором, не нужно было выходить в степь, тогда лучше было бы стоять под Киевом. Мстислав Удалой пояснил, что никто не сможет помешать врагу перейти реку или выше, или ниже русского стана и отсечь дружины от родных городов. Мало того, захватив дороги к Киеву, пользуясь своей большой подвижностью, пришельцы могут беспрепятственно сделать набег на русские города, а когда подойдут русские дружины к городам, тут же и рассеяться в разные стороны. Нет, говорил князь, если они вызывают нас на бой, то бой надобно принять, ибо в рукопашном бою еще не было силы, которая могла бы устоять против русских витязей. Мстислав черниговский тоже уговаривал не спешить с нападением на неведомого врага, предлагал разослать сторожу и выяснить, сколь велико число всадников на противоположном берегу Калки. Он тоже не считал возможным занимать оборону станом на реке, но требовал не спешить. Мстислав Удалой и Даниил Романович убеждали, что только сильным ударом можно достичь победы и сокрушить врага, обратить его в бегство, как древние князья обращали в бег печенегов.

Готовили перевоз, споры меж князей не утихали. Вражеские всадники все так же стояли плотной стеной, вызывая своей неподвижностью на бой.

Солнце еще не взошло над холмами, еще сумеречная тень лежала на темном строе вражеских всадников, Мстислав Удалой, видя готовые перевозы, не смог унять зов сердца. Развернулся стяг галицкого княжества, взревели трубы, и Мстислав Удалой помчался в челе своей дружины к перевозам. Конь вынес его на пологий берег заливного луга. За ним скакали дружинники, растекаясь по берегу, выстраиваясь боевым клином для удара.

Пришельцы не шевельнулись, не шелохнулись, будто бы их не касалось все, что происходило на лугу и на перевозе.

Мстислав киевский что-то еще говорил неодобрительное, но Даниил Романович махнул рукой и, не желая отставать от Мстислава галицкого, мчался к перевозу. Взревели трубы в его дружине, и волынцы тоже помчались на врага.

Между тем Мстислав Удалой развернул в боевой клин дружину и ударил по врагу. Громыхнул по лугу тяжелый поскок кованой рати.

Затрубили трубы и во вражеском войске, ударили бубны, синие всадники снялись и кинулись навстречу плотными рядами, развертывались ряд за рядом, скрытые частоколом копий. Но не было в те времена силы, что могла бы отразить яростный удар дружины галицкого Мстислава. Дружина расшила ряды вражеской конницы. Галицкие витязи выскочили на простор сквозь вражеские ряды. Они уже было заворачивали коней, чтобы взять врага в кольцо и рубить, но враг побежал.

Завидя бег пришельцев, половцы, что топтались на правом берегу, кто по перевозам, кто вплавь кинулись в бой. Настала самая увлекательная для них минута, на плечах бегущего врага ворваться в вежи и хватать несметную добычу, ибо им известно было, что пришельцы ограбили богатейшие кавказские города.

Половцы мчались лавами, вразброд. Они обогнали дружинников Даниила Романовича, они обскакали и дружинников Мстислава Удалого. Накатывались па убегающих, рубили, били стрелами, расчищая путь для русских дружин, подсекая бегущих по всему простору заречного луга.

И Мстислав черниговский забыл о своей осторожности. Перевез дружину через реку.

Дружина Мстислава Удалого скакала за половцами, за ней дружина Даниила, растягивались ряды всадников в погоне, перевалили через холм и на бегу осаживали коней. Осадил коня и Мстислав Удалой, сразу и не разобрав, что происходит. Впереди в низине синеватым отливом чернел строй чужеземных всадников, точно такой же, какой только что был опрокинут и рассеян. Будто бы какая-то волшебная сила собрала разбросанных и повергнутых и вновь водрузила их на седла, но это были другие, были не развеянные всадники, а плотный строй свежих воинов, а справа и слева надвигались рядами рысью конные лавы, охватывая русские дружины, чуть ли не от самой реки. Мстислав затрубил в рог, призывая дружинников становиться стеной в полукольцо. К нему подскакал Даниил. Окинул взглядом поле и закричал, что надо рубить тех, что стоят, прорубаться и разорвать вражье кольцо. Кинулся первым, увлекая волынцев. Мстислав залюбовался, как пошел тяжелый клин русской дружины на пробой. И в это время двинулись навстречу неподвижные. Их рядов только коснулись половцы и тут же в страхе помчались назад, отведав удара копий. Помчались в безумном страхе, не лавой, не строем, лавиной, закружили данииловских витязей, разорвали, разрушили их строй, подставляя разрозненными под вражеские копья и кривые мечи.

Мстислав не успел выбрать, куда ему наносить удар: по левому крылу врагов или по правому, вперед некуда, впереди рассыпанный строй Даниила, впереди мечутся с одного края поля на другой половцы. Не успел... Половцы накатились на его дружину, учинили смятию, впору рубить неловких союзников. А в это время правое и левое крылья замкнули кольцо сзади, и некогда пробивать его в беге назад: половцы, отброшенные замкнутым кольцом, опять мельтешат перед конскими мордами.

Даниил вырвался из смятии, за ним строились на скаку витязи и мчались на удар. Даниила сначала поразила стрела, а затем достало вражеское копье. Но он врубился в ряды и разил мечом врагов. Мстислав сжал рукоять топора, затянул на руке паворозу, чтобы не вырывался топор при ударе, и встретил врага лицом к лицу. Пришельцы сжимали кольцо, тесно стало, не развернуться длинным копьем. Русские витязи побросали копья, рубили мечами и топорами. Враг отпрянул, но не побежал, как бегал в степи, а осыпал стрелами русский строй. Стрелы скользили по доспехам, стрелы язвили коней, и раненые кони, озверев, ломали строй, едва удавалось сойтись русским стремя к стремени. Кони падали, и витязи, окованные в тяжеленные доспехи, не могли подняться, их топтали копыта чужих коней.

Мстислав черниговский подавил свою осторожность и пробил вражье кольцо, расковал звенья вражеской цепи, открывая русским узкий проход для побега.

Князя Даниила подхватили под руки его гридни и поволокли меж двух коней прочь. Повернул на бег и Мстислав Удалой, на первый свой бег с поля битвы. Крылья вражеского войска сжались, и началось избиеНие русских витязей, мало кто вырвался. Им бежать бы в стан к Мстиславу киевскому, да отрезали враги путь к стану, уже и сами перевезлись через Калку. Дружинникам остался един путь, едина дорога — в степь, к Днепру.

Пришельцы вплавь переправились через реку и конной, лавой ударили на стан киевлян. Но их тут же и окоротили. Из-за повозок поднялась туча стрел, стрелы ранили коней, конная лава смешалась. Пришельцы не упорствовали. Они пошли на перехват отступающих, к ним прибывали новые и новые сотни, они охлестнули стан со всех сторон. Одни ушли преследовать дружины Даниила и Мстиславов черниговского и галицкого, другие плотным кольцом облегли русский стан и пускали в него стрелы.

Ударили на другой день, когда вернулась погоня. Но и половцы никогда не могли опрокинуть круговую оборону из повозок, ничего не смогли сделать и воины Джебе и Субудая. Три дня пришельцы ходили на приступ. Иссякал запас стрел у русских, притупились копья и поломались их древки, но стан оставался неприступным. Приходили к концу и запасы продовольствия. Субудай и Джебе послали к Мстиславу киевскому послов. Послы сказали, что воеводы Чингисхана предлагают уйти русам бестрепетно если оставят оружие. Половецкие воеводы целовали крест, подтверждая, что Субудай и Джебе, самые славные воеводы великого Чингисхана, выпустят всех воинов без вреда, а если будут сопротивляться, то всех уничтожат.

Враг действительно был дотоле неведомым. Мстислав киевский поверил клятвам. Киевляне сложили оружие и раздвинули повозки. Военачальники пришельцев открыли дорогу в степь. Длинной вереницей растянулись русские воины в степи. Наконец все вышли из стана. И тут пришельцы с визгом, с криком накинулись на безоружных. Повязали князей, а воинов били стрелами, рубили кривыми мечами, кололи копьями. Без оружия, без доспехов что могли они противопоставить врагу? Перебили всех до одного. Князей положили на землю, прикрыли досками, а сами сели на доски и так задавили витязей...

Но и Субудай и Джебе надолго запомнили, как бились с ними русские князья, запомнили Мстислава Удалого, запомнили юного Даниила. Немало легло их воинов в сече на Калке, когда ударили русские дружины, когда вырывались из кольца. Давно не несли войска Чингисхана таких потерь.

На Руси плач, на Руси стенания по погибшим, на Руси собирали всех, кто способен к бою, ждали нападения на Киев, на южные русские города. Однако страшный враг не появился, а будто бы исчез бесследно.

Битва на Калке стала дурным видением, словно бы мгновенным смерчем. Память о ней не заживала, а тревога, что неведомые пришельцы вернутся, начала гаснуть, хотя год из года достигали русских городов известия, что жестокое и необузданное племя кочевников продолжает свои разорения на юге, в степях между Каспийским и Аральским морями, на Кавказе, появилось на Волге.

Южные князья упрекали северных, что не пришли на Калку, дабы всем вместе отогнать от русской земли пришельцев. Северные князья упрекали южных, что послушались коварных половцев и пошли защищать извечных разорителей Руси от племен, которые, быть может, и не собирались воевать Русь.

С большого расстояния пожар не виден, видны лишь его отблески на небе, полыхает не огонь, а светится зарево. Зарево пожаров осветило всю южную часть неба, меж тем русские князья, забыв о Калке, продолжали споры за власть, разжигая вражду, не думая о том, что вражда поможет зажечь пожар пришельцам на всей русской земле.

4

Зарева огромных пожаров приближались. Опять прибежали половцы и рассказывали о страшной «облаве», которую устроили на них пришельцы. Они прошли от устья Волги на Дон, распустив тумены по всей степи, уничтожали все живое, попадающее в это кольцо. Из булгар, из мордвы и мокши тоже прибегали беженцы. Они рассказывали об ужасающем разорении и о том, что враг собирает силы для похода на Русь.

Теперь русские князья узнали о пришельцах все, что можно было узнать о врагах. Для них это уже не была «неведомая сила», как для южных князей, вышедших на Калку.

На Руси узнали, что новый враг имеет конное войско огромной численности. Узнали, что создатель этого войска Чингисхан завоевал все земли восточнее и южнее Каспийского моря, на Кавказе и за Кавказом. Узнали, что Чингисхан покорил империю Хань, государство могучее с многочисленным населением. На Руси сведали, что сила кочевых пришельцев в их единстве, в полном подчинении низших высшим. В разделенном на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч войске каждый отвечает за всех и все за каждого, неисполнение приказа начальника влечет немедленную смерть, побег с поля боя влечет наказание смертью. Если один из десяти воинов испугался и побежал, предводитель казнит всю десятку, если десятка дрогнула и побежала, то жизнью за этот проступок отвечает вся сотня, в которую входила десятка.

Беженцы рассказывали, что в рядах войска они видели даже женщин, которые стреляли из луков ничуть не хуже мужчин, они утверждали даже, что женщины более стойки в бою, чем мужчины, и никогда не побегут.

Боевые повадки кочевников давно были изучены на Руси. В глубокой древности авары, позже печенеги, потом половцы — все начинали битву с метания стрел. Осыплют стрелами — и в рукопашную, но лишь только получат отпор, тут же отбегают и опять сыплют стрелами. Но еще никогда до встречи с воинами Чингисхана на Руси не видели такого обилия стрел. Луки новых врагов били очень далеко и сильно, длинные тяжелые стрелы пробивали кольчугу. Стрелы из рядов чингисхановых воинов не летели, а лились потоком. За войском двигались камнеметные орудия, способные бросить камень в несколько пудов на тысячу шагов, метательные орудия бросали бочки с горящим земляным маслом.

На Руси появился доминиканец из ордена католических монахов-проповедников, некто Юлиан. Его послал на Русь венгерский епископ Перуджи. Юлиан уже однажды побывал у пришельцев, обнаруживал глубокие знания об их быте, об их войске, об их завоевательных планах. Он ездил по русским городам и выспрашивал, как русские князья собираются отразить грозящее им нашествие? Суздальский князь посоветовал монаху поинтересоваться, как его король будет отражать нашествие, и передал ему письмо хана к венгерскому королю, которое перехватили у послов с берегов Волги.

В письме говорилось: «Я Хан, посол царя небесного, которому он дал власть возвышать над землей покоряющихся мне и подавлять противящихся, дивлюсь тебе, король Венгерский: хотя я в тридцатый раз отправил к тебе послов, почему ты ни одного из них не отсылаешь ко мне обратно, да и своих ни послов, ни писем не шлешь? Знаю, что ты король богатый и могущественный и много под тобой воинов, один ты правишь великим королевством. Оттого-то тебе трудно по доброй воле мне покориться. А это было бы лучше и полезнее для тебя, если бы ты мне покорился добровольно. Узнал я сверх того, что рабов моих, куманов[4], ты держишь под своим покровительством. Посему приказываю тебе: впредь не держать их у себя, чтобы из-за них я не стал против тебя. Куманам ведь легче бежать, чем тебе, так как они, кочуя без домов в шатрах, может быть, и в состоянии убежать: ты же, живя в домах, имеешь замки и города; как же тебе избежать руки моей?»

Князь говорил Юлиану, что если все правда о пришельцах, если их войско, как они и говорят, столь велико, что они покоряют мир, то, наверное, всем королям Европы надо собраться вместе, чтобы остановить его. Юлиан слышал, что войско пришельцев можно разделить па сорок частей, и против одной из так разделенных частей все равно не найти силы, способной ее победить. Монах знал, зачем его посылал папский легат. Рим хотел знать, не остановит ли Русь нашествие невиданной силы, сумеет ли остановить новых гуннов, не дойдет ли дело до сражений у стен папского престола. Князья отмалчивались, не спешили поведать монаху, как они собираются встречать пришельцев. Они и сами не очень-то знали, что делать против такой силы. Иные полагали, что надо собраться всем вместе, забыть на время распри и выставить соединенное русское войско в поле. Приходили известия, что пришельцы собираются на границах рязанской земли, на реках Дон и Воронеж. Стало быть, надобно идти в Рязань. Тут же находились возражающие. Хорошо, говорили они, мы выйдем в Рязань, а кто же тогда обережет наши города, если пришельцы начнут такую же «облаву», какую они сделали годом ранее на половцев? Начала было забываться битва на Калке, а здесь о ней вспомнили, все вспомнили, что рассказывали уцелевшие очевидцы. И противники ополчения всех городов спешили сказать, что вот собрали русские князья войско, и то войско, удаленное от городов, погибло в поле, а если бы село в осаду в городах, то не погибло бы. И еще они говорили: в рукопашном бою пришельцы не устоят, но они не принимают в поле рукопашного боя, а льют и льют стрелами. Кони будут побиты стрелами, и русские воины в тяжелых доспехах не смогут сражаться без коней. Пешими умеют биться горожане, черные люди, а где взять оружие для черных людей, да и пойдут ли они из городов в далекие и чужие земли?

Рязанский князь Юрий Игоревич слал послов в Чернигов и во Владимир, просил прийти на подмогу, но не спешил ни князь черниговский, ни князь Юрий Всеволодович владимирский, считая, что надежнее отсидеться в осаде.

Осень затянулась. Плыли ясные, погожие дни, над пахотой, над перелесками летела паутина. Вовремя убрали хлеб, засеяли озимые, уродились обильно грибы — не оберешь, бортники пудами везли мед из лесных дупел. Но ничто не радовало. Что ни день, то известия, одно страшнее другого. Побежали землепашцы с рязанских окраин. Не ждали, когда князь повелит собираться или когда неведомый враг сгонит. Сторожа доводила, что за Черным бором, который пролегает немереные поприща между рекой Воронеж и рекой Дон, собралась несметная сила «поганого» царя, что готовится гибель всем христианам.

Великий рязанский князь Юрий Игоревич поставил на дорогах заставы, звал беженцев в свою дружину, но никого не неволил. Кому было очень обидно покидать родную землю, брали оружие и щит, становились под стяг рязанского князя, иные, опустив долу глаза, отмалчивались и уходили на север, под защиту сына великого Всеволода, полагая, что сын Всеволода неуязвим для пришельцев, кто бы они ни были.

С курских, черниговских и рязанских окраин тянулись по дорогам беженцы, пыль не опадала на кривых проселках. Им сочувствовали, но страха их никто не понимал. Шла жизнь будто бы обычным своим рядом. И хотя скакали по дорогам, запаляя коней, гонцы от одного князя к другому, никто не мог поверить, что в одночасье всей земле, всей жизни придет конец. Так же, как всегда, звонили колокола, сзывая на церковную службу, так же, как из года в год (давненько не беспокоили и половцы), собирались на погостах великие торги, варили хмельную брагу на яблочные спасы, ждали покрова и с ним свадебных дней, в хороводах провожали песнями молодиц в замужество.

«О светло-светлая и прекрасно украшенная земля Русская и многими красотами преисполненная: озерами многими, реками и источниками, месточестными горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями различными, птицами бесчисленными, городами великими, селами дивными, садами обильными, домами церковными и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты наполнена, земля Русская!.. Отсюда до венгров и до поляков, и до чехов, от чехов до ятвягов, и от ятвягов до литвы, от немцев до корел, от корел до Устюга, где были тоймичи язычники, и за дышущее море[5], от моря до болгар, от болгар до буртас, от буртас, до черемис, от черемис до мордвы,— то все покорено было христианскому языку, великому князю Всеволоду, отцу его Юрью[6], князю киевскому, деду его Владимиру Мономаху, которым половцы детей своих пугали в колыбели. А литва из болот на свет не вылезала, и венгры укрепляли каменные города железными воротами, чтобы на них великий Владимир не наехал, а немцы радовались, будучи далече за синим морем...»

Так пели гусельники, идя от города к городу, от погоста к погосту, от князя к князю, о русской земле и звали князей, витязей, бояр, простой черный люд собраться вместе и оказать свою силу неведомому врагу.

Летописец записал о неведомом враге: «Пришла неслыханная рать. Их никто хорошо не знает, кто они и откуда пришли, и какой язык их, и какого они племени, и какая вера их...»

Тихо, тихо догорала осень, тихо, как перед грозой. Но разве в морозную зиму бывают грозы? Половцы не единожды нападали на Русь, но никогда зимой, никогда по морозу, никогда по глубокому снегу.

Минулось за этот год. Так думали черные люди, так думали князья, надеясь за зиму, к концу половодья, решить, как обороняться, откладывали общий сбор, колебались, ждать ли врага в осаде, выходить ли навстречу.

Достигали великокняжеских дворов известия из Европы от заморских королей, что радуются там надвигающейся грозе на Русь, пусть погибнет восточный сосед, черная зависть омывалась черной радостью...

Отзвенел под копытами коней мерзлой землей ноябрь. Метели осыпали землю снегом. Хлынул поток на Русь. Достигло русских людей имя того, который вел нашествие. Назывался он Бату-ханом, окрестили его на Руси Батыем.

И доныне рязанская земля хранит память о битве рязанцев с полчищами Батыя. На Проне, там, где она разворачивается к Оке, стоит село Засечье. Над селом просторное поле, а за полем вьется полевая дорога к заросшим бурьяном земляным валам Старой Рязани. Там, где Проня сливается с Окой, вздымается высокая гора, на горе стоит деревня Иконино. По реке Проне, выше Засечья, за высокими горками расположилось село Добрый Сот.

От Старой Рязани вверх по Оке до впадения Прони в Оку и вверх по Проне до самого Пронска места обжитые с древнейших времен. Далеко раскинула Рязань свои посады, к посадам подтягивались селения и погосты. Названия Засечье, Иконино и Добрый Сот и сегодня людская молва связывает с битвой, которая произошла здесь в декабре 1237 года.

Великий князь Юрий Игоревич вышел в поле, что раскинулось над Засечьем. Княжий двор стоял на горе, там высились и рязанские чудотворные иконы. Потому и гора зовется Иконинской, а деревня — Иконино. Поле, где произошла сеча, дало название селу: Засечье, а на Проне в густом лесу стояла в засаде дружина пронского князя, сотни пронских витязей, потому и названо это место Добрым Сотом.

Разве кто из рязанских дружинников и черных людей, привычных к бою, не знал, что такое половецкие стрелы, что такое «половецкая карусель», когда кружатся и кружатся половцы, пуская стрелы? Половецкий лук никогда не имел той дальности полета стрелы, как русский лук. Половцы пускали тучи стрел.  Нельзя было сказать, что Батыевы воины пускали стрелы, они лили стрелы, изливали поток стрел, как течет река, как ливень льет воду на землю. Стрелы застили небо, погасили дневной свет, они лились и лились, а враг рассеивался перед конным строем кованой дружины. Всадники, окованные в доспехи,  с тяжелыми копьями,  пронзали пустоту, а их заливал, захлестывал поток стрел, река стрел, ливень стрел с неба, с боков — в лицо, в ноги. Падали пораженные десятком стрел кони, рвались, метались в агонии от жалящих стрел. Дружины сломали строй, и вот воины спешены, воины сбиты в кучку, а черные люди, что вышли без доспехов, ложатся как колосья ржи под серпом, так и не достигнув врага. Но ни один рязанец не побежал от ливня стрел, дождались, когда на них кинулись со всех сторон Батыевы всадники. Поднимались с земли те, кто считался убитым, рубили топорами, схватывались в опояску,  стаскивали,  скидывали пришлых всадников с коней, рубились, зубами грызли. Все полегли до единого. Юрия Игоревича уволокли с поля боя, ему еще надо оборонять город.

Летописец записал: «Многие князи местные, и все-воды крепкие, и воинство все равно умерли и единую смертную чашу испили. Ни один из них не возвратился вспять: все вместе мертвые лежали... И начали воевать Рязанскую землю, и велел Батый бить и жечь и сечь без милости. И град Пронск, и град Белгород, и Иже-славец разорил до основания, и всех людей побили без милости. И текла кровь христианская, как река сильная...»

От половцев ничего подобного видеть не доводилось, хотя именно половцы научили окраинных жителей прятаться во время внезапных набегов. Но то летние набеги, под каждым кустом и стол и дом. Зимой тяжко прятаться. Однако привычка была. Те, кто не мог взять оружие — женщины, дети, старики,— отошли за Оку в глубокие, как пропасть, леса, где болота не замерзали и в крещенские морозы. Схоронились в землянках, в лесных бортнических избах, в оврагах. Ночью вполнеба полыхали зарева пожаров, казалось, что в урочища достигал жар от горящих городов.

16 декабря 1237 года полчища иноземцев обступили град Рязань и огородили острогом. Под стены Рязани сошлись войска семи ханов — детей и внуков Чингисхана. Полились рекой стрелы в город. Стрелы с калеными наконечниками, зажигательные стрелы с паклей, омо-ченной горючим земляным маслом, ударили камнеметы. На приступ шли и днем и ночью, одни ряды пришельцев сменялись другими. Пять суток ни на час не прекращались бои. Измученные, израненные рязанцы обессилели, рука не владела мечом. 21 декабря пришельцы ворвались в город и истребили всех его жителей, всех его защитников. Женщинам вспарывали животы, малых детей били головой об мерзлую землю. В общей смятие был убит и великий рязанский князь Юрий Игоревич.

Рязань стерта с лица земли, полчища двинулись вверх по Оке, стирая так же с лица земли погосты и селения. Но и «пуста земля», погибая, наносила врагу удары. Откуда-то появились рязанские витязи. Они налетали на войско, врубались внезапно в его ряды, не давая облить стрелами, и, прорубая в несметных рядах проломы, тут же и уходили в лес. Иных поймали и привели к Батыю. Он спросил: «Какой вы веры и какой земли, что мне зло творите?» Они ответили: «Веры христианской, а воины мы великого князя Юрия Игоревича рязанского, а полка Евпатия Коловрата. Посланы мы тебя, царя сильного, почтить и честно проводить!»

Батый послал на рязанского витязя своего шурина, темника Хозтоврула. Хозтоврул раскинул десять тысяч всадников облавой и окружил дружину Евпатия, в коей насчитывалось тысяча семьсот воинов. Началась сеча один против десяти. Евпатий Коловрат наехал на Хозтоврула и рассек его тяжелым мечом надвое. Потом сек и рубил вражескую силу, ни один не мог устоять против его удара. Под ним убили коня, Евпатий прислонился спиной к дубу и разил всех, кто на него наскакивал. Стрелы скользили по его броне, не находя щелочки, чтобы ужалить. Тогда пришельцы воздвигли против него камнеметы и метали камни весом о несколько пудов и едва сумели засыпать камнями крепкорукого, и дерзкого сердцем, и львояростного Евпатия.

Батый говорил: «О, Евпатий Коловрат! Многих сильных богатырей моей орды побил ты, и многие полки пали. Если бы у меня такой служил — держал бы я его против сердца!»

Двигаясь по Оке вверх, войско Батыя пришло к Коломне. То была надежная крепость. Сюда пришло войско великого владимирского князя Юрия Всеволодовича, сына великого Всеволода Большое Гнездо. Сам Юрий собирал полки во Владимире, готовил город к осаде, послал во главе войска сына Всеволода Юрьевича. У стен города сошлись на сечу, бились долго и жестоко. В битве был зарублен хан Кулькан, младший сын Чингисхана. Но сколь ни храбра была владимирская дружина, сколь ни стойки были ее воины и черные люди, пришедшие на подмогу витязям, стрелы лились и лились. Одолел Батый и двинулся по Москве-реке в глубь владимирского княжества. Пала Москва. Батый неревел свое войско на лед реки Клязьмы. 4 февраля Батый обложил своим войском Владимир, его отряды сходили на Суздаль, сожгли и разграбили город.

Юрия Всеволодовича не было в городе, он ушел на север собирать войско в нетронутых нашествием городах, немало досадуя, что послушался советчиков и своих робких мыслей отсидеться в осаде. Надо было идти к рязанскому князю, когда тот звал на подмогу... И однако не думал князь, что враг сможет овладеть Владимиром, стоял он неприступной твердыней Северной Руси. Не верил бы в прочность его стен, не оставил бы в городе княгиню с княжатами.

6 февраля пришельцы обставили город острогами и начали метать многопудовые камни и бочки с горящим земляным маслом. На другой день начался приступ, пришельцы перебежали по приметам через рвы и полезли на стены. Весь день шел бой в городе, пали один за другим крепостные обводы. Княгиня и ее ближние затворились в Успенском соборе, собор загорелся, и все задохнулись в дыму и огне.

В шесть дней пала Рязань, в один день Коломна, в один день Москва и Суздаль, в три дня пал Владимир, перед пришельцами лежала беззащитная земля, казалось бы, уже не осталось ни одной крепости, что могла бы устоять против Батыева потока.

Овладев Владимиром, Батый начал великую облаву на Руси. От Владимира в разных направлениях растеклись войска, охватывая всю Северную Русь. Взят Ростов Великий, взят Углич, взяты Ярославль и Кострома, пал Переяславль, пали Юрьев Польский, Дмитров, Волок-Ламский, Кснятин, Городец на Волге, Стародуб. С Углича войско темника Бурундая вышло на реку Сити и разгромило стан Юрия Всеволодовича. И сам великий князь пал в бою, как рядовой воин. Батый двинул тумены на Торжок.

22 февраля сошлись все «облавы» у стен Торжка. Отсюда лежал путь к Новгороду на Ильмень-озере — городу, на который зарились пришельцы, вступая в пределы русской земли, городу несметных богатств.

Надо спешить, ибо февраль уже пахнет весной и в столь северных краях. Владимир пал в три дня, долго ли взять Торжок? Батый и ханы рассчитывали овладеть Торжком в один день, но первые приступы были отбиты, войско понесло тяжкие потери, пришлось обнести город тыном и начать приступ. День за днем катапульты, баллисты, большие пороки били в городские стены камнями, жгли земляным маслом, стрелки из луков обливали стрелами. Бой шел и день и ночь, но Торжок не сдавался. Четырнадцать дней простояли у Торжка. Город сожгли, сровняли с землей, но зима повернула на весну. Те, кому удалось спастись из осады, кто прорубился сквозь ряды Батыева войска, бежали в Новгород. Отряды Батыя преследовали беглецов до Игнач Креста. Там их встретила новгородская сторожа, всадники, закованные в дощатые доспехи, на конях, защищенных броней. Схватились, отведали новгородского удара и повернули вспять. Батый неистовствовал, поход на Новгород не удался. Надо было собрать все силы из «облав», а силы поредели.

А тут - вот  она,  весна,   лед  вскроется,   и  пути  оборвутся.

Ханы собрались на совет и решили идти на юг облавой и всякий город и крепость, что встретятся на пути, брать и разорять. В несколько потоков от Торжка, от Переяславля, от Владимира двинулись пришельцы на юг.

Вышли к городу Козельску. О таком городе и слыхом не слыхали, когда начинали поход на Рязань. Подскочили к острогу, одождили стрелами и полезли на стены. Но тут же были отбиты. Сие показалось нелепым после захвата таких городов, как Рязань, Коломна, Владимир, Тверь и Торжок. Кинулись опять на стены, и опять — отбиты. Опять, как и ранее, взяли город в острог, наставили камнеметы и начали рушить стены. Два дня летели в город камни, горящие бочки с земляным маслом, на третий день ринулись на приступ в проломы в стенах. Тесно было в бою, козельцы топорами и мечами крушили врагов, резали ножами. Телами врагов завалили проломы в стенах. Батыевы воины отступили. Батый собрал совет ханов, как быть с городом. Козельцы в ту же ночь сделали вылазку, напали на стенобитные орудия, обрезали противовесы, пожгли камнеметы и порубили множество пришельцев. К городу стянулась вся «облава».

Шли дни, бои не прекращались ни на час. Два месяца бились Батыевы тумены под Козельском, одолели числом, погубив тысячи своих воинов. Малолетний князь козельский Василий утонул в крови, что текла из города полноводным ручьем в Жиздру. Батый потерял трех темников, город стер с лица земли и нарек его «Град Злой».

Ушли...

Ветер разносил пепел над пустошами, где когда-то стояли русские города, где звенели колоколами соборы, звенели колокола церквей, где колыхались хлебные поля, где гудели у колод пчелы и цвели яблоневые и вишневые сады...

Из лесных урочищ, из оврагов выходили на пепелища люди начинать жизнь сызнова.

С чего-то надо пойти русской земле вновь. Как исстари явились из Новгорода люди, так и теперь Новгород выставил и князей, и княжьих людей, и ремесленников, что могли обучить делу тех, кто спасся.

Князь   новгородский   Ярослав   Всеволодович,   брат Юрия владимирского, убитого в бою на Сити, сел на великокняжеский стол.

«По первом взятии Батыева великий князь Ярослав Всеволодович обновил землю Суздальскую и множество людей собрал, начал грады, разоренные Батыем, ставить по своим местам».

Батый меж тем разорил южную Русь, сровнял с лицом земли Киев, сходил походом в Европу, напоил коней в водах Адриатического моря и, вернувшись на Волгу, основал государство Орду. В 1243 году он вызвал к себе в стольный город Сарай великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича и утвердил старейшим князем на русской земле. Этим утверждением положил начало «пожалованию» русским князьям их родных земель. Теперь князь не был князем, пока не получил ярлыка на княжение из рук ордынских ханов.

Живуч русский люд — вернувшись из лесов, из глухих, недоступных ордынцам урочищ, начали рубить новые избы, ставить города, затаили надежду сбросить ордынских властителей с шеи. Не успели подняться, явилась Неврюева рать, карательное нашествие в сердце Северной Руси, где назревала гроза на Орду. Пятнадцать лет, велик ли срок, чтобы подняться для противоборства. Но на этот раз не сдались без боя, много потерял Неврюй своих воинов в битве под Переяславлем. Мстил жестоко. Горели города, рушились храмы, тянулся длинной вереницей полон русичей в Орду.

Зарастали раны, иные города уже больше и не поднялись, засыпанные пеплом и прахом, но бил живой родник все на той же северной земле — стоял Новгород недоступной твердыней для Орды. Минуло двадцать лет, и явилось новое нашествие, пришли «царевы татары», повоевали новгородские волости, прошли огнем и мечом Бежецкую волость, добрались до Вологды, но Новгород на Ильмень-озере остался нетронутым. Опять есть откуда пойти русскому корню.

Не прошло и десяти лет, как хлынула на русскую землю рать Кавгадыя и Алчедая. В старинных книгах записано: «Татарове разсыпашася по всей земле... и опустошиша вся». Разрушены Переяславль на Трубеже, Муром, разграблены Владимирская, Суздальская, Ростовская, Юрьевская, Переяславская, Тверская, Торжковская волости.

Неспокойны были и годы после нашествия Кавгадыя, налетали ордынские каратели на южные окраины, не давали головы поднять, угоняли полон, жгли и вытаптывали поля. Не прошло и десяти лет, поднялась Орда в нашествие столь же жестокое, как и Батыево. Пришла на Русь Дедюнева рать. Летописцы записали, что Батый разрушил четырнадцать русских городов, четырнадцать городов разрушил и Дедюня, «всю землю пусту сотвориша», «разбегошеся розно люди черные и все волости Переяславскыя и тако заметеся вся земля Суздальская, татары людей из лесов изведоша». Всюду, где прошел огнем и мечом Батый, прошел той же черной смертью Дедюня.

Ни дань, ни откуп, ни дары богатые не могли отвести ордынских ратей. Земледельцу не давали времени воспользоваться плодами своего труда, ремесленника разоряли, одного князя натравливали на другого, разжигая родовые распри и соперничество, иные князья вместо того, чтобы объединиться брат с братом и бить Орду, шли в Орду просить ордынскую рать на брата.

Русский воин, поднимая меч на ордынца, опускал его с опаской, зная, что победа над малым отрядом грабителей тут же повлечет за собой карательную рать на всю русскую землю.

Пустели города, пустели пашни, зарастали чертополохом и бурьяном, с трудом вырванные когда-то из объятий дремучего леса.

Русь оцепенела.

Старики говорили, указывая на звезды Северного пояса, что это стоит во все небо Железное колесо, а в том колесе спрятаны ордынцы и их там несчетно. Кликнет хан клич, и ордынцы вываливаются из Железного колеса на Становище, на разлитый по всему небу звездный путь. Впереди Косари, рубят правого и виноватого, всякого встречного. Потому и нет конца Орде и нет ей счета, ордынцев у хана, как звезд на небе.

5

В шестидесяти поприщах от Москвы по дороге на Переяславль на Клещином озере и далее на Ростов на озере Неро, на взгорке, что петлей обегает неширокая речка, стоит обитель во имя Святой Троицы. Деревянная, не очень-то просторная Церковка с луковичной мутовкой над высокой крышей, трапезная изба о два крыльца, рубленые кельи вразброс вокруг церкви и княжья гридница обнесены крепким острогом. Острые концы дубовых бревен еще не успели потемнеть. Острог ставлен недавно. Бревно к бревну, облиты глиной. За первым второй острог. Тот давний, сосновый, местами поновлен.

Таких обителей не так-то мало вокруг Ростова, Пере-яславля и Владимира, но эта особо возлюблена московскими князьями. Начало ей положено при великом князе Иване Даниловиче, освятил ее митрополит Феогност, он и ставил настоятелем юного монаха Сергия.

В обители, в деревянной и темной церковке, а не во Владимирском храме, князь Иван Иванович, тогда еще и не князь, а соправитель Симеона Гордого, крестил своего первенца Дмитрия. Минуло двенадцать лет, как пришел на горку юный Сергий и срубил келыо, водрузив на коньке крыши деревянный крест. Вырубил поляну. С меньшим братом выжгли полоску леса и посеяли жито. Вдвоем начали ставить церковь. К ним подселились люди, ищущие тишины и монастырского заточения. И пошло, пошло, ибо сам митрополит и владыка Ростовский опекали молодого настоятеля, возлагали на него свои надежды, предназначив ему особенную судьбу.

Сергию была уготовлена не иноческая жизнь. Его отец Кирилл был ближним боярином ростовского князя, сызмальства в дружине, на коне и в доспехах. Ростовский князь суетился перед ордынскими ханами, имел надежду урвать у соседей через Орду, чуть ли не каждый год ходил к хану с подарками. И сам разорился, и бояр разорил, милости не вымолил, ибо скудные носил дары.

А тут явилась Ахмылова рать, и все пошло прахом.

Ахмыл пограбил и сжег Ярославль, из-под Ярославля пошел на Ростов.

То была последняя ордынская рать, перед тем как князь Иван Данилович откупил у хана Узбека тишину для московской земли.

Сергий тогда был малолеткой, но мог видеть и запоминать виденное. Отец в боевом облачении стоял на городской стене, не ведая, придется ли биться за город и принять смерть или бояре и владыка откупятся от Ах-мыла. Мальчонка поставил рядом, дабы принять смерть на стене, как положено русскому витязю, а не во дворе от ордынской нагайки.

К городу не спеша приближалась конная рать. В городе звонили колокола, над лесом бродили зарева пожаров. Солнце клонилось к закату, небо наполовину задвинули темные тучи.

Впереди тесно сдвинутых рядов конной роты скакали всадники с огненными копьями жечь посады и город.

Навстречу из городских ворот вышел с крестом и дарами владыка Прохор, за ним робко тянулись ростовские князья.

Будто бы и не замечая их, надвигалась рать. Впереди на золотистом коне приземистый, почти квадратный ордынец в меховой шапке, в меховой накидке, с неживым лицом, с холодным, остановившимся взглядом. Царевич Ахмыл. Столь страшным, столь тяжким показался его взгляд владыке и князьям, что, побросав дары, они попятились к воротам.

Из ворот быстрым шагом вышел худенький, почти невзрачный юноша. Кто он — об этом Сергий узнал позже. Тогда он смотрел с удивлением на то, что произошло за воротами у подъемного моста. То был посадский Игнат.

— Стойте! — раздался его резкий гортанный окрик. Он выхватил из-за пояса широкий и длинный нож и встал на пути князей и владыки.

Владыка остановился. Остановился и Ахмыл в нескольких шагах от подъемного моста, с интересом разглядывая, что происходит.

— Владыка! — раздался голос Игната.— Тебе спасать город! Иди и проси Ахмыла! Иди, или я тебя зарублю.

Владыка в страхе взирал на широкий нож Игната, еще с большим страхом оглядывался на Ахмыла.

Презрительная улыбка тронула губы Ахмыла, он стронул коня, направив его стоптать Игната. Игнат ухватил за гриву Ахмылова коня, конь припал на передние ноги. На стенах затаили дыхание от такой дерзости, воины Ахмыла натянули луки поразить дерзкого.

— Пес безродный! — крикнул Игнат.— Я кость и кровь Темучина[7]! Ты слышал, собака, что такое гнев Темучина? Когда хан племени нойонов поднял на него меч, он был казнен, а череп его оковали серебром. Его подносили непокорным, и те должны были выбрать, какой умирать смертью. Чаша сия названа Темучиновым гневом! Я ныне подношу тебе эту чашу, Ахмыл! На колени, собака!

В руке Игната сверкнуло серебро на чаше из черепа. Ахмыл взял в руки чашу, но лишь только его взгляд упал на письмена уйгурской вязи на серебре, его как ветром скинуло с коня. Встал на колени перед Игнатом.

— Прости, царевич! — произнес Ахмыл.— Я не ведал, что ты крови и кости Потрясателя вселенной! Повелевай, и я исполню!

Ахмыл поцеловал серебро на черепе и отдал чашу Игнату.

Потом, много позже, Сергий узнал, что сын хана Берке и внук хана Батыя крестился и в крещении принял имя Петр, по имени крестившего его митрополита Петра. Приняв крещение, Петр ушел из Орды, купил у ростовского князя под городом землю и построил монастырь. Постригся перед смертью. Игнат был его сыном. В монахи не пошел, занялся огородничеством.

А истолковал Сергий свершившееся на его глазах еще позже, когда прикоснулся к мудрости монастырских старцев и старинных книг.

Отец Сергий бросил свою ростовскую вотчину, продал ее и перешел в Радонеж, в небольшой городок около каменной церкви, которую построили еще до Батыева нашествия каменщики Андрея Боголюбского. Сергия определили в монастырь обучаться грамоте.

Владыка заметил прилежание Сергия, выделил его из учеников, поселил со старцем, что переписывал сочинения древних и делал записи в новых книгах. Допоздна горела свеча у летописца, допоздна читал Сергий перебеленные древние рукописи, собранные иной раз из обожженных страниц после ордынских погромов. Доверил ему старец переписывать древние книги.

Это был труд, от которого замирало сердце. Оказывалось, что Ростов, ныне бедный и тихий городок, не сравнимый ни с Владимиром, ни с Москвой, был ровесником Новгороду и Киеву, оказывалось, что города ставили люди одного племени, одного рода, что земля, обжитая русами, стала колыбелью их великих дел. Книги охраняли память о Руси, какой она была до погибели, что принесли ей из дальних земель ханы и покорные им воины. Оказывалось, что и ранее приходили на Русь нашествия, но их отводили могучие руки Руси единой, а Русь разобщенная стала добычей жестоких завоевателей. Очень много возникало вопросов у отрока. Старец Даниил много мог объяснить. Они беседовали ночами, погасив свечи, дабы зря не изводить воск. Не сразу раскрывал старец свои думы.

— Когда же? Когда же Русь опять станет свободной? — спрашивал Сергий.

Однажды старец ответил на этот вопрос:

— Русь станет царством! Тогда!

Сергий был начитан, он уже знал, что понимать под словом «царство», знал, какой властью располагали византийские императоры, но как Русь может превратиться в царство под гнетом Орды, не ведал.

— Русские люди,— пояснял старец,— давно задаются таким вопросом. Еще при сынах великого князя Ярослава Всеволодовича внуки Всеволода думали, как на него ответить. Андрей Ярославич, брат святого Александра Невского, поднял во Владимире грозу на ордынцев. Собрал под свою руку горячих сердцем, отважных и непримиримых. Александр Ярославич думал иначе, знал, что враг силен, хитер и велик числом. Поднятую голову срубит, и опять разорение всей русской земле. Андрей не послушал старшего брата и навлек Неврюеву рать. Опять горели города, опять гибли Люди. Александр Ярославич считал, что сначала надо собрать Русь воедино, а потому уж...

Старец развивал свою мысль, будто перед ним находился равный ему по мудрости его сверстник, а не юноша. Орду, говорил старец, представляют бесчисленной россыпью всадников, столь же бесчисленной, как звезды на небе. Однако же суть дела не в числе! Не в числе их сила, а в единстве. Во главе Орды стоит единодержавный царь. Против царя может иметь силу только царь! Единство против единства! Иного не дано! Ордынские цари это знают! Им завещана эта мудрость Чингисханом. Ныне нет на Руси единого царя. И даже в каждом великом княжении и великий князь не имеет царской власти. Из Орды во все глаза смотрят, чтобы ни один князь не взял власти над другими. В княжеской вражде ордынская сила.

Сергий с душевным трепетом слушал старца, догадываясь, что он делится с ним не только своими думами, что за его словами думы нескольких поколений русских людей, а в этих думах все давно рассчитано, все давно взвешено, да вот исполнить некому. И раз от разу, от одной беседы к другой прорисовывалось, что должно исполнить русским людям.

Сначала надо установить равновесие коромысла. Сейчас перетягивает конец Орды: там единство, там могучее и многочисленное войско. На Руси раскол, вражда меж князьями, и нет войска, а есть княжьи дружины, коим не по силам остановить и сокрушить войско Орды.

Допреж всего всем русским людям и церкви тож надо помочь какому-то князю взять перевес над другими, воссоединить княжескую власть в одних руках, как это было при первых киевских князьях, при Владимире Святом и при Ярославе Мудром. Возвышаясь, князь усилит дружину и соберет войско из черных людей. Тогда выровняются концы коромысла. Но этого мало. Одновременно русские люди должны найти против Орды то же оружие, что применяла Орда против Руси. Искать, искать и найти возможность сеять рознь между ордынскими царевичами, как Орда сеет рознь между русскими князьями. В Орде один хан, надо сделать так, чтобы в Орде появилось несколько ханов. К этому идет, есть признаки, что это будет, так надобно этому помочь.

Вот тут-то Сергий оценил и истолковал встречу Игната с Ахмылом. Церковь должна разорвать единство Орды, пусть ордынские христиане тайно и невидимо сеют в царевичах рознь, воздвигая одного на другого. Нет, не ждать чуда, что ордынский царевич, приняв христианство, освободит Русь, но христиане, ссоря одного царевича с другим, подвинут конец коромысла, и тогда сила Руси перетянет ордынскую силу.

У московских церковных иерархов рождалась легенда, что митрополит Петр предназначил Москве собирать Русь. Будто бы митрополит Петр, проезжая Москву при князе Иване Даниловиче, возлюбил этот город за его тишину и благодать. В книге было записано так: «В те же времена при благоверном и благочестивом князе Иване Даниловиче Московском в лета 6816 месяца марта 22 дня обрете той град Москву преосвященный Петр митрополит, прииде из Киева-града к Москве. Благоверный же князь Иван Данилович поклонишася ему и благословися у него.  Преосвященный же Петр митрополит благослови князя и нарекоша его великий князь московский и всея Руси. И пророчествовал Петр ту князю: да по божьему благоволению будет град сий царствующий в Московском государстве и всея Руси, и будет град сий царствующими вельми, распространится и устроится по божьему благоволению дом всемогущий живоначальныя святыя троица, и пречистые его богоматери, и неизреченны благодати божия, вельми святое неизреченное место, но токмо вонмем святая святым, и церквам будет божиим бесчисленно и монастырям, святым обителем, и рекомый вторый Иерусалим и державъством обладатель не токмо всею Русью, во все страны восточные, и южныя, и северныя, всеми ордами до теплого моря и до студеного моря, окияна. И вознесется рука высока, богом дарованная, отныне и до скончания миру».

— Почему же Москва? — спросил Сергий.

— Почему не Ростов? Не великий и древний город? — отвечал Даниил.— Ты это хотел спросить, отрок? Спрашивают еще: почему не Суздаль, почему не Владимир, где стол великого княжения? Почему не Новгород, родоначальник всех городов русских? Почему не Псков, что держал оборону нашей земли от неметчины? Почему не Киев, где вокняжился Игорь, сын Рюрика?

Старец продолжал:

— Где обосноваться русскому князю, чтобы взять силу над другими князьями? Суздаль? Суздаль — великий город, издавна за княжение на его столе князья убивали друг друга. Гляди, ордынский соглядатай, в оба за Суздалью! Владимир? Где собиралась гроза против Орды при Андрее Ярославиче? Во Владимире. Орда глаз не спускает с Владимира. Новгород на Ильмень-озере? Он над собой никого не желает, никого не оборонял, новгородцам торговать любо. О Москве кто слыхал в Орде? Малый город, княжеская волость. Из Москвы не зрят угрозы.

Не так-то просто все выглядело, как пояснял старец. Москва была малым городком при князе Даниле, при сыне Александра Невского, получившем в удел малую земельку. Старший сын Данилы, Юрий, перехитрил своих могучих супротивников. Женился на сестре хана Узбека, самого могучего хана из ханов Орды. Руками хана он разделался со своими соперниками, а великого князя тверского Михаила убил в Орде. Его брат, князь Иван Данилович, начинал не на голом месте, отец и старший брат оставили ему Москву сильным городом, успели собрать вокруг городка переселенцев с окраинных земель: и бояр и черных людей. Старое и властное боярство Владимира, стольного города великого княжения, было и неповоротливо и заносчиво. Князю удобнее в новом городе с новыми слугами. Потому великий владимирский князь Иван Данилович обосновался в Москве, а не в стольном городе. Не Москву выбрал митрополит Петр, а избрал князя Ивана Даниловича, ибо никто еще до него из русских князей не успел заслужить полного доверия в Орде. Иван Данилович убедил хана Узбека, что русский баскак, русский сборщик дани, соберет куда больше, чем ордынец, от коего русский люд научился хоронить добро. Собирая дань для Узбека, Иван Данилович не забывал и своей казны.

Почему же митрополит всея Руси перебрался из Киева в Северную Русь? Ордынские ханы нигде не трогали церковь, она была свободна от всех тягот в Орду.

Чингисхан завещал своим потомкам не ограничивать людей в вере, пусть верует каждый, как того хочет. Волен и хан выбрать себе веру, но, выбрав, должен скрывать ее от окружающих, чтобы не дать в Орде перевеса одной вере над другой, ибо только так он видел возможность объединить племена и народы на завоевание всего мира. Своей неограниченной власти Чингисхан видел угрозу только со стороны верующих фанатиков. Узбек-хан нарушил ясу Чингисхана и объявил ислам религией Орды. Казалось, ничто еще не грозило православной церкви. Узбек-хан подтвердил ярлыком все привилегии православию, церковь по-прежнему освобождалась от всех тягот в Орду, но уже хлынули исламские проповедники с Востока и учили ханов, что надо изжить христианство на Руси. Петр был принят ханом Узбеком с ласкою, с почетом, но святитель умел смотреть вперед. Он не видел достойного преемника Узбека в Орде и был уверен, что мусульманские священнослужители начнут гонения на христиан. Настала пора и церкви поднять меч на Орду. Не сразу, тихонько, незримо работать над укреплением одного князя, на превращение князя в царя, способного противостоять Орде. Кого же было избрать мимо Ивана Даниловича, разорившего Тверь, обуздавшего Новгород, отобравшего Коломну у рязанского княжества?

Из монастыря позвали Сергия хоронить родителей. Утром преставился отец, к вечеру, не переживя его и на день, угасла мать. Отпевать родителей приехали старец Даниил и ростовский владыка. Похоронили усопших, помянули их скромными поминками, остался Сергий со старцем и владыкой наедине.

Вот и открылось, на что готовили послушника.

— Как жить мыслишь? — спросил владыка. Сергий опустился на колени перед владыкой, молитвенно сложил руки.

— Благослови, отец, на иноческий путь!

— Наслышан, что грамоту ты разумеешь. Можешь читать старинные книги, научен переписывать, разумеешь по-гречески и латыни...

Однако владыка не спешил с благословением и чего-то не договаривал.

— Раздумчив юноша...— заметил старец Даниил.— Мыслю, что и тяжелый урок может принять!

— Отец твой, юноша, был княжьим мужем,— сказал владыка.— Ему не пришлось обнажить меч на супостата. Л что может значить меч в одной руке? Чтобы повернуть извечного супостата, ордынских грабежников, нужно великое воинство. Воинов вырастить надобно, тогда уж...

Владыка не договорил. Замолк. Вступил старец:

— Помнишь ли, юноша, что я тебе говорил о единстве? Урок тебе выпадет не на час, не на день, не на год! На всю жизнь!

— Готов к черной работе!

— Без черной работы нет и светлой! — назидательно заметил владыка.

— А я мыслю,— возразил старец,— нет черной работы! Всякая работа — свет, плод разума и благословение господа, которое он дал людям в отличие от всех иных тварей. Если ты исповедуешь учение, если ты хочешь, чтобы следовали твоему учению, то прежде исполни сам то, чему учишь! В откровенных беседах ты, юноша, поведал мне свое желание послужить изгнанию супостатов, терзателей наших, с нашей земли. Так ли это, юноша? Готов ли ты грозно и верно блюсти свое желание?

Сердце у юноши сжималось, горло сдавили спазмы, слова не выговоришь. Ниже опустил голову.

— Ныне идут и идут люди с южных окраин... Идут с земли черниговской, рязанской, пронской, муромской, из-под Киева, с Волыни, из Галича... Скудна земля в северных волостях. Засорена валунами, вся поросла лесом. Жрет гнус. Твой долг — идти наперед других.

Владыка не все открыл юному Сергию. Не объяснил, что северные земли давно привлекли внимание церковных иерархов. Земля ничья, земля просторная, но как закинуть в такую глубь монастырь, если нет там земледельца? Но и земледелец не пойдет в даль от погостов, от водных путей и от церкви. Допреж того, как ставить церковь, нужен монастырь, силой монаха не пошлешь. Нужен личный пример, юный Сергий обнадеживал своей восторженностью. Переселение на север имело дальний смысл. Там, на севере, родятся и вырастут русские люди, не напуганные ордынцем. Новое поколение русских, не слышавших свиста ордынской стрелы, не знающих ордынской нагайки. Там, в кузницах северных селений, ковать оружие и готовить воинство тайно от Орды. Там растить хлеб для того воинства, ибо близился грозный час.

Сергий принял постриг. Прошло с той поры двенадцать лет.

Давно преставился старец Даниил, завещав свой труд в Сергиев монастырь по переводу старинных рукописей, по своду их в единую летопись русских княжеств. Преставился и ростовский владыка, покровитель Сергия, и самого Сергия ставили во владыки. Отказался — иной путь его подвига.

«Прежде сам исполни то, чему учишь!» Навеки запечатлелись слова наставника, и Сергий не отступал от этого завета мудрого учителя.

6

Великому князю владимирскому Симеону Гордому наследовал его брат Иван Иванович. Без ханского ярлыка он не князь. Архиепископ владимирский Алексей провозгласил в соборе Михаила Архангела в граде Москва великим князем Ивана, нарекая его Иваном Вторым. Но каждый, кто был в храме, и бояре и князья, знали, что это еще не означает, что Ивану быть великим князем. Надо идти в Орду, нести богатые дары хану, отдать выходы, просить униженно ярлыка.

Князь Иван собирался в Орду как на верную смерть. Не ему первому пролегал этот страдный путь унижения, путь в неведомое, ибо от каприза хана зависел не только титул великого князя, зависела и жизнь. И немало уже русских князей пало в Орде мученической смертью. Ныне, после того как князь Симеон вознес Москву над соседями, идти вдвойне опасно. Тверские, суздальские, рязанские соседи ревнуют к Москве, плетут клевету.

Князь Иван написал духовную. Завещал своей супруге, дочери брянского князя Михаила, в крещении Александре, блюсти пуще ока малолетку сына Дмитрия. Распределил имущество и земли и отъехал из Москвы в Троицкий монастырь к настоятелю Сергию исповедоваться и причаститься, послушать напутное слово.

— Прежде сам исполни то, чему учишь!— с этого изречения Сергий и начал свой ночной разговор с князем Иваном.

Знал он характер князя, пристально следил за всеми тремя сыновьями Калиты. Смерть, однако, неотменима и неподвластна человеку. Остался на княжении милый стеснительный юноша, мужем его назвать в его двадцать семь лет не поворачивался язык. Запоздалое юношество, дети пошли, а все не муж.

Медлительный, раздумчивый, ленивый на движения, получил он огненную жену. Огонь и вода не живут вместе, а им жить, сожительство их скреплено церковью, и он, Сергий, обязан блюсти это скрепление. Княгиню, чтобы держать, надо осмолить рукавицы, в руках должна быть мужская сила. Иван склонен к словам, руки у него слабые.

— Идешь ты, князь,— наставлял Сергий,— к царям могущественным и капризным. Идешь к царям, предел царству которым положен их невежеством и дикостью. Саблей рубить — ума не нужно, потому и раздвинули их прадеды царство на необозримые просторы. Удержать эти царства им не дано. Сила их тает, твоя собирается. Но скажи мне, князь, ты начитан в старинных книгах, справедливо ли, чтобы умный человек, вооруженный мудростью, не мог уладиться с невежеством? Скажу попроще! Что стоит твоя мудрость, если не может разрушить хитрости и козни невежества?

— Я не о книгах к ним иду спорить!

— С невежеством не спорят, князь, с невежеством соглашаются, но делают по-своему. Скажи, князь, что дороже: поклон невеже или спокойствие в Москве и в городах? Город поставить, людьми заселить, людей накормить — надо много положить труда.

Князь и Сергий шли по тропке между кельями. Сергий перебирал в руке четки. Обронил их. Князь торопливо нагнулся и поднял четки. Взгляды их встретились, месяц и звезды озаряли тропку. Иван увидел на лице у Сергия улыбку.

— Как же, князь, легок поклон до земли? Не правда ли? Невежество спесиво, спесь, как и железо, гнется тяжко!

Иван понял урок и тоже улыбнулся.

— Невежество, князь, всегда спесиво. Не имея ума быть выше других, оно любит зримое и ощутимое обрамление своей власти. Невежество придумывает для себя пышные титулы, надеясь их пышностью заменить разум, невежество любит блеск золота, полагает, что на золотом троне оно прочнее сидит, чем на деревянной лавке. Невежество знает, что люди льстивы, оно знает, что льстят из страха и корысти, но приемлет лесть, радуется лести, само себя убеждает, что и в лести правда! Оттого и беспощадно невежество к правде, к слову правды о своем бессилии. Поклонись, князь, хану. Низко кланяются в Орде сейчас суздальские твои дяди и братья. А ты поклонись ниже! Тебе это легче, в тебе меньше спеси и больше ума. И тут ты одержишь первую свою победу! Москва — новый город, Москве не в укор низкий поклон, Москве предназначено положить на плечи врагов свою тяжелую руку!

7

В Орду можно идти на стругах и лодиях по Москве-реке до Оки, по Оке на Переяславль рязанский, оттуда на Муром, с Мурома на Нижний Новгород, и там путь чист по Волге. Нижний Новгород — владение Константина суздальского, а он сам просит в Орде ярлык на великое владимирское княжение, может выставить заставы на Оке и не пустить московского князя.

Другой путь по суху на Лопасню. У Лопасни переправиться через Оку и, минуя сторонкой рязанскую землю и рязанские заставы, идти на Березуйский овраг, оттуда к Дону, где в него впадает река Непрядва. Через Дон лежат перевозы, за перевозами начинается Куликово поле. С Куликова поля путь на Кузьмину гать, далее перевоз через Быструю Мечу, а там уже недалеко Комариный брод, за которым раскинулись ордынские кочевья.

На Куликово поле князь Иван, а с ним тысяцкий Алексей Петрович Хвост и посольский боярин Андрей Кобыла, а с ними княжьи дружинники пришли под вечер. Стали на ночевку станом. Обнесли чело высокого холма повозками в несколько рядов, выставили меж повозок высокие щиты, разослали сакмагонов на дальние дозоры.

Куликово поле широко раздвинуло непроходимые дубравы, что тянулись от Оки через Уперту и до Быстрой Сосны, а за Быстрой Сосной, за рекой Воронеж переходили в Черный бор. Дуб не любит болото, меж Непрядвой и Доном с водораздела разбежались малые речки Нижний Дубик, Средний Дубик, Верхний Дубик — притоки Непрядвы, Смолка и Курца — притоки Дона. Берега этих рек — топкие болота, обиталище куликов и куличков, потому и названо поле — Куликовым. В болотах всадник тонет вместе с лошадью. А вот меж болот протянулись два холма, между ними и поле.

Летний рассвет ранний, петров день не наступил. По кустарникам над речками раскричались соловьи, до того же звонко, что подняли князя, не дали доглядеть последний утренний сон.

Князь вышел из шатра. С холма дивный вид, ничем не похожий на московские леса. Там горизонт очерчен еловыми мутовками, как точеным частоколом, здесь кудрявится зелень дубов. До того красивы их могучие шапки, что даже не верится, что такое бывает в яви. Далеко за этой зеленой грядой поднимается солнце и, будто бы отразившись от зеркала невидимого отсюда Дона, осверк-нуло росу на зелени, засияли на земле неисчислимые звезды, сверкнули медяные шлемы на головах дружинников. Кружилась голова от дурманящего запаха трав и цветов. То не домотканый ковер, а ковер, сотканный божиим изволением, до чего же цветист, до чего же красен.

— Красный холм! — молвил Иван, навечно нарекая безымянный взгорок над Куликовым полем.

Солнце подожгло беззвучно летящие облака, с болот поднялись на дневной перелет утиные стаи, прошелестели крыльями лебеди, тревожно перекликаясь: «Клинг-кланг, клинг-кланг!» Чибисы, будто поддразнивая воинов в железе, со свистом рассекали воздух над шатром, вопрошая: «Чьи-вы, чьи-вы?»

Гридня поднял лук, наложил стрелу и оттянул тетиву до уха, выцеливая самого дерзкого и крикливого.

— Оставь!— остановил его Иван.— Он солнцу радуется!

Неслышно прискакали сакмагоны. Копыта коней обернуты войлоком. Донесли, что за Утиным бродом, там, где подходит к шляху заливной луг, кочует Орда, водит ее темник Мамай, зять царевича Бердибека, старшего ханского сына.

Сняли стан, запрягли повозки. Наперед вышли старшие дружинники, опустили прилбицы, как бы ненароком ордынцы не осыпали стрелами. Тысяцкий выехал вперед с ханской грамотой.

Сразу за Утиным бродом появились ордынцы, с десяток всадников. Они с минуту смотрели на приближающийся княжеский поезд и вдруг, завизжав и вскинув луки, помчались, будто бы в бой.

Алексей Петрович человек бывалый, еще с Симеоном Гордым ходил в Орду, знал об этих шутках. Это они для устрашения, попугать и поозоровать и пограбить не прочь, если не иметь опасной грамоты и пайцзы. Тысяцкий поднял золотую дощечку со скрещенными стрелами. У ордынцев глаза зоркие, угадали ее издали. Не замедляя бега коней, прошли мимо и повернули назад.

Княжеский поезд перевалил через изволок. На просторном придонском лугу разбросаны юрты, повозки, бродили табуны коней, из юрт повыскакивали детишки, свистели и кричали, охочие безнаказанно подразнить взрослых. Ордынцы на конях окинули полумесяцем поезд, а навстречу по дороге на золотистом аргамаке, и по масти коня можно узнать темника, ехал невысокий сухопарый всадник.

Князь Иван и темник Мамай встретились. Ни тот ни другой друг о друге не слышали. Ивану под тридцать, Мамаю едва за двадцать.

— Кто ты и зачем идешь к великому хану? — спросил Мамай.

— Я сын великого князя владимирского Ивана Даниловича, а иду к великому хану просить ярлык на великое княжение. Счастлив встретить великого богатура в степи и поклониться своими дарами!

Иван сделал знак своему тысяцкому, Алексей Петрович понял князя: зятя ханского надобно почтить по-княжески. Везли золоченые доспехи в подарок великому хану. Великому хану и без того много подарков, надобно отдать их зятю. Изготовили доспехи италийские мастера, а привезли их на московский торг гости сурожане. Симеон купил, ныне пригодились. Блистали стальные наборы, на панцире выгравированы два рыцаря, ударившиеся в копья. Шлем без шишака, два бычьих рога над ним.

Мамай шагнул навстречу оруженосцам, желтые его глаза сверкнули, губы ощерились в улыбке. Оруженосцы облекли его в золоченую броню. Мамай надел шлем и вскочил в седло. Красив богатур. Конь заиграл под ним.

— Орлу   нужны   могучие   крылья! — молвил   князь.

— Помни! — возвысив голос, произнес Мамай.— Сделал ты дорогой для богатура подарок. Никто не вечен на этой земле, и когда сменится великий хан, да продлит Аллах и продлят ваши христианские боги его жизнь, и придет его сын на престол, ты будешь иметь в моем лице могучего друга! Есть у хана любимый сын Бердибек, у Бердибека есть любимая дочь, она моя хатунь.

8

Когда Джучи, любимый сын Чингисхана, начальствующий над всеми его войсками, двинутыми на завоевание земель вокруг Аральского и Каспийского морей и половецких степей, увидел заливные приволжские и придонские степи, высокие и тучные травы, вдохнул степного, насыщенного травяным ароматом воздуха, увидел реки и речки, он сказал, что во всем мире нельзя найти земли приятнее, воздуха чище, воды слаще, а пастбищ обширнее.

Джучи решил, что от Яика и до Дона, от Дона и до Днепра все земли должны войти в его улус. Он с досадой говорил своим близким:

— Мой отец требует, чтобы мы завоевали весь мир. Он сошел с ума. Мы разорили и разрушили много царств, истребили много людей, но я знаю, что лучшей земли для наших лошадей, для наших стад, для наших юрт мы не найдем! Возьмем эту землю и будем жить на ней!

Чагатай, брат Джучи, держал возле него своих соглядатаев. Они донесли на Джучи. Чингисхан послал доверенных лиц, и они переломили хребет его сыну.

Править улусом досталось Батыю, сыну Джучи и внуку Чингисхана. Батый разорил Русь, сходил в поход в Европу, вернулся и в низовьях Волги построил себе город Сарай. И стал тот город называться Сарай-Бату. Сын Батыя, хан Берке, построил еще один Сарай, и его назвали Сарай-Берке. С той поры стольным городом ханов стал Сарай-Берке. В Сарай свозили камни из всех разрушенных городов в междуречье Сырдарьи и Аму-дарьи, камни Хорезма и Самарканда, камни Тевриза и Дербента. Из камней, отесанных руками искусных ремесленников древности, возводили дворцы и стены вокруг города.

Со временем далекие земли за Яиком выпали из-под власти ханов в Сарае, за Яиком создалась своя Орда, и назвали ее Синей Ордой.

Сарайские ханы не смирились с мыслью, что улус Джучи распался, поэтому свою Орду они называли Большой Ордой, или Ордой Белой. На Руси сараевскую Орду называли Волжской Ордой, а Синюю Орду — Ордой Заяицкой.

Как когда-то хазарский город Итиль стоял непроходимым препятствием для большой торговли между дальним югом и севером, между Каспием и Варяжским морем, между городами Варяжского моря и государствами на юг от Каспия, так ныне встал Сарай и снимал огромную тамгу с торговых гостей или грабил торговые караваны. То была смертная застава для торговли, и только те купцы, что платили высокую тамгу ордынским ханам, получали право на торговлю по всем землям, что связала в один узел великая река Волга.

Чингисхан и его сыновья ограбили все самые богатые города в Азии, разграбили несметные богатства Багдада и халифов, хорезмийские города, города империи Хань, города Индии, русские города, собрали у себя все богатства неоглядных земель, согнали пленных и превратили их в своих рабов, но городской жизни не возлюбили и кочевали по-прежнему по пастбищам, как в далекие годы юности Чингисхана, когда он назывался еще Тему-чином.

Ничего не изменилось и при внуках и правнуках Чингисхана. Ханы Большой Орды в Сарае только зимовали, с первых же дней, как начинала зеленеть в степи трава, уходили на кочевья. В Сарае оставался векиль ханского дворца, правитель Орды в отсутствие хана. В Сарай съезжались купцы с товарами со всех стран, шумел, гремел базар на берегу Волги, удивляя товарами со всего мира. Имея все, что нужно, все, чем загорится жадный взор, ордынцы не занимались ремеслами, они не ковали оружие, не имели рудознатцев, а все отнимали или покупали. Ханы жадно собирали золото, серебро, меха. Все вокруг было ограблено, грабить больше некого, грабить Европу было боязно, ибо оставалась всегда за спиной опасная Русь. Сколь ее ни грабили, сколь ни жгли, сколь ни топтали, а все время теплился, не угасал в ней огонь ненависти к Орде. Ханы знали, что лишь только ослабят догляд за Русью, когда пойдут на Европу, то поднимется Русь, и тогда конец властелинам мира.

Хан Большой Орды Джанибек, когда умер его отец Узбек-хан, убил своего старшего брата Танибека и взял власть. Казалось бы, все оставалось прежним, все, как и при отце. Тот же почет, как земному богу, так же не только воины, не только нойоны, но и эмиры падали ниц, едва завидев лицо хана, так же, когда проезжал городскими улицами, падали на колени ордынцы, а пришлые ложились в прах, так же по мановению руки любому повинному ломали хребет, так же неоглядны были тумены, когда снимались с кочевий и двигались в степь. Из улуса Хулагу шли проповедники и прославляли имя хана Большой Орды, зазывая его в южные страны утвердить и там такую же власть. Все так же, но и не так. Джанибек все время ощущал какую-то слабость, недоговоренность, что-то надломилось в Орде. Он хотел повернуть жизнь, а она не слушалась. Эмиры на коленях слушали его слова, со всем соглашались, но все делали по-своему. Это как круги на воде после брошенного камня. Сразу идут сильные волны, но чем дальше, тем слабее. Джанибеку не дано было оценить, что Субудай и Джебе, а потом и Батый пришли на Русь в удачный для них момент, а ныне соотношение сил на весах истории почти незримо, но изменялось.

Русь родилась на Днепровской равнине со стольным городом Киевом не для завоевательных походов, ее люди хотели распахивать землю, выращивать хлеб, добывать в лесах зверя, в водах рыбу, продавать изделия своих умельцев по всей земле. Русь добывала свое состояние в неустанном труде, вырывая землю под пашни из могучих корневых лап северных лесов. Что выжег, что вырвал у леса, то и твое. Суровая зима на Днепре, и еще выше по Десне, на Ильмень-озере, на Волхове, по Оке и по Волге, на озерах над Клязьмой трескучие морозы заставляли думать о жилище, о топливе, об очаге с неугасающим огнем. Дерево теплее камня, поэтому русские города вырастали деревянными. Дерево не только теплее, оно дышит, сосны щедро отдают человеку накопленное ими солнце.

Русскому человеку — землепашцу не нужна была быстроходная лошадь, как кемерийцу, скифу, хазару или печенегу. Русская лошадка была сильной, выносливой, она корчевала пни, волокла за собой соху, перевозила тяжести по бесконечным зимним дорогам русской земли.

Рожденный для мирного труда русский человек был окружен с колыбели беспокойными соседями. Степь непрестанно выбрасывала на днепровские и волжско-окские просторы кочевые племена, землепашец одной рукой налегал на поручни сохи, а другую руку держал на рукоятке меча, чтобы всегда быть готовым отбить грабительский набег с юга. Тысячи, десятки и сотни тысяч людей, не сговариваясь, согласились на том, что от кочевой напасти может спасти только сильная власть. Так родилось Киевское государство. Его первые князья Олег, Игорь, Ольга, Святослав, Владимир, Ярослав Мудрый поняли стремление русских людей отстоять свой труд и сумели выполнить то, к чему их призвали. Печенеги были усмирены, Владимир Мономах усмирил половцев, Европа наслаждалась благоденствием за русским щитом.

За валами южной обороны, за засеками, за линией степных острогов росли и богатели русские города, державшаяся власть Киева становилась им в тягость. Князья сводили на бой свои дружины за киевский стол, бились за Киев, наводили даже и половцев друг на друга, но черным людям эти княжеские усобицы были в тягость, но остановить их не находилось силы: черные люди не вмешивались в усобицы, лишь бы не касались они города и землепашцев. Идея создания единой и сильной власти угасла и долго еще возникала, пока на далеком севере, вдали от Киева, не родилась вновь, ибо к этому времени города, окрепнув, заглядывали уже в дальние земли, торговля звала в иные страны, а для этого нужна была сила, а сила могла быть только в единовластии. Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский потрудились над созданием могучего владимирского княжения. Князь Всеволод Большое Гнездо имел силу государя. Всеволод Большое Гнездо сумел понять движение всех русских городов к единству, но довершить начатое осталось в наследство его сыновьям. Не так-то легко разобщенность превращалась в общность, князья упирались, не желая терять власть над своим уделом. Вот в такой момент и хлынули полчища Батыя на Русь, сохраняя в своих рядах то единство, которое было создано зародившимся движением племен в далеких степях на Востоке.

Тянулись годы, десятилетия. Ордынское разорение на сотню лет приостановило развитие городов, ремесел, торговлю и землепашество, но русские люди не замерли, не оцепенели. Жизнь шла, как идет не прекращаясь и подо льдом в русских реках — невидимая, замедленная, но не угасающая. Настала пора, когда каждый русский понял, что надо соединяться, каких бы это трудностей ни стоило, а единство преодолеет Орду. То, что уронил сын Всеволода Большое Гнездо, князь владимирский Юрий Всеволодович, то, что было выбито из его холодеющих рук ордынской саблей на Сити, поднял сто лет спустя Иван Калита. Иван Калита понял, что его личные устремления установить власть над всей Северной Русью находят поддержку среди черных людей, среди торговых людей, в немалой части боярства, что эта сила одолеет его князей-соперников. Эта сила привела к нему в Москву и митрополита Петра.

Слабость, что ощущал Джанибек при все видимости той же власти, точнее, форм той же власти, которой обладал и его отец, не была мнительностью. Это тоже была работа времени. Разбогатев во время грабительских походов, эмиры и темники давно уже почувствовали тягость своей зависимости от хана. Теперь, когда не было больших походов, ханская власть казалась досадливой обузой. Каждый эмир рвался считать себя неограниченным властелином на своих землях. В роде Чингисхана начались неустройства, потекла вражда между его прямыми потомками. Сначала было всего лишь несколько сыновей, у сыновей родились свои сыновья, чингизиды размножились сотнями, и каждый из них претендовал на титул хана, а получал этот титул один. У Чингисхана все были равны, и эмиры и воины в походах, каждый был сам себе господином, и все вместе подчинялись равно хану и джихангиру. Чингисхан делил добычу между эмирами, нойонами и воинами лишь в различной доле, но в доле были все. В мирное время такое подчинение сковывало руки эмирам. В мирное время эмиры не желали делить пастбища с рядовыми воинами и, пользуясь силой, отнимали у воинов земли. Ханская власть, военная власть, им мешала.

Чувствуя, что власть его становится призрачной, Джанибек не мог найти причин, что порождали эту призрачность, угадал лишь одно, что нужен большой поход, который бы возвеличил его имя. Этим он надеялся покончить с призрачностью власти, не понимая, что потеря власти — явление необратимое.

Когда сын Чингисхана Джучи взял себе свой улус, другой сын Чингисхана по имени Хулагу взял себе земли на юге от Аральского и Каспийского морей. Первые ханы, что пришли после смерти Джучи, жили в мире с сыновьями Хулагу, к осени уходили на кочевья к Тевризу в благословенные края, где мороз не трогал траву до декабря, а весной, когда по Волге еще плыли льдины, расцветали сады. Первым поднял руку на улус Хулагу хан Верке, но военная удача не подчинила хулагидов Большой Орде. С той поры многие ханы думали о походе на богатый Тевриз, да камнем всегда висела за спиной Русь, боялись уходить всей Ордой, а вдруг на Руси опять подымутся города, как уже поднимались при хане Бату.

Ныне Русь поразила язва, города опустели, люди мрут, как мухи от мороза. Князь Симеон умер, и ныне нет опасного князя на Руси. Князь суздальский Константин принес богатые дары, хочет стать на великое княжение во Владимире. Дары приняли, а с ярлыком не спешили. Не надо в один кулак сжимать Владимир и Суздаль да Москву к ним. Ныне, если идти на Тевриз, не нужен на Руси князь баскак, пусть княжит во Владимире тихий и робкий князь Иван.

Вынашивая замысел похода на Тевриз, хан Джани-бек приветливо встретил князя Ивана, отдал ему ярлык на великое владимирское княжение, видя в этом исполнение устоявшегося в Орде обычая предпочитать слабого сильному, помогать слабому русскому князю против сильного. Не ведал, что, отдавая ярлык московскому князю, отдавал и власть Орды над Русью. Да где же это было увидеть, что Русь, изъязвленная, зарастающая лесом и лебедой, Русь, много раз сожженная и ограбленная, тихо поспешает к встрече на поле брани, гибельном для Орды.

Соглядатаи доносили хану Джанибеку, что Русь отстраивается. Пусть!

После похода на Тевриз настанет час сходить ратью на русов. Пусть нагуляют шерсть, будет что стричь.

9

Боброку довелось на своем веку повидать немало крепостей, и больших и малых. На волынской земле почти все большие крепости были срыты по приказу из Орды, но как ни срывали, а грозные от них останки подсказывали воображению, что это были неприступные гнезда для мужественных сердцем. Видел Боброк славный город Кременец. Не дался Кременец Батыю, когда он шел на венгерского короля Белу, не дался и срыть себя. Остался стоять на высокой обрывистой скале. Видел витязь Холм, Луцк, италийские крепости, не поврежденные Батыем и беспощадными ратями, крепости фландрских городов, литовские замки и затесанные голые стены замков ливонских баронов. Могучи и внушительны показались Боброку стены Пскова и Новгорода. А вот столицу Орды не пришлось увидеть витязю. Каким же должен быть город непобедимой Орды,  какой — его крепость?

Спросил о Сарае у Степана Ляпы, тот в ответ пожал плечами:

— Крепость как крепость... Да и не крепость вовсе.

Непонятны слова ватагана ушкуйников: то ли правды сказать не хотел, то ли ушкуйники вообще пренебрежительны   к крепостям.

На разворот Волги, на котором стояла столица Орды, вышли на рассвете. Вся речная неоглядная гладь в оба края испятнана черными точками лодий, стругов, ушкуев, челнов и баркасов, что волокут по реке на канатах, а не на веслах. Будто со всего света сюда приплыли. К причалам не прогребешься.

Боброк окинул взглядом город. Степан сказал правду. И не крепость вовсе, хотя обнесен земляным валом, хотя за валом высятся глинобитные стены. Но и вал невысок, и стены непрочны. Крепость этого города — бесчисленные юрты и палатки, что тянутся во все стороны по берегу и уходят в глубь степи. Они будто бы осадили город. Прочность его стен в тысячах и десятках тысяч воинов, что живут в этих палатках.

За земляным валом из-за стены высится разноголосье куполов и шпилей. Вышки минаретов, крыши пагод, шпиль костела, мутовки православных церквей.

Еще более разноязыки причалы — кого только не принесло на ордынский базар, из каких только стран! А путь неблизок, далек, очень далек путь из Италийского моря. Караванам надо пересечь степи, чтобы на пристанях Каспийского моря перегрузить товары на лодии. Неблизок путь и из Варяжского моря мимо зачумленных русских городов. На всех наречиях крики у причалов, споры и ссоры.

— Ну какова крепость, княже? — спросил Ляпа.

— Они ее защитят в поле! — ответил Боброк.

Степан усмехнулся.

— И в поле не защитят, если как нужно взяться! Есть у меня одна дума! Душевная дума. Ты погляди, сколько здесь ныне скопилось товару! А почему? Не пускают вниз, боятся, что с русской земли занесут язву. Вверх и сам никто не идет! Погоди, княже! Развеем твою тоску!

К стругам подошли челны с ордынскими стражами. Некомат показал золотую пластинку с головами дерущихся тигров. Челны помчались к причалу. Окриками, а где и стрелы пустили, раздвинули у причалов лодии. Струги Степана подошли к причалам. Набежали грузчики, потащили тюки с товарами, полегчали струги. Некомат рассчитался со Степаном, вышел на причалы, ушел на пристань. Видно было, с каким почетом его встречают ордынцы, с какими глубокими поклонами. Сел на коня и уехал.

Струги отошли от причалов. Степан повернул их на низ. Отошли не так-то далеко и остановились неподалеку от берега. Здесь ордынский базар доходил почти до воды и, сколько хватал глаз, тянулся торговыми рядами почти до земляного вала вокруг города.

На берег сошли несколько ватажников и ушли бродить по базару. Струги полный день качались на воде, не трогаясь с места. Степан переходил со струга на струг, о чем-то шептался с ватажниками. Капуста сказал Боброку:

— Степан надумал дело...

Боброку любопытно. Он улавливал что-то в намеке Степана, но никак и предположить не смел того, что надумал Степан.

— Завтра базар разгоним и наберем мягкой рухляди и  всего  прочего  видимо-невидимо,— пояснил  Капуста.

Степан вернулся на краснокрылый струг. Молчалив, но иногда вдруг чему-то улыбались его губы.

— Что надумал? — спросил его Боброк.— Не таись!

— Чего же от тебя, княже, таиться? Посулился же тоску твою развеять, показать, как с ордынцами управляться.

— Под Казанью видел.

— А-а! — воскликнул с пренебрежением Степан.— Казанский эмир сиротка у хана. Ныне мы хана пощекотим!

Ватажники с ночи обрядились в доспехи. На тело надели белые льняные рубахи, на рубахи — мелкого плетения кольчуги, на кольчуги нацепили по грудь зерцала, на плечи легли стальные брусы, натянули кольчужные оплечья, лица заслонили железными масками с узкими прорезями для глаз. Подолы кольчуг спускались до коленей, поножи полностью закрывали голень.

У сотни воинов, которой идти впереди и заслонять стрелков, щиты с тарчем, с полукопьем, выступающим из щита. В правой руке не такие-то длинные, но прочные и тяжелые копья, у каждого еще по мечу и по боевому топору.

Стрелки обряжены так же, как и воины защитной сотни. У каждого самострел со стальным луком, в колчанах железные стрелы и самострельные болты. У каждого стрелка по мечу и боевому топору.

— Ты, княже, и сотоварищи, витязи брянские и пономарь — поглядите со стороны! — сказал Степан.— Не так вы обряжены для нашего дела! А вот Капуста пойдет. Ему не впервой!

На рассвете начал сходиться базар. Солнце поднялось вполнеба за Волгой, окатило степь горячим светом, гул базара долетал до стрежня реки. Струги смирно стояли. Ветер трепал свернутые паруса. Степан махнул рукой. Весла вонзились в воду, струги двинулись развернутым строем к берегу. Шибко пошли, носами ткнулись в песок.

Быстро, один другого не толкнув, не задев, выскакивали ватажники на берег и тут же смыкали строй. Каждый знал, куда встать, как ступить. По песчаному откосу поднимались строем по полсотни воинов в лице, в восемь рядов. Все в железе, а по лужку к базару шли пробежкой, будто бы извивалось из реки железо. Струги тут же оторвались от берега и, наполнив паруса полным ходом, пошли встречь течению к причалам. Ватага ушла без Степана, Степану дело на воде.

Двенадцать стругов наплывали на причалы полумесяцем. На причалах визг и вой, побежали на середину реки лодии, что порезвей, рассыпались челны навстречу стругам. Ордынцы угадали, что сейчас произойдет, не впервые им видеть «дело» новгородских ушкуйников.

На стругах запалили бочки с земляным маслом, что висели на метательных снарядах. Над рекой потек густой черный дым. Заскрипели блоки, бочки, одна за другой срывались со снарядов и, описав дугу, падали на лодии и на деревянные причалы. Земляное масло растекалось огнем по дереву, из одной лодии огонь перекидывался в другую — тесно стояли суда и суденышки у причалов.

Ордынские стражники пускали стрелы, но они не долетали до стругов, а в это время черный дым заволок причалы.

Струги отошли на середину реки, отсюда виден весь берег с базаром. Степан смотрел из-под ладони на ватажников. Рядом стояли Боброк, Пересвет, Ослябя, Железный и Мостырь.

Достигнув первых рядов базара, ватажники на ходу перестроились.

К торговым рядам они подошли полубегом, по пятьдесят воинов в лице, в восемь рядов. На подходе первые два ряда врезались в толпу, забрав влево, свернули торговцев, что побежали прочь, и тут же растянулись в длинную шеренгу, будто бы рак выкинул вперед левую клешню. Плотный ряд растянулся в сотню. Следующие два ряда забрали клешней вправо. Получалось что-то похожее на длинный коридор с железными стенами. По коридору двинулись по пятьдесят воинов в лице три ряда и образовали таран. Последний, восьмой, ряд, пятьдесят воинов, пошли по рядам, собирая товары. Не спешили, шли мерным шагом, выбирали, что взять.

Железная крепость двигалась, рассекая базар, от нее разбегались торговцы в разные стороны. В нее летели стрелы, но скользили но железу, не причиняя вреда воинам. Казалось, что эта бронированная черепаха, вот так же не спеша и не останавливаясь, вползет и в город.

Между тем степь со всех сторон схватывалась пылью, то сбивались в десятки и сотни ордынцы из ближних юрт и палаток. Из города скакали сотни стражей.

Руководил ли кто этими движениями ордынских сотен, то увидеть со стругов было невозможно, но действовали они, будто бы направляла их одна рука. Городские стражники скакали к причалам, чтобы отрезать путь ушкуйникам к берегу, сотни, накатывающие из степи, обкладывали базар полумесяцем и надвигались на ушкуйников, лавируя между торговыми рядами. Рога полумесяца растекались, теперь уже охватывая и обратный путь к берегу. Кольцо замыкалось с двух сторон о берег, ордынцы строили «облаву».

Боброк оценил неуязвимость ватажного строя, но сражается не только железо, под железом человек, Боброк не встречал ни на Волыни, ни в Литве воинов, что не дрогнули бы в таком кольце. Страх может принести большее поражение, чем стрелы и кривые ордынские сабли.

С тем же удивительным спокойствием ушкуйники продолжали свое дело, будто бы их не касались передвижения ордынцев. В торговых рядах ордынские конники на них не наступали, они осыпали их стрелами, тучей стрел, лили на них стрелы, но ордынская стрела не пробивала новгородскую броню. Ждали, когда железные воины повернут к берегу — тут-то и ударить копьями всей конной силой.

Прорезав насквозь базар, ушкуйники клином двинулись к берегу. Четыре ряда воинов, по двадцать пять человек в ряду, впереди, по бокам — по четыре ряда воинов, в середине квадрата — повозки с добычей, сзади — три ряда по двадцать пять человек в ряду. Повозки тянули воины, по два на повозку. Квадрат обведен щитами с тарчами, ощетинился копьями. То первые ряды броневой защиты, в задних рядах насторожены самострелы с железными стрелами.

От торговых рядов до берега надобно пройти доброе поприще. Надвинулись со всех сторон ордынцы.

Железный строй не остановился, не поколебнулся. Ударили из него железные стрелы, и ордынцы откатились с воем. Кружили вокруг, лили стрелы. Каждая стрела из железного строя поражала ордынцев, а тех стрел триста в каждом залпе. Смятия, давка. Сотни кружатся вокруг, как воронье возле одной кости, а коснуться железной черепахи немногим дано — враз на одну сторону квадрата могут ударить только десять всадников, а на каждого по тарчу и по копью из первого ряда, на каждого четыре железных стрелы.

Кружатся, кружатся, будто пчелы возле медведя, жало путается в шерсти, медведь только глаза прикрывает лапами.

Потоки стрел сливаются с железных щитов, ни один ордынец не дотянулся копьем до первых рядов, а с саблей против щита с тарчем делать нечего.

Сбились на берегу, пали с коней, встали тесным пешим строем, чтобы удержать железную черепаху.

Степан дал знак, и струги устремились к берегу. В пешую толпу ордынцев метнули горящие бочки. Земляное масло заливало огнем пеших, повалил черный дым, запахло горелой шерстью и обожженным мясом. Как нож входит в медовые соты, так ушкуйники врезались в ордынцев и пробили насквозь до стругов. На струги скатились повозки, их перекидывали через борт гребцы. Железный строй раздвинулся и, развернувшись, под натиском ордынцев стал пятиться к берегу. Ордынцы бросались с визгом, размахивая саблями, но, стоило хотя бы одному приблизиться к железному строю, тут же падал под ударом меча или копья или под натиском задних натыкался на тарч на щите.

Погрузились.

Ордынцы лавой накатились на берег, лили стрелы, струги, закрытые железными щитами, отошли от берега. Там, где горели причалы, в дыму выстраивались челны и лодии, чтобы преградить дорогу вверх. Струги развернулись на стрежне, распустили паруса и двинулись вниз к Каспию.

— Идем, княже,— сказал Степан.— Поглядим города тевризского царства, ныне все море наше и никто нам поперек не встанет!

10

Зимняя дорога короче летней. До Комариного брода провожали княжий поезд ордынцы. На Куликовом поле встретила великого князя владимирского Ивана московская сторожа, проводила до Коломны. Из Коломны в один переход дошли до Бронниц. Встречал бронницкий наместник Родион Нестерович, отцов боярин и воевода. Притомились и люди и кони. Боярин повел князя в гридницу, с князем и больших бояр, тысяцкого Алексея Петровича и посольского боярина Андрея Ивановича Кобылу. Сели повечерять. Иван задремывал, не пилось, не елось. Поднял чашу с медом, тяжко сомкнул веки, и хмельной медок потек на стол из чаши.

С громом стукнула дверь, в гридницу вломился дружинник. Замер на пороге, взглядом вызывая из-за стола боярина. Грозно и в тревоге поднялся Родион Нестерович. Поднялся и московский тысяцкий Алексей Петрович.

— Говори!

— Над Москвой небо красное! — рухнули, как топор, слова.

Не успели ни тысяцкий, ни боярин слова молвить, пробился сквозь бревенчатые стены, сквозь слюдяные окна, затянутые морозом, колокольный набат. Иван поднял голову. Вскочил, с дремы оглядывая гридницу, рука потянулась к кривой арабской сабле, подаренной ему ханом. Тысяцкий отвел руку князя от сабли.

— Москва горит!

Пятьдесят поприщ до Москвы гнали о двуконь. В полтора часа пригнали. Колола ископыть, ветер жег лица. Стали на княжьем лугу супротив града. Через реку достигал нестерпимый жар. К небу рвались тринадцать высоких огней, то горели все тринадцать московских церквей. Кто-то обронил, что пожар сей пожег «всех святых».

Гридни прискакали от реки.

— Лед плавится!

Пал с коня Иван и застыл, припав на коленях в молитве. Рядом опустился на колени тысяцкий.

— Огонь моровую язву сжег! — обронил он слово утешения.

Иван не отвечал.

— Видно ли тебе, князь, почто меня твой брат из тысяцких согнал?

Иван не отвечал.

— Пришли бояре к Симеону Ивановичу и молвили: тысяцкий прилепился к черным людям во вред боярам. Выбирай, князь, бояр или черных людей. Нельзя было Симеону Ивановичу отринуть бояр, меня отринул. Но не боярами город ставится! Я с тобой, князь! Позови черных людей, дай им казну на обстроение, в тридцать дней поставлю новый город, а к весне стеной обведу!

Глава вторая

«Лета 6865[8] хан ордынский Джанибек взят Тевризское царство и мнозии христианы изби... Востаяша вражда и замятня велия в Орде...»

1

Предвестия, что в степи происходит что-то неладное, достигали города Дербента не первый день.

Сначала появились несметные стаи диких уток. Они проносились над городом и высаживались на морских отмелях, что-то их спугнуло со степных озер, из зарослей степных речек. За утками прилетели подорлики, малые и большие, прилетели и степные орлы. Эти всегда сопровождают уток, то не в удивление. Ночью разбудил стражников топот тысяч и тысяч копыт. Будто бы тьмы и тьмы всадников скакали к великой дербентской стене. Светила луна, яростно сверкали звезды. Луна, отражаясь от гладкой и спокойной воды на море, освещала берег. К стене мчались стада сайгаков. У стены они поворачивали и мчались назад. Стадо за стадом, казалось, несть им конца. Могло быть только одно: спугнули всех сайгаков в обширной степи по северному берегу Персидского моря. За сайгаками белым днем набежали зайцы. Они усыпали дорогу ушастыми столбиками, и было их так много, что можно было, не целясь, пускать со стены стрелу — нашла бы живую цель. К полудню зайцы ушли в горы, пришли волки и лисы, они были так напуганы, что не гонялись за зайцами.

Эмир, правитель Дербента, приказал стражникам покинуть жилища, тенистые сады и выйти на стены. Стражники гадали, что же там случилось в степи?

Одни уверяли, что поднялся в приволжских степях «черный смерч». Зимой смерч сгребает с земли снег, перемешивает его с пылью, встают черные столбы и сметают все живое. Летом он страшнее, летом ветер вдавливает все живое в землю. Тогда звери бегут, потеряв рассудок, ослепнув от страха. Известно, что в древние времена от смерча выходило из берегов море. Но вот оно, спокойное и гладкое, плещется под стенами города. Гонит из степей зверя и птицу «великая сушь». Это не черные ветры, ветер великой суши почти неосязаем. Он едва заметен и страшен непрерывностью. Он дует и дует из пустыни день и ночь, день-деньской палит нещадно солнце. Трава жухнет, становится жесткой, как железо. Начинается великое переселение птиц и зверей. Но они не бегут, как бешеные, они медленно уходят. Первыми тогда вернулись бы табунщики, пригнали бы пастухи отары овец.

Нет, ни одна из этих примет не объясняла бега животных. Оставалась одна, и самая грозная. Не поднял ли хан Большой Орды все свои кочевья и, собрав их в войско, не идет ли на Дербент и сквозь дербентскую стену дальше, на юг, в земли давних стремлений потомков Джучи, старшего сына Чингисхана?

День бегут звери, второй день, третий. Ни одного каравана не прошло в эти дни, табунщики не пригнали ни одного табуна, и нет пастухов с отарами овец. Утром задымилась дорога под конскими копытами. Из густого облака пыли вывернулась россыпь всадников. Они мчались лавиной к стене. Ворота наглухо закрыты, мост над рвом поднят. Они мчались, будто хотели перескочить стены. Только в кошмаре может привидеться такое. Красные, желтые, синие хари уродов. Рогатые, с козлиными бородками, мясистые хари на тонких и жиденьких туловищах: то ли человек, то ли исчадие мрака. Они вопили, визжали и выли. Стрелы одождили стены.

Язык у тех, кто прискакал, и у тех, кто оборонял стены, один. Ханы разные. Эти из улуса Джучи, на стенах — из улуса Хулагу. Два сына Чингиза более ста лет назад поделили Великую степь и земли вокруг Персидского моря. Хулагу взял Хорезм, Иран и Азербайджан. Джучи взял Волгу и приволжские степи.

Эмир Дербента стоял со стражами на степе и дивился. Если ранее поднималась Большая Орда, то всегда, прежде чем выйдут ее всадники в поле, эмир знал через мусульман, для чего поднялись кочевья, куда идет войско — на север, на юг или в Ак-Орду. Ни один лазутчик на этот раз не оповестил его о движении хана Джанибека.

Маски не страшили эмира, он знал этот давний способ устрашения противника. Маски испугают только тех, кто никогда не воевал. Обычай суров. Если крепость открыла ворота, можно откупиться от войска Джанибека, если крепость сопротивлялась, а ее возьмут, то, по закону Чингисхана, все ее защитники, все жители города уничтожаются. От набега Дербент отобьется, войско Большой Орды не отразить.

Рассказывают, когда войска Джучи взяли Хорезм после жестокого боя и осады, сын Чингисхана приказал всех мужчин в Хорезме зарезать, а женщин отделить, Джучи объявил, что воины могут взять себе тех женщин, что им понравятся, остальных вывели за город и разбили на два отряда. Всех их раздели донага. Джучи сказал:

— Женщины защищали город. Они любят драться! Пусть одна сторона дерется на кулаках с другой, а тех, кто не захочет драться и нас потешить, бить кнутом.

Женщин стегали кнутом и подкалывали копьями, их вынудили драться, а воины Джучи смотрели со стороны и потешались. Наконец Джучи наскучила эта картина. Он приказал воинам зарезать всех женщин. Женщин резали, как скот, песок обагрился кровью. Тела их не убирали, оставили воронам.

Эмир ждал, когда же появятся предводители ордынского войска, чтобы спросить у них, чего они хотят, и выторговать городу спасение. Однако предводители не приближались к стенам. Всадники спешились — и подкатили к воротам тараны, загораживаясь чапарами — огромными щитами — от стрел со стены. Древняя стена спускалась с гор, обтекала город и уходила глубоко в море. Эмир призвал кади и просил его говорить с осаждающими. Кади сурово ответил:

— Мелик Ашреф прогневил Аллаха! Это наказание за его притеснения мусульман. Я не могу поднять голос в защиту убийцы и грабителя мусульман!

Эти слова рушили стену, как ее не могли разрушить тараны.

Тараны ударили в ворота. Пришельцы кричали, били в бубны, метали снизу стрелы. Эмир выстроил воинов за воротами, чтобы отбить приступ, приказал со стен метать стрелы, бросать камни и лить горящую смолу на осаждающих.

Рухнули от ударов ворота, воины Дербента пятились, ощетинившись длинными копьями. В копейщиков, обороняющих стену, пришельцы метали камни с пускачей. Эмир отдал саблю чужому воину, ему накинули на шею аркан.

На белом аргамаке въехал в ворота в блистающих золоченых доспехах, с опущенным на лицо забралом темник Мамай. Эмир распростерся на камнях, выдолбленных копытами лошадей.

— Почему закрыты ворота? — спросил Мамай.

— Открыть ворота, отдать город... Кому? — ответил эмир.

— Великому хану Джанибеку!

Эмир не смел подняться с земли и взглянуть на всадника. Но догадывался, что с ним говорит не великий хан.

— Мы не знали, что идет войско хана!

— Иди и отвори город! — приказал Мамай.— Я, темник великого хана, тебе повелеваю!

Нукеры рванули аркан и вскинули эмира на ноги. Толкнули копьем в спину и поволокли к городским стенам. Пришельцы широким потоком обкладывали город.

С эмира сняли аркан, он подошел к подъемному мосту и крикнул страже, чтобы открыли ворота в город. Городские стены высоко вздымались над скалистым берегом моря. Внизу, с земли, не слышно было, как прозвенела тетива тугого лука, не слышен был и полет стрелы. Послал стрелу искусный стрелок, ударила в шею, где кончился ворот кольчуги. Эмир захрипел и упал.

Темник Мамай вел передовой тумен. Это десять тысяч всадников. Следом в половину дня пути двигалось все войско хана, заполонив все дороги и тропы по берегу, вспугивая птиц из гнёзд, разгоняя зверей.

Передовой тумен — это легковооруженные всадники; кроме таранов, у них нет осадных орудий. Нет катапульт, что бросают огромные камни до тридцати пудов весом, нет пускачей, что пускают огромные стрелы толщиной в две ладони, а длиной в два роста воина, нет баллист, что перекидывают через любые стены бочки с горящим земляным маслом. Ворота города закрыты наглухо, подняты мосты надо рвом, горожане подняли заслоны, и в ров устремилась морская вода.

Тумену не взять город, хотя Мамаю очень хотелось ворваться в город до прихода хана и прославить свое имя. Оставалось лишь обложить город и распустить воинов пограбить окрестности.

К вечеру начали подходить тумены правого и левого крыльев ордынского войска. Мамай стоял на стене, и ему становилось не по себе от созерцания надвигающейся силы. Он первый раз видел с высоты, как движутся крылья всего войска Большой Орды. Где-то там, внизу, далеко разбегалось множество дорог, протоптанных стадами овец и табунами коней. Там заходило солнце. В лучах заходящего солнца вспыхнуло и растянулось надо всей долиной серебряное облако, это слились в один поток наконечники копий. А под сверкающим облаком катилась по земле темная ночь — пыль и мрак — так часты были ряды воинов, повозок, табунов заводных коней. Казалось, что этот черный поток опрокинет, смоет дербентскую стену, обтечет город, как муравьи обтекают добычу, и от города не останется даже пыли.

Городские стены выше крепостной стены. Из города тоже увидели надвигающийся поток.

Мамай оглянулся на город. На городской стене, на сторожевых башнях будто бы все жители города. Замерли, как замирает лягушка, встретив взгляд змеи.

Здесь, под Дербентом, Мамаю делать больше нечего. Город утонет в потоке ханских войск, Мамай должен гнать тумен вперед, расчищать дорогу всему войску.

2

Первое известие, что поднялась в поход на него вся Орда, Ашреф получил от посланных дербентского эмира. Ашреф кочевал со своими многочисленными женами и сыновьями в благословенной Аллахом долине Шейх-и-Базани. Тянулись мягкие солнечные дни и ночи, напоенные влагой и негой. В такое чудесное время не хотелось верить дурным вестям.

Ашреф собрал в шатре эмиров и темников. Он объявил, что из Дербента пришло известие, будто бы великий хан Джучиева улуса угрожает Тевризу.

— Не может того быть! — утверждал Ашреф.— Мы не видим ни одного торговца, который принес бы такое известие. Из степи бегут звери, летят птицы... Ну и что из этого?

Решили ждать новых посланцев.

Ашреф держал около себя только всадников личной охраны. Улус Хулагу имеет границы, известно, сколько фарсангов с одного края до другого, и нет пастбищ, чтобы пасти десятитысячные табуны лошадей. Ему не нужны монгольские лошадки, что добывают себе корм из-подо льда и из-под снега.

У Джучи всадник вооружался легко: надевал кожаный панцирь, редко — стальное зерцало, под шапку с меховой опушкой подкладывал буйволову кожу, сбоку привешивал лук в налуче, колчан на тридцать стрел, а то и несколько колчанов, саблю или топор. Копье брал редко, только в большой поход. Тяжело вооружаться нельзя, на большие расстояния ходить надо быстро.

В улусе Хулагу нет столько всадников, сколько в улусе Джучи. Хулагиды одевали всадника в тяжелую броню. Воин защищен зерцалами, бармицами, зарукавьями и поножами. На голове мисюрки с прилбицами. Каждому воину — копье, меч, сабля, дальнобойный лук и двадцать стрел.

Ханы улуса Джучи водили войско о пять коней, хулагиды — о двуконь. Так с той поры и повелось: у хула-гидов тяжеловооруженные всадники, в Большой Орде — легковооруженные.

Ашреф снарядил девятьсот мулов и тысячу пятьсот верблюдов. Загрузил на них все свое золото и серебро, драгоценные чаши и сосуды, серебряные монеты, китайские шелка, атласы, шелковые шатры и всякую женскую утварь. Ночью отправил караван с именами и добром иод охраной чиновников и телохранителей в крепость Алиджан.

Утром устроил смотр войску и объявил, что следует ему идти навстречу хану Джанибеку и прогнать «саранчу». Правитель Тевриза Ашреф выбрал место, где тяжеловооруженные всадники имели бы преимущество перед легкими. С левой руки высокие горы, с правой — глубокие овраги. Обнесли стан частоколом, поставили чапары. Ашрефу донесли, что воины собираются требовать жалованье и спрашивают, куда он отвез свое золото и серебро.

— Золото! Золото! — кричал на доносчиков Ашреф, будто бы они были виноваты в том, что говорят воины.— Зачем им золото, когда идут в бой? А если убьют, куда он денет золото и серебро? А если нас побьют: кому все достанется?

Ашреф велел передать воинам:

— Тот врагу пособник, кто думает сейчас о богатстве!

На заходе солнца Мамай поскакал на холмы осмотреть лагерь противника. Долго стоял на коне. Чингисхан учил никогда не нападать на врага, превосходящего по численности. Если враг превосходит но численности, постараться расчленить его силы и бить по частям. Победа дается, когда нападающие имеют превосходство десять против одного, а если противник сильнее, то тревожить его наскоками и сечь стрелами, в бой не ввязываться. Так учил Чингисхан до похода в Поднебесную. Против империи он воевал, не имея численного превосходства в силах. Тогда он внес изменения в свои поучения. «Оцени,— говорил он своим полководцам,— войско врага не по тому, сколько у него воинов, а по тому, какие у него воины. Монгол — воин с детских лет, и только воин. Хань пашет землю и берет меч один раз в жизни, чтобы тут же с мечом и умереть. Землепашец и горожанин не переживет и одного сражения, монгол переживет их столько же, сколько ему лет. Если перед тобой ополчение землепашцев и горожан, то считай каждого монгола за сто землепашцев и горожан. Один монгол не победит сотню землепашцев и горожан. Но тысяча монголов всегда победит десять тысяч землепашцев и горожан. Десять тысяч монголов всегда победят сто тысяч землепашцев и горожан».

Этот расчет годился, когда брали город Дербент. Город защищали горожане. Но сейчас в стане правителя Тевриза и Ширвана — не горожане, не землепашцы, а воины, такие же воины, как у него, у Мамая. С детских лет на коне, с детских лет стреляют из лука. Их ударная сила копьями превосходит ударную силу ордынцев. Их тяжелые хорезмийские луки п сылают стрелу вдвое дальше, чем легкий ордынский лук. Там, за чапарами, их не менее десяти тысяч.

Однако и здесь Чингисхан оставил поучение своим потомкам. Он поучал: «Если предводитель войска видит, что силы его равны силам противника или даже слабее, то надо искать слабость противника не в битве, а до битвы. Надо узнать, довольны ли воины противника своим правителем, нет ли розни или вражды между воинами и вельможами? Если воины недовольны правителем и вельможами, то задаться вопросом, чем недовольны? Глупость правителя простые воины не замечают. Недовольство может быть только тем правителем, который жаден и не вознаграждает достойно своих воинов. Тогда воинов противника надо позвать с собой в добычливый поход, таким образом противник проиграет битву, не начиная битвы».

Все в войске Большой Орды знали, что жители Тевризского царства недовольны своим правителем Ашрефом, ибо Ашреф очень жаден. Он жалел деньги на войско, правитель боялся владетельных эмиров и не смел думать о походах в соседние государства за добычей. Он предпочитал брать то, что близко лежит. Обложил своих подданных новыми поборами и покусился на доходы в мечетях. В Сарай прибежал знаменитый тевризский проповедник кади Мухья эд-дин Бердаи. Он слезно умолял Джанибека взять под себя Тевризское царство, а Ашрефа прогнать.

За высокими чапарами, за повозками, поставленными в круг, разместилось войско Ашрефа. Это горстка против всей силы Большой Орды, слишком большая сила против передового отряда, но Мамаю очень хотелось самому поднести хану ключи от Тевриза и от крепости Алиджан.

С его туменом шел кади Бердаи. Мамай сказал старику:

— Ты великий проповедник. Твое слово должно быть сильнее моих всадников! Поди и скажи воинам Ашрефа — пусть будут с нами и тогда они будут целы. Если они будут защищать врага мусульман Ашрефа, то ни один не уйдет отсюда живым.

Кади понимал, что к Ашрефу идти безопасно, а к воинам, на чью землю он навел войско Большой Орды, идти смерти подобно. Но он не мог уронить своего авторитета перед родственником хана. Он пошел в своем облачении мусульманского священнослужителя.

Кади не знал, что в войске Ашрефа разброд и волнение, что часть его войска, три тысячи всадников, покинули стан и поскакали в Алиджан захватить золото Ашрефа.

Под одеяние священнослужителя кади надел кольчугу. Больше всего он опасался стрелы до того, как начнет говорить.

Он шел открыто по дороге прямо на чапары. Он видел, что из-за чапар за ним смотрят воины Ашрефа. Кади остановился. Расстелил коврик, встал на колени и сотворил молитву Аллаху. Не торопясь встал, убрал коврик и двинулся к чапарам. Ни одна стрела не вылетела из стана Ашрефа. Ашреф из своего шатра увидел кади. Он приказал телохранителям встретить проповедника стрелами. Телохранители поскакали к чапарам, но их остановили воины и отправили обратно. Ашреф понял, что ему надо бежать. Окруженный телохранителями, он побежал из лагеря в Алиджан спасать свое золото. Между тем кади передал повеление хана Джанибека повернуть оружие против Ашрефа.

Воины взяли клятву с кади, что их не тронут, и раздвинули чапары. Мамай вошел в стан и присоединил воинов Ашрефа к своему тумену, не пролив ни капли крови. Это была значительная победа для темника. Соединив своих воинов с воинами Ашрефа, он двинулся к крепости Алиджан. Дорога на Тевриз была открыта.

Мелик Ашреф прискакал в Алиджан с двумя воинами и грузинским рабом. Между тем охранники его имущества решили между собой, что, поскольку их эмиру пришел конец, зачем же терять его добро. Они сорвали вьюки с верблюдов и мулов и принялись растаскивать золото и драгоценности. Жены Ашрефа подняли крик, он кинулся на охранников. Его отогнали палками, охранники забрали имущество и ночью вышли из города. Ночью бежал из города и Ашреф. Утром ворота крепости отворились перед Мамаем. Мамай встречал хана Джанибека со всем его войском, встречал с ключами от Алиджана. Посланцы Тевриза несли ключи от Тевриза. Навстречу ордынскому войску вышли толпы мусульман.

Джанибек отправил эмира Беяза разыскать Ашрефа, а сам двинулся во главе войска вместе с Мамаем к Тевризу. Жители ликовали, они вышли навстречу кади. Джанибек въехал на белом аргамаке в Тевриз. Давняя мечта ханов Джучиева улуса осуществилась.

В Хойской степи в доме Мухаммеда Балыбжи воины эмира Беяза обнаружили Ашрефа. Только один воин попытался защитить своего повелителя. Ашрефа привели в Тевриз к хану. Джанибек принял Ашрефа в тевриз-ском дворце в окружении эмиров и темников. Рядом стояли старый эмир Товлубий и молодой темник Мамай.

Ашреф, бывший правитель Тевриза, распростерся на каменных плитах дворца, по которым еще только вчера ходил повелителем.

— Зачем ты разорил это государство? — спросил Джанибек.

Ашреф поднялся на колени и ответил:

— Это не я его разорил, а воины! Они не слушали моих слов, они всегда требовали денег!

Тогда вышел вперед знаменитый проповедник ислама кади Мухья эд-дин Бердаи и сказал:

— До тех пор, пока эмир Ашреф жив, людям Тевриза и всего царства не будет покоя. От него пойдут смуты и беспорядки!

Джанибек оглянулся на своего сына Бердибека, которому было назначено остаться правителем Тевризского царства. Бердибек в знак согласия с кади склонил голову. Джанибек оглянулся на эмиров, нойонов и темников. Никто из них не взял слова в защиту Ашрефа.

Тогда Джанибек обратился к кади Бердаи и сказал:

— Делайте как знаете!

Ашрефа схватили и поволокли из дворца, потащили по городским улицам. Каждый житель спешил оскорбить правителя, утратившего власть. Ему на голову выливали зловония, в него плевали, бросали камни и цветочные горшки. На него кричали и лаяли. Тогда воины, видя, что их могут стоптать разгневанные жители, отрубили ему голову. Голову отнесли к мечети Марагийцев и повесили над входом в мечеть.

3

К ночи вокруг Тевриза вспыхнуло ожерелье костров, они раскинулись и растянулись по всем дорогам, по взгорьям, в долинах, казалось, что они протянулись в бесконечность, на десятки фарсангов, до самого моря. Когда ордынские воины хотели показать, что их много, много больше, чем на самом деле, каждый воин зажигал несколько костров. Чтобы утвердить власть ханов Большой Орды над землей хулагидов, чтобы убедить, что с ханом Джанибеком пришло несметное множество туменов, каждый воин зажег по пять костров, хотя пришло их и на самом деле много, очень много. Ночь спустилась с гор, город настороженно затих, тевризцы, выразив покорность, опасались грабежей. Над станом Джанибекова войска неумолчный говор, ржание коней, шум, как на оживленном базаре. Подходили и подходили войска и повозки.

Во дворце тевризского правителя беседовали отец с сыном, хан Джанибек с царевичем Бердибеком. Эмиры и темники ждали в дворцовых покоях решения судьбы похода. Двинет ли Джанибек свои войска в глубь земли хулагидов? Казалось бы, все благоприятствовало такому предприятию. Русь, пораженная язвой, не являла опасности.

Но Джанибек не спешил. Он жаждал славы, но славы безопасной, он не был уверен в благоприятствовании созвездий его военному походу. Для славы все исполнено: еще ни один хан из улуса Джучи не проникал в такую глубину земель хулагидов. Отсюда открыт путь на Казвин, Нишапур, на Мерв и Самарканд. То дорога Джебе и Субудая, когда они двигались с востока на запад. Ныне, если идти этой дорогой с запада на восток, можно выйти в подбрюшье Синей Орды. Этим походом можно начать воссоединение земель Чингисхана и утвердиться главой ислама на всех его землях.

До того как вызвать на беседу сына, Джанибек приложил ухо к устам мудрого кади Мухья эд-дин Бердаи, который подарил ему Тевризское царство.

Кади совсем не собирался возводить Джанибека на место халифа, он не хотел разорения мусульманских городов, ибо считал ордынцев дикими мусульманами. Ему нужно было повергнуть в прах Ашрефа, осмелившегося протянуть руки к богатствам мечетей. Он сказал Джани-беку, что далекие города еще не готовы принять его, там будут сопротивляться, и мусульманские купцы найдут средство выставить против Большой Орды столь же сильное войско, как и у Джанибека. Надо утвердиться в Тевризе, показать благоприятствование вере, тогда созреет тот плод, который нынче зелен.

Славы Джанибеку доставало и без того, а потерять и славу и войско он не хотел. Поэтому, призвав Бердибека, он объявил ему, что ставит его правителем Тевризского царства, отдает ему тумен Мамая и тумен Бегича, с воинами Ашрефа это большая сила. Надо, сидя в Тевризе, готовиться к походу на Казвин, потом на Нишпур, и только потом на Самарканд.

Бердибек не очень-то обрадовался этому решению. Тевриз, Ширван и порт Ардеби богатые города, богата плодами и земля вокруг этих городов, но что есть правитель чужого царства в сравнении с ханом  Большой Орды?

Бердибек так же, как и его отец, любил власть, но войны боялся, ибо удача была лишь временным успехом, а неудача грозила гибелью. Бердибек любил земные радости и ради неизвестных и чужих ему городов не собирался их лишаться. Разве это сила, всего лишь три тумена, чтобы завоевать землю хулагидов? Мамаю посчастливилось без битвы получить ключи от Алиджана и от Тевриза. Бердибек знал, что воины этих земель умеют сражаться не хуже ордынцев. Спокойнее было бы грабить Русь, давать ей ожить и опять грабить.

Джанибек получил власть в Большой Орде, убив брата. То немалый повод для раздумий. Отец угощал сына кумысом. Кувшин переходил из рук в руки. Последний глоток положен отцу. Перед этим последним глотком Бердибек на мгновение раскрыл головку своего перстня над кувшином. Яд должен подействовать нескоро. В дороге.

4

Ватага Степана Ляпы погуляла по Каспию и по его рекам, опасаясь возвращаться на Русь из-за свирепствовавшей там язвы. Из Сарая с добычей, взятой на базаре, ушли в Дербент, продали меховую рухлядь по большой цене, ибо застава в Сарае не пропускала купцов в то лето в Каспий, а со всех сторон в Дербент съехались покупатели мехов: и из Самарканда, и из Мерва, и из Поднебесной империи, и с Кавказских гор, и с Черного моря из Сурожи и Кафы.

Базар в Сарае огромен, люден, беспорядочен и суетлив. Базар в Дербенте красочный и яркий. Все здесь основательно, давно установлено, купцы богаты, приказчики бойки и решительны. В Сарае в торговых рядах таилась тревога, будто торговцы ждали, что вот-вот их ограбят. В Дербенте за порядком на базаре наблюдали городские стражи, ловили воров и тут же чинили с ними расправу. В городскую гавань можно зайти, когда опустят цепи. С городских башен наблюдали за морем, за портом, за базаром. По сигналу стражников в любую минуту могли закрыться городские ворота, подняться железные цепи, перекрывая гавань. Здесь не так-то просто было бы совершить набег. Об этом и не помышляли. Здесь другие возможности. Из Дербента нанялись сопровождать караван тевризских купцов до устья Волги. С устья Волги пошли на Яик.

Об этой сказочной реке на Руси мало кто знал, а кто знал, никогда не видел. По.правому берегу кочевья и пастбища Большой Орды, по левому берегу пастбища и кочевья Синей Орды. На берегу ни одного города, но часто разбросаны юрты.

Вверх поднялись смирно. Из Дербента везли ходовой товар для этих мест: изделия арабских оружейников, каленые наконечники для стрел и для копий, цветастые парчовые и шелковые ткани византийской и китайской выделки, шитье из меха. Торговали с кочевьями Синей Орды. Степан здесь имел двойной расчет. Оружие продавали врагам Большой Орды, дабы не вооружать грабежников, что ходили на Русь. Из Синей Орды давно уже на Русь не ходили. Ордынцы Синей Орды торговали по совести, никто ни разу и не попытался ограбить ушкуйников. С ордынцами Большой Орды не торговали, ибо те привыкли больше грабить, а не торговать.

Сверху вниз плыли баркасы все больше дербентских торговцев. Везли меха, бочки с дегтем, железную руду с Каменного пояса.

— Скудная земля! — заметил Боброк, обращаясь к Степану.

— Для кого бедная, для кого богатая! Здесь нагуливают силу в ногах табуны коней, чтобы идти в поход на наши земли. На Каменном поясе глыбами добывают железо, у нас же собирают осадки на болотах. Та руда, болотная, дает сталь такой закалки, что никакая больше с ней не сравнится, да собирать ее тяжко. А здесь бери руками... Да не тем она досталась, кому надобно. Гонят баркасы в Дербент, оттуда везут к арабским оружейникам. Сами не то что кривого меча, наконечника для копья закалить не умеют.

— А если отсюда везти? — спросил Боброк. Степан усмехнулся.

— Ох и далеко! Караван один раз обернется ото льда и до льда, да обернуться не дадут. Мимо Сарая придется проходить с боем. Ханы не хотят, чтобы на Русь уплывало железо.

Боброк спросил, есть ли сухой путь с Каменного пояса.

— Сухим путем не ходил! — ответил Степан.— По рекам, что близко подходят к Каменному поясу, ходил. Глушь и дичь, и людей там нету! Идти надо зимой, когда льдом закроет реки и болота. А зачем туда идти?

— Чтобы скинуть ордынское ярмо, нужно большое войско, а большому войску нужно много железа...

Пришли в верховья Яика. Боброк, Пересвет, Ослябя и Железный и два десятка ушкуйников провожатыми сходили туда, где из земли дербентские люди брали железо. Боброк заметил то место и составил чертеж.

Степан с сомнением покачивал головой.

— Сюда никто сухого пути не ведает.

В Верховье закупили много меха, время повернуло на осень. Сверху шли немирно. Левый берег Яика, берег Синей Орды не беспокоили. Налетали на юрты, что теснились островками над рекой на правом берегу. Брали добычу, юрты жгли и разбивали. Ордынцы кидались в конном строю на железный строй ушкуйников, но, ужаленные их стрелами, отскакивали. Ограбили эмира, отпустили его русский полон, шатер обрубили, эмира повесили на столбе, которым шатер держался. Об этом боевом ходе понеслось известие вниз. Юрты снимались, ордынцы уходили от опасного берега в глубь степи, а в иных местах пробовали встретить струги боем. Обливали струги стрелами, но стрелы, ударяясь о щиты, которыми прикрыли гребцов, падали в реку. Ушкуйники для забавы иногда пускали в ответ железную стрелу с самострелов. Она доставала ордынца и жалила насмерть. Но то забава пустая, берегли стрелы для боя.

На зиму ушли на юг Каспия, возили купцов и товары от Ардеби до Дербента. Бури пережидали на островах. Летом опять сходили на Яик, в море разбивали купеческие суда, огрузились добычей доверху. Надо было уходить, грозная и опасная слава бежала впереди стругов, в ардайском порту купцы собрали лодии и попытались напасть на ушкуйников. Отбились легко, потопили и пожгли немало лодей, запаслись земляным маслом и двинулись на Русь. По слухам, утихла на Руси язва.

Боброк, Пересвет и Ослябя тосковали по русской земле, утехи в ушкуйничестве не находили, а Боброк все еще надеялся найти сильного князя. Железный привык к ушкуйничеству, Мостырь обрел воинское умение, а Григорий Капуста пребывал в своей стихии.

— Дивлюсь на тебя, княже,— говорил Степан, оставаясь с Боброком наедине то ли на острове, то ли на берегу, когда набирали в бочки пресной воды, или у костра.— Дивлюсь! Жаждал ты бить Орду. Бьем! Тебе ли быть недовольным? Вернешься на Русь не с пустыми руками, и твоя доля есть в добыче. То будто бы не княжеское дело ходить с ушкуйниками, а раздуматься, так ничуть не ниже княжеского. Князь на князя идет волости грабить. Своих, русских. А мы заставляем ордынцев поделиться награбленным. То святое дело, князь!

— Не о том я тоскую!— отвечал Боброк.

— По земле? Твоя земля, княже, далеко от Новгорода, а ты в Новгород пришел!

— Пришел в Новгород, а шел к князю Симеону в войско! Оттуда быть грозе на Орду!

— Не скоро Москва соберет войско, чтобы Орду побить. У меня в ватаге четыреста воинов. Нас четыре сотни, а в бою мы одна рука. А если несколько тысяч воинов, как их приучить быть одной рукой?

— Так же, как и четыре сотни.

Боброк рассказывал Степану о битвах, что кровавили европейские поля, да и Степан был наслышан о тех битвах, о том, как английские лучники били французских рыцарей, как горожане фландрских городов рассеивали рыцарей из арбалетов.

— Ну и много ли там воинов и рыцарей?— спрашивал Степан.— С обеих сторон тумена не наберется. Орда берет числом. Вот когда придет князь, что соберет все русские города, тогда Орде конец! А так обучить войско, как ватагу, еще никому не удавалось.

Боброк в юности, до того как накатилась на владимиро-волынскую землю ордынская рать, учился грамоте и читал в монастыре старинные книги о войнах, что вел киевский князь Святослав. Он рассказывал Степану, что у Святослава было семьдесят тысяч воинов, и все они действовали как одна рука, как ватага в четыреста воинов.

Шли в устье Волги вдоль берега, скопилось товару немало, решили распродать его на дербентском базаре.

Обычно, когда подходили к Дербенту, еще на подходе встречали лодии и баркасы с товарами. Пустынно было море — при тихой-то погоде!

— Или и в Дербент забежала язва?— удивлялся Степан безлюдью.

Стены города высились над водой, как неприступные скалы. У Степана замирало сердце от задумки разбить базар Дербента. Несметной могла оказаться добыча, но и не такой-то легкой, как в Сарае.

Безлюдье смущало. Здесь, у городских стен, стояли рыбачьи челны и лодии. Ни души, ни одного рыбака. Пусто и у пристани. Не видно ни одного паруса, ни одной мачты.

Шли на веслах, паруса едва колыхались. Но и это чуть приметное колыхание вдруг вспугнуло тучи птиц с пристани. Почернело небо от воронья. С клекотом кружились вороны, взлетели грифы. Кружилось воронье и над городом.

— Беда, княже!— воскликнул Степан.— Пришла и в Дербент язва. Мостырь затворил Белоозеро, а тут, видно, некому было и ворот затворить.

Струги ближе и ближе к пристани.

Сразу все заметили расклеванное воронами мертвое тело стражника. Торчала у него из горла оперенная на ордынский манер стрела.

К причалу не подошли. То там, то здесь раскинуты мертвые тела. На стенах не видно стражей, не слышно голосов  муэдзинов  с  мечетей.   Тихая   волна   обмывала остатки разбитых лодий, баркасов и стругов. Торговые ряды зияли черным пепелищем, с пристани натягивало смрадом гниющего мяса.

— Нет! То не язва!— молвил Степан.— То Орда прошла. Красен был город Дербент! Был!

Головной струг медленно развернулся и пошел, не отходя от берега, на север, к устью Волги.

5

Бердибек с туменами Мамая и Бегича остался в Тевризе. Его отец, хан Джанибек, ушел с войском в ордынские степи.

Джанибек дивился сам на себя. Он любил сидеть в седле, с детских лет будто прирос к спине лошади. А ныне, поднимаясь в седло, чувствовал слабость в ногах и кружение в голове. Джанибек решил опередить войско и скакать в Сарай, надеясь там возле жен справиться с неожиданной слабостью. Утром не смог встать. Эмир Товлу-бий, из самых близких, заметил, что хан не в себе, хотя и пытается это скрыть. Он требовал кумыса, но душа не принимала и кобылье молоко, коим был вскормлен хан вместе с молоком матери. Товлубий испугался, послал гонцов в Тевриз, чтобы мчались, не останавливаясь ни на час, чтобы звали Бердибека. Велел передать: «Отец умирает!»

К вечеру Джанибек почувствовал себя лучше, переправился через Куру и велел поставить шатер. Закрывая глаза, вспоминал последний глоток кумыса из кувшина, что протянул ему сын.

Нет, о справедливости хан не сокрушался. Он своей рукой зарезал старшего брата Танибека, чтобы захватить ханский престол, ибо ведал, что ничего нет на свете слаще неограниченной власти над бесчисленными подданными.

Что прибавила власть царевичу и ханскому брату? И до того, как стать ханом, он имел бесчисленные табуны лошадей, их не могли пересчитать сотни табунщиков. Овец считали не по головам, а по отарам. Молочные кобылицы бродили сотнями вокруг его шатра. По мановению его руки заклубится степь пылью, оглохнет от конского топота и храпа, и несколько туменов испытанных в боях воинов встанут под его бунчук. Власть не прибавила ему ни одной головы лошади, ни одной молочной кобылицы, ни одной отары овец, ни одного тумена, ибо все тумены давно поделены между его братьями, сыновьями и эмирами. Не богатством сладка власть, а униженностью подданных, безграничной лестью.

Если Джанибек ехал улицами Сарая, его телохранители выстраивались вдоль его пути, а.за их спинами падали на колени ордынцы, приветствуя хана. Ради одного мига, ради одной такой минуты не дрогнул, вонзая кинжал в грудь брата. Сердце заливало неизъяснимым наслаждением оттого, что мог казнить и миловать любого человека от Яика и до Днепра, от Каспия и до Новгорода на Волхове.

Джанибек не задумывался, почему его подданные падают ниц при виде хана, его уверяли, что это от любви к нему, оттого, что он почитаем, как божество. Джанибек знал, что его телохранители выгоняют из домов жителей, расставляют их по пути следования хана и подкалывают копьями, чтобы ниже кланялись. Однако верил уверениям льстецов, ибо хотел им верить. Перед Чингисханом и Батыем падали ниц и обожествляли их, они дали возможность ордынцам ограбить весь обозримый мир. Хану Узбеку поклонялись, потому что он был справедлив к ордынцам, собирал огромные дани с покоренных и зависимых стран и городов, крепко и грозно держал власть. Джанибеку же кланялись, потому что так было принято, так требовал древний обычай.

И в смертный час Джанибек не верил в смерть, он уже привык думать, что он бессмертен, хотя все его предшественники умирали. Но смерть и конец власти виделись далеко и в столь густом тумане, что и думать о смерти не хотелось.

Вспоминая последний глоток кумыса из кувшина, что протянул ему сын, он догадывался, что в кумыс был подмешан яд, но, и догадываясь об отраве, он не хотел верить в смерть. Не зная, что Товлубий послал звать Бердибека, он призвал темника, начальствующего над телохранителями, и, требуя тайны, повелел скакать в Тевриз и умертвить Бердибека.

Ему думать бы о том, кому передать ханский престол, а он думал, кого бы убить, чтобы оставить за собой ханскую власть.

Запалив коней, гонцы Товлубия примчались в тев-ризский дворец. Они и не достигли бы Бердибека, ибо кони их пали. Гонцов перехватил неподалеку от Тевриза Мамай. Он их пересадил на свежих коней.

Слова «хан умирает» для Бердибека прозвучали как «хан умер», ибо Бердибек знал, что от яда, который он всыпал отцу  в кумыс, противоядия нет.

Бердибек оставил темника Бегича наместником в Тевризе и поскакал во главе Мамаева тумена к Куре, к ставке хана.

В те часы, когда умирает неограниченной власти властитель, его приближенные ищут силы, к которой могут прислониться, — ищут замены и находят ее в том, кто проявит в такой час решительность и быстроту действий, ибо сразу же начинается раздор, кому и за кого стоять.

Эмиры, темники, братья Джанибека толпились у ханского шатра. Бердибек в сопровождении Мамая и сотни «неистовых» прорезали толпу. Мамаев тумен в это время сдвигался со всех сторон к ханской ставке.

Товлубий поклонился Бердибеку:

— Хан жив, и никого не велено пускать в шатер!

Бердибек отстранил эмира, Мамаевы воины отодвинули ханских телохранителей, испуганных наступающей смертью хана. Они уже искали нового хозяина, новым был Бердибек.

Бердибек и Мамай вошли в шатер. Джанибек лежал на ковре, полуприкрыв глаза, и тяжело дышал. Бердибек скосил взгляд на Мамая.

Мамай накинул шелковый шнурок на шею хана и стянул его тугой петлей. Побагровело землистое лицо хана, налилось кровью и посинело. Бердибек вышел из шатра и объявил:

— Товлубий говорил неправду! Хан умер!

Всадники из Мамаева тумена плотно обступили шатер хана. Царевичам и эмирам путь к их воинам обрезан. Их ссаживали с коней и провожали к ханскому шатру. Товлубий вводил эмира в шатер. Мамай держал в руках Коран и требовал клятвы новому хану. И если замечал, что кто-то из эмиров отшатывался от Корана, делал знак рукой сотнику Челюбею. Челюбей рубил топором головы эмирам. Сотник плотно стоял на коротких кривых ногах, грудь его высилась колоколом, длинные волосатые руки крепко держали топор. Разил насмерть с одного удара. На Тевриз Мамай вел передовой тумен. На Сарай впереди хана Бердибека он повел правое крыло всего войска Большой Орды.

Мамай вошел в город, окружил его и послал гонцов созвать во дворец великого хана всех царевичей из рода чингизидов. Бердибек подошел к Сараю через три дня со всем войском. Мамаевы воины окружили царевичей: трех братьев единоутробных, девять братьев единокровных, тридцать племянников — и подвели к шатру Бердибека.

Бердибек сказал Товлубию:

— Исполняй!

Казнь совершали  эмиры,  присягнувшие  Бердибеку.

Всем отрубили головы, чингизид уничтожал под корень, чингизидов, а Мамай, считая срубленные головы, радовался надежде, что если так пойдет, то вскорости не останется ни одного чингизида.

Остался младший брат, сын Тайдулы-хатуни, матери Бердибека. Она встала на колени перед сыном и просила пощадить грудного малютку. Бердибек поднялся с ковра, выхватил из ее рук братца и ударил его головой о землю. Молчали эмиры, ни один из них не боялся чужой крови. За свою боялись. В Сарае с чингизидами покончено, но еще немало разбросано братьев Бердибека по кочевьям, братьев и племянников. Всех сразу не соберешь, а теперь их будут прятать. Начало положено, пройдет время, и остальных Бердибек подберет...

6

Долго дымился город после пожара «всех святых», тлели головни, погребенные под золой и пеплом, а в мытищинской сосновой роще стучали топоры плотников но звонкой сосне не в обхват. Рубили срубы. Срубят, пометят бревна, разберут и везут к городу.

Московский тысяцкий Алексей Петрович собрал горожан и отстроил на Боровицком холме княжьи хоромы. Князь возвратился в Москву, потянулись вслед бояре. Тысяцкий распорядился везти срубы в город, тягловым людям из княжьей казны давал деньги на обзаведенье, раздавал им из княжьей оружейной палаты оружие, собирал из горожан и посадских пеший полк.

Город надобно оборонять, как будто в этих действиях тысяцкого нет ничего необычного, но это только с первого взгляда. От Орды обороняться бессмысленно, это установилось с дальних времен. Тут и городовой полк не спасет. От соседей недостаточно разве княжеской дружины? Коли городу в осаду садиться, можно будет и горожан на стены позвать, а зачем же горожанам, черным и тягловым людям оружие в мирные дни? Не нравились эти действия тысяцкого московским боярам.

Дошло до бояр, что князь Иван через тысяцкого Алексея Петровича, человека для бояр чужого и опасного, заказал братчине оружейников клеить тугие луки, точить стрелы, ковать каленые наконечники. И заказ будто столь велик, что московская братчина оружейников поделилась заказом с владимирской братчиной, отправила часть заказа в Устюг. Появились у горожан, чуть ли не на каждого десятого, по самострелу с клееным тугим луком. И будто бы ищет князь Иван, кому дать заказ на стальные луки для самострелов.

У бояр опаска, не замыслил ли на них тысяцкий, сам из черных людей. Напомнили князю, что Симеон остерегал ставить Алексея Петровича тысяцким. Князь Иван не послушал остережения.

И еще беда. Ранее тягло раскидывалось меж черных людей, они несли все тяготы по укреплению города, по выплате выходов в Орду. Князь Иван объявил тягловым людям снисхождение: кому поослабил выплату, кого и совсем освободил, а на отстройку города обложил тяглом боярские дворы. Это совсем в обиду!

Род бояр Вельяминовых ведется от Протасия, что пришел служить еще первым московским князьям, стоял в Москве тысяцким. Из рода и не выпускать бы это звание, первое в городе, да вот князь Иван взял и назначил Тысяцким безродного Алексея Петровича по прозвищу Хвост.

Алексей Петрович вооружал горожан. Не на Орду ли вооружал? Случалось, что черные люди поднимались против ордынцев, тогда Орда надвигала рать. Вельяминовы рассуждали, что с ханами лучше жить в мире и давить свой черный люд, чем пасть под ордынскими копытами.

Василий Васильевич Вельяминов — человек в летах, спокойный. Умеет ждать. Сын его Иван молод, нетерпелив, торопится схватить, что почитает положенным, не ожидая. А ждать долго. Алексея Петровича уберут, так ему, отцу, место тысяцкого, а Ивану когда же? Под старость. Зачем почет и слава под старость? Сладки они смолоду. Тысяцкий — второй человек после великого князя в городе. Ивану грезилось в горячих и нетерпеливых снах, как он едет по городу на коне, а впереди гридни. Крик «Пади!», городской люд застыл в низком поклоне, а у боярских детей от зависти тускнеют глаза. Жадно он слушал, что старшие говорят о тысяцком, укоряя его заглазно в непочете, в опасной дружбе с черными людьми.

— Был уже один такой!— говаривал боярин Михаил, родственник Вельяминовых.— Князь Андрей Боголюб-ский. Всем взял — и мужеством и умом, а вот с боярами ошибся, потому и пришел ему конец!

— Долго ли кликнуть! У меня найдутся люди! — намекнул Иван.

— Цыц!— оборвал его боярин Михаил.— Молод еще! Тебе известно, кто извел Андрея Боголюбца? Слуги черные! Один Анбал, а другой Ефрем Моизич! На века прокляты убийцы!

Василий Васильевич огладил черную бороду, раздумчиво молвил басом, едва пошевелив мясистыми губами:

— Князь наш милостив... Вишь, рязанцы отхватили Лопасню, а он простил. Князь тишину любит, чтобы все было тихо! Сыска не любит!

— Князь не любит сыска, не он, так городские сотские на дыбу потянут! Кто будет молчать? А если побежит холоп к тысяцкому? Все холопы ему в глаза заглядывают! Холопский город строит!— ворчал Михаил.

— С холопами тут дело не делать!— заключил Василий Васильевич.

В Москву прибыл ханский посол Ирынчей, привез с собой торговых гостей сурожан. Хлопотал Ирынчей, чтобы купцы сурожане торговали по всему великому Владимирскому княжеству без взимания тамги, чтобы могли скупать товары не только на торге, а свободно бы ездили по городам и селам, держали бы русских посредников. Князь Иван знал, что торговля без тамги сильно ударит по тягловым людям, по мелким торговцам, заденет и купцов, побегут те из Москвы, с владимирских, суздальских и ростовских торгов потечет ручеек к соседям, в Тверь, в Рязань, в Нижний Новгород, соберутся ручейки в поток денег из Владимирского княжества. А как отказать? Ханский посол приехал с пайцзой, на пайцзе две стрелы, скорый посыльный хана. И ярлык при нем. И ордынские всадники при нем. Отказать нельзя, нужно бить челом великому хану, объяснить, что, если разорить торговлю в княжестве, уменьшится выход дани. Однако далеко до хана. Очень далеко. Пока посланный доедет, пока передаст челобитную, да еще вопрос, в чьи руки она попадет до рук ханских, да и кто ханом будет... А Ирынчей жмет неотступно.

— Большой купец что щука!— говорил тысяцкий Алексей Петрович князю Ивану. — Щуку вынул из воды, она норовит руку тебе отхватить, сразу не подохнет. Пусти в воду, опять оживет! Не уйдут купцы, не бойся, князь! Уходить некуда. И во Твери, и в Рязани тот же Ирынчей, а Новгород своих не знает, куда девать, чужие не нужны... Мелкий торговый люд тебе казну насыпает по деньге, а из денег растут рубли. Что лучше, князь, один рубль рублем или двести денежками? Продать свой товар сурожане продадут, а вот как купить захотят, тут своя хитрость. Мимо малого торгового люда не пройдут. Я шепну, они не пустят!

Повелел великий князь торговать гостям сурожанам без тамги по всему княжеству: продавать и покупать товары. Продать продавали, а покупать усунутся, все закуплено, мимо малых торговых людей никак не пройти. Сурожане попробовали стакнуться с большими купцами владимирскими, суздальскими, московскими. Купцы руками развели. Больших купцов едва десяток, а мелких торговцев тысячи. Пока один повернется, те, как муравьи, обтекут товар на местах! Вот их, этих торговцев, стеснить! Тогда уж! А мелких торговцев стеснить тысяцкий не дает!

За старшего среди гостей сурожан Некомат. Перед ним и ханский посол Ирынчей опускается на колено. У Ирын-чея пайцза с двумя скрещенными стрелами, у Некомата ху-фу, золотая пластинка власти. Скрещенные стрелы — посланец хана, головы дерущихся тигров — власть хана через обладателя ху-фу. Великие князья на Руси получали скрещенные стрелы, дерущихся тигров только сыновья хана.

Золотые дощечки со стрелами и тиграми — обычай давний. Записано в китайских хрониках династии Тан: китайский император Да-е в 610 году по рождеству Христову решил внести раздор в тюркские племена, осаждавшие его империю. Для этого он объявил одного из старейшин тюркского племени Шегуя главным ханом. Он послал Шегую бамбуковую стрелу и сказал своему посланнику: «Надобно, чтобы дело это шло так же скоро, как летает стрела».

Тюркский хан Шаболо Хилиши в 634 году по рождеству Христову разделил свои владения на десять аймаков и в каждом поставил одного правителя. В знак власти над аймаком каждому правителю вручил по стреле с золотым копьецом и восчатой печатью. Правители назывались «десять ше», что означало — десять стрел. Стрела была знаком власти.

Чингисхан знаком власти провозгласил тигра. А чтобы показать, что власть — это сила, повелел изображать головы дерущихся тигров. Некомат не ханский сын, не ордынец даже, он торговый гость. За что же ему дана такая власть? И ордынцы, и торговые гости, и те, кто имел дело с Некоматом на Руси, без труда догадывались, что Некомат несметно богат и за великие дары выкупил у хана пластину с головами дерущихся тигров. Но пластина не только свидетельство власти хана через Некомата, это свидетельство и того, что Некомат — довереннейший соглядатай хана и его посол.

В Москве Некомат первый раз, а знает все московские обстоятельства, знает и об обиде Вельяминовых. Старика не беспокоил. Завел знакомство с его сыном Иваном. Иван рад знакомству, напрашивается на дружбу и службу, через посланца хана с властной дощечкой надеется прикоснуться к власти. Не вернется ли место тысяцкого в род Вельяминовых, да мимо отца к нему, к Ивану, напрямую?

Не остерегся спросить:

— Что нужно сурожанам?

— Много нужно!— ответил Некомат, подливая Ивану мальвазии, что во рту испарялась, глотать не надо.

— Небогата наша земля!

— Это как смотреть!— отвечал Некомат.

— Как смотреть?— спросил Иван Васильевич.

— Мех бобровый, мех соболий, мех беличий...

— Это свободно! Тысяцкий объявит, чтобы везли мимо торга, со всех концов привезут.

— А тысяцкий не объявляет... Тогда что?

Сидели в горнице, в новорубленных хоромах Вельяминовых на Воронцовом поле; Иван Васильевич наклонился через дубовый стол к гостю.

— Наш князь — милостивец! Власти своей боится! А тысяцкий властен!

— Тысяцкий не князь! Сегодня он, а завтра князь другого поставит!

— Поставил бы, да черные люди за тысяцкого поднимутся. Тысяцкий за горожан, за черных людей, против боярства.

Некомат пренебрежительно скривил губы.

— У горожан ныне меч и самострел! Тысяцкий вооружил!

— Против бояр?— спросил Некомат.

— Сегодня против бояр, а там и против хана!

Некомат горбат, сморщено лицо, хотя и не стар, нос, как клюв у коршуна, изогнут, нависает над верхней губой, глаза черные, как угли, из-под лохматых бровей две темные точки, как каленые наконечники у стрелы. Безбород. Ручки маленькие, пальцы тонкие. Иван огромен, дебел, хоть и молод, а уже с одышкой. Тож не воин. Любит медовое вино, а еще больше греческое и фряжское, а еще более мальвазию. Очень они разные, а вот сговорились, вполголоса понимают друг друга. Иван себя хитрецом считает, а Некомат воистину хитрец, ему и притворяться хитрым не надо. Иван весь на свету, Некомат в полной тени.

Когда Иван сказал о хане, Некомат усмехнулся.

— О хане оставим! Я все королевства обошел. Нет силы, чтобы могла помериться с Ордой.

— Да кто ж думку запретит, кто надежду пресечет?

Некомат поморщился:

— Об этом и говорить неинтересно! О тысяцком думай!

— Я давно думаю, да кто защитит, ежели что...

Некомат раздвинул на груди терлик, сверкнула пуговица на терлике. Иван глаз не сводил с пластины, угадав намек.

Иван давно точил черную думку, и вот наконец-то пришла пора посчитаться с тысяцким.

Город строился, а чтобы не было пожара, каждую улицу на ночь задвигали решетками. С одной улицы ночью на другую не перейдешь, не объявив сторожам. Сторожат не княжьи дружинники, а горожане и посадские. Ночные посты проверяет тысяцкий. Один не ходит. Десяток ближних с ним. Все в кольчугах, при полном оружии: с копьями, с мечами, с топорами, с самострелами.

Иван выбрал на подмогу холопа Фролку по прозвищу Козел.  За придурковатость выбрал. Ловок был одним ударом ножа борова завалить или быка оглушить обухом и под сердце ножом. Сразу валил, и кровь не запекалась. Бегал по боярским подворьям, сенных девок портил, потому прозван Козлом. Служил, однако, исправно. Кого нужно батогами проучить, сам вызывался. Но и ему не доверился Иван. Сказал, нужно, дескать, двор одному лиходею подпалить. Ночью. Чтобы потушить не успели. Обещал показать двор.

Выбрал улицу, где тысяцкий чаще хаживал. Три ночи сряду стерег. Когда тысяцкий идет по улицам, сторожа откликаются. Наконец-то услышал, что идет тысяцкий, и указал Фролке на соседнее подворье.

— Жги, Фрол!

Сам вдоль стен, вдоль заборов неслышными шагами по снегу заспешил навстречу тысяцкому и его стражникам. Идут, не сторожатся, по оледенелой земле шаги издали слышны. Затаился Иван. Вспыхнуло хвостатым огнем подворье. Озарилась улочка красным пламенем. Стражники бегом к огню. Алексей Петрович грузен бегать. Того и ждал Иван. Пропустил мимо, со спины набежал в валяной неслышной обувке и ударил с полного замаха топором. Скользнул за угол, перемахнул через забор, через церковную ограду, еще раз через ограду, и вот на своей улице.

Зимой поздно рассветает. Не успел Иван обогнуть церковь, оглушил удар большого колокола на звоннице. За долгим ожиданием потерял ход времени, забыл, что пришло время звонить колоколам к заутрени. Испугался, подумал, что ударили в набат. Ударили московские колокола к заутрени, да так и не умолкли. Со звонниц увидели огонь, начали бить в набат. Стража подняла крик, что поражен насмерть лиходеями тысяцкий. Покатилось известие с улицы на улицу, от стражи к горожанам, от горожан в боярские хоромы. Тут пожар гасить, а тут людской пожар зачался.

Фролка Козел, как поджег подворье, кинулся бежать. Увидели стражи, как метнулась тень от огня. Настигли поджигателя. Фролка поднял кистень отбиться, куда там! То не по девкам бегать, не борова валить или быка. Кистень выхватили, самого скрутили и поволокли к огню на свет.

Иван замешался в толпе бегущих к пожару. Из усадьбы Вельяминовых над Яузой скакали холопы на конях, впереди Василий Васильевич. Оборвалось у него сердце, как услышал, что убит тысяцкий, хоть и ворог, а человек княжеский, немалый человек, да и сразу на ум пришел разговор недавний с сыном. Не Иван ли холопов научил? Хватились, нет Ивана и нет Фролки.

Скакали с факелами. Увидел Василий Васильевич сына — терся в толпе неподалеку от огня. Наклонился с седла, ухватил его за воротник охабня.

— Ты?

То не вопрос, а ярость невысказанная. Мигнул холопам. Поняли: убрать надо сынка из толпы. Схватили, кинули поперек седла, ускакали.

Фролка в руках городских стражников. Сгрудились, на конях не протолкнешься.

— Отбить!— приказал боярин.

Что значила совсем недавно толпа горожан против вооруженных холопов боярина, да еще на конях. Нет, недаром тысяцкий навлек на себя боярское недовольство, недаром бояре ковали на него зло. Ощетинились копьями горожане и обнажили мечи. На копья холопы не охотники кидаться.

Улицу запрудила толпа. Одни пожар гасят, другие стиснули, обложили кольцом схваченного поджигателя и убийцу, а иные сводили кольцо вокруг холопов боярина. Кто-то из толпы схватил боярского коня за гриву.

— Слышь, боярин! Твоего человека взяли! Фролка Козел!

— Прочь!— крикнул Василий Васильевич и замахнулся плетью.

— Не трожь, боярин! У меня топор! — остановил его незнакомец.

Медленно и лениво редела тьма над улицей. Боярин нагнулся заглянуть под заячий треух незнакомцу в лицо, запомнить. Не испугался горожанин. Глянул боярину в глаза и дерзко спросил:

— Фролка тысяцкого убил по твоему, боярин, наущению?

Боярин рванул поводья, конь вздыбился и отбросил незнакомца. Надо было уходить, не перед кем боярскую честь казать, а очень даже просто из толпы удар топором получить.

Колокола не умолкали. Гул тринадцати звонниц плыл над городом. Перед Успенским собором у княжьих хором, на площади перед папертью, дознавались у Фролки, кто убил тысяцкого.

Гридни затворили двери княжеских хором, встали у стрельниц с самострелами, столпились с копьями у ворот да у красного крыльца. Встали в оборону, но на горожан не двинулись. Князь не велел. Его сорвали с заутрени, поспешил в хоромы с владыкой Алексеем. Донесли князю и владыке, что убит тысяцкий и схвачен на пожаре поджигатель — холоп вельяминовский. Возле князя собрались высшие бояре и воеводы, нет только Вельяминовых. Стояли у окна, смотрели на площадь, как вели дознание у холопа. Никто не осмеливался спросить князя, отбить ли Фролку у толпы. И без спроса знали, если скажет отбить, то отбить нельзя.

К красному крыльцу направились городские сотские и старшины ремесленных братчин. Идут без оружия, с челобитьем. Иван распорядился впустить. Из окна своей горницы наблюдала за действием великая княгиня Александра. Увидела челобитчиков, прибежала к князю. Горячая, норовистая, не в мужа характер.

— Не пускать!— крикнула князю.— С тобой здесь княжата!

У Ивана так: пока можно уступать, уступать готов без спора, но черту знал, когда надо проявить княжескую твердость. Очень ошибались, думая, что и дальше его можно подвинуть. Он как медведь. Расшевелить на спячке — нужно жердью в морду ткнуть, а расшевелили — только рогатина успокоит.

— Пустить!— перекрыл   он   беспокойства   княгини. Сотские и старщины долго обтирали ноги в сенях, вошли рядком.

— Говорите!— повелел Иван.

— Схватили мы на поджоге Фролку, холопа большего боярина Василия Васильевича. Повинился, что поджигал по наущению Ивана Васильевича. Иван Васильевич сидел с ним в затайке! На огне подожженный, Фролка клянется: тысяцкого не убивал!

— Отдай дьяку! Допытает!

— То, что мы не допытали, то и дьяку не допытать! Не холоп убивал Алексея Петровича! Он крест целовал и причастие принял! Не убивал!

— На кого показывает?— спросил князь.

Сотские переглянулись. Окружены со всех сторон гриднями и боярами. Всех оглядели: Вельяминовых нет.

Старшина оружейной братчины Дмитрий Монастырев опустил глаза, не глядя на князя, молвил:

— Иван Вельяминов убил тысяцкого! Дозволь, князь, мы сами учиним розыск над Вельяминовым!

— Не дозволю! То княжеское право! Велю отдать Фролку! Дьяк дознает!

Сотские попятились.

— Мы, князь, отдать его не в силах!

Гридни придвинулись к сотским. Бояре устремили взгляды на князя. Все они ближние советчики и думцы Симеона Гордого, не по нраву им, чтобы в княжий терем вошли с челобитной сотские, суконщики, гончарники, серебряники и оружейники, немыслимо, чтобы ответили отказом на повеление великого князя.

Тих Иван, тих, милостив, но здесь покушение на его власть. Ждали вспышки. Окольничий Ананий, однако, боялся княжеской вспышки, знал он лучше других, что город постоит за Алексея Петровича, встанет такая замятия, что и князю не уберечься.

— Что же нам делать?— раздался неожиданный вопрос Ивана.

Вздрогнули от негодования бояре, но Иван продолжал:

— Я не мог отдать боярина, вы не можете отдать холопа! Город думает воевать с князем? Я не буду воевать с городом, стольный мой град Владимир! Сейчас повелю подняться и уйду во Владимир.

Вперед выступил Дмитрий Монастырев.

— Милостивец наш князь! Милостивцем слывешь, то немилостиво животы наши худу предать! Разве не служил тебе, князь, наш тысяцкий верой и правдой, разве не держал грозно твое княжение?

Старший боярин Василий Окатьевии не испытывал растерянности. Прибыл в княжьи хоромы в полном боярском облачении: в платно, с горлатной шапкой на голове. Платно застегнуто на все пуговицы, в руках посох. Не стерпел, был во всем любителем строгости.

— Ты, холоп! Как ты смеешь говорить князю?

Гридни ближе к сотским, сейчас схватятся за мечи. И у бояр руки тянутся к оружию, сотские без оружия. Иван поднял руку.

— Не возвышай голос, боярин! Старшина оружейной братчины не холоп, а вольный человек. Мне казнить и миловать, мне и судить! Идите, объявите народу: будет мой княжий суд! Не дадут княжьего суда, сойду из Москвы!

Сотские, пятясь, вышли из терема. Василий Окатьевич Долго смотрел на князя, ожидая смягчения его слов. Не дождался. Бросил ему под ноги боярский посох и пошел молча прочь. Дьяк Нестерко и окольничий Ананий не шевельнулись. Застыли в страхе бояре и гридни. Не видели они в таком гневе Ивана. Оторопела и великая княгиня.

Иван, хмуря брови, приказал ей:

— Собирай княжат и отъезжай к Сергию в Троицу!

Княгиня взглянула на мужа, первый раз, быть может, поглядела на него с удивлением и даже любуясь.

На площади что-то случилось. Закружилась водоворотом толпа, выбросила вперед копейщиков. Копейщики заслонились щитами, стрелки с самострелами встали в их строй.

Донесся вой ордынских всадников. Ордынскую сотню выплеснули в город Боровицкие ворота. Мгновенно раскинулись всадники по площади. Прежде чем из самострелов взлетела хотя бы одна стрела, сотни стрел осыпали толпу, тут же закружились всадники, вскинули коней над копейщиками. Не слышно через затворенные окна ни конского топа, ни свиста сабель. Врубились всадники в толпу, разметали, разжали ее. Открылась середка площади перед папертью Успенского собора. На середке одинокая фигура вельяминовского Фролки. Он на коленях. Все отбежали, а ему не отбежать, ноги в колодках. Ордынец вскинул над ним коня, опустилась на открытую шею Фролки ордынская сабля. С потягом рубанул ордынец, отделил саблей голову от плеч, покатилась под копыта. Всадники оттеснили толпу с площади и погнали на Никольские ворота, из города. К красному крыльцу подскакали Ирынчей и Некомат. Тяжелый топот в сенях, в переходах, ввалились в терем.

— Мы пришли, князь, защитить тебя!— объявил Некомат.

Иван быстро прошел навстречу Ирынчею.

— Я могу просить посла великого хана?

Ирынчей улыбался.

— Я отправлю княгиню в Троицкий монастырь! Проводи княгиню, обереги ее в дороге!

Ночью из города выехали возки бояр Вельяминовых, а на Ростовскую дорогу, взяв путь на Троицкий монастырь, вышли ордынские всадники сотни Ирынчея, окружив княжеские возки с княгиней и княжатами.

У Кучкова поля толпа, тесно. Пылают факелы. Ордынские всадники продвинулись вперед, вот-вот пустят оружие в ход, но в ответ есть что получить. Толпа вооружена. Мрачные, молчаливые всадники в кольчугах, ми-сюрках с опущенными прилбицами, надвигались на толпу. Но кто-то крикнул:

— То не князь, а княгиня!

Толпа расступилась, кровь не пролилась...

7

Дмитрию Монастыреву довели, что Вельяминовы выехали на Брап1евскую дорогу. Оттуда прямой путь в Коломну и в Переяславль рязанский.

— Перехватить бы!— в один голос загорелись сотские.

— Пусть бегут!— Дмитрий Монастырей махнул рукой.— Нам здесь просторнее станет! Чтобы поймать двух бояр, сотню своих потеряем в бою.

Тяжело раскрутить людей на замятию, но, коли раскрутились, сразу не остановить. Сам того не чая, никак не готовилось дело, старшина оружейной братчины Дмитрий Монастырев сделался вожаком горожан.

Дмитрий Монастырев для Москвы человек новый, привел его незнамо откуда тысяцкий Алексей Петрович. Оружейная братчина ревниво хранила свое братство, искусство оружейника передавалось от отца к сыну, от деда к внуку. В братчину принимали чужого крайне редко и допреж устраивали испытания, что может пришлый. Ошибся, не сумел — от ворот поворот, иди   в другой город.

Когда тысяцкий сказал оружейникам, что привел к ним знатного мастера, старшина братчины сурово спросил, а искусен ли пришелец? Тысяцкого чтили и уважали, но потребовали, чтобы Монастырев поведал, кто он и откуда, у кого в учениках ходил, да чтобы показал у горна и наковальни, что умеет делать.

Кто? Человек же... Из смоленской земли, вырос при монастыре, потому и кличут Монастыревым. Показал руки. Огромные лапищи, в кожу въелась железная пыль. Ростом невысок, плечи широки, грудь колоколом, зимой ничем не закрывал шею. Учился у монастырских кузнецов. Показал, как умеет лить крицу, как управляется с ней на наковальне. Отковал меч, наконечники для копья и наконечник для стрелы, закалил его, отлил рукоятку Для меча из бронзы. Исполнил все работы.

В то утро, когда нашли убитым Алексея Петровича, все было понятно и цель ясна: найти убийцу и покарать, кем бы он ни был. Фролка Козел — то неоспоримый намек, чьих рук дело. Да и без Фролки догадку бы не пронесли мимо Вельяминовых, им изо всех поперек горла встал тысяцкий. Люд поднялся, требуя наказания убийце, вельяминовского холопа зарубили ордынцы, Вельяминовы убежали из города. Что же дальше?

Раздаются неразумные голоса: прогнать князя Ивана и позвать «удобного» князя. Кого? И только ли неразумные те голоса? А не подосланы ли в Москву от тверского, или от рязанского, или, еще того лише, не суздальских ли князей то голоса? Говорят, князь поддался боярам, а те князья разве без бояр придут? Да еще с чужими, для тех Москва холопский городок. От купцов доводится пожелание прогнать сурожан, заставить Ивана выгнать Некомата и его гостей. Купцы охочи загребать жар чужими руками. Ремесленнику и умельцу от своих купцов еще того меньше прибыли, чем от чужих. Да что сурожане? Они не с оружием, а с деньгой пришли. Только тронь их, так не то что Ирынчей с сотней ордынцев, так и ордынскую рать пришлют, от Москвы одни головешки останутся.

Ладно о горячих головах, их остудить не так-то трудно, ведома Монастыреву тайна, о ней ни в торговых, ни в ремесленных сотнях не ведали. Князь Иван готовил оружие для большого дела, о том деле с ненадежным человеком нельзя и перемолвиться.

Однажды тысяцкий привел Дмитрия Монастырева в княжьи хоромы в ночное время с черного крыльца. Провел темными переходами в горницу, крепко притворил дверь.

— Сызмальства мне известен оружейник!— молвил Алексей Петрович.— Верь ему, князь, как мне, как себе.

Заказ на клееные луки, на стрелы, на кольчуги, на наконечники для копий, на мечи давно уже был получен через тысяцкого. Оружейникам и кузнецам грешно было жаловаться на невнимание.

Монастырев принимал заказ и на изложил для самострелов, правда, пришлось его передать плотникам. Тысяцкий торопил с заказом, Монастырев ездил во Владимир, добрался до Устюжны, по дальним оружейникам развез заказы, повидался с рудознатцами. Много требовалось ныне в Москве стали и железа.

В этот раз князь Иван спросил старшину оружейной братчины, есть ли в Москве мастера, что умеют ковать стальные луки, тугие и пружинистые, что могут пустить с самострела тяжелую железную стрелу.

Мастера берегли свои секреты. Передавали от отца к сыну, от деда к внуку. Дорог был в исполнении самострел со стальным луком. Греки называли его цагрой, немцы — армбрустом, латиняне — арбалетом. Стальной лук делался таким тугим, что тетиву натянуть можно было только воротком. Стрела из такого самострела летела за тысячу с лишним шагов, пробивала насквозь любой доспех на полтысячи шагов. Слыхал Монастырев, что латиняне на католическом Соборе запретили применение этого оружия против христиан. Понимал это Монастырев так, что римский папа защищал своим запретом рыцарей от горожан, ибо горожанин с арбалетом оказывался в бою сильнее рыцаря. Орден и литовский князь Ольгерд накрепко запретили завозить на Русь арбалеты со стальным луком. Новгородские купцы привозили арбалеты тайком от ганзейского досмотра.

Выковать упругий стальной лук требовалось особое умение. Надо было подбирать особую руду, плавить ее, зная секреты плавки, и ковать с хитростями, которыми мастера не очень-то делились. Заказы на такие самострелы были редкими. Потому в Москве и не было умельцев изготовить стальной лук. Был один старик, но что двумя руками сделаешь. Изготовил он несколько стальных луков для великого князя Симеона.

— Сколько нужно таких самострелов?— спросил в ответ Монастырев.

Князь Иван улыбнулся тихой и ласковой улыбкой, наклонился к Монастыреву, оглянулся на окна в тереме, на тысяцкого, шепотом произнес:

— Мне много нужно стальных луков! Много, очень много нужно, старшина!

— Полета? Сто?— спросил Монастырев, предвкушая богатый заказ и прикидывая, сколько может сделать старик, кого к нему поставить подручным.

Темные глаза князя Ивана пытливо смотрели на Монастырева.

— Тысячу...— выговорил он едва слышно. Монастырев откинулся от князя. Он сначала подумал,

что ослышался. Но князь тут же повторил это слово.

Монастырев слыхивал, что некоторые дружины новгородских ушкуйников имеют по нескольку сотен самострелов со стальной пружиной. Дружина Семена Судакова, Степана Ляпы. О них слава гремит по всей Волге, по Каме. В Каспийском море их струги ходят, будто бы у себя на Ильмень-озере, в Заволочье они чуть ли не хозяева, бродят по Студеному морю, провожают караваны новгородских купцов по Варяжскому морю. Они годами собирали оружие, ковали им стальные луки новгородские кузнецы, а также немало их вывезли из городов Брюгге, Гамбурга, Лондона. Монастыреву доводилось видеть у новгородцев арбалеты и ножи парижской работы. Князь Иван угадал его раздумья.

— И тысячу мало!— молвил он по-прежнему шепотом.— Я думаю о двух, о трех тысячах...

Монастырев почувствовал, как простегнул по спине холодок. Ой, непрост заказ! Великое дело за ним скрыто. А говорили, что князь Иван несвычен к воинскому делу, князь тихий и милостивый. Да разве нужда князю мечом разить? То, что он сказал, то страшнее меча.

— Что примолк, старшина?— спросил тысяцкий.

— Тысячу, две... На это уйдет лет десять!

— А если поспешить? Не одна Москва славится кузнецами.

— Это надо собирать кузнецов со всех русских городов!— ответил Монастырев.

— В Москву?— спросил тысяцкий.— Собирай!

Иван приподнял руку, остановил тысяцкого.

— Не только в Москву. Здесь много ордынских глаз. Собирать надо кузнецов в Белоозере, в Устюге. И железо там ближе, и от чужого глаза далее...

Князь подманил Монастырева поближе.

— Молчи, старшина, об этом деле. Попомни. Для тебя здесь на одном конце смерть, на другом — боярская честь, княжеская честь! Стальной лук не тайна! Брат мой Симеон дарил самострелы со стальным луком ханам для охоты. Тайна, что их будут тысячи... Большая тайна! Мани кузнецов со всей земли, а старика своего обяжи отдать секрет мастерства ученикам.

— Дорогое  это  дело,  князь! — молвил   Монастырев.

— Калита моего отца объемистая. Достанет в ней серебра.

Таков князь Иван. Тысяцкого убили, князя со стола согнать? У него все узлы этого дела в руках. И малолеток поймет, что к чему. Ордынский лук убивает на триста шагов, самострел со стальной пружиной убьет на тысячу шагов! Уйдет Иван — разорение Москве, гибель великому началу. Придут суздальские, тверские или рязанские князья.

Монастырев решил: Москве держаться князя Ивана. Одному пойти в княжьи хоромы для разговора с князем нельзя, пойти с другими — не получится беседы. Метался, сдерживая горячих, что собрались звать соседних князей, а тут и сам князь пожаловал к нему в дом.

— Времени у нас мало! — объявил Иван.— Говорить надо о многом. Садись, хозяин, и не суетись!

Монастырев сел на лавку рядом с князем.

— Город строить надо, а никто не строит,— начал Иван.— Бродят с оружием с утра до ночи, рушат хоромы, воруют на дороге!

— Обиды, князь!

— Убитый не воскреснет и другого нет! Тебя поставлю тысяцким — станешь?

— И меня убьют бояре, как убили Алексея.

— Убьют!— согласился Иван.

— А если бояр отпустить? Пусть идут с богом!

Иван сокрушенно покачал головой.

— Шел я к тебе, Монастырев, думал, как нам беседовать? Так и думал, что надо тебе объяснить, что такое княжеская власть. Откуда она пошла и к чему пришла? Русские летописи читал?

— Нет! Не сподобился! Берегут старцы, послушникам не дают.

— Было когда-то все очень просто. Жили люди на нашей земле родами и племенами. В каждом племени свои старейшины, в каждом роде свой старший. Старший — это старший и по власти и по возрасту. Ни бояр, ни князей! А разве старейшины не та же власть? Власть-то она власть, да слабая власть: платили племена дани грозным соседям. Соседи — хазары, а хазары — это все равно что ныне Орда! Как от хазар избавиться? Нужно войско! Если воевать, кому же тогда пахать землю? Думали и надумали: призвать варяжских воинов, чтобы оберегали землепашца и охотника, а за это ставить их на корм, на стол. У варягов скудная земля, у русов — обильная. Пришли их ярлы и привели дружину.

— Сказывали старцы послушникам про те давние дела. То ли позвали, то ли сами пришли Рюрик и братья...— вставил слово Монастырев.

Иван продолжал.

— После Рюрика стал на стол Олег. Князь Олег говорил: «Я враг хазарам, а вовсе не вам». Спросил, кому дают дань. Отвечали: хазарам. «Не давайте хазарам,— сказал Олег,— давайте лучше мне». Хазары набегали на Русь. Тогда князь Святослав пошел с дружиной к хазарам и разбил их орду. Мысль тут такая. Князя кормит город и смерды. Защищал город и творил в нем суд князь. Один? Нет! Не один, с дружиной. А кто в дружине? Воины. А если воины, то должны быть при дружине десятники и сотники, а больше сотен воинов, так то уже и тысяцкие. В чем сила власти у князя? В дружине. В чем сила дружины? В воинском умении. А как иметь воинское умение? Заниматься воинским делом. А чем кормиться? Землей. Вот и родилось боярство. Старший дружинник — старший боярин. Ему дай землю, призови на его землю смердов, чтобы пахали и сеяли. Отсюда корм дружиннику, отсюда ему и деньги купить оружие и не думать ни о чем, как только о воинском умении. Городской человек занимался ремеслом, смерд пахал. Если прогнать бояр, если уйдет вся дружина, кто защитит городского человека, кто защитит смерда?

— Мы защитим!— сказал Дмитрий.

— А кто будет заниматься ремеслом? Боярин? Так он ничего не умеет! Уйдут бояре к другому князю и соседа на нас поднимут. И не будет у нас покоя умельцам, будут воевать, а воевать не умеют. Что делать?

— Окоротить бояр! Очень самовластны!

— Когда горожане окрепнут, когда будет у них оружие, тогда и князю в них опора, тогда и бояр окоротить!

— Из лука стрелять надо десять лет учиться,— заметил Монастырев.

— А из самострела?

— Со стальной пружиной?

Иван положил руку на плечо Монастыреву.

— Молчи, старшина! И бояр остерегайся такое слово молвить, и ордынских ушей остерегайся. Идешь в тысяцкие или погодишь, когда горожане оружие получат?

— Зови, князь, до поры боярина!

Иван встал с лавки. Почти головой уперся в низкий потолок.

— А какого же боярина?

— То тебе виднее, князь?

— Мне виднее самого сильного.

— Самый сильный Вельяминов! Он к рязанскому князю отошел! Так он же...

— Молчи, старшина! В твоих руках сила против бояр, но та сила еще не готова! Сильный тысяцкий и вам защита от бояр, и бояр мне поможет в узде держать!

8

Дымы сигнальных костров сначала поднялись из сосновых боров над Юлой, перекинулись к речке Тихая Сосна, отозвались черными дымами на Быстрой Мече и побежали через Куликово поле и Зеленую Дубраву над Непрядвой через Дон к Пронску. Сторожа предупреждала: «Идет Орда на Русь!»

Черные дымы из Пронска добежали до Переяславля на Трубеже. Великий князь рязанский Олег повелел дать сигналы в Коломну, и оттуда и в Москву. Большой Орды не ждали, но и дымы сторожа понапрасну не зажигает. Стало быть, набег, грабежники идут. Ближним боярам велел собирать дружину и ждать сигналов.

Дымы обозначали путь ордынцев. Они шли изгоном о двуконь, гнали без остановок. У Красивой Мечи их сосчитали, дымы дали сигнал: «Идут о двуконь тысяча всадников!»

Прискакали гонцы из Пронска. Владимир пронский увел из города дружину, скрылся в верховьях Прони, оттуда прямой путь к Титу козельскому. Решил отсидеться в стороне.

Олег призвал бояр и старейшего среди них Епифания Коряева. Коряев старик, с Ордой умел ладить, искушен в посольских делах. Властен, ни один боярин ему не поперечит. Пришли и московские переметчики Вельяминовы: Василий и два сына, Иван и Николай. С ними и родственник ихний, московский боярин Михаил Александрович.

Олег спросил:

— Затворим ли город и будем город оборонять или уходить дружиной за Оку, дружину беречь?

Олег высок ростом, прогонист, нетерпелив и горяч. Спросил будто бы и спокойно, но жег его горячий внутренний жар нетерпения. Вельяминовы угадали характер князя. Ордынская тысяча не столь уж великая сила, но не придет ли за ней большая. Если затвориться в городе, ордынцы зажгут город стрелами, смоченными земляным маслом. Озлятся, пошлют за подмогой, тогда дружина и все боярство, как в погребе, без выхода.

Василий Васильевич Вельяминов осторожно заметил:

— Город надо оставить! Дружину сохранить!

— Московским гостям не дорог город, то не Москва, а Переяславль!— возразил Епифаний Коряев.

— Погубим и город и дружину,— не сдавался Вельяминов.

— Дружину не губить!— крикнул Олег.— Идем За Оку. Оглядим Орду, сильна ли. Ежели до тысячи всадников, встретим в поле!

Едва успели уйти из города, спустившись лесом по Оке к старой Рязани, ночью увидели с земляного вала старого города зарево над Пронском.

Олег подвинул дружину лесом к Проне и взошел на Кирицкие холмы, где когда-то рязанский князь Игорь Ингваревич встретил боем все войско хана Батыя. Если ордынцы побегут на Переяславль, то с Переяславля им путь на Старую Рязань через Кирицкие холмы.

Ордынскую тысячу привел темник Мамай. Добыча ускользнула. Гнали о двуконь день и ночь, но русская сторожа опередила, кострами просигналила тревогу. Пронск пуст, спешили к Переяславлю, на Трубеж, нашли город пустым. Пустой город страшнее города, затворившегося в осаде. В пустой город Мамай не велел входить воинам. А вдруг зажгут его оставленные в городе русы, из огня не вырваться. Мамай приказал зажечь город. Жаркий костер озарил небо. Мамай погнал своих всадников к Старой Рязани искать друншну рязанского князя. Искать не пришлось. Рязанцы ждали его над Проней, на Кирицких холмах.

В низине расступилась дубрава, распахнула поле для сечи.

Олег послал три сотни в обход противника, повел их Епифаний Коряев, чтобы ударить в спину ордынцам, когда ввяжутся в сечу. Две сотни Олег оставил в запасе и поставил к ним Василия Васильевича Вельяминова, старика хладнокровного и неторопливого.

Взвился стяг рязанского князя, подали свой глас трубы, ударили бубны, и сотни пошли ровной рысью. Хорошо пошли, учены ходить в конном строю. Тронулась и та сторона, доспевая подняться из низины на взгорье. Начиналось правильно. Епифаний Коряев как раз закончил объезд поля, вовремя сможет ударить.

Олег раскинул свои сотни вдоль леса на взгорке, чтобы Мамаю быть в низине спиной к реке. Коли рубить, то рубить так, чтобы никто не ушел, некому было бы донести жалобу до великого хана. Мамай провел своих всадников берегом реки. Из низины смотреть в гору, каждый всадник видится великаном, сотня расползается на солнечном блеске в тысячу. Да ведал Мамай, что такое мираж, умел считать противника. С пригорка Мамаева тысяча кажется горсткой карликов. Олег приободрился: неужели с одного удара не сомнет его дружина эту напасть? Только ударить, только бы сошлись конные лавы!

Олег припустил аргамака вдоль сотен.

— Я первым пойду!— кричал он.— А вы за своим князем! Оголодили, сожгли, ужель отпустим?

Поскок кованых коней рязанской дружины громыхнул громом по полю. Ордынцы мчались почти неслышно, будто копыта их лошадей не касались земли. Вот в этом-то и спасение для рязанцев, удар их сотен тяжелее ордынских. Ох, если бы ордынцы шли на сшибку! Не пойдут! Ближе, блинке конные лавы. Ордынский конный строй ощетинился стрелами. Два раза конь скакнет, летит одна стрела. Не целится ордынец, перед ним сплошная цель, не пойдет стрела мимо, поразит либо коня, либо всадника. Сшибить с коня всадника, спешить, а тогда рус — легкая добыча.

Олег ускорял бег аргамака, с рыси перешли на галоп — поскорее прорваться сквозь дождевую завесу стрел, дорваться до сшибки. Но не в кого целить копьем, некого рубить топором. Даже и без команды, даже и в бубны не ударили на россыпь, будто бы ордынский строй натолкнулся на незримую стену, будто кони споткнулись у всех ордынцев сразу, припали на колено, открыла первая линия пространство для стрел из второй линии. Дождь стрел, стена из стрел, под прикрытием этого дождя первая линия раскололась надвое, и потекли вдоль рязанских сотен всадники, пуская стрелы через плечо. На сшибку идет вторая линия.

Не дойдет!

Тот же маневр, и началась ордынская карусель. В пространство, в пустоту летела тяжесть рязанских сотен, рязанцы осаживали коней. То и нужно для тех, кто придумал эту мельницу. Смешались ряды рязанцев, замялись кони на месте, а стрелы летят и летят, дождят и дождят, падают кони, бьются на земле, ломая строй, и вот уже снята без боя первая линия, смешалась с ней вторая, кони шарахаются от страха, раненый конь сбрасывает всадника, катается от укуса стрелы, как от облака оводов, кони рвутся на дыбы, выбивают из седел дружинников.

А стрелы дождят и дождят!

Рязанцы собирались преследовать убегающих! Разве они убегают? Разлетелись россыпью, ударили бубны, и ордынцы опять соединились в линию. Лава в пятьсот всадников идет в два ряда полумесяцем, охватывая в кучу сбитые рязанские сотни. Вот сейчас осыплют еще раз стрелами и возьмут рязанцев в копья.

Затрубили трубы, из леса вывалились три засадные сотни. Идут в спину полумесяцу. Но и ведать не ведают, что с ними сейчас должно произойти. Первая линия полумесяца ударила в копья по наполовину спешенным ря-занцам. Удар в копья, и засверкали на осеннем солнце кривые мечи. Это не сшибка, это не бой, это избиение, как на скотном дворе. Рубят, колют, режут... Одна надежда на Епифания. Доспел! Вот-вот грянет в спину врагу, да враг-то мгновенно разворачивает коней в россыпь, и сотни Епифания слились с толпой рязанцев. Свои же рязанцы ломают их строй. Ордынские стрелы дождят и дождят!

Не одобрял Вельяминов горячности князя, неумным считал совет Епифания Коряева — на погибель толкал он молодого князя. Чужаку закрыли рот. Знал Вельяминов цену рязанской дружине, знал, что такое ордынская тысяча. Настало мгновение, когда и ему надо бы бросить две сотни всадников на спасение князя. Но им не пробиться в смятию. Послать их в бой — это погубить еще двести воинов. И решил Василий Вельяминов, что лучше вызвать гнев чужого князя, чем лишцть Рязань последней ее защиты.

Олег услышал, что Вельяминов трубит отход. В горячке боя не очень-то понимал, что происходит. Сам едва успевал отражать удары, хотя и чувствовал, что кто-то его бережет со спины, что чьи-то руки не дают опуститься на него ордынским саблям. Дружинники схватили князя, кинули поперек седла и потащили из боя.

На опушке леса перекинули Олега на его запасного аргамака. Вельяминов стегнул горячего коня плетью, помчались рязанцы лесом в спасительную чащу.

Олег замахнулся плетью на боярина, но тот замедлил бег своего коня, и плеть просвистела в пустоте. Кто-то сильно толкнул в спину Олега и еще раз ожег его аргамака плетью. Вырвался вперед быстроногий конь, увлекаемый общей скачкой. Дорога оборвалась, растеклась тропками, здесь погоня не страшна, каждое дерево защита, тут ордынец бессилен.

Остановились в глухом урочище. Князь спрыгнул с коня и оглянулся, ожидая бояр. Подскакали Вельяминовы: Василий Васильевич с сыновьями.

— Ты!— рявкнул Олег на Вельяминова и задохнулся от ярости.

— Ты на Вельяминовых голос не повышай!— остановил его Василий.— За мной, князь, Москва, а за тобой кровь твоих дружинников! Не меня ты слушал!

— Меня слушал!— раздался голос Епифания Коряева.— Меня слушал, гость московский! Не московскую землю топчет ордынец, а нашу. Нам как терпеть? Почему ты трубил отход? Это измена, боярин! Ты не за рязанского князя голову клал, а прозакладывал ее для московского!

Вельяминов тронул коня и приблизился к Епифанию.

— Князь Олег спасен, я видел, как его вытаскивали из боя, а вот как ты, боярин, из той смертной схватки цел ушел, то я не ведаю! Один ушел, бросил воинов! Это измена!

Князь яростен, гневен, а вдруг скривила губы мальчишеская усмешка, задергались губы, закусил их, а слез из глаз не смог остановить.

Вельяминов, а с ним его сыны и боярин Михаил подошли к Олегу. Василий Вельяминов отвесил низкий поклон, но проглядывалась в поклоне не почтительность, а издевка.

— Спасибо, князь, за хлеб-соль, хотя и не твою ели, а со своей пришли! Отходим, князь! Вельяминовы в изменниках не числились! Дружину, князь, ты сгубил!

Вельяминовы погнали коней, за ними два десятка их холопов. Олег тронул коня им вдогонку, но вовремя оглянулся, не уловил одобрения у своих воинов. Понял: осудили князя! Не в его характере было принять этот упрек.

— За мной!— кинул он гридням и боярам и поскакал к полю, где свершилась сеча.

С пригорка из леса открылось поле боя. Сравнить его можно было разве что с угасшим костром, когда угас огонь и лежат вразброс догорающие поленья. Тучей вилось воронье, не решаясь спуститься на землю, пока сновали по полю ордынские всадники, обирая убитых, добивая раненых. Мелькнула на опушке серая спина матерого волка, и он привел за собою стаю.

Под бунчуком стоял в золотых доспехах всадник. Мамай ждал, когда его воины соберут добычу. Мамай радовался внезапной удаче срубиться в поле с русами. Он нисколько не был сердит на рязанского князя, он сам искал с ним боя. Досадовал Мамай, что увели князя с ноля боя, лишили радости видеть поверженного противника в унижении.

Из леса на широких махах выскочил всадник. Медный шишак его сверкал в лучах заходящего солнца. Ордынцы окружили всадника, но ни один не приблизился к нему, видя, как устремленно оп скачет к холму, на котором стоит Мамай. Мамай приложил ладонь к глазам. Не князь ли? Не безумец ли? Что он ищет? Не в поединке ли утешение от поражения в сечи? Мамай не прочь на виду у своих воинов сразиться с русским князем, но из поединка не всегда можно выйти победителем, а побитый в поединке темник — то уже не предводитель войска. Мамай оглянулся. Из рядов выдвинулся богатур Челюбей. Если безумный рус ищет смерти в поединке, Челюбей готов принять вызов. Он, как гора на седле, как тяжелый камень, не собьешь, не сдвинешь. В руке тяжелое копье, с левого бока арабская сабля, с правого прямой меч русов, к седлу приторочен аркан.

Олег осадил коня, не доезжая на бросок аркана, пал с седла и опустился на колено. Всего лишь? Нет! До конца придется испить князю чашу унижения, не так рус должен изъявлять покорность ордынскому темнику, а здесь, на Руси, темник все равно что хан в Орде. Мамай сидел в седле недвижно. Великий князь рязанский опустился на колени. И это еще не конец. Мамай ждал. Склонилась шея князя, коснулся лбом земли. И этого мало! Пошел на коленях князь к Мамаю, и этого мало!

Просвистела нагайка в воздухе и опустилась поверженному князю на спину. Челюбей крикнул:

— Ползти!

И князь пополз, стирая прах земли своим лицом.

— Что просишь? — раздался высокий голос Мамая.

— Милости и пощады живым, могилы мертвым!

— Почто раб поднял оружие?

— Не ведал, что великий воин привел всадников на рязанскую землю!

— Мертвые наказаны, за живых Рязань будет платить выкуп!

— Будет!— ответил Олег.

— Мамай тебе дарует жизнь и прощение. Чтобы помнил! Помни, князь! Не за поклон! Ты доставил моим воинам радость боя! Давно уже никто не смеет на них поднять меч!

Два воина подскочили к князю и подняли его с земли.

Пал на землю Олег, винясь в душе за гибель своей дружины, пал на землю, чтобы спасти от полона тех, кто выжил, спасти свой княжий стол миром с зятем великого хана, поднялся с земли смертным врагом Мамая. И чем горячее опалял его изнутри гнев, тем льстивее делалась улыбка, тем покорнее взгляд черных глаз, медовее голос...

9

Погасло раскаленное зарево, осенний холодок охватил небо и разогнал низкие облака черного дыма. Город тлел, черные столбики дымков бродили над обрывом, где стоял Переяславль рязанский на Трубеже, ветер шевелил черные покрывала золы.

Поднялся в отход с семейством с родной рязанской земли Игнат Огородник. Уходил от наскоков ордынских, от огня ордынского. Ко всяким страстям и ужасам Игнат приобвык и приспособился сызмальства. Умел прятаться от Орды, но терпеть уже не стало сил. Учил его отец, а отца дед учил: «Гляди, как живет барсук. Не страшен ему ни ордынец, ни грабежник. Коли кто в нору за ним, гляди-ка, сколько у него выходов из отнорков!» Редкий год Игнат не строился заново. Избу ставил так. Сначала рыл глубокий котлован. Из котлована подземные ходы, из подземных ходов прорывал отверстия, чтобы дым выходил, ежели выжигать кто возьмется. Из подземных ходов выходы в бурьян, к обрыву реки. Выходы закладывал камнями. Пол в избе земляной, сруб над землей — лишь бы оставалось место для узенького и невысокого оконца. Печь уходила остовом в землю. Труба невысокая, чтобы дрова горели медленно и отдавали больше тепла камням.

Жгут ордынцы такие избы и уходят, думая, что не осталось живых. Из нор выползают черные люди, и вновь стучит топор, рубят сруб на место сгоревшего. Неистребимы: В огороде капуста, морковь, лук, репа, свекла, на пахотной земле рожь да овес, а за рекой на луговинах, где земля жирна,— греча. Морковь и репу зарывали в песок, ордынцу не отыскать захоронку. Капусту квасили в дубовых бочках, прятали под водой. От ордынца умели хорониться, обучились убегать, да разве в том радость, разве то людская жизнь жить по-барсучьи? Долго теплилась надежда, что соберутся князья и отобьют Орду, ждать устали, надежда погасла. От своего князя рязанского, от его бояр не защита от Орды, а разорение. Ордынцы сожгут город, князь и бояре наряжают город заново ставить. По княжьему наряду безвозмездно, да и еще со своими харчами, со своим тяглом.

И опять бы жил, да жизни не стало: поборы и поборы. Если бы хоть раз и навсегда определил князь полюдину. С осени определит одно, а к следующей осени набегают внеочередные, обязательные поборы. То на княжье погорелье, то на дружину, то на ордынскую дань, то... Не счесть всех поборов, самому не остается зиму перезимовать. Разоренный князь, разоренный боярин не добрее ордынца. Лихо с таким! У разоренного князя всегда внеочередная нужда: отдай сейчас, сейчас же отдай, только сейчас, терпежа нет, будто свету конец.

Ежели рязанский князь идет в поход на соседа, откладывай соху, откидывай лопату, надевай стеганный из войлока доспех, бери в руки копье и топор, а о своем урожае забудь. Давно думалось отойти с рязанской земли. Слух давно доходил, что на московской земле у великого князя владимирского все не так. Тягловому человеку рады. Коли пришел на новину, расчистил лес под пашню — на десять лет свободен от всех тягостей, плати лишь торговую тамгу с товара на торге. Так то не тягость! Не рвет, слыхать, московский князь и в ополчение, на соседские неурядицы — княжьей дружины хватает или тех посадских, что давно осели и окрепли на торговле.

Приносили ходоки известия — меж Ростовом Великим и Москвой стоит монастырь во имя Святой Троицы. Настоятелем в том монастыре святой отец, пресловущий и мудрый, суровый и скромный, милостивый и справедливый. Сергием называют. Принимает любого, даже и холопа, что запродал себя и свою семью в вечную кабалу князю или боярину. Укроет от всяких розысков в дальние леса, сгинет человек от всякого розыска навечно. Там, в дальних лесах, на двадцать лет дается льгота, а через двадцать лет платить десятину церкви, и на том конец. Многие ушли. Да уйти непросто. На дорогах княжеские заставы. Лютовал переяславский тысяцкий боярин Епифаний Коряев. Перехватывал беглецов, разбивал обозы, заворачивал вспять и в кабалу обращал. Кидались на княжий суд, князь Олег отвечал: «Не бегал бы, смерд!»

Мамай сжег Переяславль, посек княжескую дружину, стража на заставах разбежалась — самое время уходить. Игнат поднял семейство: жену и сына.

Сам Игнат росточком невелик, голова вровень с конской спиной, коня седлать — надо становиться на пенек. Изработал свой рост в поле, на соху руки наложил, когда десятый годок пошел. И пахал, и лопатой землю рыхлил, и бревна подавал отцу, пока и сам тесать топором не научился. Сколько земли вывернуто лопатой под избы, под укрывища из подземных нор и отнорков, не измеришь, хотя от роду Игнату двадцать пять лет. Матрене, его жене, двадцать. Поначалу Матрена побаивалась мужа, хотя выдалась на голову выше, а потом взяла верх в доме.

Говорили Игнату соседи:

— Береги молодушку от ордынца! А еще пуще от тиуна! А еще опаснее и ордынца и тиуна боярин Епифаний! Такой красы не упустит!

И то правда. Статная, не пригорбила работа, не опустили ей плечи коромысла с бадейками, полными водой, не засушило солнце во время жатвы ей лица. Нога под ней крепкая, руки налитые, грудь — младенца усадит, не упадет. Ни пожары, ни мор, ни глад — ничто не омрачило ее красоты. Волосы что спелая рожь, глаза синие, коса до пояса.

— Ворожея она у тебя!— говорили мужики.— Гляди, как наших баб угнуло, а на твоей воду возить, не споткнется!

Лицо и глаза под платком спрячет, а куда спрятать стан крутой, куда скрыть богатство тела от жадного взгляда боярина Епифания? Ездил он по посаду, поглядывал косым глазом на бабенок. Какую заметит послаще, холопы схватят и уволокут. Придет боярином порченная, на люди глаз не показать, а муж терпи. Не судиться у князя с Епифанием, он и над князем силу взял.

Не устереглась. Кинулись однажды на торге два боярских холопа подхватить ее под руки, потому как мигнул на нее глазом Епифаний Коряев. Соседи, что на торге рядом стояли, отвернулись, страх с холопами схватываться, озверели на боярской службе, посекут стрелами, порубят саблями. Подхватили ее под руки, а она вырвала руки, схватила из за волосы и стукнула лбами. Оба холопа, омертвев, рухнули ей под ноги. Ой, худо пришлось бы и Матрене и Игнату Огороднику. Случилось мимо проезжать князю, видел он, как баба на торгу боярских холопов лбами стукнула и уложила наземь. Олег на стременах привстал, так это ему любезно показалось. Кинулись холопы боярина к Игнату, а князь заступил им дорогу. Плетью ожег двоих, другие — к боярину за спину.

— Ты что ж, Епифаний, моих   людей обижаешь? — спросил князь. — Такой бабе только воинов рожать, да не от тебя, от старого козла! Где муж твой, молодица? — спросил князь.

Игнат выступил вперед, сломав шапку, припал на колено.

Олег махнул рукой.

— Эк сморчок на такую красу!

Загоготали в рядах, радуясь, что князь обрезал при всех властного боярина. Натерпелись от Коряева.

Игнат озорно по сторонам стрельнул глазами и дерзнул ответить:

— Малое дерево в сук растет!

Тут и князь рассмеялся.

— Старайся, суковатый! Чтобы народила она мне десяток воинов, не то сук топором отсеку!

Посчастливилось в тот раз. А если не случилось бы князя? Да и боярин не забудет обиды, не дай бог с ним встретиться. Тяжко, горестно покидать обжитое, горестно уходить с земли, где родился, где отец с матерью похоронены, куда прародители пришли в незапамятные времена. Однако пора!

— Прощай, князь Олег! Не тебе Матрена воинов принесет! Будь проклят боярин Епифаний! И на него отыщется ордынский аркан! Прощай, земля рязанская, кровью   умытая,   ордынскими   копытами   истоптанная...

Оставил Игнат свой край в недобрый год, покидал черную, обугленную землю.

10

Похоже было, что тронулась в переселение вся рязанская земля. Дорога на Коломну забита обозами. Обычно княжьи дружинники отлавливали переселенцев. Ныне князь лишился дружины на Проне, сам, как заяц, отсиживается в лесу.

На реке Воже у бродов скопление людства. На ночь берег опоясался кострами. Сошлись у костра Игнат Огородник и кузнец Аполопица, тоже беженец из сгоревшего Переяславля.

Игнат вез добро на двух телегах, вел две коровы, теленка, овцу на развод. У Аполоницы всего-то одна повозка с кузнечным инструментом. С ним сынок лет пятнадцати, и больше никого. Ордынцы уволокли жену в полон лет пять тому назад.

Заварили полбу, Игнат выставил мед. Аполонице нечем угостить нового знакомца.

— Кузнец, а жил, гляди, как трудно!— заметил ему Игнат.— Бросал бы кузнечное дело. Московский князь дает огородникам землю.

Аполоница старше Игната, трудная жизнь раньше времени состарила. Копна волос на голове вся седая.

— Земля — это хорошо!— согласился Аполоница.— Дух от нее здоровый, силы прибавляет человеку. А вот скажи, как ты без кузнеца ее вспашешь, чем лес без кузнеца вырубишь? Как ее без кузнеца от ордынца оборонить?

— Кормиться надо, не накормил тебя князь Олег!

— Ему самому бы прокормиться,— снисходительно заметил Аполоница.— Ковал я его дружине мечи, делал каленые наконечники для стрел, плел кольчуги. Платить ни князю, ни дружинникам нечем, и их дотла обобрали грабежники. Каждый год, почитай, навещают рязанскую землю то поврозь, то вкупе, до тысячи и более... Имею слух, что в Москву собирают со всей земли рудознатцев, кузнецов и оружейников. Найдут дело мои руки... Не вечно Орду терпеть, а чтобы Орду скинуть, допреж нужно очень нам, кузнецам, поработать.

Из Коломны переселенцы шли потоком к Троицкой обители, что на пути в Переяславль на Клещином озере, а оттуда в непуганые края в Белоозеро, на Волжско-нов-городский торговый путь, оттуда дорога и на Устюжну в рудные края.

У врат монастыря огромное становище, переселенцы сошлись со всех волостей, в церкви не протолкнешься, стоят на паперти и на широкой лужайке перед церковью. Сергий говорил проповедь. Потрескивал воск на свечах, колебалось их пламя от дыхания множества паломников.

Голоса Сергий не возвышал, вел будто бы беседу задушевную, будто бы раздумье вслух, и весь в сомнениях.

Сергий сделал знак послушникам, что стояли у иконы. Послушники вынесли икону вперед и по знаку Сергия сняли с нее плат. Открылся образ Спаса. На ярко-зеленом, на яростно-зеленом поле золотой лик со златыми власами. Тонкий с трепещущими ноздрями нос, тонкие дуги бровей, подзелененные глаза, подзеленен-ные борода и усы. Удлиненное, изможденное лицо и презрительная, брезгливая улыбка.

— Бог сотворил сущее,— говорил Сергий, приблизившись к иконе,— создал одушевленного человека, разумный свой образ, человек же своим сознанием создает себе образ бога. Каково сознание, какова нравственность людей, таков и их бог. Перед вами, братья, друзья мои, Спас, господь наш, бог всесущий на храмовой иконе из Успенского собора во граде Владимире, коя была чудом спасена от огня Батыева нашествия. Перед этой иконой припадал на колени великий князь Всеволод Юрьевич, род которого стал гнездом всех князей Северной Руси, чья владычная рука держала Русь единой, великой и неодолимой для внешних супостатов. Всеволод воздвиг град Владимир над всеми городами русскими, над Киевом — матерью русских городов, над Новгородом — отцом русских городов. Со всех сторон света плыли по Клязьме в сей стольный град лодии, струги с торговыми гостями из моря Варяжского, из моря Персидского, из Сурожа, из Кафы, из фрягов. Копья его подпирали небо, а его огненные стрелы падали как молнии на врагов. При нем был Владимир богат, роскошен, несокрушим. И вот навел бог на нас народ немилостивый, народ лютый, народ, не щадящий красоты юношей, немощь старцев, младости детей. Воздвигли мы на себя ярость бога, разрушены божественные храмы, осквернены священные сосуды, потоптаны святыни, святители преданы мечу, тела монашеские брошены птицам, кровь отцов и братьев наших, словно вода, обильно напоила землю. Исчезло мужество князей и воевод наших, храбрецы наши, исполненные страха, обратились в бегство. А сколько их уведено в полон! Села наши поросли лесом. Смирилось величие наше, погибла красота наша. Богатство, труд, земля — все ныне достояние иноплеменных. Соседям нашим служили мы в поношение и стали предметом смеха врагов наших! За что же ярость бога, за что наложена на нас столь тяжелая епитимья, в чем грешны? Иные говорят, что прогневали мы бога враждой и жестокостью меж нами в нашей семье, поднялись князь на князя, дети Всеволода на братьев, внуки на дедов и отцов. Жестокость взяла верх над добротой, себялюбие над разумом. То велик грех, но стоит ли он столь тяжкого сокрушения? Не княжья вражда ввергла нас в пучину, а пучина разверзлась для княжьей вражды. В роскоши и в лености развратились сердца и отошли от бога, и не Спаса мы зрим на иконе великого Всеволода, а изможденного пороками, с зелеными обводами под очами, с улыбкой, пресыщенной развратом и тленом, успокоенного, опустошенного, не способного ни к усилию, ни к сражению, ни к борьбе. Как в зеркале отразил сей образ разум и нравственность враждующих и развращенных роскошью князей, кои положили Русь под ордынское копыто. Ныне мы молим бога о прощении нас, ищем его и тщимся постичь его силу. Если и можем вообразить скинию его в подобии распростертых облаков, то престол его есть небо, а сам сидящий на нем премного его более. Пядию он измерил небо, земля — подножие его. Длиною своей он покрывает и землю и небо, сила его простирается и на преисподнюю. Моря и бездны он налил единою горостью, от века изочтены им капли дождя, и изочтенным числом упадет роса...

Сергий дал знак послушникам. Они вынесли вперед высокую икону, прикрытую платом, и поставили ее со Спасом Златые власы. Сергий подошел к иконе и снял с нее плат. На золотом поле в глубоком ковчеге суровый и грозный лик. Могучие плечи, могучая шея, гордо поставлена голова — образ витязя на престоле господнем. Рядом с ним Спас Златые власы выглядел вовсе и не Спасом. Он потускнел, он умер, как умерли и те, кто ему поклонялся.

Сергий возвысил голос. Он умел владеть дыханием, голос его гремел, ему отзывались янтарные, смолистые бревна церковных стен, звучные, как гусли.

— Ныне    поднимем    очи,— возгласил    Сергий,— на образ господа нашего! Не отразит ли он наши помыслы, наши надежды? Ныне перед нами образ Спаса ие поверженных, а одушевленных уверенностью в своей силе, в своей грядущей судьбе! Взгляните на ярое око Спаса. Очи его светлее солнца, он взирает на все пути человеческие. Дела всякой плоти перед ним, как глина в руках горшечника. Все объемлет своим разумом, и знает всякую совесть, и не убежит от него ни один помысел. Он объявляет прошедшее и будущее, открывает следы тайные. Никакая пустота не без него, везде он находится, везде ждет, что мы в поисках своих соединимся воедино, тогда и прощение грехам нашим, тогда и утихнет ярость его, и, назвав нас детьми своими, поднимет он нас на свершение дел великих, на спасение жизни нашей, достояния нашего, детей наших. Князь владеет землей, и есть предел его земле, этим пределом оковано его княжество. Воевода владеет пешим и конным строем воинства, и этим строем окованы воедино его воины. Вера оковывает людей невидимым пределом и ничем не ограниченным. Эти невидимые оковы прочны. И если прочны, то нет силы, что могла бы их разорвать, ибо сила нашего господа бога неодолима, когда образ его неискаженный оживает в наших сердцах. Воссоединим воедино русских людей, разве мы не можем явить ту цепь, что оградит нас от народа немилостивого, от народа лютого и вернет нам величие наше и красоту нашу? Что привело сюда вас, дети мои? И если с чистым сердцем и чистой душой вы пришли к Троице, то не ради ли скрепления всех нас единой и невидимой цепью для одной и великой цели обрести мир и свободу? Идите на свой подвиг, и ничто упавшее в землю не погибнет, а даст тучный колос и жизнь всему сущему!

Сергий кончил. Люди молились. Потрескивали свечи, колыхалось их пламя, вырывая из темноты лики святых, озаряя очи Спаса.

11

Меж Коломной и Москвой крепость невеликая, но крепкая, дубовый острог, облитый от огня глиной. Поставил тот острог Иван Калита на берегу Москвы-реки, дабы до Коломны рукой легко было дотянуться, отбить охоту у рязанцев вернуть город, запирающий ворота из Москвы в Оку, а в случае беды ордынской оборонить Москву.

В Бронницах наместником московского князя — боярин Родион Нестерович. Поставил его оборонять Москву Иван Калита, потому и прозвали его бронницкие жители Калитиным боярином. Полюбился Калите гридня Родион спокойным и ровным нравом, умением думать, прежде чем действовать. Для гридни то была большая честь — принять острог под свое начало. Иван Калита был в летах, Родион молод. Иван Калита познал, что мирская суета остается у последнего порога тяжким бременем, и все, что можно с собой взять на тот свет,— это лишь память в людях, что прожил, сторожа и оберегая рядом живущих, а не тесня их, вырываясь выше, властью насыщаясь над ближними. Наместник был молод, ему мечталось вернуться к княжьему двору и раздвинуть спины старших бояр, чтобы вровень с ними стать у княжьего стола.

— Всяк человек не местом славен!— наказывал ему Калита.— Место человеком славится! Святой Петр сказал: быть Москве сердцем Руси, стоять надо всеми русскими городами, ты привратник и ключарь главных ворот. Зачем я тебя ставлю крепости воеводой, горожанам головой?

— Коли враг пойдет, ворот я не открою! Крепость возьмут, только убив меня!

— Если придет Орда, то крепость порушит и тебя убьют! Моя забота, чтобы Орда не пришла, твоя забота собирать людей. Измучены черные люди Ордой, бегут с рязанской земли, ты прими их. Дай земли, ободри пахаря и огородника, дай волю торговому человеку, защити их, и они тебя защитят.

Младость прошла, наступила зрелость и оценила наставления старика Калиты. Не было дела важнее: черных людей собирал, оборонял их от боярского самоуправства, слабых от сильного. Прибылых принимал сам, не опасаясь встретиться лицом к лицу со смердом. У ворот в крепость стоял стол, за столом сидел Родион Нестерович. Перед столом костер, горели сосновые ветви, отекая дымом дыхание прибылых людей, чтобы не затащили язвы.

— Кто ты? Что умеешь? Кто с тобой?— задал боярин три вопроса Игнату Огороднику.

Игнат выставил перед боярином свое семейство: жену Матрену — занавесила она лицо платком, глаза прятала,— пятилетку сына Петра.

— Жизнь у нас такая!— ответила за мужа Матрена.— И в поле жнец, и на дуде игрец!

Скосил на нее глаза боярин.

— Не бойка ли женка наперед мужа слово молвить?

— Муж да жена — одна сатана. Муж голова, жена шея. Голова подумает, а без шеи не повернется, а шея повернется, так и голова за ней!

— Веселым у нас вольготно!— ответил боярин.— Что хотите?

— Капусту сажать, огороды делать... Морковь, лук, свекла.

— И то добро!— согласился боярин.— А бортничать умеете?

— Умею!— ответил Игнат.

— Под огород земли бери, сколь подымешь! Рядимся ставить у тебя на огородах тридцать колод с пчелами. Мед князю, с огорода все твое десять лет! Лес под избу бери, камень бери, как свой. Коли враг придет, возьмешь копье и лук, придешь на стены! Сами в поход не ходим! Один сын — это мало! Молодые, еще от вас ждем! Иди! Где глянется по берегу земля под огороды, там и ставь избу! Десять лет тебе свобода от всяких выходов!

Шел Игнат вдоль реки, выбирая пустое место под огороды, сам не верил в то, что услышал...

Глава третья

«В лето 6867[9] преставился благоверный, христолюбивый, кроткий, тихий и милостивый князь великий Иван Иванович во иноцех и схиме, и положен бысть в своей отчине во граде Москве в церкви святого Михаила Архангела. Того же лета во Орде убиен бысть хан Бердибек, сын Жанибеков, внук Азбяков, и з доброхотом своим, имянованным Товлубием князем, и со иными советники его прияша месть по делам своим, испи чашу, ею же напоил отца своего и братию свою».

1

Долго смотрел на догорающий город Олег Иванович, великий князь рязанский. Ни города, ни дружины. Две Сотни воинов, спасенных Василием Вельяминовым, вот и вся его княжья сила. Вельяминова назвал изменником, а Епифаний Коряев, что толкнул его в пропасть, рядом на коне, косит правым глазом, спокоен и, как всегда, неулыбчив, совесть его не гложет. Он — изменник, но его дружина сейчас сильней княжьей. И земель у рода коряевского больше на Рязанщине, чем у князя, и есть рука возле хана в Сарае, что ворожит против князя. Вот кого Олег ненавидел, но, ненавидя, не смел ни показать своей ненависти, ни прогнать боярина. Это он вел его мальчишкой на Лопасню и поссорил с Москвой, и всего лишь недавно, до Мамаева набега, подталкивал захватить Коломну. Ну а если бы он послушал совета боярина и захватил бы Коломну? Ныне Москва явилась бы повергнуть поверженного.

А разве он, Олег, великий князь, не хотел бы вернуть исконно рязанский город? То завещано ему далекими предками, завещана земля рязанская, да вот соседи с двух сторон беспокойные. Орда высылает грабежников, Москва и Владимир давят удавкой. В старинных книгах рассказано: заселялась Ока русичами. Шли с верховьев к Волге, прокладывая пути в дальние страны, строили городки: Муром, Рязань, Переяславль, закинулись на Проню и поставили Пронск. Никто тогда не препятствовал расползаться по земле вширь и вглубь. У устья Оки, там, где она вливается в Волгу, вырос Новгород Нижний, но перехватили его суздальцы, отсекли рязанскую землю от волжского пути. Отложился Муром со своим уделом, а Москва не замедлила отхватить Коломну. Обрезали со всех сторон.

Между двух врагов одному скверно. Надо к кому-то прислоняться. К кому? К Москве? Так то ж шапку ломать перед равными. К хану? Так то неверное дело! Сегодня друг, а завтра опустошит землю. На равных идти к великому владимирскому князю лучше, чем холопом к хану. Епифаний о Москве и о Владимире слышать не хочет! С Епифанием и его родня. Сила! Давно приглядывался Олег к боярам, давно и догадываться начал, что служит Епифаний Коряев и весь род его одному господину — хану.

Пять лет собирал он дружину. Собрал, в один день ее не стало. Кто выиграл? Дружина была сильнее боярских холопских ватажек, а теперь слабее. Говаривали князю умные люди, что у Орды одна политика: чем слабее русские удельные князья, тем хану спокойнее. Коряев изменник, а не Вельяминов Василий. Но шевельнись против этого изменника, головы не сносить. Это твердо знал Олег. Молчал и далее решил молчать. Переяславль на Трубеже сгорел, Олег ушел с остатками дружины под Старую Рязань, при впадении Прони в Оку поставил городок и обнес острогом. Крепость для отсидки в осаде, назвали ее Ольгов Городок. Теперь наступила пора надолго притихнуть неподалеку от старого стольного города, пока не отстроят Переяславль. Московский князь созывал людишек, освобождал от тягла, давал ссуды на постройку, в Рязани казна пустая, самим придется поднимать избы.

Епифаний хоть и кривит на правый глаз, а человек зоркий. Приметил, что в глазах князя, когда встречались взглядами, недобрый огонек. «Молод, обидчив, пройдет обида»,— рассуждал Епифаний, не ведая, что не обида гложет князя, а ненависть.

Ударили морозы, стали дороги. Епифаний начал нашептывать:

— Иди в Орду! Ты слабый князь, ты нищий князь! Проси! Не откажут слабого усилить против сильного...

Олег прикидывал, чего же на этот раз захотел Епифаний? Епифаний и не таился:

— Людишки бегут на север в глухие леса. Для московитов дикое поле начинается за Окой, а мы все в диком поле... Кланяйся хану: отдаст Коломну, Правду говорю! — шептал Епифаний.— Слабому хан против сильного всегда поможет!

Не очень-то верил Олег в благоволение, о котором молвил ему Мамай, однако поднялся в Орду. Подарки хану собирал с первых декабрьских ловов, когда выкунил зверь. Собрал немалые дары, Епифаний так тот вдвое против князя. Возки с княжьими и боярскими подарками тянулись медленно, Олег и гридни шли верхом, боярин Епифаний ехал в возке, укутанный в медвежьи шкуры. Верхом ходить был не охотник. На подходе к Волге загородил дорогу всадник.

— Кто таков?— окликнул он князя.

Олег распахнул шубу, открыл золотую пайцзу. Падать бы ниц перед скрещенными стрелами всаднику, а он и бровью не повел.

— Кто таков?— повторил он вопрос. Епифаний высунулся из возка и крикнул:

— Великий князь рязанский Олег идет к великому хану!

— Стой на месте!— распорядился ордынец и поскакал прочь, другие всадники перегородили дорогу. Стали истуканами, не обойдешь. Епифаний вылез из возка, спустился с седла Олег. Голубое, без единого облачка небо. Пронзительный ветерок скользил по крепкому насту. В белом безмолвии, в белой ослепительной степи темной лентой голубого льда стынет великая река, что соединила древний Новгород с Сараем, с Персидским морем.

Кто же из царевичей осмелился оспорить ханскую пайцзу? Никак не думал Олег, что остановили его воины темника Мамая, что Мамай ныне держит все заставы в Орду, что стал он главной силой великого хана.

Бердибек пребывал в вечном страхе. Взошел он на трон, убив отца, знал, как это просто и легко, ныне страшился, что кто-то убьет его. Не совесть грызла его сердце, а страх перед убийцей. Он не верил ни одному царевичу из рода Чингисхана, но и царевичи не верили Бердибеку. Он следил за царевичами, царевичи следили за ним со своих далеких кочевий. Бердибек верил только темнику Мамаю. Мамай по рождению простой воин, темником стал за личную храбрость и умение водить в бой воинов. Темник женился на дочери царевича Бердибека. Мамай — муж дочери, ханом быть не может, служить хану, отцу своей жены, должен без измены...

Мамай знал, что, пока Бердибек правит, быть ему, Мамаю, правой рукой и начальствовать над правым крылом ордынского войска. Пока Бердибека не убили, ему, Мамаю, надо собрать большой тумен отборных воинов, чтобы по знаку руки, по взгляду глаз угадывали желание темника.

Мамаю сообщили, что остановлен на дороге в Сарай великий князь рязанский. Мамай вспомнил осеннюю схватку над русской рекой Проней. Если рязанский князь едет жаловаться, не уехать обратно князю, примет смерть от ордынской сабли. Не безумен ли князь, не смерть же едет выпрашивать? Зачем же тогда он идет к хану? Что просить? Если есть что просить рязанскому князю, то пусть получит из рук Мамая, будет и на Руси сила для опоры у безродного темника.

Мамай щелкнул пальцами. К его шатру подвели коня. Он взлетел на седло и погнал арабского скакуна в намет навстречу князю. Развевались полы его лисьей шубы, подарок русских князей.

Олег узнал победителя в сече на Проне. Опустился на колено. Мамай спрыгнул с коня, не затягивая момент унижения русского князя, протянул ему руки.

— Говорил я, что ты мне друг, и пришел ты к другу, князь!

Караван рязанского князя остановили возле стана за чапарами, за широкими и высокими щитами. Они ограждали стан, они задерживали снег.

Никого из бояр не позвал Мамай к себе в шатер, увел Олега. Усадил на ковер и приказал подать кумыс. Со времен Батыя повелось испытывать русов кумысом. Готов князь пить кобылье молоко, готов принять и это унижение, то, стало быть, покорен, ко всему готов. Но со времен Батыя минул век, и русские князья давно привыкли пить кумыс, не принимали это за унижение, а, напротив, считали знаком уважения. Не было давно испытанием угощение кумысом, а ордынские вожди все не отказывались так проверить княжескую покорность.

Мамай расспросил о здоровье князя, о здоровье его близких. Олег терпеливо отвечал, зная, что не интересуют Мамая ни его здоровье, ни здоровье княжеских родственников. Говорить о деле сразу не принято. Выпили по нескольку пиал кумыса. У Олега замутилось в голове от крепкого напитка. На улице мороз, в шатре холод, кумыс холодный.

— Жаловаться приехал?— раздался вдруг шипящий вопрос.

Черные глазки Мамая впились в лицо Олега. Олег был готов к такому вопросу.

— На кого мне жаловаться, темник? На себя? Я пошел на сечу, не ты!

Довольная улыбка тронула губы Мамаю.

— Я пришел на рязанскую землю! Если саблю долго не вынимать из ножен, она ржавеет. Если воину не с кем рубиться, он разучится владеть саблей! Скучно стало воинам, Орде не с кем силою мериться! Весь мир, все страны и государи на коленях перед великим ханом! Что ты хочешь от великого хана?

— Я принес дары и свой поклон!

То был ответ, предписанный порядком общения с ханом. Но Мамай шел прямо к цели.

— Скажи мне, что ты хочешь?

— Москва теснит!— отступил Олег от принятой долгой подготовки к главной просьбе.— Издавна город Коломна лежал в рязанских пределах...

— Вовремя сделать поклон,— заметил Мамай,— это все равно что завоевать город!

Олег приказал выставить фряжские вина, Мамай — резать баранов. Пировали до ночи. Олег не терял головы, понимая, что веселие идет в пасти дьявола. Один неверный взгляд, одно неосторожное слово, на том и конец его поездке. Вязала встреча на Проне Мамая и Олега. Мамаю нравилось покровительствовать русскому князю, темник утверждал себя в своих глазах. Он даровал жизнь Олегу в сече на Проне, поднял его с земли униженного, теперь дарит город. На что, кроме как на благодарность, мог рассчитывать покровитель? Олег льстил, глубоко запрятав жгучую ненависть. Мамай — враг, но сегодня в его руках средство усилить Рязань. Мамай был искренен в своем веселии, Олег делал вид, что ему весело. Олег знал, что, как бы он ни был сейчас слаб и бессилен, он по праву владеет уделом. Мамая он считал человеком на час в Орде возле хана и дальних планов с Мамаем не связывал, но и не терял возможности продлить эту неожиданную дружбу.

Епифаний Коряев не всегда давал кривые советы. Он поучал Олега с младости, что лестью можно овладеть сердцем любого мужа, а нежностью сердцем любой женщины.

Быть может, лесть, кумыс и фряжское вино опьянили Мамая, быть может, ударило хмелем удовольствие показать себя покровителем удельному русскому князю, ползавшему в прахе перед рожденным в юрте простым ордынцем, быть может, очень отдаленные от той минуты надежды, а скорее всего смешение всех этих чувств толкнули темника на откровенность.

Олег еще раз робко напомнил о цели своего похода к хану.

— Я кланяюсь хану,— молвил Олег,— чтобы он восстановил справедливость!

— Москва!— пренебрежительно воскликнул Мамай.— Рязань  уже  была  городом,   а  там,   где   стояла Москва, бродили медведи. Не следует бояться Москвы! Московский князь Юрка женился на сестре великого хана Узбека! Вот и поднялась Москва. Скажи, князь, как ты понимаешь справедливость?

— Разве справедливо было отнять у Рязани город, разве справедливо его держать силой?

— Ты, князь, не понимаешь, что такое справедливость. Ты еще спросишь, справедливо ли было мне, темнику, изрубить твою дружину? Справедливо ли, князь? Молчишь. Так вот я расскажу тебе, как понимал справедливость Чингисхан, Потрясатель вселенной, завоеватель всех народов. Пустишь мимо ушей, кончишь жизнь изгоем. Поймешь, быть тебе на Руси князем над князьями! Однажды Чингисхан спросил старого нойона Боорчи, в чем заключены высшая радость и наслаждение для мужа? Боорчи ответил: «В том, чтобы муж взял своего сизого сокола, потерявшего за зиму свое оперение, сел на доброго коня и в пору, когда зазеленели луга, выехал бы охотиться на сизоголовых птиц. И еще в том мужу наслаждение — это носить добрые одежды». Тогда Чингисхан обратился к нойону Борагулу: «Ты тоже скажи!» Борагул сказал: «Для мужа высшее наслаждение выпускать ловчих птиц на бурых журавлей и смотреть, как кречет или сокол сбивают их в воздухе ударами когтей!» И еще спросил Чингиз сыновей нойона Кубилая. Те ответили, что не знают для мужа выше наслаждения, чем охота с ловчими птицами. Тогда Чингиз сам ответил на свой вопрос: «Вы плохо сказали. То наслаждение не мужа, а скопца! Величайшее наслаждение мужа — это подавить возмутившихся и победить врага! Вырвать врага с корнем и захватить все, что он имеет! Заставить его жен и дочерей рыдать, обливаться слезами! Овладеть его лучшими конями! А животы прекрасных жен врага превратить в свое ночное платье, в подстилку для сна, смотреть на их разноцветные ланиты и целовать их, а сладкие губы, цвета грудной ягоды, сосать досыта!»

Мамай разъярился, его дергали судороги. Он возвысил голос, почти прокричал последние слова, окинул презрительным взглядом Олега, ухмыльнулся и добавил:

— Когда поймешь, князь, эту притчу, приходи к Мамаю, и мы с тобой превратим животы жен всех князей мира в свои ночные платья и подстилки для сна!

Олегу мгновениями становилось жутко под взглядом желтых тигровых глаз ордынского темника. Дружба с ним манила, но тут же вспоминалось поле над Проней, память об унижении обжигала сердце и заставляла его неистово биться. Ох, как соблазнительно заручиться помощью Мамая против Москвы и вернуть Коломну, на большее Олег не рассчитывал, ибо знал, что за хвастливыми посулами ничего нет. Никогда Орда не даст возвыситься какому-либо князю над другими князьями, а в смертную вражду с Москвой втравит. Нет, Олег не спешил решить спор с Москвой ордынской саблей. То острая сабля. Сегодня она порубит москвичей, а отмахнется — и Рязань окажется обезглавленной.

Олег изображал полное смирение и не уставал льстить.

— Я удельный князь!— отвечал он Мамаю.— А пришел к тебе, темник, с поклоном. Я готов за тебя положить голову, ибо ты был ко мне милостив на Кирицких холмах.

— Буду помнить, что ты, удельный князь, пришел с поклоном к темнику. Известно ли тебе, князь Олег,— продолжал Мамай, понизив голос,— что в улусе Джучи ханом может стать только потомок Чингисхана?

Остра ордынская сабля, а надо пройти по ее острию над пропастью. Многое угадывалось в вопросе Мамая. А верна ли догадка?

Олег осторожно ответил:

— Сказано в священном писании: «Род приходит и уходит, а земля остается...» Путь орла в небе и мужчины в женщине не оставляют следа.

Мамай улыбался одними губами, глаза не улыбались. Они сверкали желтым пламенем, то ли их зажег внутренний огонь, то ли отразился в них огонек светильника.

— Однажды,— начал он,— один из старших нойонов спросил Чингисхана в походе у костра: «Тебя называют могущественным и богатуром, какие знаки завоеваний и побед видны на твоей руке?» Чингиз ответил: «Прежде чем я воссел на престол государства, я ехал однажды один по какой-то дороге. На моем пути шесть человек устроили засаду со злым умыслом. Когда я подъехал к ним, я обнажил меч и напал на них. Они пустили в меня стрелы, но стрелы летели мимо. Я изрубил всех до единого. Возвращаясь назад, я увидел шесть их меринов. Они никому не давались в руки. Я их изловил и пригнал на стойбище...»

— Род приходит, род уходит, а земля остается,— все так же осторожно повторил Олег.

— И еще Чингисхан сказал: придет время, и если младшие перестанут слушать старших, а у старших все будут в разброде, то все страстно будут искать Чингисхана и не найдут! И еще скажу тебе, князь, о справедливости. Однажды Чингисхан поднялся на гору Алтай и, окинув взором свои войска, кибитки с женами нукеров и с их детьми, сказал: «Мои старания в отношении нукеров, что чернеют, как лес, в отношении их жен, невесток и дочерей, алеющих и сверкающих, словно огонь, таковы: усладить их уста сладостью своего благоволения и украсить их с головы до ног ткаными золотыми одеждами, посадить их на идущих покойным ходом меринов, напоить их чистой и вкусной водой, пожаловать для их скота хорошие травяные пастбища». Справедлив ли Чингисхан, князь?

— Как ты полагаешь, темник?

— Справедлив!— убежденно выкрикнул Мамай.— Кто не велел самаркандцам, когда войско Чингисхана окружило город, развеять это войско? Если бы справедливость была за самаркандцев, войско Чингисхана не овладело бы городом. Нам не дано знать ни глубины прошедших времен, ни того, что предназначено на завтра. Если ты слаб и разбит в бою, то справедливость не с тобой, бог и судьба покарали тебя за слабость. Нет ничего несправедливей, нет тяжелее греха, чем людская слабость! Это я тебе говорю, князь! Не возрастом пришел я к этой мудрости, а собирая все, что говорил Чингисхан своим воинам. При тебе, князь, вознесу молитву единому богу! Чингисхан завещал нам слушать всех священников, но верить велел только единому богу на небе, на земле и под землей! Я не чту ислам, князь, но я не мешаю молиться Аллаху, я не чту вашего бога, но я не мешаю ему молиться, я не чту Будду, не трону буддиста, не мешаю ему молиться... Не мешайте и мне молиться моему богу, тому богу, которому возносил молитвы Чингисхан.

Мамай отошел, упал на колени и воздел руки, и Олег услышал слова его молитвы:

— Тебе, бог, молился великий Чингисхан, чтобы ты даровал его народу благоденствие и богатство, покой и радость плодиться, ты видишь, великий бог, господин всего живого, всю справедливость дела Чингисхана. Так продли благоденствие его народу, укрепи его, оставь владыкой вселенной.

Мамай, раскинув руки, припал лицом к земле. Долго лежал молча. Затем резко встал и бросил:

— Помни, князь! Ты лежал передо мной во прахе, а я лежал во прахе перед единым богом всего живого! Когда мы страстно будем искать Чингисхана, мы найдем его, и ты оценишь мою дружбу. Иди к хану, проси! Все, что попросишь, будет дано!

2

В огромном зале у стен стояли, как изваяние, телохранители, закованные во фряжские доспехи. Ближе к ханскому ковру вооруженные без доспехов, быстрые, как барсы. Хан Бердибек сидел на ковре, а на другом ковре сидели его жены, царевичи и дочери. Олег распростерся при входе. Хан шевельнул пальцем, нукеры подхватили Олега и поставили его на ноги. Теперь он имел право взглянуть на хана. На ковре, скрестив ноги, сидел одутловатый, с круглым, как луна, лицом, невысокого роста человек. На плечах висела мешком шуба из черного соболя, что брали новгородские охотники в Заволочье по берегам Северной Двины. Хан повел бровью, хатуни пришли в движение, и на семейном ханском ковре освободилось место для гостя. Олег сел, догадываясь, что оказана ему почти небывалая честь. Предания сохранили, что Батый разрешал при себе сидеть Александру Ярославичу Невскому и Даниилу Галицкому. Александру Невскому выпадала такая честь за его мудрость, Даниилу оказывал честь Батый за мужество и отвагу.

Олег ждал вопросов от хана или предложения говорить. Но хан молчал. Он шевельнул рукой, и старшая дочь старшей хатуни взяла в руки кувшин с кумысом, подошла к ханскому ковру, поклонилась и подала кувшин хану. Хан сделал глоток из кувшина и поставил кувшин рядом. Старшая дочь взяла второй кувшин и подала его матери. Мать сделала несколько глотков и передала его опять же дочери. Дочь с поклонами обнесла младших хатуней. Каждая сделала всего лишь по два глотка. Младшая хатунь, последняя в круге, передала кувшин старшему царевичу. В нем Олег, зная этот обряд угощения, угадал наследника престола Махмета. Видеть и общаться с ним никто не мог, он всегда пребывал при хане. Его оберегали. Или от него оберегали хана? За Махметом сделали по глотку из кувшина другие сыновья хана. Затем Махмет сделал еще два глотка и поднес с поклоном кувшин отцу. Бердибек отпил из кувшина и передал его дочери. Теперь дочь сделала несколько глотков, кувшин обошел всех дочерей. И опять оказался в руках у старшей дочери. Она приблизилась к Олегу, поклонилась и подала ему кувшин.

Русского князя почтили высшим доверием в Орде. Но шло это совсем не из благорасположения к нему великого хана. Бердибеку захотелось посмотреть в лицо гостю, от которого не веяло ужасом и опасностью. Эмиры могли поднять на него руку, сыновья ждали удобной минуты, чтобы сесть на его место, русский князь пришел жалким просителем. Выслушать? Что он скажет нового? Нового ничего не скажет: будет просить ярлык на княжение, будет бранить соседних князей, будет просить отторгнуть землю соседа и отдать ему. Отторгать землю у одного князя для другого нелья: возвышая одного князя над другим, создаешь силу, которая будет опасна Орде. Он совсем здесь не нужен, этот князь, и нет охоты его слушать. Русский князь сделал приятный подарок старшей хатуни. Старшей хатуни великий хан поручил выслушать князя.

На другой день в чертогах старшей хатуни Олег осмелился попросить город Коломну. Старшая хатунь и не знала о существовании такого города, но у нее были свои планы на русского князя. Во время резьбы чингизидов, учиненной Бердибеком и Мамаем, ей удалось спасти старшего сына Бердибека на дальних кочевьях. Спасся там же и брат Бердибека Кульпа. Махмет объявлен наследником хана. Махмет молод, неусидчив, и править придется ей, хатуни. Накопилось много обид на многих людей, правя, хатунь сможет их убрать, но просить хана убрать ее врагов бесполезно. Кому не верит она, тем верит великий хан. Махмет будет послушнее. Но Махмет живет во дворце, и отец никуда не отпускает от себя наследника. Хатунь знает, что хан боится ее сына, а если хан боится, то жизнь Махмета в опасности. Надо просить хана отпустить Махмета с этим русским князем на Русь. Махмет на Руси не опасен хану, и Махмету не опасен там убийца, подосланный ханом. Пока Махмет будет на Руси, здесь, во дворце, может прийти смерть хану, тогда Махмет вернется в Сарай ханом, а этот русский князь будет охранять его своей дружиной, ибо есть и другие сыновья у хана от других хатуней, и каждый хочет занять место Махмета.

Старшая хатунь изложила великому хану просьбу русского князя отпустить с ним ханского посла, чтобы разделил земли между русскими князьями. Послом просила отправить Махмета.

У Бердибека текли свои думы. Махмет здесь, во дворце — это нож за пазухой, Махмет на Руси — ничего не значит. Если Махмет умрет во дворце, надо тогда беречься и старшей хатуни, его сестер. Если Махмет умрет на Руси, гнев хатуни падет на русского князя.

Бердибек послал царевича Махмета с князем Олегом разделить Владимирское и Рязанское княжества межой, зная, что Махмет не успеет сделать этого ненужного раздела.

3

Махмету двадцать два года. Мать пояснила, что ему лучше ехать подальше с глаз отца, который подозревает его в нетерпении получить ханский престол. Махмет молил Аллаха, чтобы тот ниспослал скорую смерть хану. Во дворце возле хана он тушевался, на Руси он держал себя не как наследник престола, а как великий хан.

Олег таил надежду, что дружба с царевичем возвысит его надо всеми князьями, как только Махмет станет великим ханом. Епифаний Коряев оказался незаменимым советником. Это он придумал подарить царевичу золотое блюдо и выгравировать на нем имя Махмета с титулом великого хана. Махмет хотел показать, как он умеет властвовать. Поскакал в Москву гонец к князю Ивану с требованием ехать к царевичу в Переяславль рязанский на размежевание рязанского и московского уделов. Епифаний похихикивал в бороду, потирал руки, говоря князю Олегу:

— Вот и пришел окорот племени Данилову! Все, что собрал Калита, теперь тебе, князь, в руки потечет...

Надеялся Олег, очень надеялся, что Иван склонит голову перед послом великого хана и его наследником. Не знал Олег, того не ведал Мамай, а тем более Махмет, что обогнали в пути рязанского князя и ордынского царевича гонцы от хана Бердибека к московскому князю Ивану.

Гонцы передали Ивану на словах повеление хана: Рязань просит Коломну, царевич Махмет поехал забрать город у Москвы и передать его рязанскому князю Олегу. Город не отдавать, царевича не слушать. Отправляя гонцов, Бердибек посмеивался с векилем ханского дворца: пусть Иван и Олег вцепятся друг в друга, пусть поволочат один другого за бороды.

Ивану есть время на размышления, как отбиться от ханского посла. С детских лет княжича приучают к коню и к оружию. С детских лет несвычен был Иван ни к тому, ни к другому, вышел из него книгочей. Из книг Иван познал, что не всегда сила в обнаженном оружии, что хитрость может пересилить меч, а ум способен пересилить и войско. Отчего не взвесить, что больше весит: меч или ум?

Послание хана не составило для князя загадки. Иван легко прочитал желание хана избавиться от Махмета, от опасного соперника на ханский престол. Старинные книги отчетливо обрисовали все повадки Орды ссорить русских князей. Пора, давно пора перехватить это оружие у ордынских ханов и допреж того, как наступит час решающей встречи на поле брани, поднять чингизидов на чингизидов, дабы лили ордынскую кровь своими руками.

В горнице жарко натоплено, пышут жаром изразцы высокой печи. Иван любил тепло. Недомогал частенько, кутался в лисий мех. В горнице скидывал шубу, оставался в кафтане. Знобко себя ощущал к вечеру. Похаживая по горнице, думал думу, не гадал, а рассчитывал свои ходы в затеянной игре.

В этой игре достаточно данных на руках для раздумий, можно сделать ответный ход. Вслед за посланцами от хана прибыл посол из Рязани от царевича Махмета. Махмет звал великого владимирского и московского князя в Рязань на размежевание земель с рязанским князем Олегом. Из Рязани прибежали ночью тайные московские доводчики. Они довели Ивану, что Махмета принимают в Рязани как хана, ест он на золотом блюде, на том блюде надпись: «Махмет — великий хан», и подарено то блюдо царевичу рязанским князем.

Махмет пировал с князем Олегом, ждали, когда прибудет князь Иван. Олег предвкушал унижение соперника,   Махмет  ожидал  богатых  даров.   Дошла  до  них весть, что князь Иван собрал дары и вот-вот тронется в путь.

Иван пустил слух, что идет в Рязань, но в Рязань не собирался. В Москве случился в то время Некомат, на него и расчет.

Слух, что князь Иван собрался в Рязань, тут же дошел до Некомата. Он удивился. Только ли покорность здесь и мягкость Ивана, не проведал ли Иван мимо него, Некомата, о переменах в Орде? Смешно было бы Ивану искать покровительства у царевича, которого хан отправил в опалу в Рязань.

Некомату безразличен Бердибек, столь же безразличен и Махмет. Ху-фу — охранная золотая пластина — куплена им у Бердибека. Уйдет Бердибек, такую же он купит у Махмета. Но эта дощечка имеет ценность, когда власть в Орде непоколебима, когда на всем протяжении великого торгового пути из Варяжского моря в Орду, а из Орды в Персидское море, в мусульманские страны и далекую Поднебесную империю охраняют купцов ордынские ханы. Колебнется власть Орды, рассекут торговый путь враждующие эмиры, не будет движения товарам, грабители будут разбивать торговые караваны, упадет торговля, а это уже гибель государства Некомата, его незримой и не размежеванной границами торговой империи.

Некомат начинал свое дело при Джанибеке. Охраняла его караваны Джанибекова ху-фу с дерущимися тиграми. Бердибек убил Джанибека, ху-фу Бердибека досталась Некомату дешевле, но сила ее значительно уменьшилась. Бердибека поддержало войско. Махмета войско не знает, Махмета не поддержит Мамай, Махмета не поддержат эмиры, его власть будет слабой властью, а Некомату нужен сильный хан в Орде. Некомат пошел к Ивану проведать, что узнал князь об Орде.

Встретились два лукавца. Иван считал Некомата умным, мудрым и изворотливым, готовился к встрече, как с противником опасным. Некомат считал Ивана спокойным, умным князем, но нехитрым и неискушенным в интригах. Некомат считал Ивана противником слабым, политиком неизощренным.

— Я пришел остеречь князя от неосторожного шага!— сказал Некомат.— Мне сказали, князь, что ты спешишь с поклоном к царевичу Махмету.

— Собираюсь.

— Царевич зовет?

— Зовет!

— У тебя, князь, ярлык от великого хана!

Князь беспокойно оглянулся. Прошел к двери, приоткрыл ее, плотно закрыл и задвинул засов. Приблизился к Некомату.

— Мне довели из Рязани... Махмет ставит кувшин с кумысом на золотое блюдо... А на том блюде надпись: «Махмет — великий хан!».

Черные смородины некоматовских глаз уставились на князя.

— Не может быть двух великих ханов!— молвил Некомат.

— Не может!— прошептал Иван, изображая испуг и вместе с тем выражая вопрос к Некомату.

Некомат счел, что он выведал то, что хотел выведать. Он вернулся домой и с нетерпением ждал позднего зимнего рассвета. Он ходил по горнице от печи до стены в своем доме, в сотый раз выверяя, как он должен поступить, коли царевич Махмет решился есть на глазах у всех с блюда, где написано: «Махмет — великий хан». Как провидеть, что происходит в Орде, не ошибиться бы доносом на Махмета, не попал бы этот донос в руки Махмета! Нет! Не ошибка! Не в Рязани делают ханов: Махмет разгулялся вдали от отцовского догляда.

Зимний путь в Орду, если нет метелей, быстр. С ордынского подворья в Москве посланцы поскакали о двуконь в Сарай. Лошадиные подставы для ханских гонцов стоят в Бронницах, в Коломне, в Зарайске, в Пронске, а там уже недалеко сторожевые юрты Мамая.

Бердибек прочитал донесение Некомата и приказал доставить темнику Мамаю ханскую стрелу. Мамай понял знак.

Гонец от князя Ивана прискакал к Олегу и передал послание князя царевичу Махмету. Иван писал, что он не придет размежевывать земли княжеств.

Махмет метался в ярости, клялся, что отомстит дерзкому, как только станет великим ханом, и поскакал в Орду просить у хана всадников, чтобы покарать московского князя.

Тумен Мамая кочевал вокруг Сарая, перехватив все дороги в столицу Орды.

Махмет едва вступил в степь, за ним уже в сотни глаз догляд. Мамай встретил его во главе тумена. У Махмета всего лишь триста всадников.

Царевич мчался впереди на аргамаке и первым увидел, что навстречу скачут Мамаевы воины. Он полагал, что Мамай спешит оказать ему почет. Невидимым движением Мамай выхватил из колчана свистящую стрелу. Стрела засвистела в сторону Махмета, следом за Мамаевой стрелой вспорхнули сотни стрел. Сотня стрел выбила Махмета из седла, пал он, утыканный стрелами, как еж колючками. Его телохранители осадили коней, и не успели они сообразить, что произошло, как были осыпаны стрелами. Каждый бился до последнего вскрика, падая на землю, вцеплялся зубами в лошадиные бабки. Бились равные с равными, но один пришелся против двадцати.

Курился под ветром снег, затягивая белой пеленой следы короткой битвы.

4

Мамай молод, далек от возраста мудрости, мудрость черпал он у старых воинов и старых нойонов, любил слушать старины и сказания о жизни и поучениях Чингисхана. Закон Чингисхана гласил, что власть в улусе может принадлежать только тому, кто по прямой линии восходит в родстве к Чингизу. Но когда Чингиз овладевал миром, его род еще не был священным, еще не было закона, чтобы Чингисхан правил миром и из рода в род передавал свою власть. Чингисхан сделал свой род божественным. Что сделано смертным, разве не может быть смертным и повторено? Почему же он, Мамай, не смеет так же положить начало божественности своего рода?

Чингисхан говорил: «Если всадник роняет плеть, то кто же виноват? Тот ли, кто уронил плеть, или тот, кто, едучи сзади, поднял плеть? Если воин натянул лук и пустил во врага стрелу первым, но стрела летит мимо, кто же виноват, если в ответ пустили стрелу и попали в глаз воину? Кто виноват в смерти воина: воин, что имел первый выстрел, но промахнулся, или враг, что выстрелил вторым, но попал?»

Чингисхан говорил: «Народ, у которого сыновья не следовали заветам отцов, а их младшие братья не обращали внимания на слова старших братьев, муж не полагался  на жену, а жена не следовала повелению мужа, свекоры не одобряли невесток, а невестки не почитали свекоров, великие не защищали малых, а малые не принимали наставления старших, великие стояли близко к сердцам своих служителей и не привлекали на свою сторону сердца бывших вне их окружения, люди, пользовавшиеся всеми благами, не обогащали население страны и не оказывали ему поддержку: у такого народа воры, лжецы, враги и всякие мошенники затмевали солнце на его собственном стойбище, иначе говоря, его грабили, кони и табуны его не обретали покоя, а лошади, на которых, идя в походы, выезжали передовые отряды, до того изнурялись, что, естественно, превращались в ничто».

Узбек-хан не из тех правителей, что осуждались Чингисханом. Орда при нем достигла высшего могущества. Когда Узбек-хан ехал стойбищем или городскими улицами, люди бежали взглянуть на него, как на солнце, никто их насильно не выгонял встречать или кланяться владыке, и телохранители Узбек-хана не разгоняли толпу, не давили конями, ибо каждый знал, что Узбек-хан, преумножая свое величие, преумножает богатство народа.

Джанибек-хан недолго правил, Джанибек-хан боялся народа. Преумножая свое величие, он спешил преумножить и свое богатство, будто бы величие правителя само по себе не превыше всякого богатства. Зная, что он не преумножает достояние народа, зная, что прячет свое достояние, свои богатства от народа, Джанибек боялся, что его могут убить недовольные. Джанибек знал, что его не любит народ, но перед эмирами и послами иноземных правителей ему хотелось, чтобы народ ему поклонялся.

Ни один хан улуса Джучи не смог овладеть Тевризским царством. Джанибек овладел Тевризом. Но Мамай лучше других знал, почему так случилось. Узбек-хан был могуч, но были в то время могучи и правители улуса Хулагу. Джанибек был слабее Узбек-хана, но правитель Ашреф превратил в ничто силу хулагидов, и потому всего лишь передовой отряд великого войска, коим командовал Мамай, овладел Дербентом и поразил нукеров Ашрефа.

Бердибек-хан совсем и не хан, это тень хана, это правитель, коих высмеивал Чингисхан. Вот что он говорил о народе, когда приходили править такие властители, как Бердибек:

«Если великие люди государства, богатыри и эмиры, которые будут при многих детях государей, что появятся на свет после сего, не будут крепко держаться закона, то дело государства потрясется и прервется, будут страстно искать Чингисхана, но не найдут его».

Мамай страстно искал Чингисхана среди чингизидов и не находил среди них сколь-нибудь похожего на далекого предка. Узбек-хана он не знал, видел его, когда был мальчишкой, а рассказы о человеке всего лишь рассказы. Об Узбек-хане тосковали старики, но не было ли это у стариков протестом против нынешнего ничтожества?

Навеки остался бы в памяти народов потомок из рода Чингисхана, восславил бы свое имя навеки, если бы ради достойнейшего отказался от ханского престола. Пришел бы и сказал бы воину, нойону или темнику: «Ты умен, ты смел, тебе править государством, ты государству дашь славу, а подданным благоденствие, прими власть, а меня не оставь своими милостями дожить спокойную старость!»

О нет! Не произнесет ни один чингизид таких великих слов, ибо ничтожество смертно ненавидит все, что выше его.

Познал Мамай и еще один закон власти. Чем больше угодишь властелину, тем ненавистнее станешь тому, кто придет ему на смену. Бердибек не вечен, его может призвать на небеса Аллах, его могут убить, и тогда верный его пес Мамай станет врагом новому хану, тогда ему, Мамаю, никогда не восславить свой род, как это сделал Чингисхан, его удушат, и это еще будет легким избавлением от ненависти владыки. Бердибек не оставит ему защиты. Что же делать? Надо искать хана, который получил бы власть из рук Мамая.

Убрав Махмета, Мамай ждал, что Бердибек уберет так же и свою старшую хатунь, ибо мать никогда и никому не простит смерть сына. Никто не мог донести матери, как погиб ее сын. Исчез, растворился в небытие, но мать о смерти узнает по вздрогнувшему сердцу, она под землей увидит, как он умирал. Бердибек верил ее горячим ласкам, ее клятвам в преданности, любви. Подсказать Бердибеку, что на его ложе вползает змея? Нет! Такого подсказать нельзя!

Старшая хатунь выбрала Кульпу, брата Бердибека. Бердибек не убил Кульпу по его полной ничтожности. Подслеповатый, болезненный, невзрачный на вид, облысев смолоду, он тихо коротал при ханском дворе свои дни. Обольстила его хатунь, вложив нож в руку, и пал Бердибек, рогоносец, от брата, от братниной руки.

Верный нукер из телохранителей Бердибека загнал коня, мчал к стойбищу Мамая полную ночь, чтобы сообщить, что Бердибек убит, перебиты его телохранители, убиты верные ему эмиры. Мамай понял, что и его ждет смерть. Нелегко взять темника в его стойбище. Юрта стоит посреди юрт тумена, и нет в Орде тумена сильнее, чем у Мамая. Но ханы умеют подсылать убийц.

В одном посчастливилось Мамаю — убили Бердибека летом, когда цвели луга, когда вся степь открыта для кочевья. В степи на кочевье не так-то просто достать Мамая. Мамай снял со стойбища тумен. Свернули юрты и откочевали в степь, забирая выше и выше по течению Волги. Издали виднее, что произойдет в Сарае. Надо выбирать чингизида. Кого? Издали будет видно, кто занесет нож над Кульпой. И увидел, донесли верные люди, что Навруз, еще один уцелевший брат Бердибека и Кульпы, вдохновленный смелостью брата, задумал так же выхватить власть, как и брат. Собирает сторонников среди темников и эмиров. Заслал и к Мамаю гонца. Мамай встретил гонца от царевича с почетом, с почетом и проводил, уклончиво пообещав служить великому хану, кто бы ни был ханом. Но и не донес на Навруза.

И опять Мамай выжидал. Пусть идут те, кто спешит. Есть и на это поучение Чингисхана:

«В пору смут должно ездить, как говорят, ездил Даракай Ухэ из племени катакин: он ехал в смуту, с ним было два воина. Они издали заметили двух всадников. Воины сказали: «Нас трое, нападем на них, их только двое. Даракай Ухэ ответил: «Так же, как мы их увидели, так же и они должны были нас увидеть, нападать не следует!» И, ударив коня плетью, ускакал. Затем выяснилось, что одним из двух всадников был Тимур-Уха из племени татар и что он посадил заранее в ущелье засаду, около пятисот воинов, а сам показался с тем, чтобы, когда эти три всадника нападут на него, заманить их в засаду. Смысл этого рассказа таков: в делах необходима осторожность и осмотрительность».

Кульпа разослал по кочевьям гонцов с известием, что тот, кто принесет ему отрубленную голову Навруза, тот будет прощен во всех прегрешениях против хана и награжден несметно.

Мамай сказал себе: «Настал мой час! Над Наврузом нависла смерть, теперь он оценит мое вмешательство!»

Разве напрасно он, Мамай, жил со своими воинами неотлучно в юрте, разве напрасно он водил их в набеги на Рязань? Воины у Кульпы зажирели, как бараны, давно не вынимая сабель из ножен, его воины, как голодные ястребы, готовы каждую минуту упасть с неба на дичь.

«Достоин быть темником,— учил Чингисхан,— тот человек, который сам знает, что такое голод и жажда, и судит поэтому о состоянии других, тот, который в пути идет с расчетом и не допускает, чтобы его войско голодало и испытывало жажду, а скот отощал».

Мамай соблюдал и этот завет.

5

Навруз переходил из одной балки в другую, выискивал в степи лесные острова и прятался там днем. Коней выгонял на пастбища ночью. Как заяц, менял он каждый день лежки. Воины Мамая умели ходить в степи по следам. Мамаев гонец нашел Навруза. Мамай прислал Наврузу кожаный мешочек, а в мешочке монеты. Отчеканено на монетах имя Навруза. Навруз понял послание. Чеканить монеты — право хана.

Кульпе тоже доставили монеты с именем Навруза, и взбесился Кульпа! Очень не хотелось ему выступать с войском. Остался бы в Сарае возле своих жен. Да как отпустить войско, а вдруг Навруз переманит его воинов? Три тумена сели на коней. Шли налегке, не взяли обозы, не взяли жен и детей, шли не в дальний поход. Перешли Волгу и спешили в степь, до снега захватить Навруза. Лазутчики Мамая провожали войско, как только оно вышло из Сарая. Кульпа полагал, что он охотник, а Навруз — красная дичь. А на самом деле Мамай был охотник, а Кульпа и его три тумена — красная дичь. Тигр не уходит от человека. Тигр выходит на след человека и идет за ним; войско Мамая зашло в спину Кульпы. Передовой отряд напал на тылы Кульпы, вырезал коноводов, разогнал запасные табуны коней.

Войско Кульпы остановилось и развернулось. Дозорные нашли тигра и донесли, что войско Навруза спешит в Сарай. Поспешил и Кульпа. Мамай дал ему себя нагнать.

Вокруг неоглядная степь, высокие травы, по буграм метелится ковыль. За войском Кульпы садилось багровое солнце, тонуло в чистом небе. Мамай и его сотники стояли на холме, на краю дубравы.

— Завтра будет ветер, солнце умылось кровью. Кто скажет, откуда и куда будет дуть ветер?— спросил Мамай.

Сотники молчали, ждали, что скажет темник.

— Ветер будет в лицо врагу,— сказал Мамай.— Кони поднимут пыль, и пыль будет есть им глаза! Я все знаю о войске Кульпы, он о нас ничего не знает! Кульпа собрал три тумена. Он их поставит так. Тумен — в центре, тумен правой руки и тумен левой руки. Так учил Чингисхан, и эмиры не будут нарушать порядка. У Кульпы воинов больше. Нам нельзя нападать, пусть он нападет, а мы будем уходить в Сарай. Кульпа не захочет, чтобы мы вошли в город. Его воины — жирные бараны, наши воины — волки. Что мы должны сделать?

Мамай мог далее не рассказывать. Сотники поняли его с полуслова, каждый вспоминал те битвы, где вот так же заманивали противника. Кульпа подойдет к обрывистому берегу Волги, а тумен Мамая разделится надвое и обойдет его с флангов. Быстрые кони вынесут его на след Кульпы и ударят с тыла. Лить стрелы и отскакивать, лить стрелы и отскакивать. Уйти Кульпе некуда, он будет высылать сотни навстречу нападающим — их бить врозь.

Но Кульпа не дошел и до Волги. Его воины знали, что против ничтожного хана выступил темник Мамай, умелый воитель. Воины знали, что темник Мамай вышел из воинов, что он ищет сильного хана для Большой Орды. Многие склонны были верить, что Мамай найдет такого хана, а ничтожество Кульпы было видно всем.

Кульпа преследовал Мамая, он высылал за Мамаем отряд за отрядом, и они бесследно исчезали. Его воины переходили к Мамаю, и войско его истаяло в несколько дней, при нем остались только телохранители. Им к Мамаю путь был закрыт, им никто не поверил бы, совершая казни над врагами Кульпы, они воздвигли против себя ненависть всех ордынцев.

Мамай раскинул свой тумен и окружил Кульпу с его телохранителями в глубоком овраге. Облить их стрелами послал воинов Кульпы и погнал гонцов к Наврузу. Навруз ждал исхода битвы. Юрта стояла в лесу. Навруз сидел в юрте, закрыв вход пологом.

Трубы возвестили победу. Навруз сел на коня, гонцов встретил на коне. Гонцы пали ниц перед ханом, которого   сами возвели на престол.

Мамай ждал хана на коне. Он не собирался даже на глазах войска преклонять перед ним колени. Ему нужен был хан как прикрытие своей возрастающей власти.

Навруз поднялся на холм к Мамаю. И вот все услышали голос нового хана:

— Где Кульпа?

Воины расступились. Он еще был утром великим ханом, ныне бросили его, опоясанного арканом, наземь. Навруз медленно подъехал к поверженному брату. Топтался конь, не понимая, что хочет от него всадник. Годами учили коня не наступать копытами на человека. А всадник понукал наступить на поверженного. Не слушался конь. Всадник рвал удила, конь поднимался на дыбки, но обносил копыта мимо человека.

— Рубить! — крикнул Навруз.

Воины, что еще несколько дней тому назад готовы были лить кровь за этого поверженного в прах, безволосого, безбрового человека, изрубили его на куски.

В Сарай скакали вестники: хан Кульпа убит, в город идет новый хан Навруз. Дворцовая прислуга стелила на улицах ковры, эмиры готовили подарки Наврузу, жителей выгоняли на дорогу встречать нового хана.

6

В граде Москве со всех звонниц падает на город погребальный колокольный звон. Он тягуч, плавен, не спешат и малые колокола, они тихонько бредут за великим колоколом в соборе Михаила Архангела, небесного воеводы, покровителя православного воинства. Из Киева мчат кони возок митрополита Алексея. Стронули его московские гонцы. Великий князь владимирский и московский Иван причастился и соборовался, не чает подняться с ложа. Занемог сразу, доконала его лихорадка, успел написать духовную, и вот он, грядет конец.

Последнюю княжью волю принял Сергий.

— Прошу тебя!— говорил ему князь.— За Русь прошу! Сбудется пророчество святого Петра митрополита, Москва протянет длань над всей Русью.

— С малых родников все большие реки берут начало!— поддержал князя Сергий.

— Прошу тебя, отец, за княжичей Дмитрия и Ивана! Пусть в твоем сердце равно разместятся оба мои сына, хотя знаю, люб тебе старший Дмитрий!

— Детей любят равно, князь! Но равной судьбы я не обещаю княжичам! Нет человека о двух головах, не быть и Москве градом над градами при двух князьях!

Иван привстал на своем ложе.

— Отец, оба княжича для меня равны!

— Старший да будет старшим! — ответил Сергий.— И да будут едины московское и владимирское княжества!

Иван, обессиленный, опустил голову на подушку.

— Клянись перед богом, отец, что церковь отдаст Дмитрию великое княжение!

— Клянусь, князь! Не будет великого владимирского князя мимо Дмитрия!

— Отец мой собирал, брат мой Симеон утвердил, я готовил, сыну моему исполнить. Ему на плечи самое тяжкое... Ему в руки меч, не оставьте его ни ты, ни митрополит, ни бояре без мудрого совета. Дело общее, дело и князя, и бояр, и всех людей. Младость горяча, мудрости дано взвешивать! Не пропусти часа и не дай его поторопить. То, что творилось десятилетиями, можно потерять в один миг торопливости, но и перезревший плод бесполезен...

Свеча догорела, погасла жизнь князя. Сергий вышел в палаты, где его сумрачно ожидали бояре. Молилась перед образом Нерукотворного СпаСа великая княгиня Александра.

Сергий поднял крест. К нему шагнули, ожидая слова. Сергий негромко произнес:

— Скончался благоверный, христолюбивый, кроткий, тихий и милостивый князь Иван Второй, великий князь владимирский и московский! Бояре, целуйте крест великому князю владимирскому, московскому и коломенскому Дмитрию Ивановичу! И понеже кто отступится от крестного целования, быть тому проклятым русской церковью и отлученным быть!

Глава четвертая

«Князь Дмитрей Константинович остася во Орде и начат просити о великом княжении, вдаде дары многи хану и ханше, и князьям ордынским. Они же прельстившиеся на дары даде ему великое княжение Белое, град Володимир и Переяславль со всею областию».

1

Старший брат говорил младшему:

— Не бери ярлыка не по отчине, не по дедине... Суздали не тягаться с Москвой!

Младший не слушал старшего, обидливо задирался:

— Москва разве град супротив Суздали? Суздаль гремела щитами, когда на месте Москвы кабаны желуди жевали. Владимир да Суздаль — старшая Русь!

Спорили суздальский Андрей и его брат Дмитрий. Андрей Константинович стоял на своем и предупреждал Дмитрия:

— Не ходи в Орду! Ярлык ты купишь, да только казну понапрасну потратишь. Вырастет московский княжич, перекупит ярлык! Московский князь перетянет!

— Когда-то вырастет? Да и вырастет ли?

— Ты крест целовал князю Ивану не искать Владимира из-под его сына.

— Не нужна мне Москва, а Владимир в наш род пойдет!

Младший брат не послушал старшего, сходил в Орду. Навруз сулил киличеям малолетки князя Дмитрия дать княжичу ярлык, «когда сам придет». Прельстился, однако, дарами Суздальца, отдал ему ярлык на великое владимирское княжение, Переяславль и все волости к этим городам. Суздалец выпросил у хана ордынскую тысячу, с охотой пошел его ставить великим князем ханский посол и темник Ирынчей.

Во Владимир явился Суздалец белым днем, с ордынцами, внезапно. Митрополит Алексей не успел уйти из города.

На петров день служили обедню в Успенском соборе. Службу вел митрополит. За соборными дверями конский топот, гортанные крики ордынцев, распахнулись двери, звеня оружием, ввалились князь Дмитрий Константинович суздальский и суздальские бояре. Раздвинули молящихся. Дмитрий встал на великокняжеское место.

Без малого сорок Дмитрию. От дальнего прадеда Андрея Ярославича унаследовал богатырский рост и голос, что заглушил бы бас любого дьякона. Был бы красив, если бы не жестокое лицо.

Митрополит и без объяснения догадался, с чем пришел, для чего привел ордынцев. Неистребима жажда у князей рвать власть с помощью ордынских сабель. Князья считают, что это они придумали, а придумано ставить князя ордынскими саблями в Орде. Дабы не примирились бы никогда, не выступили бы совместно против Орды. Суздальские Андрей и Дмитрий, потомки Андрея Ярославича, ныне замахнулись на право правнуков Александра Ярославича Невского. Не по отчине, не по дедине брал великое княжение Суздалец, разрушая единство Белой Руси, так трудно собранное московскими князьями.

Вся жизнь, вся судьба Алексея связана с московскими князьями. Иван Калита его крестил. Митрополит Петр наставлял, что церковь, раз избрав род московских князей, так и должна его держаться до конца, ибо только в ясности цели можно обрести единство Руси. Нет спору, внезапная смерть князя Симеона поколебала могущество Данилова рода, смерть князя Ивана ставит Данилов род в очень опасное положение. Дмитрию всего лишь девять лет, Владимиру, сыну князя Андрея, семь лет. Соседи оживились, вот уже один явился с ярлыком на великое княжение, явятся и другие. Кому отстаивать Дмитрия и Андрея? Церковь в руках митрополита, а вот боярство — то сила смутная. Их могут переманить, перекупить и испугать. Одна надежда на черный люд: ремесленные братчины, торговые сотни, землепашцы, бортники, огородники — все они связали свою судьбу с возвышением Москвы и Данилова рода. Вот они стоят в храме, их раздвинули суздальцы, гремят оружием, но мрачны владимирцы, не радуются новому князю, насторожены и за Суздальца не встанут.

Митрополит прервал службу. Протестовать и обличать опасно. Не боязно умереть под ударами мечей, боязно, что на митрополичий стол Суздалец поставит своего святителя, тогда всему, что успел Данилов род, наступит конец. Прервал службу и отошел к молящимся.

Дмитрий Константинович протянул митрополиту ханский ярлык, бас его пророкотал под сводами собора.

— Читай, отче!

Митрополит развернул свиток, обежал его взглядом. В соборе тишина. Слышно потрескивают свечи перед образами. Не шелохнутся владимирцы.

— Дмитрий,— возгласил митрополит,— ты крест целовал князю Ивану не искать великого княжения под его сыном!

— Сними, отец, крестное целование! Ныне волей великого хана, царя царей, отдано мне великое княжение. Никем не может быть нарушена эта воля!

Митрополит говорил негромко, но все слышали его слова:

— Церковь не слагает твоего крестного целования!

Суздалец нахмурился, но грубое слово удержал. Митрополит нужен, без него власть не власть, другого без благословения патриарха из Царьграда не поставишь, а послов слать к патриарху дело дорогое и долгое.

Суздалец заступил митрополита, вышел наперед неровного притча. Загремел его бас.

— Здесь, в соборе, я целовал крест Ивану, детям его не целовал. Ныне слагаю с себя крестное целование! Не бывать Владимиру и Переяславлю под рукой московких бояр!

— Не бывать!— рявкнули в десяток голосов суздальские бояре.

Митрополит молча глядел на их распаленные алчностью лица, не лица, а хари виделись ему. Что-то дав-ее, что-то мрачное таилось в их взорах — то самое, с чем Кучковичи пришли к Андрею Боголюбскому и изрубили великого князя. Нет конца подлости, ничтоже сумняшеся ведут на Русь грабежников и насильников, они держат Русь под чужеземным игом своим холопством, хотя и полагают себя Господой! Да какая же это Господа — лизоблюды, подхалимажники. Им на час вырвать кусок у другого, а что с русской землей будет, то не дано им ни понять, ни прочувствовать.

Молчали владимирцы, молчал и митрополит. Умный властитель видит в молчании несогласие, неумный спешит принять молчание за согласие.

Суздалец вошел в княжий двор, разместил по подворьям ордынцев и суздальскую дружину. На конях у него до двух тысяч всадников. Кто решится оспорить его власть? Послал послов в Новгород, а с послами наместников. Новгородцы приняли наместников Суздальца, но совсем не потому, что считали Дмитрия сильным князем, сильных в Новгороде не искали, искали согласных на всю новгородскую вольность и старину.

Ирынчея почтил князь пирами, пировали с утра и до поздней ночи, и вновь начинали с утра. Везли со всей владимирской земли дары ханскому послу. Опустели княжьи ловы, потянули казну с монастырей, вытряхивали последнее добришко у черных людей. Суздалец не спешил отпустить ордынские сабли в Сарай. Послал в Москву гонца звать княжичей малолеток к ярлыку, принять ханскую волю и целовать крест, не искать Владимира. Гонца задержали в Москве.

— Силой приведем!— успокаивал Суздальца ханский посол Ирынчей.

В Москве высшие бояре собрались у великой княгини Александры рассудить дело. Старшими Вельяминовы. Когда Вельяминовы вернулись из Рязани, князь Иван поставил тысяцким Василия Вельяминова, боярина сильного, как и обещал сотскому Монастыреву. Ныне московский тысяцкий — Василий, брат его Тимофей — коломенский тысяцкий, сын Николай — тысяцкий во Владимире, старший сын Иван сидит в Москве, возле отца.

Воеводы Александр Иванович и Федор Акинфович водили московскую рать при Иване Калите. Александр Иванович был старшим над конным войском, Федор Акинфович — над пешей ратыо. Ловким был, не уступил бы и рязанскому Епифанию Коряеву в посольских делах боярин Андрей Кобыла. Князь Симеон посылал его сватом к тверскому князю, не раз и в Орду довелось ему хаживать княжеским послом. Пришли мечники Федор и Аминь, пришел по ордынским делам советчик Федор Хлебович. Василий Окатьевич и Ананий Окольничий явились последними. Василий Вельяминов объявил:

— Дмитрий, сын Константина суздальского, не по отчине, не по дедине занял великокняжеский стол! Требует княжичей к ярлыку. Надо, бояре, готовить выход Орде! Не быть нам присяженниками у бояр суздальских! Митрополит во Владимире, как в заточении.

Выбить Суздальца из Владимира! — живо присудил воевода Александр Иванович.— Мы его на копье возьмем!

— Прежде чем на копье возьмем, побежит! — подтвердил второй воевода Федор Акинфович.

Воеводам по чину положено твердость проявить, наперед других о своей силе сказать. Бояре помалкивали, наслышаны, что сел Суздалец во Владимире с ордынцами, что с ним Ирынчей, а с Ирынчеем тысяча ордынских всадников.

— Как Ирынчея отвести от Суздальца? Вот вопрос,— молвил Андрей Кобыла.— Побьем Ирынчея, воздвигнем на себя Орду!

— Решать-то нечего! Тронуть дружину на Суздальца — с ханом ссора.

— Укреплять стены!— решил Вельяминов.— Княжичу идти в Орду нести дары, жаловаться на Суздальца, просить ярлык.

2

Из Москвы, от московского причала, отошли сорок краснокрылых стругов. Путь неблизок. По Москве-реке до Коломны, потом по Оке вниз мимо Переяславля, где Олег держит стол, мимо Старой Рязани, первого русского города, сожженного Батыем, мимо Мурома к Новгороду Нижнему. Нижний пройти тихо, ночью, дабы суздальцы не воспрепятствовали, и вот она, Волга, путь чист до Сарая, до города великого хана.

На стругах княжичи Дмитрий и Иван, и их двоюродный брат Владимир, сын умершего от язвы князя Андрея. Везут их бояре просить у хана заступничества против Суздальца, просить вернуть ярлык на великое княжение. Андрей Кобыла правил посольство, оберегали пятьсот воинов московской дружины.

Митрополит не мог поехать, его держал взаперти Суздалец во Владимире. Поехал Сергий в одеянии простого воина. Плыл в Орду на месте прознать, как рубят друг другу головы ордынские ханы, потомки Чингисхана, надолго ли воздвиглась вражда одних чингизидов на других и как бы эту вражду разгорячить. В Коломне княжичей благословил епископ Герасим. Под Переяславлем на Трубеже стали в виду города.

Город строился. У причала длинные плоты строевых бревен. К воде сбежались плотники, землекопы поглядеть на московских княжичей, полюбоваться на краснокрылые струги.

Из города вышел князь Олег встретить на рязанской земле и пожелать путь чист московскому Дмитрию. В Рязани тоже внимательно следили за тем, что происходит в Москве. Когда князь Иван ходил в Орду, рязанские бояре уговорили Олега оттягать у Москвы Лопасню. Сошло. Князь Иван не стал сражаться за Лопасню. Князь Иван был тихим соседом, обидно было, что людишки к нему уходили, но нет такой сети с частой ячеей, чтобы удержать людишек под ордынским разорением. Ныне  владимирский  стол  захватил  суздальский  князь Дмитрий Константинович, муж властный и сосед беспокойный. В Рязани предпочитали, чтобы великим князем стоял отрок, с ним, пока повзрослеет, можно укрепить Рязань, рязанское княжество, а тогда уже поквитаться и за Коломну. Поэтому Олег с почетом и приветливо встретил княжича.

Головной струг медленно подплыл к причалу, воины баграми раздвигали бревна. Скинули сходни. Боярин Андрей Кобыла сошел на пристань, принес дары Олегу рязанскому.

Олег принял золотую уздечку, покрывало на седло, шитое серебром, передал гридням, сам спустился по сходням на струг. Олегу двадцать лет с лишним, княжичу Дмитрию десятый год.

Княжич стоял на помосте, под ногами ковер, невысок, худ. Черные глазенки впились с любопытством в чужого князя. Еще не считаны в его сознании обиды, что нанесли рязанскому княжеству дед Иван Калита и дядя Симеон Гордый, не мерена и обида от рязанцев, оторвавших у его отца Лопасню. Олег тоже вручил подарок, литый из серебра потир.

Рязанский владыка благословил струги. Олег сошел на причал. Княжий струг отошел на стремнину, развернул паруса и повлек за собой журавлиный клин вниз, к Волге.

Там, где Волга несла свои воды под высоким каменным кряжем, на обрывистом берегу увидели всадника в окружении воинов. Всадник сидел на золотистом коне, на нем были золоченые доспехи. Андрей Кобыла узнал доспехи, подарок князя Ивана темнику Мамаю.

В Орде замятия, сумятица — незнамо, какой ныне хан, какой его сменит завтра. Темник Мамай обещал князю Ивану дружбу, темник — это воин, это представитель войск, за кого стоит войско — тот и хан в Орде. Никто не обязывал останавливать караван по пути в Сарай, никто не обязывал поклоном темнику, но Андрей Кобыла понимал, что поклон темнику может отозваться успехом в ханском дворце. Невелик труд отвесить лишний поклон в Орде. Сергий одобрил мысль посольского боярина. По знаку боярина струги повернули к берегу. Загремели камни о днище, княжеский струг уткнулся носом в берег.

Мамай не стронулся с обрыва, чтил свое достоинство, ждал, когда русы объяснят, кто и зачем плывет в Орду.

Андрей Кобыла карабкался по отвесному берегу, потел под боярской шубой. Низко поклонился Мамаю. Напомнил ему о встрече с князем Иваном па Куликовом поле. Вспомнил и Мамай боярина. Пожелал увидеть московского княжича.

Мамая принимали все три княжича: Дмитрий, младший его брат Иван и двоюродный брат Владимир. Опытный и закаленный воитель встретился с малолетним Дмитрием. Мамай принял покровительственный тон.

Дмитрий еще не очень-то понимал, что искать ему в этой встрече. Учили его быть с ордынскими владыками обходительным и приветливым. Мамай и боярин Андрей Кобыла, а с ним и Сергий, знали, что искать.

Мамай прикинул, что московский княжич нуждается в сильной руке в Орде. Без поддержки хана не получить княжичу ярлыка на великое княжение. Если он, Мамай, поможет княжичу, то в Москве у темника будет дружеская рука, будет на кого опереться в предстоящих ордынских битвах за ханский престол. Мамай знал, что хан Навруз отдал ярлык Дмитрию суздальскому, обошел московских князей. Но хан Навруз убит ханом Кидырем, ханом, враждебным Мамаю.

Княжичи Владимир и Иван сидели за столом безмолвные. Дмитрий, как старший, подал чашу с медом ордынскому темнику.

Мамай отпробовал меда, поставил чашу и сказал, чтобы Дмитрий сел на свое место. За креслом Дмитрия стояли Андрей Кобыла и Сергий в одеянии воина.

— Просим темника,— начал Андрей Кобыла.— Восстанови справедливость! Не по отчине, не по дедине князь суздальский захватил у отрока княжеский стол. Привел ордынцев, требует княжича к ярлыку...

— Справедливость?— с усмешкой переспросил Мамай.

Однажды он уже объяснял русскому князю Олегу, что такое справедливость. Олега было желательно иметь другом в смутное время. А что может, что имеет за собой московский княжич? Он ничто в Орде. Дунуть, и облетит его власть, как пуховая головка одуванчика.

Мамай умел заглядывать вперед. Сегодня в Орде утвердился хан Кидырь. Он пришел из Синей Орды, ему неведомы пути ордынской политики, неведомо, как управлять Русью, как на Руси держать силы в равновесии. Но и хан Кидырь пришел не навечно, а на час. Мамай все более утверждался в мысли, что ему править в Орде. А по законам власти в Орде ныне надо помочь малолетке Дмитрию против суздальского князя. Суздаль, да Владимир, да Нижний Новгород в одной руке — это опасно. Малолетка князь на владимирском столе — передышка для Орды, пока не уляжется смута. Стало быть, не следует пугать московских княжичей поучением о том, что такое справедливость, но и помочь им у Кидыря Мамай не мог.

— К какому хану ты идешь на поклон?— спросил у Дмитрия, посмеиваясь, Мамай.

— В Орде есть один хан!— ответил Сергий за Дмитрия.

Мамай окинул взглядом смелого воина. Кто он? По одеянию ни князь, ни воевода, ни боярин, по ответу и хитер и мудр. Его взгляд встретили внимательные серые глаза. По твердому взгляду, по высокому челу, по незримым приметам Мамай угадал в нем главного в московском посольстве.

— Навруз убил Кульпу, Навруза убил Кидырь из Синей Орды!— сказал Мамай.— Сегодня в Орде один хан — Кидырь, но и над ним занесен меч. Хан сегодня не сила, сила сегодня за войском, а войско со мной.

— Драгоценны слова прославленного воителя! — ответил Сергий.— Драгоценный сосуд мудрости! Мы готовы принять ярлык от темника, но его оспорит суздальский князь!

— Я хочу,— произнес Мамай,— чтобы сын моего друга Ивана получил ярлык у Кидыря. Но, чтобы не случилось беды, я пошлю берегом тумен Бегича... Большой Орде жить рядом с Русью, Синяя Орда недолгий гость в Сарае... Берите ярлык, настанет час прийти сызнова, попомните, чем я помог...

Сергий ликовал в душе. Всегда было так: Орда ставила на Руси князей по княжествам, держала ярлык как сладкую приманку, чтобы стравливать русских. Ныне Орда тянется за помощью к русским князьям, чтобы Русь помогала одному хану против другого. Великое знамение!

3

Кидырь пришел в Сарай из Синей Орды, Ак-Орды. Ак-Орда — то улус Джучи, но разделился улус: Ак-Орда на Яике и в степях до Сырдарьи; Большая Орда в Сарае на Волге. Ак-Орда далеко от караванных путей по Волге; Большая Орда па золотом волжском пути. Давно ханы и царевичи Ак-Орды зарились па Большую Орду и волжский путь. Царевич Кидырь низверг ничтожного Навруза, сел на ханский трон, но эмиры и темники Большой Орды не приняли его и ушли на далекие стойбища. Кидырь затворился во дворце. Хан без ханской власти.

Андрей Кобыла доложил хранителю дворца, что к хану пришли московские княжичи просить ярлыка на великое княжение и принесли дары. Кидырь передал через хранителя:

— Дары пусть отдадут! Ярлык дам, когда вырастут!

Андрей Кобыла передал дары. Дары понравились, хан смягчился и передал через хранителя боярину:

— Пусть русы ждут!

Сергий меж тем бродил по Сараю, искал Никольскую церковь, где службу правил отец Сильвестр.

Отец Сильвестр заканчивал обедню. Молились в церкви русские рабы, русские ремесленники, что служили в Орде, ордынские христиане. Закончилась служба. Церковные служки гасили свечи. Отец Сильвестр ушел за царские врата снять свое облачение. Сергий стоял и ждал. Отец Сильвестр вышел из царских врат. На его пути встал русский воин и преклонил колено. Сильвестр протянул руку для благословения, и рука повисла в в воздухе. Ему ли не узнать в лицо этого воина, он ли мог ошибиться?

— Исповедуй, отец, меня, грешного! — тихо молвил Сергий.

Сильвестр проводил церковных служек, запер дверь изнутри и провел Сергия в исповедальню. Тут их никто не мог услышать. Сильвестр поцеловал руку Сергия. Сергий обнял Сильвестра.

— Не чаял, не ждал встречи, не надеялся еще раз слышать твой голос, видеть тебя...— глухо, подавляя слезы, сказал Сильвестр.

— Ты жалуешься на судьбу?

Сильвестр опустил глаза.

— Русский в Орде всякий новый день почитает божеским даром. Ты об этом хотел спросить?

— Я знаю, что здесь ты живешь в геенне огненной и нет с тобой близких, монах!— В голосе Сергия прозвучали суровые нотки.— Мы живем на острове, а вокруг геенна огненная. Что страшнее, Сильвестр? Собственная погибель от ордынской сабли или гибель и поругание близких? Ты умрешь мгновенно! Умрут близкие — умирает долго и мучительной смертью твоя душа! Попомни, что говорил епископ Серапион: «Села наши лядиною по-ростоша, величество наше смирися, красота наша погибе... И всласть хлеба своего изъести не можем и воздыхание наше и печаль сушит кости наши». Мы там, на Руси, пока в пепле, мы еще в пути к тому часу, что рассудит нас с Ордою, а ты уже в той битве, для которой ныне раздаются крики рожениц наших... Ты первый пускаешь стрелы, ты первый опускаешь меч! Разве стоит это сожаления?

— Мне тяжко, отец!

— Потому я пришел к тебе, брат! У воинов смерть на людях и с ними слава людская, с тобою слава небесная, а не людская! Я получал твои весточки, а теперь пришел спросить сам. Велика ли Орда, сохранила ли она Батыеву силу?

— Батый жил полтораста лет тому назад. Численно их стало больше, а сила не та! Ныне в Орде раздор и замятия! Раздором и замятней ослабела Орда, ослабела и своим богатством. С Батыем воины шли голодные и злые, шли, не жалея, ничего не имея позади. Русский воин шел, думая вернуться домой.

— А ныне?

— Ныне русский воин пойдет из сел, что поросли лядиною, из дома, что каждый час может быть сожжен ордынцем, пойдет в ярости и гневе; ордынец пойдет, надеясь вернуться к дому, к своим стадам, к своим женам, к своему городу и к своим богатствам.

— И ярость и гнев бессильны против стрел, копий и сабель. То наша забота — вооружить гнев и ярость. Твоя забота, брат, подкладывать сушняка в костер ордынской замятии.

Сильвестр послушно кивнул головой, молвил:

— Орда была сильна терпимостью веры. Сегодня мусульмане идут войной на христиан. Ислам не устает давить, а чем больше давит на веру, тем вера крепче.

— Не надейся, брат, что ордынский христианин не поднимет меча на русского христианина. Но ордынский христианин скажет тебе, что замышляют ордынские владыки против Руси. В Сарай приходят торговые гости со всего Востока. Среди них есть и христиане.

— Есть!— подтвердил Сильвестр.

— Они приняты восточными владыками и царями. Они знают, кто и на кого точит меч. Нам это тоже надо знать!

— Враждуют между собой и мусульмане,— заметил Сильвестр.

— Мудрый властитель, прежде чем идти в поход в чужую землю, расспрашивает о ней купцов. Христианские купцы, а ты говоришь и о мусульманских, могут направить меч ордынских соседей на Орду. И это будет нам великой подмогой! Труден твой путь, монах!

— Когда?— шепотом спросил Сильвестр.

— Никто не может предотвратить неизбежное, тебе назначено смотреть, как оно свершается!— ответил туманно Сергий.

4

Векиль ханского дворца объявил, что хан Кидырь назначил срок, когда примет челобитие московских князей.

Бояре ночью собрались на совет. Проблеск надежды. Принимая княжичей, хан знал, о чем его будут просить. Ждать осталось недолго, всего три дня.

Не сразу, а издалека, сначала глухо, потом звонче разорвал тишину и оглушил степь конский топот. Всадниками Мамая, охраняющими московских княжичей, командовал темник Бегич. Бегич вошел в шатер. Приземистый, кривоногий, с плоским лицом и желтыми глазами, как у тигра.

— На коней!— крикнул он.— Хана убили!

Второй раз в жизни охраняли Дмитрия от беды ордынские сабли. Первый раз на Кучковом поле сабли Ирынчея против взбунтовавшихся горожан, ныне ордынские сабли против других ордынских сабель.

Хан Кидырь кочевал. Шатры русского посольства стояли в пяти или шести поприщах от шатра хана Кидыря.

Ночь над степью тревожна. Полыхало зарево над Сараем, сверкали огоньки факелов в степи. Где-то шла сеча между туменами хана Кидыря и его сына Темира, поддержанного ханом Синей Орды Урусом. Всего этого ни Андрей Кобыла, ни Сергий не знали, они могли лишь оценить опасность, которой подвергаются княжичи, ибо в ночной сече не разбирают, кого рубить.

У пристани всадники Бегича срубились с какими-то чужими всадниками. Московские дружинники встали вокруг пристани полукольцом, охраняя посадку на струги. Сарай горел. Зарево над городом сливалось с утренней зарей. Рассвело. Струги отчалили от берега.

С берега по стругам били стрелы. Стрелы падали, как дождь, как ливень. Дружинники загородили борты щитами, чтобы стрелы не достали гребцов. Струги развернули паруса и вышли на стрежень, выруливая против течения. С восточного берега отчалили лодии, они шли наперерез стругам, вдогон выплывали лодии от пристани.

Несметной чередой лодии и челны выплывали преградить путь московским княжичам. Все дело Александра Невского, его внуков и правнуков оказалось под непредвиденным ударом, ничья мудрость не могла его ни предугадать, ни отвести.

Дружинники изготовились к ближнему бою, если лодии зацепят баграми струги. Сергий тоскливо оглядывал необъятный простор Волги. Широкая она здесь, от берега до берега не услышать голоса, не услышать набата. Стрелы с берега не долетали, всадники, что ждали добычи, казались малыми точками. И вдруг сзади в лучах красноватого солнца возникли разноцветные паруса, туго наполненные ветром. Паруса стругов. Они шли сильно, и на глазах сокращалось расстояние между ними и московскими стругами. Это не лодии, которые шли на одних веслах, это полет быстрокрылых птиц. Весла и паруса легко их несли против течения. Если это враг, то от него не уйти. А откуда бы здесь взяться друзьям?

Московские струги развернулись в линию, готовясь встретить ордынцев бочками с греческим огнем. Ордынцы знали об этой опасности, близко не подходили, забирая московские струги в кольцо, выбрасывая вперед верткие челны. С челнов летели огненные стрелы. В каждом челне три ордынских воина. Один держит щит, один гребет, третий пускает стрелы из-за щита. От челнов отбивались стрелами. Но их же многое множество, этих челнов!

Сергий указал боярину Андрею на настигающие струги. Они шли клином, миновали ордынские пристани. Различимы стали головы драконов, различимы и цвета парусов, то цвета Новгорода. Откуда бы здесь взяться новгородцам? Ушкуйники, только они могли ходить в такое тревожное время мимо Сарая. Но что новгородским ушкуйникам до московских княжичей?

— Нет, должны русские люди помочь русским!— как бы споря с самим собой, воскликнул Сергий.— Не могут они оставить нас на растерзание Орде!

Передний краснокрылый струг сравнялся с княжеским стругом. На носу стояли два витязя в полных доспехах, но пока еще с откинутыми на шлем прилбицами.

— Чьи струги?— раздался окрик с новгородского струга.

— Московские!— ответил боярип Андрей.— Великого владимирского и московского князя Дмитрия Ивановича!

Сергий вывел наверх Дмитрия в отроческой кольчужке.

— Вот он, князь, вот кого хотят пленить ордынцы!

То были струги Степана Ляпы. Он обернулся к Боброку.

Боброк понял немой вопрос Степапа. Нашел и ответ:

— Я обещал тебе найти сильного князя. Не найдем, так сделаем?

Это не приказ, а тоже вопрос.

Степан поднял руку, то был знак развернуть новгородские струги к бою. Широкой полосой они охватили стрежень Волги и двинулись на челны, опрокидывая их, осыпая страшными железными стрелами. Каждый удар стрелы как удар копьем. Они рушили щиты, они разили гребцов и стрелков. Струги устремились к лодиям. И вот уже огненные шары взлетели над водой и запылали ордынские лодии. То действовали умельцы речного боя.

Подошли к ордынским лодиям и московские струги, полетели с них бочки с греческим огнем. Не так-то точен был полет, но и от их удара возгорелись несколько лодий. Ордынцы визжали, неистовствовали, приближаясь к русским стругам. Новгородцы уже сошлись бортами. На каждый струг по две лодии, но ни одному ордынскому воину не перескочить на борт струга. Разят их копьями, разят топорами, а железные стрелы бьют и бьют. Струг Степана загородил с одного борта княжеский струг, железные стрелы остановили лодию, подходившую с другого борта.

Один за другим струги отцеплялись от лодий, ордынцы отпрянули, открывая путь московским княжичам и новгородским стругам в верховья Волги.

5

Далеко остались ордынские причалы, потекли мимо пустынные берега, изредка появлялись челны ордынцев, но то были мирные челны рыбаков.

Сошлись бортами струги княжичей и Степана Ляпы. Степан и Боброк перешли на княжеский струг.

Их звал на беседу Сергий, принимал отрок Дмитрий.

Он вышел к ним навстречу в тонкого плетения кольчужке, в золоченом шлеме, будто бы настоящий воин.

Гребцы осушили весла, чтобы не шуметь.

Никто из участников этой встречи не ведал и не предугадывал ее значения. Боярин Андрей прознал, перекликнувшись с гребцами новгородских стругов, что пришла на подмогу новгородская дружина Степана Ляпы, его имя известно и в Москве.

— Спаси вас бог, добрые люди, за помощь!— раздался звонкий голос отрока князя.— Новгородцы враждовали с моим дедом, вы показали себя людьми, не помнящими зла! Пока я жив, между Москвой и Новгородом крови не быть!

Ни Сергий, ни боярин Андрей не учили этим словам Дмитрия. Они смотрели на него с не меньшим удивлением, чем Степан и Боброк.

Дмитрий продолжал:

— Ныне я могу вас одарить теми дарами, что не доставились хану... Ныне я не князь, а изгой. Буду князем — зову вас на службу!

Боброк выдвинулся вперед на шаг.

— Я в далеких землях слышал о твоем деде, княже! Слышал и о князе Симеоне! Шел на службу к князю Симеону, не успел. К великому князю каждый придет, я, изгой, прошусь к изгою! И ты и я, княже, племя Ярослава Мудрого. Вашему племени достался северный удел, моему — южный! Твои деды легли под Батыевой ратью, мой дед, князь и король Даниил, бил Орду на Калке. Был пронзен копьем, голову перед Ордой не клонил.

— Что умеешь, что можешь, я видел...— начал Дмитрий, но Боброк тут же его перебил:

— Нет, княже, ты видел не то, что я могу, что умею. Ты видел новгородскую дружину Степана Ляпы. Я не могу привести тебе дружину, у меня сегодня только две руки. Но если ты призовешь служить Степана со своей дружиной, это будет началом неодолимому войску!

— Мы здесь сиротки! В Москве войско сильнее! — ответил Дмитрий.

Боброк покачал головой.

— Сегодня нет на Руси того войска, которое надобно!

— Как в Москву вернемся, сразу поход на суздальского князя!—звонко объявил Дмитрий. Темные его глазенки сверкали гневом.

Степан мрачновато ответил:

— К такому голосу мы привыкли. Князь на князя нас призывал не единожды!

Вмешался Сергий, он молвил тихим голосом, подняв глаза на Степана:

— Все великое начинается с малого! Твоя дружина, Степан, то малый родничок. Он лишь землю замочил, а куда ему течь — неведомо.

Степан узнал Сергия, доводилось стоять на обедне в Троице. Шагнул к нему, склонил голову:

— Отче, благослови!

Сергий осенил Степана широким крестом.

— Суздалец захватил стол силой, слыхать, что новгородские мужи сочувственны к нему.

— Я давно из Новгорода... Не слыхал! Кому он нужен, Дмитрий суздальский? В Новгороде не забыли Симеона, как он заставил мужей новгородских босиком по снегу идти!

— Обида велика!— согласился Сергий.— А не пора ли понять, если будем жить в обидах, не скинуть нам никогда Орды. Княжич Дмитрий не разорял Новгорода, не обижал новгородских мужей. Начато с допомоги, а повернет на дружбу! Идем с нами на Суздальца! Далее поглядишь, на что повернет!

— На Суздальца сходим!— согласился Степан.

Когда перешли на свой струг, Степан спросил Боброка:

— Будем делать сильного князя? А когда сделаем, нужны ли ему будем?

— Не нужны!— ответил Боброк.— То старый закон власти. Тот, кто возводит короля на престол, пусть не надеется на вечные милости. Ты для себя возводишь. И не из любви к этому мальчику. Нет сейчас княжьего наследства более прочного, чем его наследство. Разорят, что создано его дедом и дядей, опять на столетие отодвинется освобождение от Орды. Ты богат, Степан. Ты несметно богат, богаты твои люди. Я видел, какую вы взяли добычу. А радостно ли богатство, когда русская земля под гнетом? И что ему за цена!

— Долго собираться, княже! Ой долго, а никто не знает, когда достанет тебя ордынская стрела. День, да мой! Из любви к тебе, изгой, иду помочь княжичу. Не знаю за что, а полюбился ты мне, княже! За воинское понимание, должно быть.

6

В Москве собрались на совет бояре. Приехал из Троицы Сергий.

Приговорили поход на Владимир. Допреж, чем оружие поднимать, послали боярина Андрея к Дмитрию Константиновичу. У Дмитрия Константиновича во Владимире сидели Ирынчей и послы хана Кидыря. В Орду не спешили, отсиживались от ордынской замятии на княжеских хлебах. Дмитрий Константинович принял боярина Андрея при ханских послах. Не посмеет боярин оспорить ярлык при ордынцах! В палаты не повел, говорил с ним с крыльца, желая показать, что судит, а не ведет ряд с равным.

— Пошто бьешь челом, боярин?— вопросил Суздалец.

Андрей шапки не сломал и поклона Суздальцу не отвесил.

— Шлет меня великий князь владимирский и московский...

— Перед ханским ярлыком стоишь! Шапку долой! — крикнул Суздалец.

Московский боярин усмехнулся.

— Я лег бы в прах перед знаком ханской власти! — ответил Андрей.— Да нет того хана, и прах его развеян! Наказали спросить тебя княжичи Дмитрий и Иван: пошто ты, князь суздальский, не по отчине, не по дедине, малолетством их пользуясь, сел на их отчине и дедине?

— Когда вырастут, тогда и спросят!— ответил Суздалец.— Иди, боярин, прочь!

Андрей Кобыла встретил на возвратном пути московский сторожевой полк у стен Троицы. Вел сторожевой полк воевода Александр Иванович. Сказали Андрею, что из Москвы вышел и городовой пеший полк, а замыкают поход коломенские всадники под командованием воеводы Федора Акинфовича. Большой полк ведет Василий Васильевич Вельяминов.

Воевода Александр Иванович выслушал рассказ Андрея Кобылы и обронил:

— Тысяча ордынских сабель... Нехорошо!

— Русская кровь польется, вот что нехорошо!— заметил Сергий.— Послы ханские сегодня уже не послы.

Сергий не о том печаловался, не о том его раздумья. Ведома ему была боярская спесь. Княжичи молоды, власти не имеют, как же ему подвинуть тысяцкого в сторону да прославленных воевод Калиты, чтобы поставить войско под начало Боброка — изгоя, безотчинника, человека для Москвы чужого и неизвестного? Воеводы и тысяцкий за обиду примут, и распадется московское войско.

Дружины суздальского князя Сергий не опасался. Московская дружина и московский городовой полк суз-дальцам не уступят. Опасны ордынские всадники, не преодолен перед ними страх. Вся надежда на новгородцев, на дружину Степана Ляпы, они остановят ордынцев. Да кто же из московских воевод сумеет повести ушкуйников в бой? Степана, ушкуйника, нельзя ставить решителем боя, не примут новгородца московские воины, а московского воеводу не примут ушкуйники. Один исход — ставить воеводой Боброка, хоть он и изгой, но князь из Данилова племени.

Большой московский полк еще только подходил к Троице, а Сергий уже получил известие, что Суздалец с ордынцами и своей княжьей дружиной выступил навстречу и встал под Переяславлем у Клещина озера. Суздалец привел ордынцев, пеших владимирцев и пеших нижегородцев. Московское войско загородило дорогу на Москву.

Собрались воеводы и старшие бояре думать, как биться с Суздальцем, кому вести войско. Старшим в думе московский тысяцкий Василий Вельяминов, рядом — брат его Тимофей Васильевич Вельяминов и сын Иван. Сила у Вельяминовых — что скажут, тому и быть. Сергий не дал вымолвить Вельяминову первого слова. Сказанное слово обратно вернуть трудно. Назовет себя тысяцкий главным воеводой, отстранить тяжко.

— Ведомо ли воеводам и старшим боярам, — начал Сергий,— что Дмитрий суздальский привел ордынцев?

— Хватит Орды бояться!— закричали бояре.

— Ордынцев, что с Суздальцем, или Орды, что под ханами?— спросил строго Сергий. Сам и ответил: — Ордынцев, что с Суздальцем, бояться нечего, а надо суметь их побить, а вот Орды не бояться час не пробил! Верю, что изрубит московское войско ханских послов Уруса, Каирмека и Алатынцыбека! А как будет, ежели за них ордынский хан свое войско двинет? Сейчас ханы бьются меж собой, а тогда найдется хан, что поднимет всю Орду на нас, и смирится в Орде замятия! Есть у нас старший боярин и воевода Василий Вельяминов. Быть ему первым воеводой над московским войском! Кто супротив скажет? Никто. С поклоном нам просить бы боярина Василия взять под свою руку московское войско! Да вот беда! На того, кто поведет войско, на того, кто повергнет Суздальца, кто изрубит ордынских воинов и ханских послов, на того падет гнев всей Орды! А ну как Орда потребует на поток и расправу старшего воеводу? Не может Москва лишиться бояр Вельяминовых! Не стоять Москве без этого родового столпа! Если неразумно мое слово, пусть кто-либо иное скажет.

Высунулся боярин Михаил Александрович.

— Выходит, что нет разницы: кого ни поставь воеводой, и воеводе перед Ордой ответ держать, и боярам, что его поставили!

— Справедливы твои слова, боярин!— отозвался Сергий.— Воеводу ставить князю Дмитрию! Князь отрок, какая вина на малолетке? А воеводой ставить не московского боярина, а чужого изгоя. Прогневается Орда, с чужого и спрос! Наняли мы, дескать, ушкуйников, а они издавна ордынцев бьют.

— Кого?— раздался бас Василия Вельяминова. Сергий окинул бояр суровым взглядом.

— Воеводой быть Дмитрию Михайловичу Боброку. Пусть на него падет обида! Боярам на поле не выходить!

Сергий сел, и поплыли по его пальцам узелки черных власяных четок. Совет боярский советом, да перед тем, как сесть за большой стол в трапезной монастыря, успел оговорить Сергий с московскими воеводами, что Вельяминовых во главе войска ставить нельзя, власть забрали, дышать другим боярам не дают.

Встал после Сергия воевода сторожевого полка Александр Иванович, встали вслед за ним воеводы братья Акинфовичи.

— Нас не заботит дружина Суздальца!— сказал Александр Иванович.— Дружина Суздальца не вышла бы против наших воинов, не будь с ним тысячи ордынских сабель! С Волынцем дружина новгородцев. Славу нашу он не отнимет.

Поднялся с дубовой лавки Василий Вельяминов. Откашлялся, прогремел басом на всю трапезную:

— Лукав ты, отец Сергий! Славы нет в том, чтобы прогнать Суздальца! То верно! А как войско доверить чужаку? Пойдет ли войско? Я в сторонку отойду, уговаривать не буду! Но идти надо! А нам, боярам, и так худо и этак еще хуже!

Вызвали на совет Боброка. Боброк вошел и встал перед трапезным столом, Вельяминов приблизился к нему, всматриваясь в его лицо. Что-то хотел сказать, но раздумал.

— Подойди, боярин!— раздался звонкий голосок Дмитрия.

Боброк подошел к Дмитрию.

— Я приговорил, а бояре согласились: быть тебе, Волынец, большим воеводой в походе на Владимир! Выгони из града Владимира князя суздальского!

В Москве меж воеводами не было принято становиться перед князем на колено, то был обычай при королевских дворах в Европе. Боброк опустился на колено и склонил в глубоком поклоне голову, затем вынул из ножен меч и положил его к ногам княжича.

— Клянусь, княже, не вкладывать в ножны свой меч, пока не сокрушим извечного супостата!

Воеводы и бояре переглянулись. Очень им показалось удивительным, что Боброк встал на колено, не с Волыни эта повадка, а скорее из Литвы. А слова его еще удивительнее. Поход на Суздальца, не Суздальца же назвал пришелец извечным супостатом. С далеким замыслом слова. Никто не ведал, в каких битвах был участником пришелец, не хвастлив ли он, как хвастливы иные пришельцы? А больше всего удивило, что встал на колено. Не догадывались, что означал сей знак. А был он тоже задуман с дальним намерением. Боброк показал, что пришел он на службу не к князю, а к государю, давал как бы знать, что привело его на службу в Москву. Кто понял — тот понял, а кто не понял, тому и не надо понимать.

Поход решен. На Переяславской дороге Боброк поставил полки в походный порядок. Его упредили, что это не вся московская сила. Сторожевой полк — то конная княжеская дружина, что собрана еще Симеоном Гордым. Язва проредила ее ряды, князь Иван пополнил ее из числа переселенцев из Рязанского княжества. Легковооруженная конница. То не новгородский и не псковский наряд, а скорее наряд южных княжеств. Такая конница может сражаться с ордынцами, новгородская кованая рать для нее неодолима.

Передовой полк — тоже конные. Это старшая московская дружина. Заведена была Иваном Калитой. Дорого стоит ее вооружение. Иван Калита закупал доспехи в Новгороде, но и начал приводить умелых оружейников во Владимир и Москву, переманивая их из Новгорода и Пскова. У этих воинов кольчуга с зерцалом, с дощатой броней, с дощатыми наплечниками, на лицах железные маски; конь в личине, с наборным дощатым нагрудником. Вооружены длинными и тяжелыми копьями, тяжелыми мечами, луками из турьих рогов. У каждого боевой топор с паворозою, сулицы или булава. То витязи, что с малых лет на коне и в боевом обучении. Их не так-то много, но пробойная сила, в рукопашном бою такой полк разрежет ордынский тумен, как нож режет мед. Набирают старшую дружину из младшей, берут тех, кто отличился в бою.

Большой полк на походе — то горожане и посадские. В походе и в бою пеши.

Иван Калита и не помышлял при жизни схватиться с Ордой, ходил в походы на соседние княжества и в Новгород. Ему нужны были конные полки, горожан он ставил на стены, иной им боевой задачи и не видел.

Симеон Гордый увидел в городовых полках силу, способную отстоять город, но в поход водить пеших не собирался. Не понял, что пешие значительная сила в борьбе с Ордой, ибо только примеривался к этой борьбе.

Иван Милостивый, книгочей, не воин, из древних книг вычитал, что пешее войско — несокрушимая крепость для легковооруженной конницы кочевых народов.

Летописцы донесли известия, что Святослав имел пешее войско. Посадил пеших на струги и ушкуи, пошел на Волгу и на Дон и там разрушил хазарское царство, а было оно столь же могущественным, как ныне Орда. В битве под Доростолом с византийским императором Святослав выставил только пеших воинов. Под Доростолом Святослав мог опереть фланги своего войска о стены крепости. Против хазар и печенегов он выставлял «стену» пеших воинов, а их фланги прикрывал конными полками.

Князь Владимир Первый огородил русские земли по Днепру, Днестру, Осетру острогами и засеками, выставил в остроги полевую сторожу — то были конные витязи. Владимир Мономах водил на половцев конные полки, а когда Киевская Русь распалась на удельные княжества и начались межкняжеские войны, городовые полки пеших воинов сделались редкостью.

Горожане выходили на стены оборонять город, в походы не ходили, вооружения не имели.

Князь Иван и его воеводы вспомнили Святослава, вспомнили его пешие полки, но собрать пеших воинов, вооружить их и обучить — дело не скорое. Тысяцкий Алексей Петрович за вооружение горожан поплатился жизнью. Иван не жалел «калиты» отца, оружейные братчины во всех городах Владимирского княжества ковали мечи, плели кольчуги, готовили самострелы, калили наконечники стрел и копий, но смерть достала и князя Ивана.

Москва выставила городовой полк пеших, однако большой надежды на него воеводы не возлагали. Увидел и Боброк во время смотра войска, что этот пеший полк и вооружен недостаточно, и не обучен. Нужны годы, чтобы он превратился в такой же неодолимый строй, как дружина Степана Ляпы.

Четыре сотни дружины Степана Ляпы вывел Боброк на походе в запасный полк, но весь расчет в битве с Суздальцем строил на нем. Именно дружине Степана предназначалось отразить удар ордынской тысячи.

Неподалеку от Переяславля сторожа наехала на войско Суздальца. Боброк развел полки в боевой порядок.

Княжичи в окружении бояр выехали на конях, Дмитрий остановился перед воинами сторожевого полка.

— Братья! Друзья мои!— прозвучал его ломкий и высокий голос.— Воеводы и ратники московской земли! Суздальский князь идет ратью! Не по отчине, не по дедине схватил он Владимир и объявил себя великим князем! Я не могу поднять боевой меч, но я буду с вами и буду за вас молиться! Верните мне отчину, а я буду княжить в согласии с вами!

Пересмеивались воины — иные помнили еще Ивана Даниловича, а служить начали при Симеоне Гордом. Понравился им княжич властной ухваткой и бойкостью речи.

Дмитрий скакал к полку левой руки. Поклонился воинам, снял княжью шапку.

— Люди посадские, воины московские! Ежели не люб вам князь, объявите, и я уйду в монастырь! Если дорог вам род святого Александра Невского и хотите меня князем иметь, помогите! Я ничем не виноват перед суздальским князем! Отнял он, как тать ночной, мою отчину, привел за собой Орду! Люб вам князь суздальский?

Василий Вельяминов шепнул своему брату Тимофею:

— Оперился соколенок!

— Москвичи и коломенцы!— звенел голос Дмитрия перед большим полком.— Есть у вас обиды на род Данилов? Есть ли обиды на деда моего, на отца? Если есть обиды, оставьте меня! Если нет обид, обороните сироту от Суздальца!

У полка правой руки княжич спешился. Тоненькая и гибкая его фигурка в легкой арабской кольчужке выглядела воробышком перед строем воинов. Опустился он на колено. Не сказал ни слова. Шапкой земли коснулся и опять взлетел на коня.

7

Утро застало оба войска в поле, в поприще одно от другого. Боброк смотрел, как построил войско Суздалец. Правое крыло — ордынцы. Это понятно, ордынцы — крыло первого удара, заход под удар правой рукой. Середина — суздальская конница. Это уже отступление от обычного построения. Не думает ли Суздалец кончить бой одним ударом в лицо? Уступом к коннице поставил пеших воинов на левой руке. Не на них, стало быть, расчет.

Ну что же, рассуждал Боброк, сам себе Суздалец вырыл глубокую яму.

На левую руку Боброк поставил дружину Степана Ляпы. Каждому стрелку в Москве поставили заряжающего, выставили и защиту: щитоносцев с копьями.

Построен полк для полевого боя. В два ряда стрелки, по двести стрелков в ряд. В одном залпе четыреста железных стрел. Все воины в полных доспехах, не уязвит ордынская стрела. Не одолеть этой кованой рати ордынцам.

В центре Боброк поставил пеший городовой полк. В полк правой руки свел конную дружину Москвы. Им следует ударить во фланг суздальской конной дружине, когда ее встретят копья городового полка. А пешие Суздальца так и останутся на месте, без них все окончится.

Протрубили в московском войске трубы. Отозвались трубы у Суздальца.

Разнесся боевой клич ордынцев: «Кху-у». Кого только не повергал в ужас этот боевой клич! Скачут, кричат, визжат, устрашая. Не устрашат на этот раз. Стрелки стоят недвижимо. Прикрыты щитами, ощетинились копьями. Но не в копьях сила. Подпустили ордынскую лаву шагов на двести, пустили стрелы. Будто кто разорвал холст над полем — далекий, глухой и тяжкий удар.

Ордынцы шли, широко развернув лаву. Шла вся тысяча в десять рядов. На расстоянии в двести метров все стрелы до одной приходят в цель.

Будто и не было первого ряда. Бьются на земле кони. Второй ряд прорвался сквозь смятию и тут же получил четыреста стрел. Так их еще никто не бил. Замешались, осаживая коней. Оглядеться бы, что за противник, откуда такая сила? А мешкать не следовало. Третий залп пришел в скопление из всадников. И повернули, повернули ордынцы, мчатся под бунчук ордынских послов, оставили конных суздальцев один на один со всем московским войском. Стрелы городового полка — московских ремесленников, горожан, посадских — не остановили дружину Суздальца. То стрелы из луков, а не из самострелов. Конница достигла пеших воинов, они побежали от всадников. Пусть бегут, чем быстрее, тем лучше. Бегут, а конники Суздальца вытягиваются, подставляя свой фланг под самострелы. Каждый воин в дружине Степана знал, что делать. Быстро, молча стрелки рассыпались цепью и дали залп в четыреста стрел. То не ордынцы, дружинники Суздальца, они не привыкли к таким потерям, тут же начали поворачивать коней. А пока повернулись, получили второй залп. Воевода Александр Иванович повернул свою конную дружину поперек дружине Суздальца. Суздальцам одно спасение: скакать, пока есть сила у коня, под защиту своих пеших воинов. Но страх столь велик, что и в мыслях нет остановиться. А вот ордынцы сбились в строй, развернули полумесяцем сотни, зная, что в одиночку им смерть на русской земле.

— Боже! Боже! — твердил про себя, задыхаясь, Боброк.— Только бы не ушли, только бы дождались!

Вот он, час, так давно ожидаемый, вот когда испытать: а что стоит замысленное, есть ли в этом замысле сила, явится ли он прообразом грядущего? По две сотни в ряду, в два ряда, медленно, плечо к плечу, щит к щиту, насторожив самострелы, двинулись к ордынскому полумесяцу.

— За растерзанных, за опозоренных, за истязания наши! Господи, удержи ворогов на месте!— беззвучно шептали губы Боброка.

Затрубили по знаку Боброка княжьи трубы, отзывая с поля конную дружину. Откликнулись трубы воеводы Александра Ивановича. Останавливали скачку конники. Возвращались под княжеский стяг пешие городового полка.

Стрелки двигались на Орду медленно. Очень медленно. Знали, что нельзя спешить, нельзя нарушить строй, нельзя задохнуться, ибо спокойное дыхание нужно для прицела.

Княжич Дмитрий подскакал к Боброку, ухватил его за руку, сжал локоть.

— Что они?— выдохнул из себя.

— Молчи, князь! — ответил Боброк.— Молись, чтобы не убежали.

Вот они, воины Орды, вот они, победители многих царств!

Сотни, раскинувшись полумесяцем, пошли навстречу железной черепахе, навстречу смерти.

Стрелки остановились. Выдвинулись полукружьем навстречу конным ордынским всадникам, теперь все четыреста стрелков стоят в один ряд — залп в четыреста стрел. Залп! На полном скаку ордынский полумесяц врезался в стену железных стрел. Немногие прорвались сквозь железную завесу, но не повернули коней, надеясь отомстить хотя бы тем, до кого дотянется сабля.

Будто ковыль колыхнуло ветром, строй стрелков сжался и закрылся щитами. Левой рукой — щит вперед, в правой — копье для удара. Второй ряд под защитой первого, третий ряд заряжает самострелы. Семь секунд натянуть тетиву, положить железную стрелу на изложье и отдать стрелку, стрелку прицелиться и пустить ее. Кто вперед? Скачущие кони или железные стрелы?

Ни одного лишнего движения, ни суетливости, ни спешки. Залп в упор. Кинжальный удар, удар копья, а не стрелы.

Княжич разжал руку, отпустив локоть Боброка. Слезы катились по его щекам, а черные глаза светились восторгом. Княжич обнял нового воеводу, губы шептали:

— Ты, ты, только ты будешь водить мои полки!

Часть вторая

Государь

Глава пятая

«В лето 6875[10] князь великий Дмитрей Иванович заложил град Москву камен, и начата делати беспрестанни. И всех князей русских провожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его, и на тех нача посягати...»

1

От Коломны и до Москвы, от Москвы и до Владимира встала черная мгла над горящими лесами, с громовым грохотом лопалась земля. От сотрясения осыпались в храмах на каменные плиты куски стенных росписей. В храме в Кремле упал лик архангела Михаила и рассыпался в прах. Рухнула в Нижнем Новгороде каменная церковь, что заложил Дмитрий Суздальский, в Переяславле занялась огнем городская стена, едва отлили водой из озера.

С весны, со светлой пасхальной недели, взялось солнце жечь землю, иссушило родники, пересохли речки, болота раскрыли огню торфяные кладовые. Брошенные с осени зерна в землю не дали всходов.

Митрополит молился, чтобы Русь не сгорела. В самый жар, в пекло, когда черное солнце нещадно палило и жгло, вдруг улегся огонь. Митрополит заложил в граде Москве каменную церковь в благодарность за чудесное спасение, нарек ее Чудом в Хонех, и пошло с той поры ей прозвание Чудовская, а рядом поставил монастырь.

Иеромонах Троицкого  монастыря  записал  в  книгу:

«Бысть знамение на небеси, солнце бысть, аки кровь, и по нем места черным, и мгла стояла с пол-лета, и зной, жары, бяху велицыи, леса, болота и земля горяше, и реки пресохша, иныя же места воденыя до конца исхоша; и бысть страх и ужас на всех человецах и скорбь велия. И бысть хлебная дороговь повсюду и глад велий по всей земле».

Старики задыхались, дым душил старых и малых, занемогла великая княгиня Александра. Исповедоваться она пожелала отцу Сергию. За ним послали, но не успел приехать. Исповедовал княгиню и постриг в монахини под именем Марии митрополит Алексей.

— Грешна я, а не каюсь!— шептали белые губы брянской княжны, совсем еще недавно черноглазой красавицы.— Грешна, отец, и в смертный час!

— Да какой же ты грех могла таить, непорочная голубица!— ответил митрополит.— Вся жизнь твоя у меня на глазах.

— Милостив, душевен и ласков был князь Иван! А не люб! Я бога молила, чтобы дал любовь к мужу... Не дал бог!

— То не грех, коли свято исполнила долг. Не любила ли ты кого мимо мужа?

— В смертный час грешна, отец, собиралась утаить грех, звала на исповедь игумена Сергия...

— Разве ты перед игуменом собиралась что-то утаить?

— Слово ему собиралась сказать, что не сказала во всю жизнь! Любила я, отец, мимо мужа, мимо князя!

— Ведомо и мне, княгиня, что Сергий тебя любил...

— Отвечу я перед Господом за самый великий грех! — продолжали шептать губы Александры.— Все отошло, отец! Жалко мне рощицу, что светится березками в Троице... Встречусь я с сыночком своим Ванюшкой, умер, не живя века, не порадовался ни солнцу, ни травке, ни березкам! Обниму его, с ним буду ждать Дмитрия и Анну — дочушку свою! А еще раньше ждать буду его, сероглазого... Там, в нагорнем царстве, монахи с нами или им особый клирос предназначен?

— То нам неведомо, смертным!— ответил митрополит.

— Очень грешна я, отец?

Алексей держал руку княгини, ощущая, как замедляется ее пульс. Шепот ее пресекался, слова падали, как редкие капли дождя.

— С легким сердцем отпускаю твои грехи... пусть там соединится воедино, что здесь, на земле, несоединимо!

Митрополит осенил крестом княгиню, приложил к губам литой медный крест, быстро прошел к дверям горницы и распахнул двери. Исповедь окончена. В горницу вошли дети: Дмитрий и его сестра Анна. Княгиня, не открывая глаз, крестила рукой в воздухе детей. Анне молвила:

— За отца остается тебе брат, а ты брату за мать! Ему княжить, а ты будь доброй ему сестрой и опорой. Мужа приведи под его руку, а если уйдешь в заморские страны, то пусть заморский государь ему другом станет. Остереги брата от жестокости, смягчи сердце...

Дмитрию наказывала:

— Твоему деду назначено было собирать, твоему отцу ждать и готовить, а тебе исполнить! Дал тебе Господь в спутники Сергия! Это он склонялся над твоей колыбелью, ты его надежда! Пусть мудрость его вразумит тебя. Дан тебе в сопутники князь церкви Алексей, слушай его, и соединятся две неодолимые силы! Господь привел к тебе изгоя и страдальца Дмитрия Волынца, то меч твой! Умей слушать и внимать! Государь умен своими подданными. Они тебе скажут, а ты перед ними в ответе за все, что свершится по сказанному! То отец твой мне говорил, потому и назван он милостивым и тихим... Он не поднимал оружия, но отчина наша пребывала в мире и сберегла себя для твоих свершений...

Все успела сказать, тихо угасла, уронив руку с соединенными перстами.

Переливались колокола на колокольне церкви Спаса, над монастырскими стенами проплывал тихий звон, прощальный звон.

Провожали княгиню город и посады. Тихо шло людство, колыхалось на ветру пламя восковых свечей. Мерный шорох тысяч ног. Плакали. Панихиду служил в церкви отец Сергий. Истово молился на темный лик Нерукотворного Спаса. Пошли в митрополичьи палаты на тризну. Сергий взял под руку князя.

— Как страшно, как внезапно мы осиротели, князь!

Сухие, сильные пальцы старца сжимали до боли руку Дмитрия.

2

Дмитрию семнадцать лет, Анне восемнадцать. Анне удел — терем, Дмитрию княжить.

Когда минул сороковой день по смерти великой княгини Александры, Сергий молвил Дмитрию:

— До сего ты звался князем, но князем не был! Невозможно старого боярина подчинить руке отрока. Держали бояр в узде твоя мать и церковь! Ныне ты должен или стать князем, или остаться боярской игрушкой!

— В Орде учат,— ответил Дмитрий,— чтобы завоевать народы, их надо разобщить.

— То годится для завоевания других народов. Свой народ разобщив, ты уничтожишь свою силу. Простому люду дай вздохнуть, обереги его от боярской жадности, за тебя черные люди стеной встанут. Бояр собери в горсть силой своей власти. Сильному государю бояре будут в глаза заглядывать, слабого раздерут на части.

— Кто же сильней? Я или бояре? — спросил Дмитрий.

— Василий Васильевич Вельяминов, московский тысяцкий. Судебная расправа в Москве за Вельяминовым, торговый суд за ним же, повинности горожанам тысяцкий определяет. За кем сила? В Коломне тысяцким брат Василия, во Владимире его сын Иван. Ждет не дождется, когда отец преставится и оставит ему место тысяцкого в Москве.

— Я назначаю тысяцкого.

— Того, кого бояре признают. Иначе быть тысяцкому убитым, как был убит Алексей Петрович. Не трогай Вельяминовых и заставь себя бояться! Есть у тебя и меч для устрашения — Дмитрий Волынец!

— То мне и мать наказывала!

— Люб тебе Волынец?

— Люб, отец! Не в обиду сказано: ты да он, тебе и ему, вам только верю!

— И митрополиту, князь!

— Вы мне сердцем родные, а митрополит холоден и далек!

— У нас ты один, князь, у митрополита вся Русь... Покуда будет русским митрополит, а престол его в Москве, быть и тебе первому из первых сынов русской церкви, стать Москве превыше других городов. Пока ты был отрок и княжич, а княжила великая княгиня Александра от твоего имени, Дмитрий Волынец был твоим наставником, и того было достаточно. Теперь ты князь, и Дмитрий Волынец должен быть твоим большим воеводой!

— Я завтра объявлю боярам! Сейчас объявлю!

Сергий улыбнулся и поднял предостерегающе руку.

— Не торопись! Не сегодня и не завтра! Род он свой ведет от Данилы галицкого, князя и короля. Я ему верю, а поверят ли те, кто не захочет верить?

Дмитрий ударил кулаком по столу:

— Я верю, пусть и они верят!

— Дед твой поставил в Москве тысяцким Алексея Петровича... Алексей Петрович, ведая нелюбовь боярскую, искал себе дружбу у городского людства, у черных людей. Тысяцкого убили ночью во время городского обхода!

— Кто убил?— сорвался Дмитрий.— Никто мне не говорил, кто убил. Сыск вели?

— Не вели!— ответил Сергий.

— Кто убил?

— Тяжелая тайна, князь! Скажу, а как ты ее понесешь на своих плечах? Может, не надо говорить?

— Доносили мне! Холоп Вельяминовых? То не холопское дело! Сами где были?

— Отошли в Рязань на службу к Олегу, да не сходственно первым московским боярам быть последними в Рязани... Вернулись.

— И отец поставил Василия тысяцким?

— Поставил!— сухо подтвердил Сергий.— Конь на четыре ноги опирается. Подруби ногу, конь о трех ногах не поскачет! Княжья власть тож о четырех ногах. Первая нога — войско, вторая — боярство. Боярам думу с тобой думать, городами ведать. Третья — черные люди, без них и князь не нужен, и четвертая — церковь. Мы успокоим страждущих, и по образу царства небесного устроим и власть твою, ибо первая наша заповедь — власть от бога! Отдашь черных людей на поток боярам, не стерпят, поднимутся на бояр — рухнет государство. Отдашь бояр на поток черным людям, в одном потоке смоет и тебя и бояр — опять неустройство государству. Ты, князь, как ось у весов: тянут чаши в разные стороны, кто кого перетянет. А ты гляди, на кою чашу гири класть. Отец знал, кто убил Алексея Петровича... Удержал чаши весов.

— Всех троих сдернуть с тысяцких!— воскликнул Дмитрий.

Сергий усмехнулся в бороду.

— Человека повергнуть великого умения не нужно! Велико умение заставить его послужить благому делу. В том и государева мудрость.

Дмитрий вскочил и забегал перед Сергием, не вытерпел по младости спокойного разговора в отцовском кресле.

— У тебя сестра на выданье, Дмитрий!— тихо молвил Сергий.

Дмитрий остановился, черные его глаза впились в лицо Сергия.

— За кого сватать? Ныне есть четыре великих княжества — они вся Русь. Литовско-русское княжество, Тверское, Рязанское и Владимирское. За море сестру везти, какая польза?

— Дозволишь, я буду сватать?

— За кого?

— За изгоя Волынца!

Дмитрий замер, отступил на шаг от Сергия.

— Волынец в отцы ей годится...

— Браки у князей по любви на небесах свершаются, а на нашей земле ради упрочения царства земного. Верной спутницей была мать твоему отцу... До свадьбы они и не видели друг друга, но с той поры брянские князья всегда с Москвой. Дед твой, Юрий Данилович, взял в жены сестру хана Узбека. Хан Узбек позволил Москве обуздать Тверь.

— Я спрошу Анну!

Дмитрий поднял голову, опять его черные глаза впились в лицо Сергия. Сергий спокойно выдержал горячечный их блеск.

— А кого ты мне посватаешь?

— Есть невесты у литовского Ольгерда. И сестры, и дочери... Но не смирить тебе жадность литовского князя, не любо будет ему возвышение Москвы. Есть у тверских князей невесты, но тебе Тверь надо под Москву подводить, и тут тебе не подмога сватовство. Сперся ты о княжении с Дмитрием суздальским. Первый раз ты побил его, в другу рядь он сам от ярлыка отказался. Есть у него дочь Евдокия... Здесь сватовство скрепит, что ты силой ставил! Суздаль да Москва, все равно что Москва и Владимир. Сомкнутся Москва с Нижним Новгородом через Суздаль, Белоозеро с Москвой то ж через Суздаль! Научись делать из врагов друзей — и неодолим будешь.

3

Великая Орда Бату-хана разделилась. Ее единство скрепляла рука великого хана из Сарая. Расходились веером кочевья, забредая в рязанскую землю, достигая Новгорода Нижнего по Волге, растекались по Суре и Пьяне, кормили ордынцы коней на лугах Цны и Мокши, но все это движение, расходясь, опять возвращалось к Сараю. А ныне нет великой Орды и нет великого хана.

Один хан, чингизид Амурат, захватил Сарай, но на том и иссякла его сила в битвах с Мамаем. Хан Авдулла, Мамаев ставленник, удержал правый берег Волги, воронежские степи. Кочевья Мамаевых туменов достигли Дона, прошли донскими степями на Кубань и вышли через Крым к берегам моря. Оттягал у Мамая земли по Мокше хан Тогай, третий чингизид, объявивший себя ханом. Мокша и Цна до реки Суры и до берегов Пьяны назывались стороной Наручатской. Стерег Тогая его соперник Азиз-хан, его тумены кочевали в Заволжье, доходили до Яика и отрогов Каменного пояса.

Съехались однажды в степи три хана: Азиз-хан, Тогай-хан и хап Амурат.

— Я владею городом Бату-хана, великого джиханги-ра, нашего великого прадеда и внука Потрясателя вселенной!— сказал Амурат.— Я владею городом наших великих ханов. Мне мешает темник Мамай, ибо он поклялся извести чингизидов и объявить себя ханом! Черный пес Авдулла у него на поводке, как ученый медведь у руса!

— Я владею,— сказал Азиз-хан,— страной булгар. Прежде чем идти на Русь, Бату-хан взял земли булгар, ибо здесь ворота на Русь. Я не могу послать моих баскаков взять выход с русов, мне мешает Мамай, он берет с русов все выходы!

— Тебе, Азиз-хан,— Кострома и Ярославль, мне — Нижний и Муром! Мне мешает Мамай! — сказал Тогай.

Рыжий копь под Тогаем беспокоился, перебирал ногами, слыша ржание кобылиц в степи.

— Мы потомки Чингисхана, Мамай — сын кипчака. Или останется наш корень, или Мамай истребит всех до одного. Нам надо собрать тумены и ударить на Мамая, а собаку Авдуллу подвергнуть казни! — продолжал Тогай.

— Я поведу наши тумены! — молвил Амурат.

— Тебя, Амурат,— ответил Тогай,— дважды разбил темник! Ты погубишь наши тумены! Я вырвал в бою землю Наручат, и меня не поразил Мамай. Я поведу тумены!

Амурат покачал головой и крикнул:

— Тот джихангир, под кем город Сарай! Я выхватил этот город у Мамая, а ваши тумены он рассыпет, как буран рассыпает барханы!

— Не быть тебе джихангиром!— проговорил Тогай,

— Не отдадим тебе тумены!— ответил Азиз-хан. Ханы разъехались, не договорившись.

Мамай знал, что три хана сговариваются против пего. Только пусть они знают, кто в Орде подлинный правитель — послал ярлык на великое княжение Дмитрию московскому.

В Москве дымы лесных пожаров сморили великую княгиню Александру, в Суздали моровая язва поразила Андрея Константиновича. Дмитрий Константинович стал великим князем суздальским, Нижнего Новгорода и Го-родца на Волге. Улеглась тоска по владимирскому княжению, а у его сына Василия, по прозвищу Кирдяпа, разгорелась. Мыслил так: темник Мамай отдал ярлык Дмитрию московскому, хан Амурат, великий хан, отдает его отцу.

Отцу сказал:

— Я не прощу Дмитрию переяславского поля! Волчонок вырос, стал матерым волком. Орда и матерому хребет сломит!

Дмитрий Константинович тяжко вздохнул. Свежа память, как доискивался Владимира и Москвы. Не послушал старшего брата, едва цел остался. Твердо отрезал сыну:

— Не велю, Василий, выносить ярлык на владимирское княжение! Был волчонок, теперь в Москве медведь! Да и что Москва? Нижний Новгород будет главным городом на Руси. Стоит на Волге. Ока, Кама, Шексна, Волга — все выходы за ним и для Рязани, и для Твери, и для Владимира! Утверди себя в Нижнем Новгороде. Иди к Мамаю. Нам первый враг — это хан Тогай, а второй враг — хан Азиз! Если Мамай за нас, то эти два хана не страшны!

Сын не послушал отца. Спустился по Волге в Сарай к Амурат-хану. Бил челом так: дан был его отцу ярлык на великое княжение во Владимире, да сошелся Дмитрий московский с Мамаем, и потому Мамай и отобрал ярлык у Дмитрия суздальского. Пока Мамай в дружбе с Дмитрием московским и с Олегом рязанским, вся дань с русской земли у него, он самый сильный в Орде. Если Амурат даст ярлык на великое княжение во Владимире Дмитрию суздальскому, а ему, Василию Дмитриевичу, ярлык на великое княжение в Суздали и в Нижнем Новгороде, то зажатым быть Тогаю и Азиз-хану, а Мамаю не иметь выходов. И без пояснений Амурат знал об этом раскладе, жива была и обида, что его ярлык Дмитрий московский не признал. Вышел из Орды Кирдяпа с двумя ярлыками: на великое княжение владимирское нес ярлык отцу, а себе — на великое княжение в Нижнем Новгороде, Городце и Суздали.

В дороге Кирдяпу обогнал гонец к Сергию с известием от отца Сильвестра о милостях Суздальцу. От Мамая скакал гонец к Дмитрию Ивановичу в Москву с пожеланием, чтобы Дмитрий к ярлыку Амурата не шел, а если позовут, исполчился бы войском и прогнал Суздальца в его отчину.

Дмитрию семнадцать лет — будто бы и молод, чтобы разобраться без думцев в этаких хитросплетениях, но и без думцев разобрался. Дождалась Русь часа, когда один хан ищет на Руси допомоги против другого хана. Всегда было наоборот: один удельный русский князь искал допомоги у Орды против другого.

Вельяминовы, узнав, что Мамай одобряет поход на Суздальца, звали Дмитрия исполниться, не упускать удобной минуты и поставить Суздаль под руку Москвы силой, а Дмитрия Константиновича, его брата Бориса и его сыновей Василия и Семена согнать с княжьего стола.

— На переяславском поле с Суздальцем были ордынцы, ныне он одинок!— говорили Вельяминовы.

Запомнилось им переяславское поле легкой победой. Тогда победу принес Боброк с дружиной Степана Ляпы. Ныне у Дмитрия в Москве тысяча горожан вооружена самострелами со стальным луком и одета в броню, как новгородцы. С такой силой как не разбить Суздальца?

Дмитрий спросил Боброка, как он думает о суздальских делах?

— Дорогой будет наука! — ответил Боброк.— Если мы двинемся на Суздаль, суздальцы, а не князь будут оборонять город. Много осиротим суздальцев. А устоять против московских стрел не устоят.

Воевода Минин молод, горяч. Звал на битву, а за ним и другие воеводы от битвы не отговаривали.

Дмитрий их слушал, а сам свою думу думал, как из врага сделать союзника. Не Суздаль главный враг — враг Орда, не дай хан Амурат ярлыка, в Суздали и не посмели бы надеяться сесть на стол во Владимире и Москве. Суздальца, его сыновей да брата нет труда повергнуть в прах. Можно со стола согнать, можно и что похуже сделать. Делано! Все бывало. Князь князя убивал, ослеплял... Но суздальцы и нижегородцы затаят обиду и месть, а готовится час, когда с ними заодно против Орды идти. Имел Дмитрий и весточку от Сергия, что говорено с Суздальцем о сватовстве.

Манила, ох как манила воинская слава юного князя! Помнил; как замирало от восторга сердце на переяславском поле, когда погнали обидчика. Государь, однако, должен уметь ждать, другое поле виделось в юношеских мечтах, другой враг, смертный враг на том поле... Его погнать, его сразить — то загадка так загадка.

Дмитрий отмалчивался, тянул время. И дождался. Из Суздали, от Дмитрия Константиновича, явился посольский боярин Морозов.

Лукавый боярин, льстив, покоен, от чрезмерного благодушия раздался в животе. Верхом не ездил. Из Суздали прикатил в боярском возке. У каждого князя свой искусник править посольские дела: у Дмитрия московского — Андрей Кобыла, у Олега рязанского — Епифаний Коряев, у суздальских князей — Михаил Морозов. Епифаний хитер, Кобыла и Морозов тоже хитры и лукавы. Епифаний желчный человек, недоброжелатель. Андрей ровен, весел, правит посольство легко, приветливо. Морозов, ровесник Епифанию, не зол и давно освоил мудрость, что с беседы переходить к оружию — то последнее дело, с оружием очень просто потерять все, что выговорено в терпеливых прениях.

Приняли боярина Андрей Кобыла и Василий Вельяминов. Михаил Морозов встречался и ранее с ними. Плели слова. Слово за слово заплеталось. Вельяминов грузен, Андрей Кобыла прогонист, худощав, будто весь год постился.

— Или землица не кормит тебя, боярин?— спросил Михаил Морозов.

За Андрея ответил Вельяминов:

— На корма не жалуемся! У него сверху донизу все проскакивает! Я вот могу поросеночка с гречневой кашей опоясать. Одышка одолевает, а Андрей у нас борова с гречневой кашей съест и опять по новой готов! Мы не суздальские — ни на кашу, ни на мед не скупимся!

— Суздаль да Москва! Им бы вместе в одной упряжке!— закинул Морозов.

Андрей скосил глаза на боярина, моргнул глазами, будто задумался над закидкой. А задуматься было над чем. Ждали от боярина недоброго слова, к ярлыку зова — а тут такая ласковость. Поговорили, пощупали друг друга, боярин не объявлял, зачем пожаловал. Провели к князю.

Дмитрий сидел в гриднице в отцовском кресле. Поклон боярина суздальского встретил не вставая. Острые глаза Морозова, запорошенные густой порослью бровей, мгновенно оценили, что отрок-то созрел, недаром Кирдяпа называл его матерым волком, а Дмитрий Константинович медведем. Боярские детишки в этих летах еще в бабки играют или гоняются по девичьим за юбками холопок и сенных девок. А этот в княжьей опашне из малинового бархата, шитой серебряными узорами. На плечах ожерелье и крест на золотой цепи. Шитая лалами и смарагдами высокая, как шелом, шапка. Таким не видывал Морозов и отца этого отрока. Сидит в кресле, не шелохнется, черные глаза горят.

«Ай да княженок!» — молвил про себя боярин и, нарушая посольский обычай, не гордясь и не чинясь, отвесил низкий поклон, будто бы он, боярин, челобитчик, а не князя удельного посол. Бояре одобрительно переглянулись. Не заносятся суздальцы. Ждали, что молвит. Что-то новое пролегло меж Москвой и Суздалью, старики помнили, что суздальские князья и бояре этак-то шапку не ломали и перед великим князем Симеоном.

— Бьет тебе челом, княже, Дмитрий Константинович и все людство суздальское, бояре суздальские, князья бьют челом тебе, великий князь владимирский!

— Соловьем разливается!—шепнул Андрей Кобыла боярам.

— Бьет челом тебе князь суздальский Дмитрий Константинович,— продолжал Морозов,— и на брата своего молодшего Бориса! Не по праву захватил князь Борис в Новгороде Нижнем княжение и не пустил в город старшего брата.

Замерли бояре. Вот оно, новое, и упредить князя советом некогда, наперед же князя слово молвить — его уронить перед послом. Суд на брата, а судья — московский князь! Черные глаза у Дмитрия вспыхнули горячим блеском.

— Не забыл боярин, как его князь гнал меня со стола?

Боярин лукаво улыбнулся:

— Молод ты был, княже, хотел по-отцовски Дмитрий Константинович удержать владимирское княжество в зрелых руках, пока в возраст войдешь! Прислал ему и ныне хан Амурат ярлык на великое княжение. Отказывается от ярлыка Дмитрий Константинович, потому как ныне в крепких руках Владимир и Москва. Вот ярлык, делай с ним   по своей воле!

Боярин извлек из-под платно свиток и с поклоном протянул Дмитрию.

Дмитрий взглянул на боярина Андрея.

— Прими, боярин! Погляди, о чем ханы говорят!

Андрей принял у Морозова ханский ярлык и прочитал уставление великим князем владимирским Дмитрия Константиновича.

— Сиротой я был! — произнес Дмитрий.— Твой князь меня два года изгоем держал. Почто теперь-то челом бьет? Судью нашел или под мою руку идет?

— Коли не тяжела рука будет... — осторожно ответил боярин.

Дмитрий проговорил, обращаясь к Кобыле:

— Пиши, боярин Андрей, договорную грамоту с Дмитрием суздальским, а мы почитаем и не спеша рассудим! Все у тебя, боярин Морозов?

— Не все, князь! — Морозов обвел взглядом бояр, давая знать, что слово прибережено сказать с глазу на глаз.

Дмитрий поднял руку. Бояре вышли из гридницы.

— Наказано мне!— сказал боярин Морозов.— Верил бы ты Дмитрию Константиновичу и забыл бы о его споре! Велено молвить тебе: если посватаешь у князя Дмитрия Константиновича дочь его Евдокию — не откажет!

Дмитрий пристально взглянул на Морозова.

— А что ты на это скажешь, боярин? Скажи свою думу, не княжескую!

— Я посол, князь! Поверишь ли?

— Суздаль да Москва, все мы одной земли дети.

«Ему семнадцать лет, юноша! Кто же его наставники? Или сиротство заставило раньше времени познать мудрость старших?» — думал Морозов.

— Скажу, князь! Если суздальский князь пришел к тебе с челобитной, то не один он о том думал! Суздаль — древний город, и боярство суздальское — гордое боярство. Захудал город, бояре захудалого города кому нужны? Враждуя с Москвой — все потерять, с Москвой дружить — и мы бояре московские!

— Бояре примут мою руку?

— Если с мечом протянешь — не примут, если на свадьбе за столом, примут!

4

Словно злобный чародей ворожит, поднимая из мрака нечистую силу. Амурат толкает Суздальца против Москвы, Мамай понукает Москву против Суздали. Только промелькнула надежда замириться с суздальским родом, сомкнуть в одно распавшийся на враждебные станы род Ярославов, соединить разделенное меж братьями Александром Ярославичем и Андреем Ярославичем, а тут и сам Суздалец просит оружием унять брата. Так разве ж в князе Борисе дело? На Бориса пойти — обидеть нижегородцев. Обидеть нижегородцев — опять отсрочить грозный час встречи с Ордой, и нижегородцы нужны в той встрече.

Войско Москвы готовится не супротив русских людей. А отказать Суздальцу нельзя, воздвигается мир меж Москвой и Суздалью на долгие годы.

Вельяминовы, воеводы, все московские бояре, даже Боброк — все рвутся на бранное поле, заманчива легкая победа. Один изо всех Боброк имеет оправдание горячности. Ему не терпится посмотреть московские полки в бою, испытать, что сделано.

Долгими зимними вечерами, когда над Москвой бушуют метели и все дороги переметены сугробами, думали думу князь и воевода, каким должно быть войско. Боброк сшивал листы пергамента, на которых чертил расположение полков в походном порядке, разрисовывал боевой порядок, подсчитывали с Дмитрием, сколько выставить войска против Орды, во сколько обойдется его вооружение. Раздумывали, каким должно быть войско, чтобы повергнуть Орду, а для этого допреж всего надо было знать, что собой являет войско Орды, в чем его сокрушительная сила. Пора бы знать!

У Дмитрия собирались московские воеводы, что еще с Иваном Калитой ходили на Тверь, когда он в допомогу брал ордынцев, собирались все, кто видел в бою ордынское войско. Однако на Русь давно не было нашествий, а о битвах русских с ордынцами можно было прочесть только в летописях — память искажала прошлое.

На Калку южные князья шли, не зная врага, теперь о нем знали все.

Ни один из воевод, даже молодой и горячий Минин, не пренебрегал ордынским воином. Ордынец был настоящим воином, умелым, смелым и опасным.

Когда рождался сын у ордынки, его сразу же сажали верхом на копя. В пять лет ордынский мальчишка скачет на лошади без седла и пускает стрелы из маленького лука. В десять лет знает, что быть ему воином, и больше никем, что ему надо уметь стрелять из лука, владеть копьем и саблей, и больше ничего не уметь. Хлеб ему привезут данники, юрту уберут за него рабы — пленники, железные наконечники выкуют и закалят рабы, одежды пришлют в дары данники. В десять лет он может участвовать в битве. Нет, не бросаться в сечу, не осыпать атакующего врага стрелами, а стоять в конном строю таких, как он, создавая впечатление неисчислимости войска. К пятнадцати годам из мальчика-воина вырастает отрок-воин. Он сросся с конем, и нет действия на коне, которого он не сумел бы выполнить. Он научился попадать в цель из сильного и тугого лука, он научился пускать стрелу за стрелой, почти не целясь, но поражая цель.

Начальник десятки преподал ему заветы Чингиза. Нападать на врага с криком и бесстрашно, нападать, когда врага меньше, на более сильного не нападать, а осыпать стрелами. Рубиться только тогда, когда не берет врага стрела, рубиться недолго, если враг стоек, рассыпаться и опять обливать стрелами. Обманно бежать с поля боя, заманивая в засаду, уметь повернуть на противника, когда рассыпался его непроницаемый строй.

Из двадцатилетних воинов темники выбирают лучших. Тяжеловооруженный всадник — это ударная сила тумена. У этого воина и вооружение иное. Доспех железный, железный шелом, или мисюрка, прилбица целиком закрывает лицо, поверх кольчуги — зерцало, конь защищен шкурой тигра или барса, с левого бока — кривой монгольский меч, справа — топор, длинное тяжелое копье, лук работы хорезмских мастеров, железный щит. Тяжеловооруженные всадники обучены сражаться в строю. Если противник стоек, если он не дрогнул и устоял под стрелами правого крыла, если он отбился от всадников левого крыла, идет врукопашную, то и правое и левое крылья расступались, открывая дорогу тяжеловооруженной коннице. Эти шли на врага рысью, не переходя на галоп, не разрывая строя, стремя в стремя. Если повернуть коня, то не повернешь — сосед не даст. Стена копий. Длинное тяжелое копье привешивалось на петлю, закинутую на шею лошади. В левой руке щит, правая держит копье. Удар копий ломал ряды противника, тогда извлекались из ножен мечи и вздымались топоры.

Чингисхан ввел неумолимый закон: если один воин из десятки струсит и побежит — подвергается казни вся десятка. Если десятка повернула в страхе спину противнику — казни подвергается вся сотня. Сотня стоит в ответственности перед тысячью, тысяча перед туменом.

Так неужели пахарю, торговому человеку, ремесленнику или плотнику, не обученным действовать в строю, одолеть воинов, что с малых лет ничего не знали, кроме воинской утехи? Допреж всего надо отразить стрелковый удар Орды, залить ее стрелами, прежде чем она зальет стрелами. Русский воин должен быть неуязвимым для ордынских стрел. Для того его надо одеть в броню. Кольчуга тонкого плетения, зерцало, поножи, оплечья и железная маска. Так должен быть облачен каждый воин, и конный и пеший.

Ордынский лук посылает стрелу не так-то далеко, клееный лук русских оружейников бьет дальше, но разница незначительна, не более чем шагов в полсотни. Хорезмийский сложный лук бьет на двести шагов далее, чем русский лук. А вот самострел со стальным луком посылает железный костыль, кованную всю из железа стрелу, вдвое дальше, чем хорезмийский лук. Тяжелая железная стрела пробивает на двести шагов любой доспех, любой щит; на полет стрелы из хорезмийского лука пробивает кольчугу, кожаный доспех, щит, поражает коня. Ордынцы не поднимут луки, а стрелы из самострела уже будут их поражать. Залп в несколько тысяч железных стрел остановит и опрокинет атаку конной лавы в тысячу, в две тысячи всадников.

Тысяча стрелков из самострелов требуют тысячу заряжающих, тысячу щитоносцев. Две тысячи стрелков, поставленных в два ряда, обходятся одним рядом щитоносцев. Щитоносцы вооружены копьями, щитами с тарчами. Когда стрелки отходят сквозь пеший строй, щитоносцы становятся первым рядом пешей «стены». Каждый воин должен знать свое место, уметь сделать самое сложное перестроение, знать все звуковые сигналы к перестроению в бою.

Оружие пешего строя — «стены», основа всего войска — копья, сила его — в дружном действии, в действии всех, как один.

Святослав в пешем строю останавливал лавы печенежской конницы, наступал и гнал в пешем строю конницу хазар.

В летописях не нашлось указания, какими копьями были вооружены пешие Святослава, но еще князь Иван вычитал в древних книгах, что македонцы вооружали пеших сарисами. Сариса — это длинное копье. Копье удлинялось от ряда к ряду пешего войска: первый ряд — короче копье, в задних рядах от ряда к ряду длиннее. Князь Иван оставил выписки из древних книг римского историка Полибия. Полибий рассказывал, что римский полководец Эмилий Павел ужаснулся, увидев македонский строй, наступающий с такими копьями. Византийские императоры заимствовали у македонцев этот вид копий.

Пешая фаланга византийского императора двигалась на Святослава с удлиняющимися к задним рядам копьями. Выставленные таким образом для боя копья создают стальную дугу, совершенно не проницаемую для конницы. На каждого всадника первого ряда приходится до восемнадцати копий. Лошадь невозможно послать на торчащую сталь.

Боброк и московские воеводы испытали, сколь длинным может быть копье, чтобы им мог действовать воин. Оказалось, что длину копья можно довести до восемнадцати локтей. Таким образом, в ударе пешей стены могли участвовать сразу девять рядов.

Размеченное и рассчитанное на пергаменте не так-то было просто перенести в войско.

Москва собрала тысячу стрелков из самострелов. Оружейные братчины Москвы, Владимира, Устюга, Белоозера, Коломны и Новгорода за шесть лет княжения Ивана и семь лет княжения Дмитрия изготовили две с лишним тысячи самострелов со стальным луком. Для тысячи стрелков обучили тысячу заряжающих, обучили пешему и конному бою тысячу щитоносцев. Стрелков собирали со всех городов Владимирского княжения, зазывали новгородских ушкуйников, переманивали дружинников из Смоленска, из Брянска.

Боброк их обучал пешему и конному бою, учил рассыпаться редким строем, собраться плечом к плечу, пускать стрелы залпами, пускать стрелы на скаку, стоя, на ходу. В Устюге во всех кузницах, по всем погостам Белоозерска и Владимира ковали железные стрелы. Дмитрия Монастырева наделили почти княжеской властью, без его ведома никто не смел израсходовать ни куска железа. Стрелки стали в московском войске сокрушительной силой, но до схватки с Ордой еще далеко.

Князь Дмитрий послал Пересвета в Переяславль на Клещином озере готовить переяславский пеший полк. В Коломну уехал Ослябя обучать коломенских горожан и посадских действию в пешем строю, вооруженном длинными копьями. Григорий Капуста собирал в Новгороде и в Пскове воинов для стрелкового полка.

Дмитрий собрал под Владимиром московское войско. Пришли коломенцы, переяславские пешие, сторожевой полк московский, московские стрелки, пришел московский конный кованый полк, привел из Боровска конную дружину князь Владимир.

Собрать войско — это еще не битва. Собирал его Дмитрий, чтобы посмотреть, легки ли на подъем, да лишний раз свести полки, чтобы пообвыкли.

Привел свое войско во Владимир и Дмитрий Константинович суздальский.

Князья-тезки встретились лицом к лицу впервые. Дмитрию суздальскому под пятьдесят, Дмитрию московскому — семнадцать.

Московские бояре рассуждали, как встретиться московскому князю с суздальским. Суздалец пришел просить помощи, стало быть, надо дать ему понять зависимость от Москвы. Дмитрий, хотя и был молод, понял, что от этой встречи зависит, быть ли концу вражды с Суздальцем. Породниться с Суздальцем — это еще не все. Князь он гордый, резкий, унизив его, легко нанести обиду, а трудно будет ту обиду погасить. Одно мгновение сегодня может обернуться годами бедствий.

Думали так — Дмитрию московскому ждать Суздальца в княжьих хоромах во Владимире, должен Суздалец увидеть московского князя в блеске его величия. Дмитрии отверг эту «думу», сел на коня и выехал к Суздальцу навстречу за городские ворота. Князья встретились на поляне. Дмитрий соскочил с коня первым, подчеркнув, что младость почтительна к возрасту.

Вельяминовы ворчали, что князь уронил себя, митрополит и Сергий радовались: сильный может оказать почет слабому, от этого силы не убывает.

На большую Думу во Владимире собрались князья, воеводы и бояре двух великих княжений. Горячности особой не обнаруживалось, но уверенность в превосходстве сил над князем Борисом как бы понукала к резким намерениям. Все высказались за поход на Нижний Нов город, а решительнее всех требовал похода Дмитрий суздальский.

Митрополит Алексей помалкивал. Сергия не спешили спрашивать, а он на думе не спешил выскакивать. Он был сторонником могучей, но незримой власти, считая, что самые большие решения принимаются в тишине, а не на людном говоре. Если Дмитрий погорячится, отзовется на торопливость бояр, останется еще время вмешаться митрополиту. Ему хотелось посмотреть, что Дмитрии решит без подсказки. Вот он о чем-то спросил вполголоса Суздальца, выпрямился в кресле. Бояре затихли.

— Мы слышали с братом моим, князем суздальским, мудрые речи,— начал он ломким голосом юноши.— Приговорить поход на Новгород Нижний — дело скорое... Я спросил брата, князя суздальского, можем ли мы склонить князя Бориса к смирению? Князь Дмитрий говорит, что Борис буйствует и слов к смирению не хочет слышать. А я хочу еще раз его просить о смирении. Нижегородцев жаль, русской крови не хочу. Как приговорят бояре, кого засылать послами?

От кого другого, но не от юноши князя ожидалось такое рассуждение. Ему ли не покрасоваться впереди такого войска? Не робеет же! С меньшими силами не оробел на переяславском поле.

— Отче Сергий! — произнес Дмитрий, прерывая затянувшееся молчание.— Мой отец, князь Иван, и я с малых лет слушали твои увещевания. Надо дать возможность услышать твое душевное слово князю Борису!

5

Войско вышло из Владимира; не спеша, в четыре перехода, подошло к Нижнему Новгороду и остановилось, не доходя до городских стен нескольких поприщ. Сергий пересел из возка на коня. Он был облачен в черную монашескую рясу, на голове черный клобук с белым крестом. Дмитрий послал его охранять Пересвета, Ослябю, Капусту и Железного. Строго наказал беречь старца пуще ока, заслонить грудью от стрелы и от меча, живота не жалеть, биться вчетвером против всей дружины Бориса, если наметится худое.

День клонился к вечеру, когда Сергий, а за ним четверо витязей остановились у городских ворот. Дали знать, что прибыл посол к князю. Опустился надо рвом подъемный мост, распахнулись ворота. Сергий въехал в город, неся впереди крест. Расступились перед крестом дружинники князя Бориса. Сергий благословил склоненные головы воинов и тихим шагом пустил коня к княжескому двору. Закрылись за ним ворота, поднялся мост.

Князь вышел на красное крыльцо к послу церкви и митрополита. Встал под благословение. Сергий не шевельнул рукой.

— Княже! — сказал он громко, чтобы слышали бояре и ближние князья. — Я пришел к тебе от митрополита всея Руси и от великого владимирского и московского князя Дмитрия Ивановича! Князь Дмитрий Иванович велел мне увещевать тебя. Смири свое буйство! Дмитрий Иванович по-братски просит мира и согласия меж суздальскими братьями! Не Святополк ты окаянный, не убивец братьев. Покорись, отдай, что схватил у старшего брата, и я благословлю тебя целовать крест твоему старшему брату Дмитрию Константиновичу!

Борис отпрянул от Сергия. Борис невелик росточком, хлябок на вид, остренький нос делал его лицо злым, серые глаза пи лукавы, ни добры, ни злы — не поймешь, что в них прячется. Окинул князь взглядом бояр и гридней.

— Пришел бы боярин послом московского Дмитрия,— крикнул Борис,— за дерзкие речи приказал бы бить батогами! Тебя, монах, не оскорблю! К столу не зову, и почета не жди! Путь тебе из города чист!

— Прощаю тебя, князь, на недобром слове,— ответил Сергий.— Усовестись, смири буйство, покорись! Сила идет на тебя немалая! Почто кровь лить русских людей?

— Путь чист, монах! Путь чист!

— Смирись, князь, с тобой церковь говорит, а не монах!

— Вы молитесь о грехах наших, а мы будем грешить!— крикнул Борис и рассмеялся. Бояре не смеялись, не подхватили княжьего смеха и гридни.

Сергий тронул коня и поехал от княжеского крыльца. Колокола в городе звонили к вечере. Город тихо вступал в сумерки. На улицах люди. Прошел слух, что явился послом от московского князя настоятель Троицы Сергий, горожане спешили под благословение знаменитого устроителя монастырей.

Сергий пришел к церкви святого Михаила Архангела, воздвигнутой великим князем Андреем Константиновичем. Его встречал весь церковный причт. Сергий осенил священнослужителей крестом и быстрым шагом вошел в церковь. Прошел к амвону, оттуда произнес:

— Волею митрополита всея Руси объявляю вам, братья Новгорода Нижнего! Князь Борис замыслил на брата! Брат на брата — вражда, противная богу! Пока Борис не покорится, воспрещаю совершать богослужение в церквах и храмах города! Покиньте, братья, церковь!

Сергий терпеливо ждал, когда опустеет церковь. Он сам загасил свечи и лампады. Толпою сгрудились горожане на церковной площади. Сергий затворил церковные двери, навесил замок. От церкви Михаила Архангела двинулся к Успенскому собору. Город одели сумерки, засветились лучины и светильники в окнах, зажглись свечи в рядах горожан. Шествие росло и ширилось.

Затворил Успенский собор, двинулся дальше. Молва бежала впереди, толпы верующих расступались перед церковным владыкой. Докатилось страшное известие до князя Бориса. Князь на коня — к Ильинской церкви. Сергий стоял на паперти.

Князь вынул меч из ножен и нацелился ломать замок.

— Князь! — остановил его Сергий.— Сбить замок — дело легкое! Проклятие с церковных амвонов — дело тяжкое!

— Ты что бормочешь, монах?

Сергий возвысил голос:

— Не наслышан ли ты, князь, как император римский стоял на коленях в Каноссе перед первосвященником Римской церкви? В гладе и хладе стоял, босый, с непокрытой головой, выпрашивая прощения. Ты собьешь замки, но ни один священник не придет к службе! Ни один покойник не будет отпет, ни один младенец не будет крещен! И никто не придет спасти тебя, когда разорвут на клочья тебя твои же воины, ибо и они будут отвержены, как и ты! Выбирай, князь! Или церкви затворены и проклятие по всем русским церквам, или недальний путь к брату твоему старейшему.

Князь шагнул к Сергию, за спиной Сергия выросли Пересвет, Ослябя, Капуста и Железный, в доспехи закованные.

Толпа придвигалась к паперти. Княжьи гридни отступили от князя в толпу. Князь окинул взглядом море людских голов, в толпе колыхалось пламя свечей, обнажая ее глубину. Толпа надвигалась. Вот уже разделяет ее с князем всего лишь несколько ступенек.

— Покорись! — молвил Сергий,— Я не беру тебя под свою защиту!

Князь медленно вложил меч в ножны.

Утром, перед заутреней, под колокольный звон вошел в город Дмитрий Константинович, взяв из рук князя Дмитрия Ивановича великое княжение над Новгородом Нижним, над Суздалью, над Городцом...

6

От Чудовских ворот до Воронцова поля, где на горке поставил свою усадьбу Василий Вельяминов, рукой подать. Но пеши тысяцкий не пойдет из града. Возок запряжен четверней цугом. Конные холопы скачут спереди с криком: «Пади!»

На улицах посада людно, хотя и ночь. В граде, в княжеском дворе, свадебный пир, князь Дмитрий Иванович выдал замуж сестру свою за волынского изгоя.

Василий Вельяминов не дождался конца пированию. Поехал в усадьбу за дубовый частокол, в хоромы, рубленные из дуба. С ним и его сын Иван, владимирский тысяцкий. Вельяминов уехал первым, за ним потянулись и другие бояре. Дмитрий зорко следил за теми, кто уходил, кто встал из-за стола раньше других.

У Василия Вельяминова есть оправдание, у него в усадьбе живет сурожанин Некомат. Ныне не князь, а тысяцкий ведет дело с купцами. Давно уже пропели вторые петухи, а Некомат не спал, дожидался в горнице, когда вернутся со свадьбы хозяева.

Вернулись.

— Каков князь? Радостен? — спросил Некомат. Василий Вельяминов перед Некоматом — гора перед согнутым бурей деревом. Некомат горбится, худ, с лица будто ножом мясо соскоблили. Василий тучен, под подбородком второй подбородок отвис, в пальцы глубоко врезались перстни с самоцветами.

Василий Вельяминов шевелил губами, подыскивая, как ответить торговому гостю. Иван опередил отца:

— Что сулит нам союз изгоя с княжьей сестрой?

Некомат усмехнулся.

— Вам, московским боярам, виднее. Ни рода знатного за женихом не видно, ни службы Москве не слыхать!

Вельяминов таился от гостя, не спешил раскрыть свои думы.

Иван шагнул к столу, налил из кувшина меда в чашу и выпил.

— Отец все смирить хочет, а я обнажаю! Был Волынец изгоем, стал первым боярином в Москве! Подвиньтесь, Вельяминовы, перед зятем великого князя!

Василий мелкими шажками проковылял к лавке, не носили его тяжелые ноги. Вздохнул.

— Боярин землей тароват, без земли какой же боярин! Худость в таком боярине, ветром сдует!— возразил он сыну.

— Ты слышал, отец, на что намекал князь? Быть Волынцу большим воеводой! У кого оружие — тот и сила!

Василий нахмурился:

— А ты против сильной Москвы?

— Не против сильной Москвы, а против Волынца, что зашел Вельяминовых!

Василий рукой махнул.

— Не слушай его, купец! Его червь гложет!

Некомат пригубил меда из чаши.

— Нет, боярин, не червь гложет Ивана, моего давнего друга! Он сам не может выразить, что его гложет! Беспокойство... Есть о чем беспокоиться! Я знаю Орду! И никто так не знает, как я ее знаю. Сегодня там смута и рознь. Кипит, как в котле вода. Но если приглядеться, то идет из глубин сила, что утишит смуту и из трех ханов явится один, и столь же могучий, как и Бату-хан.

— Кто?— вскинулся Иван. Некомат покачал головой.

— Горяч ты, Иван! Кто? Много я дал бы, чтобы знать наперед, кто. Он придет, этот хан, и тогда сильная Москва будет первой его добычей! Не потерпит хан сильной Москвы, не потерпит сильной Рязани, сильной Твери. Слышал я о Волынце... Но здесь, на Руси. Воевода знатный, прославлен в боях литовских и русских полков против немцев. Князь московский молод, мудрые люди присоветовали ему отдать сестру за Волынца! Будет у вас на Москве умный воевода! Но умный воевода на Москве — это копье в глаза Орде! Думайте, бояре.

— Сила Москвы то и наша сила!— ответил Василий.

— Покуда сильны Тверь и Рязань, не сильна и Москва. Выверяют в Орде, не перевесил бы кто! Стоит не колеблясь чаша весов — Орда спокойна. Спокойна Орда — в спокое нет войны. Нет войны — открыт купцу путь во все стороны. А где торговля, там и тучная жизнь. А вдруг Русь победит Орду? Дорого станет та победа. Все начнет валиться и падать, в этот провал Русь утащит окрестные царства. Нет силы утвердить покой, сгинет на долгие годы волжский путь для торговли, Русь обнищает, Сарай обнищает, обнищают Сыгнак и Хорезм. То бедствие будет страшней моровой язвы.

Василий потирал жирные ладони, перебегал заплывшими глазками по лицам купца и сына. Не скрывая усмешки, заметил:

— То купцу сурожанину разорение, не спорю, коли Русь победит! А боярину от того только богатство, русскому купцу — тож! Да что толковать! Нет силы, чтоб против Орды поднялась, и мечтать о том не след! И большим воеводой князь не назвал Волынца, зять — это еще не воевода!

Ошибся боярин. Наутро скакали гонцы созывать бояр в княжий терем думу думать.

— Святой Петр, — объявил Дмитрий, — благословил сей град быть градом надо всей Русью! Князь суздальский пришел к нам бить челом, чтобы мы рассудили его с братом! Рассудили! Москва и Суздаль ныне едины. Сегодня пришли киличеи от тверских князей: кому на Твери быть великим князем?

Такого еще не слыхивали бояре, будто небеса разверзлись. Тверь пришла на суд Москве! Давнее то дело и мрачное, пролегла меж Москвой и Тверью смерть великого тверского князя Михаила Ярославича, причисленного церковью к святым мученикам! Юрий, сын Данилы, из рук которого получил Москву Иван Калита, сперся в смертной вражде с Михаилом Ярославичем за великое княжение на владимирский стол, кому быть выше — Москве или Твери? Михаил ведет ордынскую рать на Русь, в ответ Юрий ведет другую ордынскую рать. К хану один на другого с обносом. Юрий порехитрил, взял в жены Кончаку, сестру Узбек-хана. Ханский зять вернулся из Орды растоптать Михаила с ханским послом Кавгадыем. Был бой, была сеча в сорока верстах от Твери. Михаил разбил войско Юрия, а жену его, сестру великого хана, пленил.

С того и пришла беда на Тверь. Юрий пошел в Орду бить челом на тверского супостата. Узбек-хан призвал Михаила в Орду. Тверские бояре говорили князю: «Один сын твой в Орде, пошли другого, сам не ходи!» Сыновья упрашивали отца:

— Батюшка! Не езди в Орду, пошли кого-нибудь из нас! Хану тебя оклеветали, подожди, пока гнев пройдет!

Михаил отвечал:

— Хан зовет не вас и никого другого, а моей головы хочет. Не поеду, так отчина моя будет вся опустошена и множество христиан избито. Когда-нибудь все равно умирать, так лучше за других положу душу свою.

Михаил пошел в Орду. Долго ждал на кочевьях, пока вспомнил о нем Узбек-хан. Вспомнил, кочуя в устье Дона, и спросил у своих эмиров:

— Вы мне говорили на князя Михаила! Рассудите его с московским князем: кто прав, кто виноват?

Судить взялся Кавгадый. Созвал суд и зачитал Михаилу обвинение:

— Ты был горд и непокорлив хану, ты позорил посла ханского, бился с ним и воинов его побил, дани ханские брал себе, хотел бежать к немцам с казною, казну в Рим к папе отпустил, княгиню Юрьеву, сестру ханскую Кончаку, отравил!

Оправданий судьи не слушали. Михаила забили в колодки и зарезали на кочевье за рекою Тереком.

Минуло много лет с той поры, но не забывали потомки Ярослава Ярославича потомкам Александра Ярославича этой горькой обиды. И вот на тебе! Тверские князья зовут Москву рассудить их: кому княжить?

— Кому княжить?— вопрошал Дмитрий.— Нашему сродственнику Василию Михайловичу, кашинскому князю, или микулинскому Михаилу Александровичу, внуку святого мученика Михаила Ярославича?

Думали бояре. Да чего же думать: готов был у князя приговор. И помолчать не дал, спешил все объявить, что готовил для думы:

— Мы не можем покинуть Москвы! Тысяцкий Василий пусть едет старшим! С ним идти боярину Андрею! От суздальцев Морозову. От церкви быть рассудителем тверскому владыке Василию.

Приговорил! Пригласил на думу, а слова боярского не пожелал слушать. Да и такое ли довелось услышать? Князь встал и, стоя, объявил:

— Дмитрий Михайлович, князь Волынский, подойди к нам!

Боброк прошел на зов князя через всю гридницу.

— Встань рядом! — повелел Дмитрий.

Юноша перерос старого воина. Но был худ и жидковат супротив Боброка. Дмитрий положил Боброку руку на плечо. Ломко звенел его голос:

— Хан отдал ярлык Суздальцу, кто повел в тот час московскую дружину вернуть нам великое княжение? Князь Дмитрий Волынский. Ныне Москва берет под защиту и Суздаль и Тверь! Та рука должна быть закована в железо! Отныне большим московским воеводой быть Дмитрию Волынскому! Ему устраивать войско, ему водить московские полки! Мы вручаем ему меч и щит великого княжества владимирского и московского!

Не выдержал, сорвался Иван Вельяминов:

— Мы привыкли, чтобы князь водил полки!

— Я Дмитрия Волынского ставлю воеводой, а не князем, дабы имел я полки, кои водить можно за победой.

...Князю Дмитрию Ивановичу семнадцать лет, князю Михаилу Александровичу, внуку Михаила Ярославича, убиенного в Орде князем Юрием Даниловичем и Кавгадыем, двадцать три года, князю Василию Михайловичу пятнадцать лет.

С детских лет князя Михаила гоняла по городам вражда Москвы с Тверью. Крестил его епископ Василий во Пскове, рос Михаил у отца, который ненавидел Москву. К двадцати трем годам взматерел, раздался в плечах, был неустрашим в бою, грозной и твердой рукой правил своей микулинской вотчиной, гнал татей, воров и разбойников, не давал волю боярам над земледельцами и торговыми людьми.

За отроком Василием, князем кашинским, стоит рука князя Иеремии, двоюродного его дяди, сына Константина Михайловича. Михаил Александрович и Иеремия Константинович — двоюродные братья. Иеремия просит дать тверское княжение Василию мимо Михаила, себе не просит, хотя, если дадут, возьмет. Ведомо, однако, тверичанам, что Иеремия при великом князе Симеоне Константиновиче склонялся к Москве, не примут его князем тверские бояре, не нужен тверским боярам и тихий отрок Василий.

Как  же  епископу  Василию  не  порадеть  за  своего крестника? Василий Вельяминов спросил епископа, кого желают видеть князем тверские бояре.

— С кем легче ряд положить?— спросил в ответ владыка.— С одним лицом или с несколькими?

— Ты нас загадками, отец, не пугай! — проворчал Василий Вельяминов.— Нас призвали рассудить!

— Со мной вместе! — поправил его епископ.

Вызвали спорщиков. Слушали сначала их обиды. Обиды простили и повелели им крест целовать.

Василий Вельяминов спросил:

— Князь Михаил и князь Василий, целуете крест великому князю московскому Дмитрию Ивановичу как брату старшему братья молодшие?

— Целую крест! — ответил князь Василий Михайлович.

— Как брат молодший брату старшему Дмитрию московскому крест не целую! — ответил Михаил.— Как брат брату целую крест жить в мире и согласии, иметь общих друзей и общих врагов! Пусть имя мое покроется забвением и проклянут меня дети мои, если я посрамлю своего отца, своих деда и прадеда. Ярослав Ярославич был братом Александра Ярославича, не унижу брата перед братом!

— Суда просишь у московского князя! Гордыню смири!— сказал Василий Вельяминов.

— Гордый на месте стоит, негордый побежит, куда поманят! — ответил с вызовом Михаил.— Гордый держит слово, негордый себя не любит и слова своего не держит!

Андрей Кобыла, приговаривая, думал об Орде. Приговорят Василия, Орда вынесет ярлык Михаилу, тогда и Михаилу обида, и Орде обида, а против Орды не удержать Василия на княжении. Боярин Морозов приговаривал, глядя на Андрея Кобылу, верил в его искусство в политике с Ордой. Василий Вельяминов приговаривал, зная, что Василий Михайлович, уйдя княжить в Кашин, не успокоится, сегодня Михаилу крест будет целовать, завтра прибежит под руку к московскому князю, а Михаил не прибежит. Отторгнет Москва Кашин и вечно будет уязвлять Михаила и пугать его племянником. Епископ Василий приговаривал своему крестнику.

Приговорили на Твери княжить Михаилу Александровичу, идти ему в Орду за ярлыком на великое княжение, а Василию и Иеремии княжить в Кашине и крест целовать Михаилу.

Тверские бояре недовольны. Явились к Василию Вельяминову.

— Ты что ж, боярин, пас в разор отдал Михаилу, у него рука тяжелая!

— А вы не поддавайтесь! — ответил Василий Вельяминов, посмеиваясь в бороду. Нет, не быть Михаилу супротивником Москвы, коли бояре князем недовольны.

7

Хан Тогай кочевал в стране Наручатской по Мокше, по Цне, держал кочевья по речке Юла. От Цны и Мокши до рязанской земли два перехода. Знал Тогай, что Олег рязанский друг Мамаю, что Олег рязанский прикрывает Мамая от него, от хана наручатского. Тогай решил поразить друга темника Мамая, пограбить землю, насытить воинов и зайти сбоку Мамаю. Тогай собирал свои тумены быстро и тайно, однако Мамаевы лазутчики ускакали на реку Воронеж, известили Мамая, что наручатский хан идет на Русь. Ударить на Тогая? Амурат-хан ударит со спины. Не с руки идти оборонять рязанскую землю. Мамай послал гонцов к князю московскому с повелением помочь Рязани.

В один день два тумена Тогая откочевали с Мокши на реку Пару и зашли в подбрюшье рязанской земли. Сакмагоны рязанского князя зажгли на лесных холмах костры, дымы предупредили Олега в Переяславле рязанском о том, что движется Орда. С наручатской стороны мог идти только хан Тогай. Враг беспощадный. Епифаний Коряев вызвался бежать к Мамаю и бить челом на наручатского хана. Олег отпустил Епифания, без боярина руки свободнее.

Ночью прибежал с дружиной князь Владимир пронский. От становища Орды до Пронска остался всего лишь один конный переход, дозорные хана крутились под городом, когда Владимир вывел дружину.

Две дружины, пронская и рязанская, вместе. Не ударить ли навстречу? Олега трясло в лихорадке. Помнил он, как изрубили рязанцев Мамаевы воины. В двух дружинах полторы тысячи всадников, разве это сила против двух туменов Тогая?

Ночью прискакали сакмагоны из степей. Они насчитали у Тогая до восьми тысяч сабель. У Тита козельского есть время посадить на коней пахарей и ремесленников, посадский люд. Наберет Тит козельский тысячу всадников, все же две с половиной тысячи копий — это не полторы тысячи.

Били набатные колокола в Переяславле на Трубеже, откликались им колокола на колокольнях в селах и монастырях. Услышали набатный звон в Коломне. От Коломны гонцы гнали коней без передыху в Москву, но не обогнали колокольный набат. Проскакали мимо Бронниц на рассвете под набатный звон, откликались бронницкому набату колокола на церкви Михаила Архангела в Михайловской слободе, что на Москве-реке, а от Михайловской слободы подхватили набат церкви в Коломенском и в Котлах.

Князь Дмитрий и бояре встретили гонцов в гриднице. Гонцы поведали: идет наручатский хаи, ведет два тумена в восемь тысяч сабель. Куда идет? Рязань ли разорять, или и на московскую землю через Оку переступить? Дмитрий расспрашивал гонцов, но они не могли сказать более того, что знали. Не знали они, что князь Олег отводит свою и пронскую дружины к Козельску, открывая путь не только в Переяславль рязанский, но и на Коломну.

Дмитрий метался по гриднице, остановился перед думной лавкой, на которой сидели московские бояре, и спросил:

— Что будем делать?

Молчали. За Рязань не было никому охоты вступаться, а пойдет ли наручатский хан на московскую землю, о том известий не было. Иван Вельяминов наклонился к отцу и шепнул на ухо:

— Воеводу назначал, нас не спрашивал...

Князь остановился перед Василием Вельяминовым.

— Ты старший, боярин, тебе и слово первому!

Вельяминов встал, отирая платком пот со лба. Солнце жгло сквозь слюдяные окна, а боярин в становом кафтане с тугим воротником.

— До Москвы неблизок путь наручатскому хану...— ответил осторожно боярин.

— До Коломны близок! — бросил Дмитрий.

— До Мурома близко... От Мурома до Новгорода Нижнего одним днем доскачут! — вставил слово боярин Морозов.

Дмитрий шагнул к Морозову:

— Что думает боярин? Говори!

— Надо послать в Новгород Нижний! Суздальская дружина да московская...

— Некогда собирать! — оборвал его Дмитрий. Подошел к Андрею Кобыле:

— Что молчишь, боярин Андрей?

— За наручатского хана от Мамая обиды не будет! Надо подсобить рязанцам!

— Против Орды?— дерзко выскочил Иван Вельяминов.

— Против Орды мы не идем, ныне и Орда на три куска раскроена. Посылай, князь, полки в Коломну! Оттуда виднее!— твердо сказал Андрей Кобыла.

— А ты что мыслишь, коломенский тысяцкий?— спросил Дмитрий у Тимофея Васильевича Вельяминова.

— Посылай, князь, полки! Падет Коломна, путь открыт до Бронниц!

— Скорого ответа требуешь, князь!— заметил Иван Вельяминов.— Дело опасное, нельзя в спехе решать!

Князь остановился перед Иваном, наметился было что-то молвить, махнул рукой и, возвысив голос, позвал:

— Князь Волынский! Не по чину ты сел у дверей! Иди в голову боярского ряда!

Боброк встал, медленно шел вдоль думной лавки, не спешил выбрать место. Князь указал ему впереди Василия Вельяминова. Боброк не садился.

Дмитрий сел на отцовское кресло. Надо садиться и Боброку. Он оглянулся на Василия Вельяминова. Боярин сидел не шевелясь.

Князь пристально следил за Вельяминовым.

— Боярин Василий! Подвинься! Большой воевода сядет!

Все трое Вельяминовых встали и пошли из гридницы.

— Боярин Василий! — окликнул князь.— Куда в отход пойдешь? От батюшки ты ушел в Рязань, а от меня в Тверь? Отходи, вотчины твои отпишу на себя.

Василий Васильевич остановился. Остановились Тимофей и Иван.

— Не считайся родом с князем Волынским, боярин Василий. То племя великого князя и короля галицкого Данилы Романовича. И он мой зять! Тысяцких у меня трое, и все Вельяминовы, большой воевода один!

Так с ними и Симеон Гордый не разговаривал. Поняли Вельяминовы; если сейчас уйдут — уходить навсегда из Москвы, из Владимира и Коломны. Вернулись.

Князь объявил:

— Я велю князю Волынскому вести городовые полки в Коломну. Сторожить переправы через Оку!

8

От реки Пары до стен Старой Рязани передовые сотни хана Тогая прошли за три часа. Горожане и посадские — все ушли за Оку в лес, спасаться на мещерских болотах. Ольгов Городок разбили камнеметами, а затем зажгли.

Главные силы Тогай перевел через Проню и устремился к Пронску. И Пронск стоял пуст и безлюден. Наручатский хан надеялся собрать хлеб в русских амбарах. Амбары и погреба — пусты. С Пронска Тогай повернул на Переяславль рязанский. Горел Ольгов Городок, горел Пронск, загорелся и Переяславль.

В Коломну ночью вошли передовые сотни московской дружины. Боброк долго стоял на городской стене, всматриваясь, как гуляет далеко в небе зарево, не слабеет, а усиливается и приближается. Угадывалось по зареву, что горит Зарайск.

Ордынские тумены надвигались широкой полосой. К утру заволокло дымом щуровский лес — тумены Тогая подошли к Щурову. Вырос дым вверх по Оке — то занялся пожар в Лопасне. Всю ночь шли через Оку на лодках и плотах рязанцы, растекались за Коломной в лесу. На рассвете возникли на другом берегу ордынские всадники.

Щуровцы решили оборонять крепость. Ворота заперли, вышли на стены, держали надежду на коломенцев. Прискакал щуровский воевода и спросил, будет ли держать оборону Коломна.

— Будем оборонять город! — ответил Боброк.— И вам тож велим!

Щуровский воевода впервые видел Боброка и не ведал, кто с ним говорит, откуда такая уверенность у нового московского воеводы. Попросил отвести его к Тимофею Васильевичу Вельяминову.

— Не нужен тебе Вельяминов! — ответил Боброк.— Ворота не отворять, стоять на стенах!

— Без вас не сдюжим!— ответил с отчаянием воевода.— Примите к себе.

— Ты там нужен. Пусть хан соберет все силы под крепостью! Легче разить будет!

— Так то ж Орда! — с ужасом выговорил воевода.

— Стоять на стенах, ворот не открывать!— приказал Боброк.

Ордынцы покрутились около городка, поскакали к Переяславлю донести хану, что есть на Рязанщине городок, что затворился, стоит и Коломна, а жители из Коломны не разбежались.

— Князь Олег,— сказал хан,— печалился, что Москва отняла Коломну у рязанцев. Мы вернем ему коломенские угли!

Хан рассмеялся своей шутке, а темники и его эмиры возрадовались, что хан отдает им богатый московский город.

Боброк переправил через Оку тысячу стрелков в щуровскую крепость. Послал с ними за старшего Пересвета. В щуровской крепости всего-то защитников — полсотни воинов, да посадские вооружились луками. Горожане грели воду в котлах, плавили на кострах смолу. Не ждал воевода такой допомоги от Москвы. Тысяча воинов с самострелами. Железным кольцом опоясалась крепостенка. У старого воина слезы застилали глаза от умиления и радости, что уготовил московский князь наручатскому хану.

Московскую конную дружину Боброк вывел из Коломны и укрыл в лесу над обрывистым берегом, за широкой луговиной, что опоясывала крепостные стены города.

Первые сотни наручатского хана вышли из щуровского леса на приокские луга к полудню. Поскакали всадники к стенам, осыпали их стрелами. Начали выкрикивать ругательства. Ни одной стрелой не ответили со стен. Пересвет приказал стрельцам хорониться за стрелышцами и никак себя не показывать. Щуровским воинам велел стрелять, если ордынцы подскачут к стенам. Однако ордынцы остереглись. Ждали, когда подойдут главные силы тумена правой руки. Тумен левой руки жег и грабил Лопасню.

Пришел хан и раскинул шатер. Поскакали толмач с трубачом к воротам. Толмач объявил, что хан помилует воинов, если добром откроют ворота, если ворот не откроют, смерть всем в городе. Давно никто не верил ордынским посулам. Только открой ворота, ворвутся, никому не будет пощады. Никто не вышел на стену ответить толмачу. Покричал, покричал и завернул обратно. Хан спешил сотни, приказал тянуть тараны к воротам. Не того ожидал Пересвет. Мало выставил хан воинов под залпы железных стрел. Вот начали закидывать ров перед воротами землей, бурдюками, охапками сучьев и бревнами. Пора щуровцам бить стрелами. Полетели со стен стрелы, полетели камни, полилась кипящая вода. Стрелки Пересвета себя не обнаруживали. Подавить стрелков из лука подошли ордынские пешие воины. Встали строем в три ряда. Пускают стрелы, льют как дождем.

Пора! Пересвет затрубил в турий рог.

Рвануло воздух, как ударом грома. Глухой удар нашедших свою цель железных стрел. Один залп, тут же второй.

Три сотни ордынцев стояли в три ряда, воин от воина на локоть. В такую цель не промахнуться, в такую цель бить все равно что в мертвое дерево. Что случилось с его стрелками из лука, хан сразу и не понял. Стрелу из лука видно в полете, железную стрелу в полете из самострела глаз не видит. Будто косарь взмахнул острой косою, и легла под жалом косы трава. И те, что наметились бить тараном, не поняли. Легли под железными стрелами.

Рысью, а потом в намет помчались всадники от хана узнать, что случилось. Ни один не доскакал, полсотни легло под залпом из самострелов, а те, что уцелели, повернули коней назад. Шли грабить, а не воевать Русь, не привыкли к таким встречам.

Хан послал гонцов за туменом левой руки. Не уходить же от города с пустыми руками!

Тот, кто обороняется, может ждать. Тот, кто нападает, ждать не может. Этот закон войны Тогай знал. Он боялся, что его быстрый поход изгоном затянется и к рязанскому князю придет на помощь Мамай.

Две тысячи пеших воинов кинулись на приступ, со всех сторон полезли на стены.

Начался приступ и на стены Коломны.

Из леса на высоком холме Боброк смотрел и взвешивал, когда же ему ударить конной дружиной по ордынцам, приступающим к стенам Коломны. О том, что произойдет с щуровскими стенами, он знал наперед. Немногие, спустившись в ров, выбрались из него. В двух-трех местах удалось ордынцам приставить лестницы. И только. Лестницы опрокинули, а те, кто попытался взобраться по лестницам, остались лежать у стен. Откатилась волна пеших, поредела, и хан ужаснулся. Горстка бежала вместо тьмы ото рва. Бежали, будто увидели лицо смерти, взлетали на коней и мчались к ханскому шатру.

Знал Тогай и еще один закон войны: если наступающий дрогнул в бою и бежит, он разбит.

Затрубили трубы, отзывая тумен с правого берега Оки из-под Коломны. Кинулись ордынцы к реке. Боброк взмахнул рукой, и задрожала земля под тяжелыми копытами московской конницы. Вел ее воевода передового полка Александр Иванович. Те, что не успели вовремя спуститься в реку, ложились под ударами тяжелых мечей. Тогай не собирался воевать московскую землю, знал, что князь московский — сильный князь, пошел наутек, увозя добычу, пока не отняли и малую толику захваченного в пустых рязанских городах.

Ни Боброк, ни хан Тогай не ведали, куда исчезли дружины Олега рязанского и Владимира пронского. Тогай снялся из-под Коломны сразу, бежал. Боброк знал ордынские повадки заманить противника и не спешил его преследовать. Выбросил вперед сторожевые отряды, разбросал их россыпью, чтобы проследили путь Тогая и обозначили его кострами. Очень соблазнительно пойти за ним вслед и разбить в поле, да мало конных, а с пешими за конными не гоняются.

Между тем Олег рязанский и Владимир пронский соединили свои дружины с дружиной Тита козельского, и, обойдя Тулу, затем Зарайск, вышли на пути Тогая в наручатскую землю. Сторожа Боброка перехватила это движение и послала гонцов сообщить воеводе, что рязанцы задумали ударить на Тогая. Боброк посадил на коней стрелков и осторожно двинулся вслед за Тогаем.

Олег опять, как и перед битвой на Проне, рвался в бой, но и не мог подавить сомнений. Памятна была гибель дружины под саблями Мамая. Тит козельский и Владимир пронский поставили себя под его руку и требовали от него решения. Они не знали, что тумены Тогая обескровлены под щуровской крепостью и под Коломной. Олег еще раздумывал бы, но невмочь было унять ярость рязанцев и пронцев, когда увидели сожженные города и селения. На Проне дружина не рвалась в бой, она пошла по велению князя, здесь Олег видел, что дружина пойдет в бой и мимо его воли.

Тогай остерегал спину, опасаясь преследования московитов, его разъезды проглядели обходное движение Олега. На реке Воин, под Шишевским лесом, Олег пересек ему путь.

Кого-кого, а рязанцев-то всегда били! Тогай, завидев развертывающиеся к бою конные сотни у леса, узнал рязанцев и приказал их сокрушить. Конные против конных, когда Орда не выходила победительницей в таких схватках?

Фланги рязанцев с одной стороны защищены речкой, с другой — лесом. А есть ли нужда совершать обходные движения? Тогай ударил в лицо, передовые сотни мчались на рязанцев одождить их стрелами. Тогаю не нужно подсказывать сотникам, что делать, все было давно испытано и проверено. Сейчас одождят стрелами, обезножат коней у русов и повернут спиной, заманивая под охват крыльями. Тумены раздвигались по полю полумесяцем.

Первыми шли козельцы. Шли вразброс, сторожась стрел, сами готовые встретить ордынцев стрелами. А за ними почти без разрыва мчались рязанцы. Когда ордынцы пустили стрелы и в рядах козельцев началась смятия, Олег повернул рязанцев наискось, углубив свой конный строй. Устремил он рязанскую дружину на правое крыло Тогая, пройдя мимо ордынских стрелков косым строем.

Орде привычно наваливаться на противника правым крылом, а тут бьют встречь самому сильному их удару. Пошли на сшибку. А этого и ожидал Олег, на это надеялся, как на чудо. Орда по наглости встретит яростный удар рязанцев! Только бы дорваться до рукопашной! Сшиблись две конные лавы. Одни, отягченные добычей, им не до драки, увезти бы к своим кочевьям награбленное. Боль, гнев, ярость у других, за детей, за жен, за пожарища. Будто кто подменил русов. Опрокинули, растоптали сотни правого крыла. Рубят мечами, глушат топорами, впереди всадник на золотистом аргамаке, он бросается на ордынцев без раздумья, как барс, удар его меча разящ.

Тогай в подмогу правому крылу двинул свои главные силы. Того и надо Титу козельскому. Он ввел запасные сотни, опрокинул ордынских стрелков, рвался к Тогаю.

Но и левое крыло Тогаевой орды знало, что делать, когда поколеблено правое крыло, когда рушится центр. В охлест, в обход мчались всадники левого крыла, чтобы со спины ударить на козельцев и закружить их. Но для этого надо обратить фланг к лесу, а потом повернуться к лесу спиной. Не любили лес ордынцы, не проникнет ястребиный глаз в лесные глубины, не видно, что таится в его зеленой и непроницаемой тьме.

Обошли, закружили козельцев, теперь не страшны рязанцы на правом крыле. Сейчас рассеются козельцы, и нечем будет рязанцам отразить удар во фланг. Но лишь только повернули спину ордынцы к лесу, как из леса тесным строем на грунях вынеслись всадники, закованные в железо. То дружина Владимира пронского дождалась своей минуты.

Не спасли правое крыло от ярости рязанцев сотни Тогая, брошенные им из главных сил. Будто бы каждый рязанец о двух головах, будто на глазах удваивалась их сила. Падали с коня раненные, подрубали ноги ордынским коням, зубами впивались в спешенных ордынцев, душили железными перчатками. И вот прорубились, вышли к чистому полю на холмик, с которого обозревал битву хан Тогай. Не сразу все. Один рязанец вырвался на чистое на золотистом аргамаке, то не князь ли рязанский? За ним редкой цепочкой просочились рязанцы, цепочка растет, на глазах выстраивается в лаву, доспевают дружинники за великим князем рязанским. А в это время откатываются под ударами тяжелых мечей ордынцы, что должны были бы держать центр.

Есть еще у Тогая силы, есть воины, чтобы остановить нарастающую лаву рязанцев, но нет на это у воинов духа, бьют, бьют во весь поход. Никто из воинов не скажет о своем страхе хану, но хан чувствует, как и сам наливается страхом. Стегнул коня и поскакал прочь, в обход клубка сражающихся, в поле, в побег. А за ним его воины, кого конь быстрее, тот и впереди. У хана и у его телохранителей быстрые кони. Они впереди. Рязанцы не отстают, гонят, рубят. Есть и у русов быстрые кони. Растянулась погоня, впереди на золотистом аргамаке Олег. За ним ближние дружинники.

Тогай боится леса, скачет в обход. И некому сзади остановить неистовых в ярости рязанских витязей.

Стрелы их, что ли, не берут? Возьмут стрелы. Руки от страха неловко посылают стрелы. Там, сзади, идут схватки, рубятся те, кто догоняет, и те, кого догоняют, и уже нет никого между Тогаем, его телохранителями и рязанским князем, и его ближними дружинниками.

Тогай сделал знак рукой своим богатурам. Они знали, что делать, как остановить всадника на золотистом аргамаке. Двое пали с седел и присели на поле, будто бы целясь из лука. Не видно преследователям, что протянут аркан от одного ордынца к другому. Промеж них направил своего коня рязанский князь. Ему не с руки заниматься воинами, догнать бы хана. Воины ханской охраны подняли веревку в уровень конской груди. Конь в прыжок, но ногами задел аркан. Падая головой вперед, Олег успел вырвать ноги из стремян, бросил меч, оттолкнулся обеими руками от седла и перескочил через голову коня. На ногах не устоял, упал на колени, но тут же вскочил. Меча нет, за поясом боевой топор. Некогда охватить руку паворозой, бегут к нему два ордынца, а свои еще далеко, нет у них таких быстрых коней. Но и топор — оружие грозное, а еще грознее ярость.

Ордынцы сбегаются с двух сторон. Олег бросился навстречу одному из них. И так страшен его вид, так ужасен взмах топора, что ордынец, вместо того чтобы поднять лук, загородился щитом. Топор выбил щит и опрокинул ордынца. А второй удар разбил мисюрку. Обернулся князь — не успеть отвести удар второго ордынца. Ордынец замахнулся кривым мечом, но опустить меч ему не было дано. Взмахнув руками, опрокинулся на спину, как от удара копьем. Пришла ему в спину неведомо откуда тяжелая железная стрела, ударила, как копьем.

Пот заливал глаза, дышать тяжело, Олег поднял прилбицу. Скачут по полю всадники, не его всадники, скачут не шибко, и пускают стрелы из  самострелов.  Москва!

Тихой рысью наезжает всадник, неведомый московский воевода. То Боброк. Он спрыгнул с коня.

— Здравствуй, князь Олег, на костях врагов твоих и наших!

— Кто стрелу пустил?— спросил Олег. Боброк указал на Ослябю.

— Не гневись, князь!— молвил Боброк.— Твоя победа! Мы следом шли.

Боброк не хотел отнимать победу у рязанцев. Сегодня они без Москвы поднялись на ордынцев, а завтра будут готовы идти на Орду с Москвой.

— Надо хана догнать!— крикнул Олег.

— Не надо!— обронил Боброк.— Его свои догонят! Пусть слава гремит по всей Орде, что великий князь рязанский поразил хана Тогая!

Собрались вокруг рязанцы, козельцы, пронцы. Прискакали Тит и Владимир. Трубили победу на ордынских костях. Первую рязанскую победу над Ордой.

9

Крещенские морозы весело погуляли но земле и прилегли отдохнуть. Пока дремали после ярой пляски, но лесам, но долинам, по одетым льдом рекам подкрались метели, укрыли землю теплой шубой, одели деревья в лесу горлатными шапками, платно и зипунами.

Искрится ископыть на дороге, скачут всадники, заиндевели их железные шишаки и медяные шапки, сверкают копья, горят червленые щиты на ярком морозном солнце. За всадниками нарядные кони тянут княжеские и боярские возки.

В Михайловой слободе, что раскинула свой осадный острог на Бронницком холме над Москвой-рекой, гуляние. У Игната Огородникова крестины. Гости Игната высыпали к острогу поглядеть на богатый московский поезд. Кто-то крикнул:

— Князь едет!

Из Бронниц навстречу княжескому поезду скакал с гриднями боярин Родион Нестерович.

Слободяне побежали к дороге взглянуть на князя. Знали, что молодой у них князь, юноша. А бабенкам-то любопытно взглянуть, а хорош ли собой, выдался ли красивым юный князь? Боярин стал при дороге, снял горлатную шапку.

На князе кунья шапка, на плечах поверх шубы горностаевая приволока. Князь осадил коня возле боярина.

— Бог тебе в помощь на твоем пути! — молвил боярин.

— Спаси бог, Родион Нестерович! Что за праздник у вас в слободе? Не свадьбу ли справляют?

— Крестины, князь! У Игната рязанца, пришлого огородника и бортника, сын родился! А велел я его женке Матрене в год по сыну приносить московскому князю за все милости к людям пришлым!

— Заказ труден, боярин! А ежели девки будут прибывать?

— И девка бабой будет, и она сынов народит!

— Где рязанский Игнат?— спросил князь и глазами поискал. Озорно поблескивали черные глаза из-под куньей шапки.

Игнат ступил вперед, но его легко отстранила Матрена.

— Пожалуй, князь батюшка, за здоровье твоего нового воина Андрея чашу медовухи выпить!

Боярин сердито зыркнул на Матрену. Но на нее нельзя было сердиться, только глянуть, как взгляд мягчал, больно уж ядрена была баба, так и веяло от нее бабьей силой да красотой. И князь улыбнулся на ее зов. Тронул коня к слободе.

— Отведаем медовухи у бортника! Дикий мед, он слаще садового!

За князем его воеводы и воины: Боброк, Акинфовичи, Александр Иванович, Пересвет, Капуста, Родион и Железный. Подошли к избе и стали у двери. Дверь узка, а изба тесна для таких гостей. Дмитрий с интересом осматривал избу. Нехитро, просто ее убранство. Огромная печь, врытая в землю, узкие полоски окон, затянутых слюдой, Еровепь с плечами. Дубовый строганый стол, у стола лавки. Полати на печи. На столе снедь. Выставил хозяин битую в лесу дичь: тетерку и кабанятину, глиняные миски наполнены кислой капустой, хрустящей и розоватой от моркови. Фаршированные зайчатиной тыквы, каравай ржаного хлеба, глиняные крынки с желтым топленым молоком.

— Счастлив день твоего сына! — сказал князь Матрене.— Считай меня крестным отцом.

Дмитрий опустил руку в калиту у пояса и извлек оттуда серебряный рубль. Подошел к люльке с крещеным и положил на грудку мальчику свой дар.

— Неведомо тебе, князь,— сказал Родион Нестерович,— хозяйка знатная ворожея! Не хочешь ли погадать?

— Это правда?— спросил Дмитрий.

Не застеснялась, с вызовом глядели ее синие глаза в глаза князю.

— Правда!

Дмитрий усмехнулся.

— Погадай сначала моему воеводе. А я погляжу!

— Гадать можно. О чем гадать?

— Нельзя загадывать о жизни и смерти!— сказал Дмитрий.

— Протяни, боярин, мне руку! — попросила Матрена, подойдя к Боброку.

Не боярская рука у Боброка. Широкая шершавая ладонь, жилы крепки, как тетива тугого лука. У Матрены руки не слабее, тож в мозолях, знали цену труду, держали косу, серп, мотыгу и лопату. Да вот не зашершавили так-то, как у боярина. Боброк тихо посмеивался. Гладили руки Матрены шершавую ладонь боярина. Так то ж не ладонь боярина, то ж и не руки воина, натружены они не в ратных делах. Где же мог боярин так их натрудить?

— Долго ты, воевода, не был воеводой, а простым воином!— проговорила Матрена.

Князь Дмитрий сверкнул на нее черными глазами, уловила она в его глазах удивление.

— Долго ты шел, воевода, на службу к московскому князю, не было тебе ни почета, ни богачества!— продолжала Матрена.

Дмитрий не спускал глаз с ворожеи.

— Шел ты, шел лесами дремучими, путями нехожеными, долго стоял у горюч-камня. Пойдешь направо — серый волк загрызет, пойдешь налево — коня лишишься, прямо пойдешь — и себе и коню смерть. Ты князя нашел, а князь тебя! Ты ведешь его войско, и нет тому войску ни конца, ни края. В Коломну входит первый воин, а последний еще из Москвы не вышел. А супротив войско всей Орды поганой усеяло поле, как звезды небо, и несть им числа! Мелькают молнии, звенят о шеломы мечи, трещат копья! Вижу, впереди войска скачут в белых одеждах с огненными копьями Михаил Архангел, небесный воевода, а за ним Георгий, что поразил дракона.

Князь отстранил Боброка и протянул руку ворожее.

Сказанное невпопад забудется, то знала Матрена по старым своим гаданиям, сказанное в ряд остается, вспомнится, и ее вспомнят! Полюбился ей юный князь с первого удара глаз. Замерло бабье сердце, да ить не суженый, и на коне объедет и забудет, не вспомнит. Вот ему, князю, сказать бы о всей великой нужде простых людей, о боярских обидах, о сухмени на душе от ордынских набегов! Чего же не сказать? Сам протянул на гаданье руку.

Тонкая изящная рука, мягкая, шелковистая на ней кожа. Испугалась Матрена, не оцарапает ли своими шершавыми пальцами. Прижаться бы сердцем к этим рукам. Гулял хмельной мед по жилам у бабенки, осмелела, через край осмелела. Прижалась губами к нежному пушку на руке князя, не холодным почтительным поцелуем ожгла руку юноше, а кому видно, что князь почувствовал? Как же руку милостивому князю не поцеловать, то в укор никто не поставит! Матрена делала вид, что рассматривает сплетение линий на ладони Дмитрия. Нахмурилась, головой покачала. Встретились ее синие глаза с блеском черных княжеских глаз.

— Князь батюшка! — молвила Матрена.— Никому не дано угадать будущее, а прошедшее узнать можно! Угадать наперед нельзя, распорядиться тем, что будет, можно! В норах мы жили барсуками на рязанской земле. Как задымят костры на холмах — в лес, под землю! Или гибнуть, или жить сурками! От ордынца спрячешься, от княжьего тиуна некуда укрыться! Сегодня десятину возьмет, обернется сутками и опять за десятиной. Руки обрубал, оставались поля не засеянными, огороды не засаженными, колоды пчелиные пустыми... Врозь жили князь да людишки! А когда князь да людишки врозь, кто ж людишек оборонит? Князь оборонил бы, да что он без людишек? Из людишек собирается княжья сила.

— А мне бояре говорят,— ответил Дмитрий, — мужик что лошадь, чем больше на него навалить, тем больше и повезет, а от малой ноши ожиреет!

— Правду говорят бояре! Большая кладь не малая! А ты спроси, князь батюшка, если того коня погнать, поскачет конь или споткнется? Так жить — все равно что рыбу в мешок без дна дожить, а мешок опустить в воду.

— Не понял я тебя, женка?

— Почему мы с Игнатом к тебе из Рязани пришли? Ты милостив! За тебя, князь, мой мужик с рогатиной на смерть пойдет, а ежели все забрать у него, то в поры улезет, а на бой погонишь — из боя уйдет, когда ордынцы закричат и засвистят со своих коней! Вот и наваливай на лошадь, а лошадь станет, и не сдвинешь с места! Рваться будет, удила трепать будет, не пойдет, и все тут!

— Только и всего ты нагадала?

— Нагадать не могу, пожелать могу! Жизни долгой тебе, князь, жены ласковой, а супостатам твоим разорение!

Дмитрий не верил ни в чернокнижие, ни в магию, ни в философский камень, по коему с ума сходили европейские короли, не верил и в гадание. Ни во что магическое он не верил, верил только в людей с того дня, как дружина Степана и Боброка выручила его на Волге. Эта бабенка огородница не гадала, она рассказывала о надеждах всех московских людей, как бы напоминала о них князю, дабы не забыл. Не забывал ни на час, ни на миг, что ему надлежит довершить начатое Александром Невским, продолженное дедом и дядей.

Деда и дядю он не видел, не слышал их голоса, отца едва помнил.

Дед был жесток и суров. Рассказывали о нем, что был скуп и будто бы жаден. Прилепилось к нему прозвище — Калита, кожаная сума для денег. Кто его первым придумал, то забыто. Будто бы он однажды сказал ту фразу, которую с умыслом Дмитрий повторил Матрене: «Мужик что лошадь, чем больше на него навалить, тем больше и повезет». Будто еще и так говаривал: «Черный люд что трава, чем чаще косить, тем гуще растет». Сергий говорил о князе Иване Даниловиче иначе. Тяжелое то было время и жестокое, ордынские ханы наводили одного князя на другого, помогали своими воинами и никому не давали подняться. Кто подымется, на того сразу соседей напускали, не хотели соседи, сами посылали карательную рать. Зорко следили, чья голова подымется, чтобы тут же ее рубить. Но и у ханов была слабинка. Иван Данилович ее угадал. Жадность! Он ходил в Орду к умнейшему из последних ханов, к Узбеку, и не уставал ему внушать, что разоренная Русь ничто для Орды, с разоренного края какой же может быть прибыток!

Дань приезжали собирать ордынские баскаки. Иван Данилович говорил Узбеку, что много, очень много ханского добра прилипает к рукам баскаков. Предлагал себя в сборщики дани. Узбек попробовал, что может Иван Данилович. Иван Данилович прошелся по русской земле с густой щеткой, собрал дань, какой в Орде не видывали, и отнес хану. Хану понравилось. И уже не баскаки, а Иван Данилович брал черный бор, брал все ордынские выходы, жестоко брал, но и себе оставлял немалую толику. Не роскошествовал, копил казну, ибо знал, что, только собрав казну, может Москва окрепнуть, призвать на свою землю с окраин переселенцев и возвыситься надо всеми городами. Никто не ведал, ради чего он скуп, ради чего не испугался прослыть жадным. Не делился своими думами, посвятил в них только старшего сына Симеона, оставил ему калиту на укрепление Москвы. Не пройдя путь лишений, не затянув туго пояс, ничто великое не свершить. Так его оправдывал Сергий. Симеон вооружал московский люд, но довершить начатое не успел. Однако казна собрана, не растрачена, потому и мог отец Дмитрия прослыть милостивцем, мог распустить пояс у московского и владимирского люда, не душить полюдиной, а переселенцам дать льготные годы, не брать ни людины, ни черного бора многие годы. Чтобы гуще росли, не косой резал, а годами дал осеменяться.

В старинных книгах писано, что князь Святослав киевский имел пешее войско до семидесяти тысяч, а конную дружину всего лишь в несколько тысяч. Его пешие полки состояли из горожан, из ремесленников, из торгового люда, из охотников, из рыбаков, из огородников и бортников. Его войско было непобедимо.

На Калку против полководцев Субудая и Джебе пришли дружины конных витязей. Их отваге, их мужеству глубокий поклон, каждый из них в тесном бою мог противостоять десяти воинам Чингисхана. Но воины Чингисхана не шли в тесный бой, они секли стрелами коней русских витязей, и витязь, упав с коня, не мог подняться в тяжелой броне и погибал под ордынскими копытами. Нет, не витязям одержать победу над Ордой, а городовым пешим полкам, витязям лишь оберечь пеших от обхода ордынских всадников. Кто же эти пешие? Горожане, ремесленники, торговые люди, огородники, бортники, пахари. Кто настрадался от ордынского ига, на кого вся тяжесть грабительских ратей? На черный люд. Боярин отсидится в осадном дворе, боярин переложит тяготы на черных людей.

Видя впереди неотвратимую встречу с Ордой в битве не на жизнь, а на смерть, Дмитрий оберегал черный люд. На него опора в той встрече, черные люди не выдадут Орде, не выдадут сопернику-соседу, ибо не переманить их чужому князю, как переманивают бояр.

Не выдали черные люди под Переяславлем в споре с Суздальцем. Отступился Суздалец от великого владимирского княжения, ибо понял, что за Москву идет все людство, а не только боярство.

А теперь Суздалец отдает дочь за Дмитрия, значит, обуздал свою неприязнь и верит в него. Думало с митрополитом, с ближними боярами, с Сергием, где быть венчанию. В Суздали — уронить Москву, в Москве — то в обиду Суздальцу.

Созвано гостей на свадьбу со всех великих и удельных княжеств Северной Руси. Не все приедут, но те, кто приедет, те к Москве тянут, а если к Москве тянут, то не откачнутся от общего дела готовить Орде отпор.

Порешили венчаться в Коломне, в дальней крепости, что стоит на стороже от Орды. От Коломны недалек двор великого князя рязанского Олега. На свадьбу зван, да скорее всего не приедет, не забыто, что князь Иван Данилович оттягал Коломну у Рязани. Пусть не едет, но услышит, что съехались в Коломну князья со всех земель, пусть узрит силу, обороняющую Москву. Не грозит сбор в Коломне и тверскому князю Михаилу, выходцу из князей микулинских. Вражда с Тверью давно завязана, неповинен в ней Дмитрий, а не забыта. Дед терзал Тверь, внуку отвечать ли?

Владыку коломенского, епископа Герасима, привязать, его рука простирается на рязанцев. А он ревнив к Москве, одним глазом на Москву смотрит, другим — на Рязань, так пусть он венчает московского князя и оба глаза к Москве обратит.

10

Коломна встретила князя Дмитрия колокольным звоном. К воротам вышел коломенский тысяцкий, младший брат Василия Вельяминова, боярин воевода Тимофей Васильевич. В его хоромах назначено играть свадьбу.

Невеста еще не прибыла. Дмитрию не терпелось оглядеть город, осадные башни, укрепления ордынских грабежников.

Остановились на берегу. Красное солнце не грело, гривы и шерсть на конях заиндевели, под копытами звенел лед. Мороз русскому человеку не помеха, тянулись с рязанского берега обозы, то ли па торг, то ли под видом торга уходили рязанские пахари и огородники на московскую землю под руку московского князя. Князь Дмитрий в доспехах, рядом с ним воевода Боброк, с ними и другие воеводы, московские бояре, две сотни стрелков.

В обозах признали князя, ломали перед ним шапки. Тимофей Васильевич подъехал к обозникам опросить, кто, откуда и зачем? Обозники били челом принять переселенцев на московскую землю.

— Прибывает людство! — сказал тихо князь Боброку.— Не тоскуй, воевода!

— Сказано, князь: людство не войско.

— Однако, чтоб кормить войско, нужно и людство.

Князь и бояре остановились на крутом обрывистом берегу.

На том берегу замятия! Налетели всадники на обозы. Крик, бегут люди, кидая сани и коней, бегут вроссыпь на лед, а за ними всадники, сгоняют их как баранов, в стадо, заворачивают на рязанский берег. На рязанском берегу остановились недвижно несколько всадников, по одежде не простые воины. Не князь ли рязанский Олег?

Дмитрий оглянулся на Тимофея Васильевича.

— Заворачивают беглецов! — пояснил Тимофей Васильевич.

Намело метелью сугробы, пешие бегут от конных в сугробы, да от конного как убежать? Кто-то успел проскочить на середину реки, рязанские конники зашли в обход. Но тут уже к московскому берегу ближе. Князь стегнул коня и поскакал вниз, с обрыва на лед.

За князем воеводы и стрелки. Рязанцы увидели, как с московского берега скачут к ним навстречу воины, повернули коней и погнали прочь.

— Куда, князь? — спросил Тимофей Васильевич, нагоняя Дмитрия.

— Туда! — указал Дмитрий на рязанский берег.

Вельяминов отстал и пристроился к Боброку.

— Надо удержать князя, кабы беды не было!

— Не случится беды!— уверенно ответил Боброк.

Боброк поднял над головой шестопер. То было знаком внимания для стрелков. Шестопер качнулся чуть влево — из общей лавы двух сотен отделились, забирая влево, полсотни стрелков. Качнулся шестопер вправо — тож и вправо начали забирать полсотни стрелков. Шестопер замер над головой Боброка — сотня стрелков начала разворачиваться полумесяцем. Высекая ледяные искры, конь вынес князя на берег. Боброк, Пересвет, Родион, Железный и Капуста не отставали от князя ни на шаг.

— Почто воюете, воины, со смердами?— спросил Дмитрий у всадника на белом коне, в приволоке из лисьего меха.

То был Олег, князь рязанский. Олег угадал в юноше московского князя.

— Ты возрос, княже?— ответил Олег, подчеркивая разность в возрасте.

— Старому не молодиться, юному стареть!— сказал Дмитрий. — Зван ты, Олег, на свадьбу. Я рад тебя видеть!

— Ты моих людей сманиваешь! Не по-соседски!

Около  Олега топтался  на коне  косоглазый  старик Епифаний Коряев. Давно у него накипело в душе на Москву.

— Людишек-то сманивать неладно! Людишек за нами Орда числит, а Москва их Орде не кажет!

Дмитрий мельком окинул недобрым взглядом Епифания, поднял глаза на Олега.

Меж тем рязанская дружина закинула петлей Дмитрия, его стражей и воевод. Мигни Олег, дружинники в два шага замкнут петлю, и Дмитрий окажется в рязанском полоне.

Неуловимое движение булавы Боброка вправо и влево. Сотня стрелков сдвинула рога полумесяцем.

— Что нам тут на юру спорить, Олег?— сказал Дмитрий.— Едем ко мне, град Коломна — светлый город. Сядем за стол!

И тут не вытерпел Епифаний:

— Негоже нашему князю идти на поклон!

— Как тут у вас, в Рязани? Бояре за князя говорят или князь за бояр?

Олег замешкался с ответом, намерившись сказать что-то резкое, да не подвертывалось слово. Дмитрий вдруг протянул руку, схватил Олегова коня за уздечку и погнал своего коня под обрыв, увлекая за собой Олега. Перед рязанскими дружинниками сомкнулся полумесяц конной сотни стрелков.

Князья скакали по льду через реку. Видно было, что Дмитрий отпустил уздечку, что Олег рязанский скачет по своей воле.

11

Мелькали лица старцев, бояр, стариц, монахов, каких-то обрядчиц, падал хмель, тут же и обмораживаясь на морозном воздухе, звенело серебро в боярских шапках, заплетали под причитания и плач девичью косу, облачили в розовую парчу на венчание. В церкви не смела глаз поднять на князя, пронзили его черные глаза, обожгли, сердце возрадовалось, что красив, ласков, строен, воин — князь.

Власть пьянит. Евдокия еще не отведала власти, но краем глаза успевала замечать, что юный ее князь говорит твердо, слушают его покорно, склоняются головы и князей и бояр, хоть и безбород князь, а бояре и князья бородаты.

Прятали невесту до часа, пока в храм приехали, в храм вошла в свадебном облачении. Сверкнули радостно глаза жениха, понравилась. Обжег взглядом — любить будет, а то самое страшное, коли не но сердцу жена, тогда мука, тогда тоска, тогда монастырь в конце...

Оковал их пальцы золотыми кольцами коломенский владыка Герасим. Из церкви ехали рядом, в одном возке. На улицах толпы, падает хмель, падает серебро инея на возок.

Князь гладил ее пальцы своей нежной рукой и шептал:

— Какая ты красивая! Люб я тебе?

Князь поцеловал ее ладонь, поцеловал пальцы и вдруг, охватив за плечи, прижал к себе и выпил слезы с глаз поцелуями...

Гридница в хоромах коломенского тысяцкого Тимофея Вельяминова не вместила гостей. За большим столом великий князь и великая княгиня. По правую руку от Дмитрия ближние его родичи, а за ними воевода большой и старшие бояре.

По левую руку от Евдокии — ее родичи, отец, мать, братья, суздальские князья да бояре.

А на том, на другом конце стола, самые почетные гости, два великих князя: тверской Михаил и рязанский Олег.

Столы в других гридницах, в теремах и покоях, па улице на морозе, под красным солнцем, под инеем, дубовые столы для коломенских жителей, для посадских и торговых людей, для дружины.

Стол дубовый прогнулся под тяжелыми блюдами, под тяжестью золотых и серебряных кубков, под звенящим и прозрачным хрусталем, что привозили гости сурожане из фряжских земель. Лебеди и рыбины в рост человека стыли на блюдах. Обносили медом гостей, вельяминовские холопы с ног сбились, бегая в погреба и в дальнюю кухню, где метались, как в аду, повара. Ночь не разогнала гостебища. На улицах мерцало пламя факелов, горели костры.

Звенело серебро, тянулись к князю с кубками, с турьими рогами, славили молодого, славили молодую, а иных уже выносили на руках, кому хмель отнял ноги. Все плыло, все тонуло в тумане, обмерла бы княгиня молодая, если бы не держал за руку ее юный и сильный супруг. Как в рваных клочках сна, как видения, возникали и исчезали люди, лились и перемешивались их речи. Звенели струны на гуслях. За полночь пир начал утихать. Старшие бояре, что следили за обычаем, объявили, что пора вести молодых в опочивальню.

Закрылась тяжелая дубовая дверь, окованная медью. Князь заложил засов. В красном углу горела ярким языком лампада, освещая темный лик Спаса, каким видела его Евдокия на черном стяге московского князя, когда он встретил ее у ворот Коломны. В кованом подсвечнике горели три свечи. Мягкие медвежьи шкуры скрадывали шаги, печь дышала жаром. Голубой полог над ложем расшит звездами. Дмитрий скинул с плеч горностаевую приволоку, взял со столика подсвечник с горящими свечами.

— Дай я тебя разгляжу! — сказал он, улыбаясь. Евдокия закрыла лицо руками, князь отвел ее руки и усадил в кресло. Сел у ее ног, поставив подсвечник на пол.

— Как жить будем, сероглазочка? Как муж с женой или как князь с княгиней? Я полюблю тебя, ты красивая! Не знал я, что ты такая! Для Москвы, для княжества сватали, но надеялся, что так по сердцу придешься!

И страшно было, и смертельно хотелось спать, хоть веки пальцами раздвигай. Так и не уловила мгновения, когда веки сами собой сомкнулись, а голова упала на спинку кресла...

Проснулась от свечного чада. Свечи догорали, мерцала лампада. Где-то очень далеко, внизу, раздавались всплески голосов. В опочивальне тихо, слышалось потрескивание плавящегося воска. Так же откинут и нетронут полог над ложем, мрачно смотрит темный лик Спаса. Холодком сжалось сердце — проспала князя! Ушел!

Евдокия резко встала и тут увидела, что князь спит на медвежьей шкуре у ее ног. Евдокия сняла с ложа подушку и подложила под голову Дмитрию. Не проснулся. Попыталась распустить на нем золотой пояс, чтобы легче дышалось, и одернула руку.

При ней отец рассуждал с матерью, чем одарить будущего  зятя.   Перебирали   дорогие   кубки,   перебирали оружие. Немного сохранилось у суздальского князя дорогих вещей из родового достояния.

Богат был князь Всеволод Большое Гнездо. Со всех концов света стекались во Владимир редкостные товары: ткани удивительных расцветок и узоров, золотые и серебряные изделия и самоцветы. Всеволод поделил княжеское имение между своими детьми. Мало что удалось сохранить внукам Всеволода от ордынского разорения. Чудом сохранился золотой княжеский пояс, которым подпоясывался Андрей Ярославич, когда венчался с дочерью Даниила галицкого. Царьградские мастера потрудились над вязью, отлили на поясе зверей и птиц, покрыли его библейскими символами. Евдокия посмотрела — на князе худенький золотой поясок. За что же Дмитрий так обидел отца? Зачем пренебрег подарком? Княгиня не поверила, расстегнула пояс, посмотрела на свету! Не тот! Не тот, да знаком. Год тому назад ее старшая сестра Мария вышла замуж за московского боярина Николая Вельяминова. Это тож отцовский подарок жениху. Руки не удержали пояса, со звоном упал на медвежью шкуру, и князь проснулся. Стоит перед ним княгиня с подсвечником в руках, слезы у нее на глазах, у ног валяется его пояс.

И усталость, и волнение, и мед выпитый не сразу дали князю прийти в себя, а когда сообразил, где он и что с ним, по-своему расценил слезы Евдокии, принял их за обиду, что разоспался у ног молодой жены. Обнял он ее, но она отстранилась и указала глазами на пояс.

— Это твой пояс?— спросила она.

— Это подарок твоего отца!— ответил он, удивленный ее вопросом.

Евдокия покачала головой.

— Что тебе этот пояс? Боярин Вельяминов обряжал меня на венчание...

Евдокия вскрикнула и зажала рот рукой.

— Что с тобой?— опять спросил Дмитрий. — Что тебе этот пояс? Отцу вернуть?

— Верни!— молвила Евдокия.— Обиды ваши жить нам не дадут!

— Да в чем же обида? Зачем мне обижать твоего отца?

— Он тебя обидел! Вез один пояс, а отдал другой! То и мне обида! Этот пояс он дарил Николаю... Почему он оказался у тебя? Тебе совсем другой пояс вез!

— О господи!— воскликнул Дмитрий.— Что мне в том поясе?

Дмитрий обнял жену и высушил ей слезы на глазах. О поясе и думать забыл, но Евдокия утром спросила отца, зачем же он переменил пояс, предназначенный ее мужу, на пояс мужа Марии? Обида понятная, но отец долго не мог сообразить, на что обижается дочка. Когда понял, вскочил в гневе.

— Не было того! И дня не прожили, а князь тебя на отца поднимает!

Евдокия остановила гнев отца и объяснила, что это она заметила, а Дмитрий даже и не приглядывался к подарку.

Недолго было Дмитрию Константиновичу пройти в опочивальню и рассмотреть пояс, а еще короче за столом в гриднице взглянуть, чем опоясан его зять Николай, боярский сын. Осторожничал князь. В Суздали сорвал бы он пояс с обидчика, осрамил бы перед всем боярством и гриднями, здесь, на земле московской, остерегся.

Призвал боярина Морозова на совет и рассуждение. Заменить пояс мог только Василий Вельяминов. Московский тысяцкий — вор? Так изложил дело Дмитрий Константинович боярину Морозову.

— Ой, князь!— молвил Морозов в ответ.— Шепнуть Вельяминову? Кто возьмется?

— Я возьмусь!— воскликнул Дмитрий Константинович.

— Ты шепнешь, твой шепот на два княжества раздастся! Я шепну, так мне тогда в Москве кольчугу из-под кафтана не снимать и на пирах губ не мочить... Молчать бы надо!

— Евдокия увидела, и о том сказано князю!

— Пусть Дмитрий рассудит! Он млад, но разумлив!

12

Три великих князя, Дмитрий, Михаил и Олег, ускакали из города в охотничью избу в коломенский лес. Собрались поговорить с глазу на глаз. Все они Ярослава Мудрого племя, всем известно, что великий киевский князь, княжеству которого не было равного королевства в Европе, умирая, завещал сыновьям, от которых пошли все русские князья:

«Вот я отхожу от этого света, дети мои! Любите друг друга, потому что вы братья родные, от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то бог будет с вами. Он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире. Если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую они приобрели трудом своим великим. Так живите же мирно, слушаясь друг друга...»

Киевский стол Ярослав поручил старшему сыну. Повелось с той поры, что все князья на Руси братья, что старшему брату младший послушник, старший — младшему заступник. Младший ездил подле стремени старшего, имел его государем, был в его воле. Знато князьями, что сыновья Ярослава заспорили: кому быть старшим, кому младшим. Завели распрю правнуки Ярослава перед битвой на Калке, и ни один брат не пошел к другому брату, когда хан Батый ринулся на Русь.

В охотничьей избе натоплено. На столе мед, кабанятина, тетерки пареные, соленая капуста и огурцы.

— Доколе,— спросил Дмитрий,— нам под Ордой ползать? Ты устал, Олег, от Орды?

— Земля рязанская истоптана, людишки разбегаются, нет города, чтоб год или два простоял. Жгут.

— А тебе, Михаил,— продолжал Дмитрий,— не больно ли на свою отчину вымаливать ярлык у ханов?

Михаил и Олег ровесники, старше князя Дмитрия, старшим по возрасту зазорно отвечать младшему, но они гости, а он хозяин. Ему и спрашивать. Михаил подвинул кубок к чаше с медом, налил меду.

— Выпьем, братья! В словах мудрости нет, в меде веселье.

Налили, чокнулись, выпили, не возглашая ни одному из трех здравницы. Равные, старшим братом никого и никто не признавал.

— Олег на проходе Орды!— сказал Михаил.— Проходной двор всегда истоптан. Ему прежде других думать! Под Шишевским лесом изрубил тумены наручатского хана! Делу начало!

— Наручатский хан — то ордынский разбойник! Выходы Рязань платит хану Авдулле, а на деле — темнику Мамаю! — ответил Олег.

— У Твери нет силы и наручатского хана одолеть, а куда же Твери против Мамая!

— Осторожен ты, брат! — сказал Дмитрий,— Ты старше меня и мудрее. Я тебе говорю не свои слова, а то, что все русские люди думают. Тверь да Москва, Суздаль да Рязань... Хватит силы?

Михаил криво усмехнулся.

— А Ольгерда куда с литовским войском?

— Ольгерд твой шурин, если и Ольгерд приведет дружины, сила огромная...— ответил Дмитрий.— В Орде три хана, и каждый выслеживает другого. Нет Орды единой, то и время!

Михаил опорожнил половину кубка, закусил кабанятиной.

— Ладно!— отрубил он.— Собрались Тверь, Москва, Суздаль да Рязань... Собрали дружины и ополчение. Кто поведет войско?

Дмитрий не спешил с ответом. Михаил встал, навис над Олегом и Дмитрием, опершись руками о стол.

— Ты скажи, Дмитрий, что вдруг Москве занемоглось на Орду подняться? А? Далеко ли то время, когда Москва с ордынскими владыками Тверь губила? Это твой дед Юрий Данилович шел с Ордой на моего деда Михаила Ярославича. Тяжко было тверичанам, а побили и твоего деда, и Орду под Бартеневом!

— Если старые обиды считать, никогда Русь не соберем!— ответил спокойно Дмитрий.— Ты от меня обид не ведал...

— Кто поведет войско?— нажимал Михаил,— Тверь после Бартенева да после разорения от Ивана Даниловича под руку Москвы не встанет.

— А под твой стяг Рязань и Москва встанут? — едко заметил Олег.

— А могли бы и встать!— отрезал Михаил.— Кому Русь собирать: Твери или Москве? Вот в чем вопрос. Рязань — древний город, но вся рязанская земля под ордынским ударом. Тверь на берегу Волги. А от Волги путь и на Ладогу, и на Каспийское море... Так кому Русь собирать: Твери или Москве?

Михаил сел на лавку и опять потянулся к меду.

— Тверь ты любишь и высоко ставишь!— сказал Олег.— Я Рязань люблю, моя отчина! А не раньше ли повалить Орду, а потом порядиться, кому Русь собирать? Я приведу дружину и под руку твою, Михаил, и под руку Дмитрия! А воевода есть: не ты, Михаил, не я и не Дмитрий!

Михаил махнул рукою.

— Нет князя впереди, дружины не пойдут! Ты, Дмитрий, начал разговор, ты и решай, поведешь ли войско под мою руку? Ты молод, тебе не в покор и не в унижение...

— На битву против Орды? Приведу! А воеводой большим быть не нам, то правду молвил Олег!

— Твоему воеводе Волынцу? Опять Москва над Тверью? Не бывать Москве над Тверью, покуда я жив!

Михаил встал с лавки, надвинул шапку и вышел прочь. Застучали копыта, пробивая снег до мерзлой земли.

Остались Олег и Дмитрий.

— Гордыня! — сказал Олег.— Не горят его города и села от ордынских стрел. Мне деваться некуда! В мо-лодшие братья к тебе не пойду, за стремя держаться не буду. Ежели Москва оборонит Рязань, Рязань против Орды с Москвой! Нет мне жизни, пока Орда над нами.

Тесть пришел к зятю.

— Ждал я тебя, Дмитрий,— сказал Суздалец.— Беда! Кто-то задумал нас поссорить!

— Никто не ссорил! — ответил Дмитрий.

— Я тебе дарил золотой пояс Всеволода, а боярин твой, Вельяминов Василий, подменил тот пояс и отдал его Николаю, моему младшему зятю... Вор твой боярин! Обличать?

— Знаю!—ответил Дмитрий.— Дорог мне твой подарок вниманием, а не золотом. Князь — голова, а бояре — шея! Не ссорься с младшим зятем из-за старшего. Есть что и поважнее!

Во второй день свадьбы собрались вновь гости в гриднице Тимофея Вельяминова. Дмитрий объявил:

— Думали мы с братом Владимиром, со старшими боярами... пора град Москву оберечь! Нет защиты в граде за дубовыми стенами. Надо огородить Москву камнем! Приговорим, бояре?

На то свадьбу собирали на все окружные земли, на то и гости званы со всех земель Северной Руси, на то и разговор о каменном граде заведен за пиршественным столом. Легче рука с кубком подымется осушить мед за каменный град!

Приговорили бояре, приговорили гости торговые, приговорили тысяцкие и сотские всех городов княжества Владимирского...

13

Вернулись из Коломны в Москву. Князь Дмитрий призвал в княжий терем, в думную гридницу московских именитых торговых гостей. Их струги и лодии ходили из Москвы-реки в Волгу, а по Волге в Каспийское и Варяжское моря, держали торг с Ганзой, с Великим Новгородом, с Сурожем и Кафой, через Сурож и Кафу с фряжскими городами. Те торговые гости звались: Василий Капица, Сидор Елферьев, Кузьма Коверя, Симеон Антонов, Михайло Саларев, Тимофей Весяков, Дмитрий Черный, Дементий Саларев, Иван Ших.

Приняли их великий князь Дмитрий и его больший воевода Дмитрий Волынский. То была первая встреча торговых гостей с князем. Иные помнили его отца и имели дело с Иваном, а потом все дела перешли по Москве к тысяцкому Василию Вельяминову. Да никто из них и не спешил на глаза к князю, каждый был князем в своем невидимом княжестве.

Михайло и Дементий Саларевы держали соляную торговлю от Великого Устюга на Сухоне до Белоозера, от Белоозера до Ладоги. Где соляная торговля, там и рыба соленая: белоозерские судаки и лещи, из Клещина озера переяславская сельдь, из Кеми — морская рыба, там и ворвань, жир рыбный. Саларевым что Москва, что Тверь, что Суздаль, что Владимир — на одно лицо города и княжьи роды. Им надобен сильный князь, чтобы была рука охранить их торговые караваны.

Кузьма Коверя торговал тканями. Вез на Русь шелка и парчу с Каспия. Покупал шелк у ханьских купцов, парчу вез из италийских стран, сукна — из Новгорода, ковры — из Хорезма. В Хорезм и италийские страны увозил соболей, бобров, куницу, белку и рыжую лису.

Василий Капица пришел в Москву из Новгорода при князе Иване Ивановиче. Имел торги в Твери, в Рязани, в Новгороде Нижнем, держал торговлю в Сарае до ордынской замятии. Встала замятия, продал свой торг купцам-христианам. В Каспийское море ходить перестал, плавали ныне его лодии и струги по Ладоге, Волхову, по Шексне, по Волге, по Оке, по Москве-реке, заплывали в Варяжское море, уплывали в ганзейские города.

— Чем торгуешь?— спрашивал Василий Вельяминов у Капицы.

— Чем же торговать-то?— отвечал Капица.— Что дешевле купишь, то дешевле и продашь!

Отвечал загадками, как воск был мягок с тысяцким, как воск и стекал меж пальцев.

Князь Иван знал, каким товаром торгует Капица, брал тамгу с того товара, дал большие заказы на много лет вперед и взял с купца клятву молчать. Купца не надо упрашивать, чтобы молчал, и без клятвы рад скрыть от чужих глаз, чем торгует. Торговал Василий Капица допреж всего серебром, деньгами торговал: ссужал купцов под большой заклад. Самый удобный товар: ни лодию не надо спускать на воду, ни струги гонять, ни караваны вести по опасным дорогам. Дал рубль — получи два рубля. Возили его струги на большие торги в Новгород, в Новгород Нижний, во Владимир, в Москву, в Суздаль, в Ярославль, на Белоозеро, в Переяславль рязанский. Продавал товар необъемный, но дорогой: восточные пряности и сладости: перец, горчицу, травы лечебные, корицу, гвоздику, красные рассыпчатые плоды из Хорезма и Дербента — гранаты, сушеные дыни, свежие не успевали дойти долгим и кружным путем. Был он знатоком ремесленных изделий, умел оценить вещь с первого взгляда. На хорезмских, багдадских, кафских и ордынских базарах, где бродили вещи старинных мастеров из одних рук в другие, соколиным глазом выбирал драгоценность и выхватывал у невежественного торговца. Но не редкими же вещами держится богатство торгового гостя! Великий князь Иван заказал Капице оружие: мечи, арабские сабли, наконечники для копий, каленые наконечники для стрел, кольчужную проволоку. Выгоден заказ, но и труден в исполнении. Хорезм продал бы оружие, хулагиды к тому времени вооружили бы черта, лишь бы он подрубил мечом Большую Орду. А как провезти? Ханы в Сарае запрещали перевоз оружия на Русь. Нашли бы оружие — купцу и всем приказчикам смерть. Капица ловок был, умел использовать ордынскую замятию. Заяицкая Орда так же, как и хулагиды, не стояла за интересы саранских ханов. Капица вез оружие арабских мастеров через Тевризское царство, где ненавидели Орду Джучиева улуса, в Каспийское море, Каспийским морем на Яик, по Яику, отдавая богатую тамгу, провозил до Каменного пояса, а оттуда с Яика волоком перетаскивали струги на реку Белую, по Белой шли в Каму, с Камы поднимались по Ветлуге до волока на приток Сухоны — реку Юг, Югом приводили караван в Великий Устюг. И Орде недоступно, и чужому глазу не видно. Умер Иван Иванович, все расчеты по перевозу оружия перешли от князя к Дмитрию Монастыреву. Тысяцкий Вельяминов оставался в неведении, что было главным товаром в торговле Василия Капицы. Знал о товаре Капицы и князь Дмитрий.

Тимофей Весяков пришел в Москву с рязанской земли. Торговал зерном, овощами, сеном и гонял гурты скота по городам.

Дмитрий сидел в отцовском кресле. Купцы, прежде чем сесть на боярскую лавку, расставили подарки. Дмитрий сделал знак гридням, подарки унесли, он на них и не взглянул.

— Вольно ли гостям торговым в Москве?— спросил Дмитрий.

Купцы помалкивали из осторожности, догадывались, что князь пригласил их неспроста. Не спешили с ответом, зная, что торопливое слово может дорого здесь обойтись.

— Если не вольготно кому, путь из Москвы чист! — добавил князь.

Кузьма Коверя был немолод, но и далеко ему оставалось до старости, товар его при всех князьях надобен, сукно да женские ткани всегда найдут спрос. Был он худ, прогонист, быстр и нетерпелив. Огладил бороду и решился молвить:

— Насильно никто нас в Москву не гнал...

— Нужен вам торг в Москве, во Владимире, в Суздали, в Новгороде Нижнем?

— Без этих городов — тощо будет!— ответил Коверя.

— Надумал я, — продолжал Дмитрий,— ставить град Москву каменный. Камню огонь не страшен, и разоритель не достанет. Чем гости торговые делу подсобят?

Мялись купцы, не зная, как отозваться.

— Каждый земледелец,— продолжал Дмитрий,— даст подводы и будет возить камни десять дней в месяце. Каждый торговый человек отдаст десятину со своего дохода... Каждый посадский и городской десять дней в месяц будет класть камень. Вам, торговые гости, кормить тех, кто стены будет ставить!

С лавки поднялся Тимофей Весяков.

— О кормах меня, князь, спроси... Сколько людей сразу будет на работе?

— Сколько будет — всех и кормить.

— Ты, Тимофей, возрадовался! — сказал Капица.— Твой товар пойдет в ход!

— У каждого свой час!— отрубил Дмитрий.— Кто не отзовется, тому по земле владимирской не торговать!

Купцы потянули к выходу, князь остановил Капицу.

— Говорят, на Устюжне рудознатцы нашлись,— сказал Дмитрий.

— Слышал об этом,— молвил Капица.— Собирают болотную руду... На озерах в застойных травяницах...

— То дело старое! — заметил князь.— Слух о Каменном поясе. Там железо берут прямо с земли. Как везти оттуда?

— Дорогое дело, князь!

— По реке Белой на Каму, с Камы на Ветлугу, а с Ветлуги путь на Устюжну тебе знаком, Василий...

— Долгий путь! — осторожничал Капица.

— Бери, Василий, торг! Десять лет не будет тамги на твой товар. Если еще раз придет ратью Орда, все разорит!

— Я не супротив! — сказал Капица.— Плавить железо и сделать оружие из своего железа — дело громадное! Где люди?

— Ты дело бери, а люди — моя забота! — заключил Дмитрий.

Иеромонах Троицкой обители, старец Афанасий, записал в летописи:

«Того же лета князь великий Дмитрей Иванович заложил град Москву каменный и начаша делать беспрестанно. И всех князей русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его и на тех нача посягати».

Еще записал иеромонах, что идут на Москву людишки со всех удельных княжеств, идут под благословение иегумена Сергия, а Сергий, благословя, шлет их в Углич, на Белоозеро, на Устюжну. В тех далеких землях людишки собирают железную руду на болотах, долбят кайлой на Каменном поясе, куют железо.

Сергий каждый понедельник после заутрени прочитывал записанное иеромонахом. Наткнулся на строчки в летописи о людишках и затер эти строчки пшеничной мукой.

— Разве то неправда?— спросил Афанасий.

— Монастырь не крепость, и Орда рядом,— ответил Сергий.— Если эта запись попадает на глаза супостату, что произойдет? Не тот славен, кто кричит, что одержит победу, а тот славен, кто молча победил!

Оспорить Сергия иеромонах не смел. Заносил в летопись сообщения о битвах, о витязях, павших в битвах, рассказывал о воинских подвигах, переписывал древние рукописи, где говорилось о славных походах первых русских князей. Ведома была иеромонаху непроходящая слава ратного подвига, умел он отличить выход воина на поле боя по обязанности от порыва ратников заступиться за русскую землю.. Мгновение, и вот он рождается, воинский подвиг, он виден, слух о нем идет по всей русской земле. А о том, кто ковал меч русскому воину, кто закаливал наконечник для его стрелы, кто мастерил разрывчатый лук и плел из стальных колец кольчугу, о тех нет слова в подвиге...

Бывал Афанасий в монастырях на Устюжне. Закинутые в глухие и непроходимые леса обители. Церковь, трапезная, рубленый дом для монашеских келий — вот и весь монастырь.

Настоятелями в тех монастырях ученики Сергия.

— Молитва не в церкви доходит до господа!— наставлял их Сергий.— Всякому злу начало — праздность. Когда проводим жизнь в лености и спим праздною мыслью, враг древний, лютосердый, браннолюбивый враг и разбойник нападает на небрежных и мало-помалу лишает их добродетели. Он не перестает пускать злобные стрелы и возмущать тело смирения нашего, уязвляя нас страстями, чтобы отвести от назначеного нам дела, чести и благодати.

Учил Сергий, что в поте лица своего, распахивая под посевы землю, собирая урожай, выпекая хлеб, человек возносит молитву более доходчиво, чем во время церковной службы. Уходя на Устюжну, на Белоозеро, в угличские леса, монахи раскорчевывали лес, рубили своими руками кельи, ставили церкви, а потом приходили к ним кузнецы и рудознатцы. Вокруг монастыря раскидывались селения, миряне мешались с монахами. Монах редко, только по большим службам в праздники, облачался в свое одеяние.

Рудознатцы, посланные Сергием на Устюжну, собирали руду по болотам. Железо веками накапливалось на торфяных заберегах, бродили люди и собирали красные осадки, из них плавилось железо, а потом уже ложилось на наковальню. Собирали трудно, собирали в глухих нетронутых озерах. Мало. Пошли на Каменный пояс. Слух шел давно, что там руду можно выбивать из земли кайлой. Нашли руду. А как ее доставить с Каменного пояса на Устюжну? Зимой везли на санях, сбивая обозы по тридцать, по сорок подвод. Каждый подводчик — сам воин, оружие своей работы. Самострел со стальным луком, в колчане железные стрелы. Копье, щит, меч и топор. Обучены строю, обучены не рассыпаться в рукопашную, а стоять стеной перед наскоком врага и разить железными стрелами. Дальний путь лежал лесами мимо городов и сел. На привалы становились в лесных сторожках. Оберегали сторожки, клали запасы овса для лошадей, мясо для подвозчиков. Летом путь по сухому закрывался, гнали лодии и ушкуи по реке Белой, по Каме и Ветлуге, тащили волоком.

Брели людишки с южных окраин из-под Орды на север: и зимой, и летом, и днем, и ночью не иссякал поток. Готовили в тишине, в великой тайне великое дело. Слава о них забудет, пройдет мимо, слава останется с теми, кого они вооружат. Град каменный Москва поднимается на глазах, всем виден, о болотных рудознатцах, о кузнецах и оружейниках, что денно и нощно стоят у раскаленных горнов, кому ведомо? А без них не быть началу всего дела, без них не с чем выйти на битву с Ордой.

14

Василий Михайлович сложил крестное целование Михаилу тверскому и прибежал со своей женой княгиней Еленой в Москву. Бил челом Дмитрию Ивановичу на Михаила тверского: гонит, дескать, из Кашина. Князь Дмитрий призвал митрополита.

— Кто более нужен Москве? Князь Михаил непокорный в Твери или наш близкий князь Василий?

Митрополит ответил:

— Князь Василий!

— Почему же владыка тверской отправил Михаила, а не Василия?

— Владыка тверской крестил Михаила, то его крестник!

— А слушает ли епископ тверской митрополита всея Руси?

Митрополит улыбнулся.

— Князь, то нехитрая загадка! Епископ слушает митрополита, когда князь московский того захочет!

Дмитрий отправил боярина Морозова с хитрым наказом в Тверь.

— Скажи моему брату Михаилу: обидно Москве, что в Твери два князя! Князь Василий Михайлович кашинский идет в мой удел. Хочет ли брат Михаил мира с Василием и с Москвой или отдает миром Кашинский удел Москве? Зовет его митрополит и заверяет, что суд будет праведным. Пусть и владыка Василий сопроводит в Москву тверского князя!

Михаил задумался над приглашением московского князя. Ехать или не ехать? Не ехать, стало быть, отказаться от Кашина в пользу Москвы. Михаил собрал бояр, позвал в Москву владыку Василия.

Шли три дня. Князь и бояре верхом, владыка Василий в возке. Возок сверкал золотыми узорами. Бояре, дабы не возгордились москвичи над тверичанами, не глядя на жаркое время, в турских шубах и горлатных шапках. Шубы шиты золотом и серебром, воротники бобровые, застежки золотые. Сверкая роскошью и золотом, вошли тверичане в ворота, где Спас на бору, к красному крыльцу шли неспешно, не роняя величия. В гридницу вошли, не кланяясь, как равные к равным.

Князь Дмитрий Иванович сидел на отцовском кресле, по правую руку от него митрополит всея Руси Алексей, по левую — великая княгиня Евдокия, дочь суздальского князя.

Князь Михаил Александрович остановился посреди гридницы. Бояре московские не встали. Князь Михаил сделал еще один шаг к Дмитрию, как бы вызывая его на середину гридницы, но Дмитрий не шевельнулся. Раздался его голос:

— Здравствуй, брат! Спаси тебя бог! Мы рады, что ты пришел к нам на суд!

Государь так встречает своего вассала, так Ольгерд принимает во дворе своих подручных князей и польских шляхтичей. Михаилу нестерпимо величие Дмитрия, нет за ним славы и могущества Ольгерда. Если же подражает величию ордынского хана, то смеху достойно. Первым порывом было повернуться и уйти, не послушался порыва, взяло верх любопытство узнать, что замыслили в Москве на Тверь. Владыка Василий подошел под благословение митрополита.

Василий сделал два шага к Дмитрию, Дмитрий встал принять благословение тверского владыки. Михаил подошел к митрополиту. Принял благословение, поцеловал крест, но к Дмитрию шага не сделал, остался около митрополита, как бы подчеркивая, что пришел к святителю русской церкви, а не к князю московскому.

Дмитрий сказал:

— Нам бил челом великий тверской князь Василий Михайлович за обиды князя микулинского.

— Брат Дмитрий!— перебил резко Михаил. — Ты ошибся! Великий князь тверской я, у меня ханский ярлык, и ты говоришь против великого хана!

— Ярлык на великое княжение имеет и князь Василий! Василий получил ярлык от великого хана Бер-дибека, и с тех пор нет в Орде великого хана, а есть трое-ханство. Будет у тебя ярлык от великого хана, и мы склоним перед тобой голову, князь микулинский.

Нет, не думал Михаил так легко ставить себя на суд московскому князю. Не оговорено, не поряжено, кто судит и о чем судит. Воспалился сердцем, и в голубых глазах может вспыхнуть ярость до белого каления. Нет, не на братский суд позвал его Дмитрий, тут хоть соловьем заливайся, хоть ястребом кричи, приговор вынесен заранее.

— Когда мой отец бил Шевкала, сына Дедюни, что Русь разорял и поганил, что рать навел, от которой стон шел по русской земле, твой дед, Иван Данилыч, привел Орду на Тверь! Ты млад, Дмитрий, неведома тебе правда! Шевкала прислал в Тверь хан Узбек! Чьими молитвами напустил хан Узбек разорителя и грабежника?

Митрополит встал и перекрестил Михаила.

— Утишь ярость свою, князь! Ярость не советчик, а наваждение нечистого! Сказано святым Петром, основателем нашего митрополичьего престола, что возложит Москва свои руки на плечи всех городов русских, соберет их воедино, как в горсть, в том будет сила земли русской!

— Не быть Твери под Москвой, отец, пока течет в моих жилах кровь, пока бьется сердце! Меч нас рассудит с Дмитрием, а престол Петра не один у бога и у патриарха! Тверь своего митрополита поставит!

Михаил выхватил меч из ножен и бросил его к ногам Дмитрия.

— Клади, князь, свой меч! Пусть нас бог рассудит!

Когда меч зазвенел у ног, блеснув сталью в лучах заходящего солнца, что били прямо в окна гридницы, у Дмитрия часто-часто забилось сердце. По душе вызов, принес бы сердечную усладу поединок, но государю не пристало принимать вызов от своего подручного. Дмитрий тихо выговорил:

— Взять!

Коротенькое словцо, легко произнеслось, но сколько раз уже позже горевал Дмитрий, что оно вырвалось, что поторопился, единственный раз поторопился сорвать яблоко, что не созрело. Очень тоскливо было поспешать мелкими шажками к той встрече с Ордой, на которую хотелось идти бегом.

Гридни услышали страшное слово, хотя и выговорено оно было чуть слышно. Они окружили кольчужной стеной Михаила. Князь потянулся к мечу, на меч ступила нога в железном сапоге. Михаила и тверских бояр вывели из гридницы, чтобы развести по подвалам крепких боярских усадьб.

— А тебе, Василий, владыка тверской,— объявил князь,— митрополит епитимью наложит! Пренебрег ты волей града Петра, не о единстве Руси твои мысли, а боле о крестнике забота!

15

Московские бояре радовались как празднику, что Дмитрий заточил тверского князя в подвале на Гавшином дворе. Старики помнили, как ходил на Тверь князь Иван Данилович, какую взял добычу, ныне тверской князь в подвале, Тверь перед Москвой как раскрытая ладонь. Ждали: вот-вот Дмитрий кликнет, чтобы собирались в поход. Забрали когда-то Коломну у Рязани, почему не взять Тверь под Москву?

Шептали князю по праву старших. Нельзя сделать полшага и остановиться. Нельзя, надо спешить, пока в Орде замятия.

Но Дмитрий не спешил в Тверь, ибо не хотел обидеть тверичан. Он уже жалел о своей горячности. Замятия в Орде. Митрополит и Сергий очень остерегали надеяться на эту замятию. Не дай бог торопливостью погасить эту замятию. Страх перед возможностью объединения Руси может заставить ордынских ханов сложить свою вражду.

Дмитрий надеялся смирить Михаила, заставить его отречься от великокняжеского стола в пользу Василия кашинского или признать московского князя братом старейшим. Время шло, Михаил оставался непоколебим в своей вражде. Меж тем из Орды, из окружения Мамая, пришло тревожное известие. Мамай в ярости, что Москва простерла руку на Тверь, и готовит послов в Москву с окриком, чтобы не трогали князя Михаила. Надо отступить от малого, чтобы не потерять большего.

Сергий пришел в Москву к князю Дмитрию.

— Три темника, три ордынских князя идут послами выручать Микулинца!— оповестил Сергий.— С ними две тысячи всадников.

— Кто сообщил? Верно ли? — спросил князь.

Сергий взглянул на Дмитрия.

— Верно! Церковь умеет узнать скрытое от светской власти.

Привели князя Михаила. В заточении не угнетали, но дали знать: пока крест не поцелует по всей воле московского князя, не выйти на волю.

Увидел Михаил Дмитрия. Насупил брови и решил стоять на своем до смерти, как дед его Михаил святой стоял в Орде. Сергий подошел к Михаилу. Знал Михаил силу этого старца и побаивался. И в Твери было известно, как он затворил церкви в Новгороде Нижнем и обуздал Бориса.

Сергий благословил Михаила и молвил:

— Уйми ярость сердца и уйдешь благословясь!

— Я не обманывал митрополита, митрополит меня обманул!

— Все мы дети матери церкви!— ответил Сергий.— Твоя власть, князь, без церкви не власть!

— Не быть Твери под Москвой!

— По слову божию и гора сдвинется, а Петр святой предстоит перед господом молельщиком за Москву! Молитвы святого доходят быстрее до бога, чем смертных людишек! Целуй крест, Михаил, князю Дмитрию жить в мире и братстве и идти на Тверь...

Пришлось целовать крест. Не ведал Михаил, что скачут на Москву оборонять его три ордынских темника с двумя тысячами сабель! Ведал бы, не поцеловал бы крест! Уходил, опалив сердце яростью на Дмитрия.

Глава шестая

«Августа 18 дня князь великий Дмитрей Иванович, послав, сложи целование крестное по князю Михаилу Александровичу Тверскому. И тое нощи удари гром страшен, яко и земле всей потрестися. А князь Михайло Александрович Тверской, убоявся того размирия, поиде в Литву».

1

Игнат Огородник глубоко пустил корни и крепко вцепился в московскую землю. За Андреем, княжеским крестником, Матрена принесла ему еще одного сына, окрестили его Дмитрием, в честь крестного. Старшего сына Петра забрали в княжескую дружину, жил в Переяславле, готовили из него ратника. Тосковал по Петру. Ох, как нужны были еще две руки в хозяйстве! На Рязанщине не было труда найти работника, и в холопы всегда находились разоренные. В Москве каждая пара рук на счету. Чего бы человеку холопиться, накладывать на себя кабалу, когда княжьи гонцы кличут в дружину и бездомных, и обездоленных, держали бы руки копье.

Рязанский князь скликал в дружину отборных удальцов, тех, кто сызмальства привык в руках держать меч, людей смелых и отчаянных, кому догулять бы всласть, политься хмельного меду. Московский князь брал в дружину каждого, кто желал, таких брал, что и на вид хилы, и смирны духом.

Бог с ним, с князем, не Игнату его кормить. От всякой тягости освободил, от торговой тамги на десять лет свобода, всего-то и отплаты — возить камень на стены града. Спешил Игнат, спешил целиком исчерпать льготные годы. Эх, раскинул бы огороды, земля даровая, бронницкий наместник так и сказал: сколько одолеешь, столь и бери. А тут весна щедрая, водолюбивая. Москва-река выхлестнула из берегов, лед с грохотом сломался. Одной ночью пришла весна. Вчера, на полдень, гремели воды и не слыхать было птичьего голоса. К обеду над рекой потянулись лебединые стаи. Разнесся высоко в небе и пал на землю трубный крик: «Клинг-кланг-клинг-кланг». Лебедей настигала суетливая козара. Лебедь — птица княжеская, сбил лебедя стрелой над княжьим ловом, отдай князю. Так кому ж охота стрелу пускать попусту.

Игнат пустил стрелу — сделать князю подарок. Ну а козары можно настрелять и для дома, на торг вывезти, хотя какая ей, козаре, нынче цена? Всякий, кто у реки, набьет ее мешками. Да и недолго тешиться, зовет земля, готовить семена надо, прорастить рассаду. Вода лишь схлынет с поймы — на огород! Спешили. Весна плодовита. Все выскочило на свет израни!

Игнат давно заприметил, где гнездуются лесные пчелы, испятнал лес отметинами, чтобы не потерять дупла. На торгу хорошую деньгу дадут. Князь собирает дружину со всей земли, а при всякой дружине мед — первая потребность.

Май не разгибали спины на огородах, в июне собрался бортничать в лес, качать дикий мед по дуплам. Иное дупло и не вычерпать. Бочки заранее отвез в лесную избу. Избу поставил у Оки. Далеко забрался. На Оке обширны луга, а с луга мед самый духмяный. К избе ни одной тропки, вырыта в земле. Такую избу можно увидеть в упор, издали закрыта листвой и хвоей.

Любил лес Игнат и не боялся леса. Ведал, что ни одна лесная тварь не нападет на человека, даже рысь и та пропустит: не тронь, и тебя здесь не тронут, не то что в людстве. В людстве слабого задавят, сильному позавидуют и накличут беду, обманут, украдут, убьют без нужды. Зверь лютый и тот не лютее человека. Волк зарежет косулю, напьется крови, нажрется мяса, вторую косулю не тронет, нет нужды, сыт. И пройдет косуля мимо его сонного сытого глаза. А человек не бывает сыт: чем сытее, тем злобнее на соседа. Лес не сажен, а растет для человека, человек тянет из леса и избу, и соху, и бочку для меда, и мед. Зверя не кормит человек, а зверь кормит человека. Игнат любил лесной птичий говор, угадывал, какая птица голос подает. Радостно от птичьего гомона, будто и не было пожаров, беды и тягост от ордынцев и от княжьих доводчиков на Рязани.

Нет заманчивей охоты за медом. Лесной улей надо уметь отыскать, не каждое дупло с медом. Гляди на цветок. Сидит пчела, улей близок. Тут надо кругами ходить. Взлетела, гляди, куда направление взяла. Летит пчела в улей, как стрела, напрямую. Напрямую по лесу не пролетит, обогнет дерево, и ты обогни, а потом гляди под ноги, гляди на деревья. Вышел Игнат к старому дубу, приглядел еще с прошлого года дупло. Дуб стоял на обрыве к Оке. От реки не так-то далеко. С реки и зашел в лес, чтобы выйти поскорее по зарубкам к дубу. Высился он над большим камнем, будто с неба павшим. Черный камень, тверд, как железо. Прозвал его Игнат для себя «грузовым камнем».

Стал на «грузовой камень» и послушал. Гудит дупло тяжким гудом. Надел на лицо сетку, натянул варежки, туес для меда нацепил на пояс. Зажег хвою и сунул в дупло, отогнать пчел. Взжужжались, тучей вымахнули из дупла. Помахал хвоей, отогнал. Теперь надо туесок в дупло и черпануть мед. Поднялся к дуплу, опустил туесок, пчелы упали ливнем ему на спину. Не вовремя, видно, взялся бортничать — больно злы. Забрались под зипун. Потянул туесок, а он из дупла не тянется, много зачерпнул. Дернул сильнее, зипун приподнялся на поясе, открыл жалам поясницу. Вонзились, света белого не видать, потерял равновесие и головой нырнул в дупло. Исхитрился повернуться в дупле, опять оскользнулся и почувствовал, как ноги вязнут в густом и хватком меду. Под тяжестью ломались соты, ноги уходили глубже и глубже. Про нож поздно вспомнил. Вонзил его в стенку дупла, когда ушел в мед по пояс. Годами копили мед лесные труженицы, и никто их не пограбил. Как в трясине увяз, ногой не шевельнуть, руки онемели от укусов, лицо сетка спасала, и под сетку две или три пробрались. Ужаснулся сладкой смерти. Оставалось одно — окунуться в мед по плечи, иначе загрызут до смерти, как и лютый волк не загрызет.

Сколь ни бортничал Игнат, а об этаком деле не слыхивал: качнул дуб, будто когти его скребнули, заурчал сверху медведь, и в дупло просунулась медвежья морда. Крикнуть бы, отпугнуть, да слова в горле застряли и дыхание сперло.

Медведь готовился полакомиться основательно, развернулся и полез задом в дупло. Ловок, не соскользнет, когти цепляются за дерево. Спускается и понюхивает. Осенило Игната, ухватил медведя за гачи.

Кто и кого испугается больше?

Медведь взревел от страха, рванул задними ногами и полез вверх, выволакивая за собой Игната. Сетку сорвало с головы, кафтан залепило медом. Пчелы грызли лицо. Насмерть загрызли бы, да с не меньшей -яростью напали на медведя. Медведь удирал, а Игнат вывалился из дупла и покатился по земле, давя пчел.

Полз, не видя белого света, глаза заплыли от пчелиного яда, полз из последних сил, уже и не думая живым быть. Полз, а реки нет и нет...

— Это что за зверь ползет?— раздался будто бы с неба голос.

Вспомнил бы Игнат ангела-хранителя, коего во всю жизнь не поминал, да раздался тут же смех.

— Ишь как меду наелся, бортник!

А другой голос, высокий, но властный, перебил смех:

— Человек гибнет! Тащи в воду!

Игната подхватили сильные руки и вот она, спасительная влага. Он потерял сознание.

Князю Дмитрию донесли, что Михаил побежал в Литву жаловаться великому литовскому князю Ольгерду Гедиминовичу, женатому на его сестре Ульяне, жаловаться и звать в поход на Москву. Дмитрий снесся с Олегом рязанским, позвал его на беседу. Уговорились встретиться на Оке. Гостя встретил на берегу. Руку подал, когда Олег из лодки на берег прыгал. Боярину Епифанию Коряеву подсобил княжий отрок Михаил Бренка. С Дмитрием его младший брат Владимир Андреевич.

Тут и заприметили, что свалился к реке, к самому песку будто бы куль да шевелится; то ли человек, то ли животное какое, непонятно кто! Отвлеклись князья, а с ними пошли к неизвестному предмету боярин Михаил Бренка, рязанский боярин Епифаний и гридни. Набрели на Игната, что в беспамятстве к воде добирался от медового дуба. Догадались, что бортник мед собирал, а пчелы его одолели. Отмачивали Игната в воде, отмахивались от пчел. Дмитрий не узнал Игната, да и сын родной не узнал бы, так опухло его лицо.

— Не твой ли рязанец ко мне за медом забрался? Рязанцам московский мед не сладок!— спросил Дмитрий у Олега.

— А вот мы его спросим!— ответил Епифаний.— Ежели рязанец, я сразу угадаю!

Игната откачали водой.

— Чей ты?— спросил Дмитрий.— Кто тебе разрешил в моем лесу бортничать?

Игнат узнал князя Дмитрия, узнал и его брата, и ближнего боярина Бренка, и Епифания, и Олега рязанского. Испугался куда сильнее, чем медвежьей головы в дупле. Но ему невдомек, что ни князь Дмитрий, ни Епифаний Коряев его узнать никак не могли. Некому было подать Игнату поглядеться в зеркало, на кого он стал похож.

— Твой я, князь! — едва слышно вымолвил Игнат от страха перед большим рязанским боярином.— А бортничаю по ряду с боярином Родионом Нестеровичем!

— Вот!— воскликнул Епифаний.— Рязанцы не лезут на московскую землю!

Дмитрий переглянулся с Олегом. Никак не получалось отвязаться от боярина. Понял Дмитрий, что Олегу не с руки отгонять боярина, продолжил свою игру.

— Сказать всякое можно! Слушай, бортник! Как ты докажешь, что мой ты человек?

— Ты же, князь, Андрюшку моего крестил и крестнику рубль на зубок положил!

Дмитрий покачал головой.

— Разве ты Игнат Огородник? Не похож! Где твоя лесная изба?

— Тут, недалече!

— Веди, тогда поверим!

Не понимал, что так упорствует в неверии князь. Спешил напомнить ему, чтобы узнал.

— Женка моя гадала тебе, князь! Иль забыл?

— Много мне женок гадало!— ответил Дмитрий.— Веди, бортник, в свою избу!

Олег подыграл Дмитрию.

— Гляди, бортник! Ежели ты рязанский и не докажешь князю Дмитрию, что его человек... Гляди, бортник, рязанцы знают силу моего гнева!

Игнат взялся за стремя Дмитрия вести всадников в лес.

Олег, Владимир Андреевич и Дмитрий пошли за Игнатом. Сунулся было за ними Епифаний, князь Дмитрий сверкнул глазами из-под бровей на боярина, негромко, но внятно обронил:

— Я своих бояр не беру!

И голос негромкий, да и ломок, не набрал княжеского баса, да ожег взгляд, и дрогнул Епифаний. Ждал, что Олег позовет, Олег не позвал.

Дмитрий спешил, потому и был краток:

— К тебе, Олег, дружен Мамай. Рязань слабее, Мамай поможет Рязани, Москва сильна — Москве не поможет! Сказано тебе, Олег, Москва не протянет руку на Рязань, свои окраины к Орде близки, дай бог их оборонить. Москва, Рязань да Тверь — вместе не дали б хода Орде на Русь. И ты и я, мы, как Ингварь Игоревич, можем просить и умолять Михаила идти в бой. Не пойдет! Как не пошел на зов Ингваря Игоревича рязанского великий князь владимирский Георгий. Ныне Михаил побежал в Литву звать Ольгерда на Русь! Коли Ольгерд придет с войском, с кем ты, Олег?

— Целуй крест, что на Рязань не посягнешь!— ответил Олег.

Дмитрий и Владимир поцеловали крест Олегу.

— Давай твой крест!— сказал Олег.

Дмитрий протянул крест. Олег широко перекрестился. Поцеловал крест. Обнялись с Дмитрием.

— Доколе? Доколе будут жечь русскую землю? — вспыхнул Олег.— Нет года, нет лета на рязанской земле, чтобы не грабили, не пустошили! В норах живут люди, в нору и князю скоро уползти! Спасал Рязань, елозил по земле перед Мамаем... Кто Мамай? Разве царственная в нем кровь? Разве царственная кровь в жилах Чингисхана? Пастухи и грабежники! Подымайся, Дмитрий! На Москву надежа!— Голос у Олега вдруг упал:— Рязань пожалей, не тронь... Придет время, и спелое яблоко упадет на корни, так и Рязань пойдет под руку к Москве. Пусть то не при мне будет!

2

Князь Дмитрий и не рожден был, княжил в Москве великий князь Симеон Иванович, сын Калиты, а Ольгерд уже брал руками ратную славу. Не боялся Симеона Гордого, приходил под Можайск, города не взял, пожег посады, пустошил землю, увел полон, увез на возах грабленое. Измыслил однажды скинуть Симеона и взять под себя все княжество Владимирское, послал брата послом в Орду заручиться ханской помощью.

В Орде обеспокоились. Нет, Литва не страшила хана Джанибека. Но в Орде на Ольгерда смотрели не как на литовского князя, а силу его видели в том, что под его рукой лежали русские земли, и земли эти русские намного превосходили литовскую землю, и людство русское превосходило по числу людство литовское. Помоги Ольгерду, так станет Русь единой не с востока, так с запада. Князь Ольгерд называл себя литовским князем, а в Орде его считали князем русско-литовским. Ведали, что женат он

на сестре тверского князя Михаила, а сестра его замужем за Дмитрием суздальским. Хан Джанибек не откликнулся помогать Ольгерду против Москвы.

Джанибека нет, в Орде замятия, и не по родственной просьбе устремился Ольгерд на Москву, а исполнить давнее свое намерение пригнуть шею Москве, расширить свое княжение.

Дмитрию рассказывали его киличеи, коим доводилось ходить в Литву, что Ольгерд зело «премудр», многими языками «глаголет», власть держит грозно, бояре слова поперек молвить не смеют, сжал их в горсть стальной перчаткой. Не любитель ни забав, ни утех, ни игрищ, и охотой не забавляется, улыбки на его лице никто не видел. Лицо в поперечных шрамах, в сечах получал удары, нанося удары и врагам. Ни меда хмельного, ни вин греческих, ни фряжских в рот не берет, книгочей, ведомо ему, как древние вели свои великие войны, а больше всего схож на князя Святослава. Тот прыгал на врага барсом, а этот серым волком. Незримо и неслышно водит войско, перед врагом встает, когда его не ждут! Сила его в конных рыцарях, что переняли вооружение и удар клином у Ливонского ордена. Стрела не берет доспехи литовских всадников, копья у них длинные, стеной идут, опрокидывают и ордынскую конницу.

Поднялись па этот раз сигнальные дымы не с юга и не с востока. Можайск дал знать, что идет враг. Гонцы скакали с известием, что враг идет, а уже бежали беженцы из Боровска, из Калуги, из Вереи.

— Ольгерд идет!

Ольгерд идет, а Боброк устраивает войска в Белоозере, с ним и половина его стрелков. Оберегать Москву должен Дмитрий Монастырев, оружейный староста, у него под рукой полк стрелков. Оберегать Москву оставлена вся конная дружина воеводы Александра Ивановича, пешие воины Акинфовичей, городовой пеший полк Василия Вельяминова. Навстречу Ольгерду намерились послать конные полки.

Из Тайницкой башни Василий Вельяминов раздавал оружие. Александр Иванович набатным звоном окликал дружину из посадов.

Князь Дмитрий сказал брату Владимиру:

— Скачи в Переяславль рязанский! Напомни Олегу крестное целование! Зови Владимира пронского, кличь Тита козельского. Олег возглавит полки!

Олег встретил Владимира мрачно. Сигнальные дымы видны и в Переяславле на Трубеже. Послали гонцов к Владимиру пронскому. Олег посадил дружину на коня, Епифанию повелел:

— Скачи, боярин, к хану, кланяйся Мамаю. Пришел Ольгерд воевать Русь — быть ему сильнее хана! Поспешай!

Олег услал Коряева, чтобы властный боярин не мешал гнать дружину на рысях к Титу козельскому, а оттуда через Перемышль зайти Ольгерду в спину.

Ольгерд не ждал, когда ему ударят в спину. Его ждали на Москву, а он круто свернул на юг и пошел в обход Москвы через Оку на Коломну.

Московский сторожевой и передовой полки повели старый воевода Акинф Федорович, что еще с Иваном Даниловичем утишал непокорных повгородцев и тверичан, и властный воевода Дмитрий Минин. Его поставили наибольшим над войском.

Путь Ольгерда извилист, как путь змеи. Его провожали сигнальные костры, по дымам угадывали его движение воеводы Акинф и Дмитрий Минин.

Сошлись на реке Троена, неподалеку от Курска. Ольгерд не думал встретить здесь московские полки. Не нашлось доводчиков, кои разъяснили бы, что это за полки. То ли рязанский князь с пронским к Москве на выручку спешат, то ли коломенцы вышли навстречу? Не зная, кто идет навстречу, осторожничал. Одно знал — пеших воинов не будет, а опасался он только пеших русов, в конном бою не устоять против его рыцарей ни дружине московского князя, ни иной коннице, будь то и ордынская.

Воеводам Акинфу Федоровичу и Дмитрию Минину прежде всего надо было узнать, сколько всадников у Ольгерда? Вышли ему на путь по сигнальным дымам, но те, кто сигналил, не считали воинов Ольгерда, и каждый показывал, кому как привиделось, от души, не скупясь, присчитывал литовскому войску лишние тысячи. Стали у Троены к ночи. Сторожа сходила на другой берег, принесла известие, что Ольгерд стоит в двух поприщах от реки.

Акинф Федорович молвил Дмитрию Минину:

— Надо отойти к Переяславлю. Встретим Владимира Андреевича и Олега. Нас больше будет!

— Отойдем к Переяславлю, откроем дорогу к Москве...

Акинфу за шестьдесят, служил Ивану Даниловичу, князю осторожному, хитрому, который бил только тогда, когда уверен был, что одолеет. Говорил Иван Данилович Акинфу:

— Открою тебе великую тайну! Нож вынимай, когда знаешь, что ударом по рукоятку в грудь супостату вонзишь! Иначе не вынимай. Раненый враг страшнее нераненого.

Акинф принял совет и воевал осторожно, в бой вступал в крайнем случае.

— Если нас опрокинет Ольгерд,— ответил он Минину,— на Москву ему путь чист.

Воеводы беседовали за лагерем в поле, чтоб никто их не слышал.

— У Ольгерда воины закованы в доспехи, кони в броне,— продолжал Акинф.— На Москву не пойдет, зная, что мы в стороне. Занесенный меч страшнее удара. Пойдет к Москве, мы стороной его проводим, рядом пойдем! Худо на чужой земле оглядываться!

Дмитрий Минин тож немолод, из старых воевод, но из ревнивых. Затаил он обиду, сердце обливалось кровью и щемило, когда объявил князь Дмитрий, что быть наибольшим воеводой в Москве Волынцу. Очень хотелось Минину показать, что и он может бить супостатов ничуть не хуже Боброка. Разве малая дружина на Тросне? Воины в боях бывалые.

— Побеждает тот, — убеждал он Акинфа,— кто первым наносит удар!

Акинф догадывался, что Минин жаждет славы, не переспорить. Хоть одно бы выговорить, чтобы не переходил Тросну, пока не разведает, сколько силы у Ольгерда. Уговорил. Порешили: утром выслать сторожу и оглядеть дружину литовского князя.

Ночью затянуло небо тучами, потек мелкий осенний дождь. С тростниковых болот поднялся туман. Туман глушил все звуки, глухо раздавались голоса проснувшегося войска. На рассвете с того берега прибежала сторожа. Ольгерд ушел!

— Идем за Тросну, вслед Ольгерду!— проговорил Акинф.— На мокрой земле следы коней...

— Догоним!

— Не надо догонять, а надо идти следом.

Спорили бы воеводы, да не об Ольгерде им спорить. Туман редел, и в поредевшем тумане с московской стороны  открылась темная  полоса.  Прискакала  сторожа:

— Ольгерд!

Акинф дал знак трубачам, чтобы собирали дружину спиной к реке, лицом к Ольгерду.

Не приводилось видеть Акинфу и при Иване Даниловиче, чтобы так быстро и спокойно на виду у врага строились конные сотни. Он-то знал, что обучал этому конную дружину Дмитрий Михайлович Боброк. Болью сжалось его сердце: погибнет дружина, не скоро Москва будет иметь таких воинов, привычных к бою. Сотни развернулись и двинулись шагом навстречу Ольгердовым рыцарям. Минин поскакал вперед, подняв над головой воеводский шестопер. Падал и падал тоскливый осенний дождичек. Сумрак осеннего рассвета гасил блеск шлемов и копий. Ольгердовы всадники остановились. Московские сотни шли шагом.

Глухо трубили медные литовские трубы. Сужались ряды литовских рыцарей, собираясь в глубокие клинья. Пойдут клином, тевтонской «свиньей». А перед самой схваткой раздвинется клин, выставляя перед русскими всадниками ряд за рядом длинные и тяжелые копья.

Сейчас применить бы «половецкую мельницу», наскочить, рассыпаться лавами, одождить врага стрелами, посекая коней. Без коня литвин в тяжелых доспехах как чурка под ударом топора.

Негде рассыпаться: Ольгерд прижал к реке. Перекрестился Акинф, надвинул глубже ерихонку, опустил прилбицу, вынул из ножен кривую дамасскую саблю. Что бог пошлет! Разум человеческий затмился. Передовые сотни пошли рысью, шибко пошли, чтобы ударом смять рыцарей. Стрелами одождили, да толку мало. Отсырели луки, скользкая тетива не пускала стрелу в верный полет. В семьдесят лет где ж рубиться — Акинф остановил коня возле трубачей. Когда побегут, собрать трубным призывом и указать дорогу через Тросну. За Тросной быстрый конь спасет от тихоходных рыцарских тяжеловозов. Залюбовался дружинниками, им с Ордой биться бы! Не дрогнули, когда ольгердовцы развернули свои клинья и опустился еж из длинных копий перед русскими всадниками. Сшиблись. Только бы разомкнуть строй литовцев, чтобы бой распался бы на сотни и тысячи поединков.

Ах, Ольгерд, Ольгерд, забыть бы тебе вражду и гордыню, соединить твоих рыцарей с москвичами, владимирцами, тверичанами, родная твоя жена, Ульяна, русская княжна, позвать Олега рязанского, да всей той силой на орду, а не рубить своих... Как не понять гордому литвину, что не бывать Руси под Литвой, а вместе жить и обо роняться от хищников, от Орды, от тех, кого выбрасывает дикая степь, от тех, что не дают жить пахарям вот уже несколько столетий... То хазары, то печенеги, то половцы, сейчас ордынцы. Разоряли, грабили, жгли.

Литовские рыцари развернули свои клинья и плотной стеной приняли удар московской дружины, отбросили ее и вонзились в ее разбросанные ряды. Как раскаленное шило входит в масло, так они проткнули дружину до задних рядов. Как ручьи прорезают русло по заснеженным оврагам, так литовские клинья прорезали московское войско. Мгновенно развернулись лицом в разные стороны, спина к спине, лицом к русским, не размыкая строй, не разнимая еж из копий. Ширились клинья, в образовавшуюся пустоту, как кровь вливается в жилы, вливались новые всадники. И вот уже захлестнули петлями островки русских воинов. Копьями, копьями, ни один еще меча не вынул. А что может сделать московский дружинник коротким копьем против длинного, мечом против копья? Не рвутся, не в горячности, а спокойно теснят и теснят русов, будто сбивая гурт. Вот и сечь начали.

Двуручные мечи разят с размаху, опрокидывая ударом и всадника и лошадь. А попробуй его достать, со всех сторон защищен копьями. Один с мечом, пятеро с копьями. Копье — это щит того, кто с мечом. Вот и копья бросают, теперь все рубят мечами. Меч к мечу, стремя к стремени, один взмахнул, другой удар отразил. Один ударил, другой меч поднял.

Сжало стальное кольцо воеводу Минина, окружили его гридни, отбиваются, падают один за другим, пал и Минин от удара двуручного меча, так и не поразив ни одного литвина своим шестопером. Безумец! И смертью не искупить гибель полков, доверившихся честолюбцу.

Не должно быть в войске двух воевод, теперь один он, Акинф, остался. Протрубили трубы сбор у стяга. Отходить, вырваться из сечи — приказывали трубы. Ох, нелегко вырваться из стальных клешней! С боем отходить, вот где истинное искусство воина. Побежал — смерть, поспешил — смерть. Отбиваясь, огрызаясь, надо вырываться из железных объятий, не подставляя под удар спину.

Бродов на Тросне нет. Течет речка неширокая, но глубокая, пробила себе русло в черной и рыхлой земле.

Акинф вырывал сотню за сотней из боя и   направлял их к реке. Счастье — заболоченный берег, иначе все полегли бы под двуручными мечами. Тяжелый всадник вяз в болоте, русский проносился на рыси и с прыжка бросал коня в воду.

Железный поток тек к московскому стягу. Не спешили, но неумолимо стискивали клешнями.

Акинф встал под стягом. Ходил с этим стягом не раз в бой, ходил против Литвы, ходил против Твери, брал с ним Коломну для Москвы, усмирял Новгород для Ивана Калиты, развевался этот стяг над Большим полком во время переяславской сечи с Суздальцем. Не случалось ранее Акинфу стоять большим воеводой у стяга, впервые встал, чтобы уже больше никогда не выносить этот стяг на битву.

Что значит сабелька в старческой руке против двуручного меча — тростинка против дубового комля. Русские воины отбивались копьями и топорами. Акинф снял с луки самострел. Натянул воротком стальную пружину. Не отсырела, не разволгла, как деревянный лук. Положил железную стрелу на изложье и пустил ее встречь рыцарю с двуручным мечом. Будто молния ожгла рыцаря, меч выпал из рук на замахе, пал с коня железный всадник. Железная клешня сжималась. Акинф взглянул на реку. Плывут через реку воины, уходят, кто сумел, отбиваясь, уйти. Немногие уходят, но расскажут, как не надо биться с Ольгердом. Акинф направил самострел на рыцаря, и рыцарь, защищая себя, обрушил на Акинфа двуручный меч...

3

Владимир Андреевич и Олег Иванович соединились с Владимиром пронским и прошли в Козельск. К ним пристал с дружиной Тит козельский. Собралась сила, но князья робели идти на Ольгерда, дошло известие о гибели московского сторожевого полка.

Ольгерд между тем подошел к Москве. По повелению князя Дмитрия москвичи пожгли посады. Уголь, зола и черная пыль перед каменной стеной.

Ольгерд не любил брать города осадой. Осада — это время, пока идет осада, враг собирает силы. Город надо брать с ходу, не взял, уходи — добычи и вокруг города достанет.

Ольгерд нацелился брать город с Боровицких ворот.

С высокой горки идти на стены, а не снизу, с Москвы-реки. Собирал тараны и баллисты, чтобы попытать прочность каменных стен бревнами, окованными железом, и камнями о два пуда весом. Разослал по весям отряды грабить села, деревни и городки.

Второй день на глазах москвичей Ольгордовы воины собирали туры, башни, чтобы подвести их вровень со стенами. Дмитрий не мешал, зная, что отобьет приступ Ольгерда, и это стронет его войско от Москвы. Сергий переслал в Москву весточку: идет с Белоозера Волынец, стал в Переяславле, а Суздалец нацелил дружину на Тверь через Кашин.

Князь Михаил глядел с тоской на приготовления Ольгерда к приступу Московского Кремля. Если Ольгерд не возьмет город, то уйдет в Литву, и останется он, тверской князь, один на один с Дмитрием Ивановичем. Зазывая на московскую землю Ольгерда, Михаил надеялся, что Дмитрий выйдет навстречу Ольгерду, в чистом поле схватится с ним искушенный в битвах литовский полководец, московский князь падет, а Тверь возвысится над Москвой. Разбили передовой полк, изрубили конную дружину московского князя, а Москва стоит, и в Москве Дмитрий. Одной битвой должно было решить исход войны, а на многие битвы готов ли Ольгерд, зайдя так далеко от литовской земли?

Литовские отряды бродили по волостям. Села и деревни стоят пусты. Невелика добыча от таких набегов. Глиняные плошки, деревянные ложки, голодные собаки и древние недвижные старики на печах. В лесу то стрелами одождят литовских всадников, то арканом с седла сорвут, то в волчью яму всадник завалится.

Сунулись к Бронницам: тверичане и литовцы попробовали взять городок с наскоку. Дубовая стена обмазана глиной, не горит, да и дождь не дает разойтись огню. Со стен жестоко осыпали стрелами, литвины повернули прочь, а тверичане покричали под стенами, выжгли пустые избенки в посадах. Что же будет, если устоят каменные стены Москвы? Жутко становилось от этой мысли Михаилу.

Между тем снеслись гонцами князь Владимир Андреевич и Боброк. Владимир Андреевич с рязанской, пронской и козельской дружинами передвинулся от Козельска в Перемышль. С Перемышля открыта дорога на Медынь и Верею, на перехват Ольгерду, как от Москвы побежит. Суздалец передвинул дружину на Бежецкий верх, заходя на Тверь. Из Переяславля Боброк заступил за Троицу и вышел к городу Дмитрову.

Ольгерд никогда не воевал вслепую, рассылал дозорных и лазутчиков. От Ольгердовых лазутчиков не таились. Считал Боброк за благо, чтобы знал литовский князь, что ожимают его со всех сторон. Занесенный меч страшнее удара! Не очень-то хотелось Боброку испытывать воинов в битве с рыцарями, закованными в доспехи. Не с поражения надо укреплять их веру в себя для битвы с Ордой.

— Как рассудите?— спросил Ольгерд.

Литовские воеводы молчали. Князь Михаил молвил:

— Тверичане на приступ пойдут впереди!

У Ольгерда шрам через всю щеку, когда гневался, рубец краснел, наливался кровью, сходились брови на переносице — страшен вид старика с лохматыми седыми прядями из-под княжьей шапки.

— Сколько воинов у Дмитрия в городе?— спросил он Михаила.

На этот вопрос не смогли ответить ни лазутчики, ни те жители, что схвачены и пытаны. Не ведал, что ответить, и Михаил.

— Ты, брат мой,— сказал Ольгерд,— звал меня на суд с Дмитрием, а Дмитрий не вышел на божий суд, напустил медведей и лютых людей на мое войско! Я пришел судить вас, а не воевать с Русью!

Ольгерд приказал разобрать тараны и растащить туры. У Спаса на бору подъехали трубачи и шталмейстер с белым флагом. Трубачи трубили не боевой вызов, звали на переговоры.

Дмитрий послал к Ольгерду бояр Андрея Кобылу и Морозова.

Прежде чем встретились Ольгерд и бояре, Михаил пришел в шатер к литовскому князю.

— Дмитрий не решится на битву! — сказал он Ольгерду.— Ты уйдешь с московской земли, а я останусь с Дмитрием!

— Запомни, брат, — сказал тверскому князю Ольгерд.— Орда покорила Русь, и русские князья ходят-под ордынскими ханами как их улусники. Если идет Орда, то смерды и иные люди не бьют ордынских воинов, ибо их покарает рука своего же князя. Против меня встало все людство. Я могу выиграть битву, но не могу победить Русь. Иди к хану и проси его смирить Дмитрия. Передай хану мои слова: Дмитрий молод, но грозен! Годы бегут, взматерет — грянет гроза над Ордой!

Ольгерд предложил перемирие до петрова дня, взамен просил выпустить войско без повреждения. Дмитрий созвал бояр.

— Как приговорите, бояре, так и будет! Бьем Ольгерда или с миром ему путь чист?

Первым встал Василий Вельяминов. Постарел боярин, одышка одолевала, осторожным стал.

— Пусть идет Ольгерд!— приговорил Вельяминов.— Перемирие не мир! Будет нужда — не уйдет от меча! Михаил с нами с глазу на глаз останется!

— Тяжкий будет бой, если биться! — сказал воевода Александр Иванович.— Русь горит, как на земле встала, избу смерд наново рубит в семь ден, а вот воинов не воскресим! Нужны   нам воины.

— Побить Ольгерда,— молвил Андрей Кобыла,— это свою силу перед Ордой показать. Рано!

Приговорили перемирие с Ольгердом до петрова дня и с Михаилом мир, лишь бы ушел жестокий литовец...

4

Уходил Ольгерд спешно, выбрасывая вперед разъезды, опасаясь перехвата из Перемышля, держал сторожевой полк со спины — а вдруг дружины, что шли в Москву из Переяславля, ударят вслед? Ходить умел быстро, пути выбирал неожиданные, змеей вполз на Русь, змеей уползал. Его движение на Москву обозначалось сигнальными дымами, и провожали его сигнальные дымы. Шел на Москву, пытаясь поймать дымарей, уходил — не рассылал к кострам разъезда, и без того таяло его войско.

Возвратившись из-под Москвы в Тверь, Михаил метался в ярости и опаске. Остался один на один с Дмитрием, одна надежда на Орду.

Идти в Орду — надо нести богатый выход, надо нести редкостные подарки, чтобы хана умилостивить, одарить Мамая, а это не так-то просто. Мамай не охотник до мехов и до золота, не покидает ни летом, ни зимой своей юрты. Давно одарен сверх меры доспехами, дорогим оружием. Подарки берет для своих воинов, этим только и можно покорить его сердце, а женам его надо везти украшения из лала, редчайшего самоцвета, что находят в ущельях Каменного пояса, смарагды и соболиные меха.

Поскакали княжьи тиуны и доводчики по волостям собирать ордынские «выходы». Михаил призвал тверского владыку епископа Василия, своего отца крестного, и сказал ему:

— Доколе стоит Москва, не иметь нам в Твери покоя!

И без княжеского напоминания истина владыке известная. Ревновал и он к Москве. Мечтал о власти митрополита всея Руси. Князя не оспорил, но и не поддержал, догадываясь, что не спорить призвал его князь, а требовать.

— Пишу патриарху жалобу на митрополита Алексея за его обман и обиду Твери. Москва и Тверь должны быть равными перед церковным престолом...

Василий помалкивал. Ему-то ведомо, что митрополичье звание получается дарами Москвы патриарху, а за него, за Василия, Михаилу, князю тверскому, дарить в Царьград нечего.

— В Москве свой митрополит, а почему Твери не иметь?— спрашивал Михаил.

Усмехнулся про себя Василий. Разумен князь Михаил, княжение держит грозно, а вот в церковных делах непонятлив. Одна митрополия — то власть, две — уже двоевластие. В одной митрополии все церковные средства в одной руке, а, если разнести те средства на десять рук, что же останется патриарху в Царьграде?

— Бью челом патриарху,— продолжал Михаил,— быть епископу Василию митрополитом, а обидчика чтоб изгнали! Ведомо мне, что и князь Ольгерд пересылается о том же с патриархом.

Князь Михаил искусно бросал зерна ревности в сердце старца, старец догадывался, что княжеская рука тянется к церковной казне.

Велик запрос, но престол митрополита того стоил. Опасался Василий напрасных хлопот. Хан Авдулла, пожалуй, даст ярлык, не впервой Орде намертво сталкивать Тверь с Москвой. Ярлык дадут, а вот как удержать великое владимирское княжение? Дмитрий был юн, не отроком даже, мальчиком, а согнал Суздальца с владимирского стола. Знал Василий, что ничего не бывает тайного, что не стало бы явным, знал, что длинны, руки у митрополита, а не выдержал искуса. Благословил Михаила на поклон хану.

Мамай принял дары тверского князя, пропустил к хану, к эмирам. Отчего же не взять то, что само плывет в руки? Не препятствовал, когда Авдулла дал ярлык Михаилу на великое владимирское княжение. Видел Мамай, что не сидеть Михаилу великим князем на владимирском столе, сгонит Дмитрий, а, сгоняя, кровь прольет и москвичей и твсричан, а это уже добро Орде. Не оспорил он и слов Ольгерда, что пересказал ему князь Михаил: «Дмитрий молод, но уже грозен! Годы бегут, взматереет — грянет гроза над Ордой!» Нет, не опасался Мамай ни Дмитрия, ни Москвы. Свои расчеты про себя держал. Дмитрию долго выбираться из вражды с Тверью и Рязанью; ему, Мамаю, немало надо положить сил, чтобы повергнуть в прах ханов Азиза и Амурата. Да только он, Мамай, опередит Дмитрия, а опередит, так сильная Москва против единой Орды — ничто, а в походе к Последнему морю то будет его покорный улус, и будет он черпать из него казну, хлеб и воинов. А пока он, Мамай, не силен, пусть держит Михаил тверской Дмитрия, чтобы не взмыл в небо соколом.

Вызвался идти послом в Москву ставить Михаила на владимирское княжение эмир Сары-хожа.

Сары-хожа еще не вышел с посольством из Орды, от отца Сильвестра полетела весточка в Троицкий монастырь: «Идет Михаил с ярлыком на владимирское княжение».

Князь Дмитрий, получив эту весть, пошел с митрополитом по городам: бояре, черные люди, купцы и князья целовали крест не даваться Михаилу, на великое княжение во Владимир не пускать.

Михаил подошел к Владимиру с ханским послом и ордынской тысячей. Владимирцы затворили ворота и послали сказать князю Михаилу:

— Не люб нам, не ходи в город! Целовали крест князю Дмитрию, на том стоим и стоять будем!

Не брать же на княжение город приступом, да и с кем брать? С тысячей всадников город не возьмешь. Михаил отошел в Тверь. Сары-хожа послал повеление Дмитрию идти в Тверь к ярлыку.

Из Москвы пришел в Тверь ответ: «К ярлыку не еду, на княжение владимирское не пущу, а тебе, послу, путь чист!»

— Сам бери то, что просил! — молвил Сары-хожа князю Михаилу. Отдал ему ярлык и ушел с ордынцами в Москву.

Времена изменились. Ранее Орда охотно приходила с войском помочь одному русскому князю против другого. Разве посмел бы ранее русский князь ответить ханскому послу, что к ярлыку не едет и послу путь чист? Тысячи ордынских всадников достало бы рассеять любое войско, ибо не силой, не воинским умением взяли бы ордынцы, а страхом перед гневом хана. За тысячей явились бы десятки тысяч ордынцев.

Сары-хожа отошел в Москву, Михаилу стало жутко.

Еще и еще раз князь Михаил возвращался в своих раздумьях к памятной встрече в лесной избе на свадьбе московского князя. Не все он тогда понял.

Завязка Москвы с Суздалью сама по себе напрашивалась, для того и сватал Дмитрий дочь Суздальца, но крепка ли эта завязка? Немало игралось таких свадеб, а потом тесть с зятем трясли друг друга до смерти. Здесь же повернулось по-иному. Суздаль да Москва завязались в союз, и тот союз страшен для Твери. От Суздали к Бежецкому верху рукой подать. Когда Ольгерд подошел к стенам Москвы, Суздалец громил тверские волости.

Полно обид на Москву у Рязани: Олег горяч, властен. Неужели забыл обиды? Под Шишевским лесом бил Орду, у щуровской крепости стоял с Москвой, шел на Ольгерда.

Москва спешит воздеть руки на плечи иных городов, как говорил митрополит Петр, а Орда бездействует. А быть может, правда за Дмитрием? Сейчас, только сейчас и время сбросить Орду. Но, сбрасывая Орду, идти под руку Москвы?

Как только в своих раздумьях Михаил добирался до этой точки, так тут же и вскипал, дышать становилось тяжко от обиды и ярости. От обиды за подвал Гавшина двора, от ярости, что упустил минуту в коломенской избе. Тогда бы выговорить первенство Твери в союзе.

То не последняя ли была возможность удержаться вровень с Москвой? То не последняя ли была возможность для Твери выступить объединительницей русских княжеств? Тверь на Волге, на главных путях между Новгородом и всем белым светом, почему отдавать первенство Москве, городку, закинутому далеко от Волги в глухие леса?

Почему Москва, кто ворожит этому городу?

Осталось старое, испытанное средство: идти в Орду — через Орду унизить Москву. Ярость туманила разум тверского князя. Только одно он искал, как унизить Москву, не догадываясь, что Орда не захочет поставить Тверь над Москвой, ибо видит большую угрозу для себя в единении Твери и Литвы, чем в союзе Москвы с Суздалью.

Михаил послал сына Ивана к Мамаю донести, что Сары-хожа передался Дмитрию, что Дмитрий не внял ордынскому ярлыку.

Двинулся в Орду и князь Дмитрий на спор с тверским князем.

5

Летний путь куда как проще в Орду — по рекам на стругах. Однако по рекам, а особенно по Волге, ныне путь для Дмитрия опасен. Михаил отправил сына в Орду по Волге, тверские струги и лодии спустились к Сараю, по пути могут перехватить. Надо идти по суху. Но тут тоже выбирай и оглядывайся. Соглядатаи из Рязани доводили, что ходит промеж рязанских бояр дума, как ударить на Москву и отобрать Коломну. Доносили, что очень старается поднять рязанцев против Москвы боярин Епифаний Коряев. Олег отмалчивается, но против бояр с той поры, как потерял дружину на Кирицких холмах в сече с Мамаем, у него силы нет. Олег худого не измыслит, но если идти рязанской землей по дороге на Переяславль, а оттуда на Пронск, не осмелится ли Епифаний Коряев учинить разбой? Это его заботами царевич Махмет звал князя Ивана на размежевание в Переяславль.

Решили пройти в Орду по сухому пути, минуя рязанскую землю, дорогой не прямоезжей — той дорогой приходили на грабеж ордынцы или пробирались в Орду монахи. Дорога лежала на Бронницы, с Бронниц поворачивала на Турово, что стояло острогом на Лопасне, обороняя Москву от рязанского изгона на северном берегу Оки, в обход Лопасни шла на Серпухов, под Серпуховом бродом и резким поворотом на реку Осетр, вдоль Осетра вилась мимо Зарайска, а оттуда, склоняясь к Березуйскому оврагу, с выходом на Муравский шлях, на Дон, где впадала Непрядва, и через Куликово поле на Быструю Мечу и на Тихую Сосну, там рукой подать до Мамаевых кочевий.

Путь дальний, но путь не пугал обходами. Можно было пройти до кочевий невидимо для недругов. Пугало, как обернется дело в Орде. В Орде от ордынских сабель нет защиты.

Старик Вельяминов и митрополит напомнили Дмитрию, что князь Иван, его отец, собираясь в Орду, писал духовную, полное завещание, как перед верной гибелью. Евдокия пригорюнилась, тайком лила слезы, скрываясь от князя, но выдавали ее красные глаза и подрагивание губ,   когда заходил разговор о походе в Орду.

Дмитрий не стал писать духовной. Не из суеверия, не очень-то он верил в приметы и в дурной глаз. Верил он в разум Мамая. Допреж того, как идти в Орду, долго расспрашивал митрополита и Сергия, о чем им доносят их священники и монахи, расспрашивал монахов, что приносили митрополиту и Сергию известия из Орды. В Орде по-прежнему не утихает замятия, хан идет на хана, Мамай рвется собрать всю Орду под своей рукой, спешит опередить Москву. Казалось бы, самое время обнажить Мамаю саблю и покончить с московским князем. Но разве Мамай не видит, что не ханом держится Орда? Сегодня три хана, быть может, завтра будет четыре или пять. Орда держится тем порядком, что установили прежние ханы. В Орде замятия, но Орда не распалась. Еще не распалась. Москва собрана Иваном Калитой, удержана над русскими городами Симеоном и Иваном Ивановичем, поднимается и растет под рукой Дмитрия. Убьют в Орде. Легче станет Мамаю? В Москве Дмитрий оставляет двоюродного брата Владимира Андреевича, соправителя великого владимирского княжения, во всем княжении его треть, треть Андрея Ивановича, умершего от язвы, брата отца. Женитьбой на Евдокии, на дочери Суздальца, Дмитрий соединил Москву и Суздаль. Владимиру Андреевичу просватали Елену, дочь великого князя Ольгерда. Какой союз для Мамая страшнее: союз Москвы с Суздалью или союз Литовско-русского княжества с Москвой и вплетенная в этот союз Тверь через то ж родство с Ольгердом? Князь Владимир тверд, к ханам на поклон не сдвинется, и если не Москва, то Тверь, не Тверь, так Ольгерд соберут на Орду русскую силу, обратного, хода нет, к старому возврата не будет. Унизив Москву, Мамай возвысит Тверь или Ольгерда. Имея сильного князя в Москве, Мамай знает, что не возвыситься ни Твери, ни Ольгерду, надеется, что не возвыситься и Москве. Так сохранялось равновесие, оно и защита ныне в Орде от ордынских сабель.

До Непрядвы и Дона тихой, малолюдной дорогой сопровождали Дмитрия кованая московская дружина и полтысячи стрелков из московского городового полка. Дружина и стрелки остались на северном берегу Дона, на Куликово поле перевезлась сотня ближних дружинников.

В посольстве бояре Василий Вельяминов и Андрей Кобыла, Борок перешел через Дон на один день, ему возвращаться назад оберегать Москву и князя Владимира.

Андрей Кобыла выбрал место для княжьего шатра на челе высокого холма. Рассказал Дмитрию, что назвал этот холм Красным князь Иван, что это было поле заповедной княжеской охоты до Батыева прихода, охотились здесь черниговские князья.

От града Москвы до Оки все дороги исхожены, известно каждое ноле, каждое лесное урочище. От переправы через Оку под Серпуховом и до Куликова поля князь и его бояре прошли впервые.

Вдоль Оки, по ее южному берегу, тянулись неоглядные поймы, могло показаться, что за Окой лежит сплошное поле, его и назвали Диким полем, ибо оттуда всегда накатывалась изгоном по летним дорогам Орда. Однако луга заканчивались в нескольких поприщах от луговой поймы, и до Дона тянулись непроходимые леса. Орда, чтобы ходить на Русь, еще в старые времена прорубила просеки. На Куликовом поле лес расступился на три поприща, оттесненный болотами и разливами многих рек. Удобное поле, чтобы перегородить дорогу Орде на Русь.

Дмитрий давно уже, куда бы ни попадал, приглядывался — а как в тех местах бить Орду, где ей поставить непереступимый порог. Не раз думано с Боброком о встрече с Ордой. Всякое думалось, таилось в тайне дума идти на Орду на стругах, на лодиях и на ушкуях по Волге до Сарая, как некогда ходил Святослав на хазар. Подрубить под корень господство ордынских ханов. Далеким виделось то дело, успеть бы, пока не закончилась замятия в Орде, собрать всю Русь: и Тверь, и Рязань, и Ольгерда, и Новгород, и смоленских, и брянских. Но надо быть готовым и к тому, что Орда двинется на Русь, опередит ее единение. Надо заранее думать, где ее встретить.

Боброк и Дмитрий объехали на конях все поле. Очень и очень оно приглянулось. Сходились к нему множество открытых дорог с ордынских кочевий, сошлись и устремились в воронку, что образовали Смолка, приток Дона, и Нижний Дубик, приток Непрядвы. Верх воронки — Красный холм, а конец ее горловины — каменистый песчаный кряж между истоками этих речек.

Дон выдвинут южнее рязанской земли. Само собой напрашивалось решение.

— Если мы заслоним Олега,— сказал Дмитрий,— он будет с нами. Если мы станем на Оке, ему свои же рязанцы не дадут прийти к нам, а потянут к Мамаю. Не дадут оставить рязанскую землю на поток и разграбление.

И Боброку нравилось поле. Сама мать-природа создала здесь крепость. Орда широко раскидывает крылья своего войска, здесь негде их раскинуть: к берегам Смолки не подойти — вязкое, глубокое болото.

Если русское войско займет песчаный кряж между Смолкой и Дубиком, отодвинув запасные полки к Непрядве, Орде придется наступать тесным строем, не распуская крыльев своего войска, сражаться в тесноте, подниматься в гору под обстрелом русских стрелков. Преимущество ордынского войска в его подвижности, здесь подвижность ограничена. По берегу Дона к устью Непрядвы тянулась густая дубрава. Выдвинулись к дороге старые дубы не в обхват. Дубрава как бы поднималась в гору и обрывалась на крутом берегу Дона. Боброк слез с лошади. Шагами измерил расстояния между дубравой и перевозами через Дон, шагами отмерил расстояние между истоками Смолки и Дубика. Дмитрий следовал за ним на коне. Он давно научился угадывать мысли своего наибольшего воеводы. Они больше не говорили о возможности встречи с Ордой на Куликовом поле — и без слов понимали друг друга.

После дневки на поле на рассвете Дмитрий тронулся с боярами Вельяминовым и Андреем Кобылой на ордынские кочевья. Боброк повел стрелков московского городового полка и кованую московскую дружину назад. Для   Дмитрия начался путь в неизвестность.

Пока Дмитрий тянулся по лесным дорогам через Непрядву и Дон, через Куликово поле на Комариный брод, хан Авдулла осмелился побеседовать с эмирами о том, как устранить Мамая. Бегич, Сары-хожа и Тютекаш предали хана. Мамай убил Авдуллу, понадобился еще один чингизид. В Мамаевой орде не было чингизидов. Мамай послал десяток нукеров в Орду Амурат-хана выкрасть чингизида Махмет-Салтана, коему шел от роду десятый год.

В Орде провозгласили нового хана, но все знали, что правит Мамай, а не десятилетний отрок. Незрелость от рока давала возможность Мамаю стягивать узду на эмирах, приводить их в покорность, ибо воины верили Мамаю больше, чем ничтожным чингизидам.

Мамай ждал Дмитрия и думал мучительную для себя думу, как уравновесить Русь, как держать ее в смирении руками ее же князей, ее же силами.

Сын Михаила тверского Иван выпрашивал для Михаила ярлык на великое княжение, тратился на подарки эмирам, женам Мамая, подговаривая схватить московского князя и удержать в ордынском плену или умертвить. В Орде привыкли к таким подговорам — мудрый слушает всех, а поступает по-своему. В Орду шел московский князь, но беспокоил Мамая в то время не Дмитрий, а Ольгерд. Союз Ольгерда с Тверью возникал пугающим взмахом западного крыла русской земли. Соглядатаи из Москвы доносили, что Дмитрий собирает сильное войско, в Орде известно, сколь быстро он возвел каменные стены города. В свое время ханы заставили князя Даниила галицкого разрушить стены его крепостей, ибо крепость опасна Орде. Дмитрий не пришел в Тверь к ярлыку хана и дерзок был с ханским послом Сары-хожей. За дерзость в Орде наказывали русских князей смертью. Дмитрий ведет Москву к возвышению над всеми русскими городами, но Москву не возвысить, пока Тверь и Ольгерд в силе. Если убить Дмитрия, князь Владимир, его брат, уступит ярлык на великое княжение Михаилу. Тверь скована с Литвой, Ольгерд соединит западное крыло от Тракая до Москвы, и оно надвинется на Орду. Кто опаснее? Ольгерд или Дмитрий? На чьи весы положить свое благоволение? Не такая уж трудная загадка. Сильный московский князь ослабит Ольгерда, Ольгерд ослабит московского князя, слабый московский князь, женатый на литовке, усилит Ольгерда.

Еще до того как Дмитрий подошел к ордынским кочевьям, на его чашу легло благоволение Мамая. Тверской княжич Иван тратился на подарки, но ярлыка не получит.

Мамай не верил Дмитрию, не верил тверскому Михаилу, не верил Ольгерду, он не верил ни одному русскому князю, он верил лишь в одно, что русские князья сами своей враждой помогут Орде, а потому решил укрепить Дмитрия и вызвать на него удар Ольгерда. Ему хотелось узнать, что противопоставит Дмитрий Ольгерду, не падет ли Москва от удара Ольгерда, так и не ослабив грозного литвина?

Все можно узнать у противника, не спрашивая прямо, умея истолковать его ответы. Дмитрий юн, своей горячностью он может запутать эту сложную игру. Мамай велел Дмитрию ждать, на беседу вызвал тайно Василия Вельяминова, имея на то свои расчеты.

Иван Вельяминов, сын Василия, был соглядатаем Орды в Москве. Но если сын изменник, то отец может и не быть изменником, скорее всего он не изменник, ибо и его советами, и его руками Дмитрий возвышал Москву. Отцу надо сказать о сыне, и боярин принужден будет говорить правду.

Василия выхватили из его шатра и привезли ночью в походную юрту Мамая.

Мамай, не приветствуя старика, начал с резкой утвердительной фразы, которая могла прозвучать и как вопрос:

— Твой старший сын Иван тебе наследник, боярин?

— Иван — старший мой сын!— ответил Вельяминов, еще не угадывая причины такого неожиданного вопроса.

— Иван мой друг!— объявил Мамай.

Позабыв боярскую спесь и гордость, Вельяминов отвесил низкий поклон, как бы благодаря ордынского владыку за столь великую честь, но вместе с тем и холодея от страшной догадки.

По поклону, по замешательству боярина, по блеску его глаз в свете светильника Мамай угадал, что отцу неизвестно о деяниях сына. Тем лучше.

— Я счастлив, хан!— выдавил из себя боярин.

— Я не хан!— оборвал его Мамай, посмеиваясь над попыткой старика потопить замешательство в неуклюжей лести.— Я темник, боярин! Я сын воина, темником меня сделал великий хан Джанибек за мое умение водить войско. Ханом может быть только потомок Чингисхана! И это тебе известно, боярин!

Вельяминов поправился:

— Я склоняю голову перед твоей мудростью, темник!

— Ты знатен родом, боярин! — продолжал Мамай.— Я не ценю знатность рода. Я гляжу, что являет собой человек. Если он не муж, а всего лишь накидка на живот жены, мне он не дорог. Твой сын, боярин, тверд, и он продолжит славу твоего рода.

Вельяминов промолчал, не зная, к чему весь этот заход ордынского владыки.

— Ты стар и хитер, боярин! Оберегая своего наследника, ты должен открыть мне свою душу. Я верю Ивану. Иван, твой сын, боярин, открыл мне, что Дмитрий готовит полки в глухих лесах вдали от догляда наших верных послов. На кого готовит войско князь Дмитрий?

Не берег чести смолоду и Василий Вельяминов. На все был готов, лишь бы поставить род Вельяминовых превыше всех других, лишь бы удержать первое место возле князя, лишь бы рвать к себе, не давая ничего другим. На Орду смотрел как на неизбежную и неизменную напасть. Ордынцы нажмут с выходами, Вельяминов надавит на черных людей, умел так устроить, что все тяготы падали на тех, кто пахал землю, а землицы набрал у князя Ивана Даниловича немалую толику. Ныне одолела одышка, ныне каждое утро встречает как счастье, как дар божий. Давно задумался, а как помянут его люди, добром или проклянут? Помягчел со смердами, помягчел с тягловыми людьми, не давил на горожан, прощал торговые поборы, против Орды помалкивал, но советом князя не обходил, а старался помочь в его дивном замысле. Не очень обижался на сына Ивана, что тот убрал соперника Алексея Петровича, но и в мыслях не держал, что Иван мог измыслить дружбу с Мамаем против князя Дмитрия. И его, Василия Вельяминова, есть доля в силе московского князя. Кому ж не ведомо, Орда много сулит да посулы свои не исполняет? Неужели Иван думает, что с помощью Орды возвысит род Вельяминовых? Ну отберут ярлык у Дмитрия, зарежут в Орде, пойдет Москва под Тверь, под Ольгерда ли, там свои, ближние люди, отодвинут Вельяминовых на задворки, никто и не вспомнит, что в падении Москвы, заслуга Ивана. А могут и убрать за такую услугу, чтобы никогда о ней не напоминал. Мамай ясно выразился, ясно раскрыл роль Ивана, ордынского соглядатая, не отрицать же, что в далеких лесах обучают пеших воинов? Чем решительнее отрицать, тем больше поверят Ивану. Эту игру Вельяминов познал смолоду, когда и Мамай еще мальчонкой возле юрты вертелся, играл в бабки и не мог натянуть тетиву большого лука.

Вельяминов помедлил с ответом, чтобы показать, что отвечает с раздумьем. Умел слово за слово плести. Ухватился за слово Мамая и ответил:

— Темник, ты сказал, что ценишь не род, а дело. Дмитрий Иванович ведет свой род от первого русского князя Рюрика. Да разве он один Рюрикович на русской земле? Есть Рюриковичи, что, окромя коня да меча, ничего и не имеют, бродят изгоями по русской земле. Дмитрий мудростью утвердил себя, мудрость ныне сила. Стоило бы служить слабому князю? Это уронить себя.

Мамай перебил:

— Не юли, боярин. Не броди в потемках хитрых слов. Я тебя спросил, на кого готовит войско Дмитрий? Иван говорит: на Орду!

— И на Орду!— коротко и неожиданно для Мамая ответил Вельяминов.— И на Орду, темник, ибо нет ныне единой Орды и хана, коего мы признавали над собой царем! Мы идем к тебе, темник, мы тебе даем выходы, а выходов требует и Амурат-хан, требовал и Тогай. Пришел пограбить Русь, мы его прогнали, то и тебе допомога! Бери власть в Орде, а сильная Москва помеха твоим врагам, темник! Разве не так?

— Так!— согласился Мамай.— Вы остановили Тогая у Коломны, помогли рязанскому князю изрубить Тогая под Шишевским лесом. Тогай был и моим врагом. Но русы рубили нашу кость и лили нашу кровь! Ныне намахнулись на Тогая, а завтра на кого намахнутся? Я дал Михаилу ярлык на великое княжение. Как посмел Дмитрий не идти к ярлыку?

— Не посмел, темник! Пошел бы к ярлыку, мы его убили бы! Не будем служить тверскому князю, задвинет он нас. Есть у нас князь Владимир, сын князя Андрея. Он женат на дочери Ольгерда. Нам лучше под Литву, чем под Михаила.

Мамай схватил светильник и сунул к лицу боярина. На лбу у боярина круппые капли пота.

— Я двину свои тумены на Москву! — крикнул Мамай.

Готовясь проститься с жизнью, Вельяминов молвил:

— Двинешь, темник! Москва затворится, а людишки убегут в далекие леса. А на тебя придет хан Амурат!

Мамай отпрянул. Правду молвил боярин, за такую правду надобно снести голову, да правда от этого не перестанет быть правдой.

— Зови князя! — прошептал Мамай.— Ты, он да я! Иных при беседе не будет.

Вельяминов мешкал. Поднял серые глаза на Мамая.

— Что? — крикнул Мамай.

— Ты скажешь князю о моем сыне?— спросил едва слышно Вельяминов.

Мамай ощерил губы.

— Не скажу, боярин! Будет и промеж нас тайна!

Вельяминов   разбудил   Дмитрия,   объявил,   что   его зовет Мамай. Дмитрий хотел было надеть под кафтан кольчугу.

— Не надо! — остановил его Вельяминов.— Не спасет кольчуга. Пожелает убить — убьет, пожелает оставить тебя противовесом Литве, судьба отпустит тебе еще несколько лет.

Пришли в юрту к Мамаю. Мамай схватил Дмитрия за руку и подтащил к светильнику. Рука скользнула по кафтану, ощупала, нет ли под кафтаном кольчуги.

— Не надел! — воскликнул Мамай.— Умен, князь! Умен! Видел я тебя отроком, ныне муж зрелый. Говори, князь, что ищешь в жизни живой, что хотел бы найти в своей смерти?

— Сразу и не ответишь на твой вопрос, темник! Древние мудрецы и те не смогли рассудить. Что бог пошлет! Мудрее нет ответа. Бог послал твою дружбу, темник, вот я и князь, бог назначит меж нами размирие — жизни конец!

Мамай усмехнулся и отступил от князя.

— Бог пошлет! А ты ждешь, когда пошлет? Сказано мне: сам ищешь со мной размирия. Почему к ярлыку в Тверь не поехал?

— Тверь была уделом переяславских князей, а ныне Переяславль — удел князей московских. Негоже мне уступать удельному князю, брату моему молодшему.

— А это уж как мы рассудим!

— Лучше вели зарубить меня, я такой суд приму, но под Тверь не пойду!

— Тебе отдать Тверь?

— Тверь ныне великое княжение. Пусть меня не трогают, я их не трону!

Ответ порадовал Мамая. Не заживает стародавняя вражда. Того и надобно.

Положил себе так: если князь Дмитрий замыслил свести Тверь под руку Москвы — покончить с Дмитрием; если мыслит только оборону — оставит на великом владимирском княжении.

Дмитрию велел ждать когда вызовет хан Махмет-Салтан. Тут и явилось испытание.

К его шатру привели отрока. Глядел исподлобья, взгляд дикий, злой и робкий к тому ж. Лоб высокий, глаза голубые — угадать нетрудно Михайлова сына.

Дмитрий ввел княжича в шатер, остались вдвоем.

— Что скажешь, отрок?— спросил двадцатилетний князь у пятнадцатилетнего княжича.

— Спаси, князь!— выдавил из себя отрок.

— Где же тверичане?— спросил Дмитрий.

— Ушли...

— А ты что же остался?

— Деньги  занимал  у  купцов.   Теперь  не  пускают.

— А деньги зачем?

— Подарки ханшам делал...

Дмитрий усмехнулся.

— Ты молод, ханши немолоды, вдовы, тебя и без денег должны полюбить!

— Они обещали ярлык хана Авдуллы на владимирское княжение моему отцу. Мамай зарезал Авдуллу!

— За правду хвалю! Повинную голову меч не сечет! Отец не шлет денег?

— Нет у него таких денег, а меня грозят бросить в яму!

— Торговые люди — строгие люди!— подтвердил Дмитрий.— Сколько же ты задолжал?

— Десять тысяч рублей...

Дмитрий внутренне вздрогнул, дорогой ценой рвалась Тверь учинить московским князьям изгойство. То цена немалого города с волостью. Сергий писал в своих поучениях, когда не было часа прийти из Троицы в Москву:

«Приняв от Верховного Промысла управление над людьми, должен не только пещись о своих и управлять свою жизнь, но приводить в покой от треволнения все, обладаемое тобою. Будь благорассудителен, чтобы от одного болезнь не перешла на многих; исправляй без злобы, как искусный врач, целя язву, режет без гнева. Нужно со вниманием смотреть, чем лучше действовать: строгими ли мерами, производящими раздражение, или кроткими и смягчающими. И если врачуемые от мертвых дел переходят к жизни, то ты уподобишься пастырю Христа...»

Отец княжича не бессмертен. Княжить Ивану рядом с ним, московским князем. Откупил Ивана.

Мамай сказал:

— Словам твоим не верил! Отдал деньги за сына Михаила тверского — значит, не рвешься Тверь под Москву ставить. Деньгам верю!

Дмитрий дивился. Неужели в Орде способны верить только в грубую силу, только в подавление, в уничтожение соперника и не понимают, что с соперником можно выступить и в союзе? Дмитрий ни в чем не лукавил и не пытался обмануть Мамая, было похоже, что Мамай сам себя обманул.

Но это было далеко не так. Мамаю не нужна была Москва соединительницей всей Руси, нужна была сильная Москва, способная ослабить Литву, но не столь сильная, чтобы иметь возможность противостоять Орде.

Пока Дмитрий шел окольными путями через Серпухов к Дону и от Дона через Куликово поле в Орду, ждал на ордынских кочевьях встречи с Мамаем, а затем с отроком ханом, ордынские послы поднимали против Москвы Тверь и Рязань.

Узнав про то, Дмитрий позвал Василия Вельяминова и Андрея Кобылу обсудить, как обойтись с рязанцами.

— Я Олега не обижал и от него обиды не видел до сей поры!— объявил Дмитрий.— Пошлем мира просить!

— Высоко вознеслись великоумные рязанцы!— молвил Василий Вельяминов.— Возгордились, что прошла им вылазка на Лопасню при Иване Милостивом.

— Не от ума, а от полоумия! — добавил Андрей Кобыла.

«Да, кому же не ясно,— думал про себя Дмитрий,— кто толкает Рязань на Москву? То Мамай выравнивает коромысла, уравновешивает Рязань и Москву».

— Рязанцев проучить!— согласился Дмитрий.— Я не поведу войско на Олега, с ним нам еще долго жить... Поведет воевода Дмитрий Волынский. Мамаю не показывать, что мы уже знаем о Рязани.

Дмитрий получил ярлык на великое княжение, Мамай проводил его с почетом, Дмитрий не знал, что его опередили гонцы Мамая в Рязань к Епифанию Коряеву, тоже другу Орды, каким был и Иван Вельяминов. Мамаевы гонцы сказали Коряеву всего лишь два слова: «Возьмите Коломну!» Олегу было сказано: «Князь Михаил приведет Ольгерда, у князя Дмитрия связаны руки, иди на Москву, иначе будет поздно!»

Не на погибель княжеству и многострадальной земле, принявшей первый удар Бату-хана, сел на стол княжить Олег. Видел, что в дружбе с Москвой исход из бед, а как оправдать себя перед боярами, что не хочет брать Коломну, искони рязанский город? Как оправдать отказ, если Мамай и Орда благоприятствуют?

Явились во главе с Епифанием Корневым, забыв свои распри, одолели жадность и желание отхватить кусок от Москвы.

— С кем пойдем? — спросил Олег.

— Ополчим всякого, кто имеет силу в руках!—отвечали бояре.

— У Дмитрия сильное войско!

Тут выступил Коряев.

— Знаю я это войско! Собрал юнцов, сунули им палки в руки и напугали Тверь и Орду! Не забыть взять ремни да веревки, чтобы перевязать этих ратников!

Приговорили двигаться на Коломну, войско собирать в Старой Рязани, подальше от глаз Москвы. Олег, однако, последнего слова не сказал. Взял ночь на раздумье. На ночь глядя явился к князю в терем Епифаний Коряев.

Гридни доложили о приходе боярина. Олег велел впустить, а сам ушел в молельню за спальней. Встал на колени перед образами и истово крестился, решил дать понять боярину, что советуется с господом. Боярин остановился на пороге молельни, снял горлатную шапку и перекрестился широким крестом. Князь читал молитвы, не оглядываясь на боярина. Боярин постоял некое время, не прерывать же такие горячие молитвы? Потом кашлянул.

Олег оглянулся. Встал с коленей:

— Что скажешь, боярин?

Один глаз Епифания косил в сторону, глаз здоровый направлен в лицо.

— Пришел оберечь тебя, князь!

— От чего оберечь?—спросил Олег, догадываясь, с чем явился старый хорек.

— Нехорошо говорят бояре меж собой!— ответил Епифаний. — Выдал, говорят, с головой рязанцев московскому князю!

Олег понял, что это угроза, но виду не подавал, выводя боярина на большую откровенность.

— Всегда говорят, что государь нерешителен, когда он умеет думать! Боярам говорить, а мне отвечать перед богом!

— Бояре знают, что Мамай торопит князя!

Олег оставался холоден, только разыграл вспышку гнева.

— А если Москва побьет рязанцев, чья голова на плахе? Моя или боярские головы?

— Твоя, князь!— спокойно ответил Епифаний.— И сейчас твоя... У тебя одна голова, у бояр много голов.

— Веди ты войско!— крикнул князь.

Коряев покачал головой.

— Нет, князь! Тебе надо быть впереди, иначе нет у войска единства!

Олег понял, чем пригрозил Епифаний. Москва далеко, свои рязанские ножи под боком. Утром объявил поход.

6

Боброк повел городовой пеший переяславский полк на Коломну. Глядел, чему выучились юноши в городах и в глухих селениях. Шли ходко, так шли, как никогда ополченцы не ходили. Строй приучен к ровному и быстрому шагу, научен беречь силы па весь переход, не терять их в первом рывке. В Коломну не заходили, перешли Оку по льду и в один переход минули Щуровский лес, перешли Вожу и стали в половине дневного перехода от Переяславля. Стали лагерем — три тысячи шестьсот пеших воинов, две тысячи стрелков. Сторожи донесли, что рязанцы спешат к Переяславлю.

Боброк посадил на коней две тысячи стрелков и отодвинул уступом от пешей рати, скрыл их в лесу. Ночь провели у костров. Рязанцы пришли утром. Боброк ждал конного удара, рязанские бояре решили поберечь конную дружину. Опрокинуть пешую рать послали пеших. Затрубили трубы, повалили рязанские пешие. Шли вразброд, глубоким строем. Толпа! Иначе Боброк не мог оценить рязанское войско. Пестрое одеяние, еще пестрее оружие. Кто с рогатиной, кто с копьем, кто с мечом, кто с топором. Те, кто с копьями, выставились наперед. Трубили трубы, рязанцы кричали, пугая москвичей.

Боброк стоял на холме, сзади пешего строя, вытянутого тонкой ленточкой в шесть рядов в глубину. Что у них, у рязанцев, кроме остервенения? Да и не на москвичей, ярость на жизнь нескладную да желание не уронить себя на миру. Это не оружие против пеших, обученных строю, обученных действовать в бою, как один. Боброк поднял шестопер. Ударили бубны, тронулась московская пешая рать. На глазах у рязанцев разрасталась горстка, охватывая поле с одного конца на другой. Приободрились рязанцы, не ведая, какая сила в этой невеликой глубине каждой сотни в шесть рядов. Не ведали, что сотни идут уступами — это уже не шесть рядов,— это восемнадцать рядов длинных копий. Рязанцы повалили толпой опрокинуть, проткнуть и смять.

Затрубили московские медные трубы, взлетели над строем хоругви, шевельнулись и наклонились копья. Передние держат копья в руках, задние кладут копье на плечо впереди идущих. Копья образовали сверкающую дугу. Боброк доволен. Рязанцы побежали навстречу.

Не меняя шага, под ритмичные удары бубнов пешие сотни врезались в толпу рязанцев. Прогремела басом медная труба — короткий звук как вскрик. Сотни, не останавливаясь, повернули каждая наполовину левым плечом вперед, и рязанцы оказались в тесном коридоре из копий. Копья сближались, избавление в одном: бежать из коридора. Передние сотни разорвали глубину рязанского строя. Попытались было рязанцы вцепиться сбоку в московских воинов, да свои же в безумном ужасе выбегали из копейного коридора и смешались с теми, кто еще мог драться. Дважды вскрикнула медная труба — передние сотни начали обводить рязанцев кольцом. Пешие рязанцы вырывались как из преисподней, бросая копья, рогатины, топоры и щиты, опрокидывая друг друга.

Олег с холма смотрел на битву. Этакого никогда еще видеть не приходилось. И дрогнул Олег. А не правы ли бояре, не прав ли Мамай, что гонит его против Москвы? С таким-то войском, а это лишь горстка того, что имеет Москва, где быть Рязани? Или здесь сейчас рассеять этот еж из копий, или никогда уже Рязани не сравняться с Москвой и медленно уходить под ее руку? Олег двинул в бой конные дружины.

Трубили трубы в московском стане. Что значил их общий глас? Олег не знал.

Означал он вот что. Из-за леса вышли на рысях сотни московских стрелков оберечь фланги пеших воинов. Каждый сотник, каждый десятский знал, что он должен делать, куда идти, как встать. Трубили трубы, пешие сотни смыкались в одну общую стену и медленно отступали от надвигающихся рысью рязанских конников. Сомкнулись ряды, и непроницаемая дуга из копий опоясала московское войско.

Боброк ликовал. Выдержали боевое крещение. Развернули сотни, опрокинули пеших, сомкнули ряды перед конницей. Могут действовать в поле. Могут! Душа пела. Видел его замутившийся слезами взор то поле, для которого готовил юношей московской земли...

Сорвался Олег вперед княжеской дружины. Залило сердце кровью, сказал вперед в беспамятстве: рубить или быть изрубленным. Уходила под брюхо коня земля, осыпанная снегом. Поняли и рязанские дружинники, что быть им побитыми, если не опрокинут московских пеших. И не опрокинули. Куда кидаться? Куда?! Стеной торчат копья, конь не прыгнет, даже если его ножом колоть. Рванулся с коня рязанец, прыгнул с седла на копья, схватил два копья руками и повис на них — опустить дугу хотя бы в одном месте — и пал на землю, истерзанный копьями в клочья.

Олег вел дружину в обход пешей фаланги. Из леса, на легких грунях выходила навстречу московская конница.

Олег догадался, что сейчас произойдет. Нет, они не пойдут врукопашную, падут с коней наземь и встретят его дружину залпом тяжелых железных стрел. Олег остановил коня.

То не страх, а бессилие! Оглянулся. Попал под руку рязанский тысяцкий Епифаний. Стегнул его наискось плетью по лицу и крикнул:

— Ну что?  Взяли боязливых и робких москвичей?

И поскакал, спасая дружину, спасая и себя для Рязани еще раз. Куда? В Литве не примут! В Орду, к Мамаю? Ползал в прахе перед Мамаем в поле над Проней, клялся в душе, что настанет час и будет Мамай отмщен! И что же? К нему на поклон? Нет! Скакал Олег в дальние лесные ловы, где захоронились в лесу его терема. Рядом Епифаний Коряев. Стерпел удар плетью. Голову ему отсечь следует, да нет силы — вокруг его боярская родня.

— В Орду, князь!— крикнул он.

Олег выхватил саблю и взмахнул ею над головой боярина. Епифаний рванул коня, конь отпрыгнул в сторону. Ничего не сказал, осадил коня, провожая косым взглядом Олега. Московское войско обступило Переяславль рязанский. К Владимиру пронскому скакали гонцы звать его на княжение в Рязань.

7

Известие о победе над рязанцами не обрадовало Дмитрия. Он не сомневался, что усмирить рязанских бояр не будет стоить большого труда. Владимира пронского поставил на стол на рязанской земле в назидание Олегу. Другом хотелось видеть Олега, а не врагом.

Одного успокоил, другой надвигался. С литовской земли приходили известия, что к лету надо ждать Ольгерда. Это противник опасный. Дмитрий повелел по зимнему пути сдвигать к Москве городовые полки. За душевным утешением и выверить свои думы поскакал в Троицу к Сергию. Отстоял обедню, Сергий пригласил его в трапезную. На столе в обилии чеснок, луковицы, капуста монастырского засола, овсяная каша. После обеда прошли в келью старца. Сергий видел, что ломает Дмитрия внутреннее смятение. Усадил князя в келье на лавку, сам сел в кресло, в коем проводил долгие ночные часы за чтением древних писаний.

Великий князь, а всего лишь юноша. Двадцать лет князю, а на плечи легла забота, под которой согнулся бы и его дед. Вот так-то сиживал в этой бревенчатой келейке и отец Дмитрия, Иван Иванович, вникая в старинные рукописи, выбирая оттуда мудрость. Его сыну — поле битвы, меч в руку вместо книги. Ему порезвиться бы, пополевать как витязю, ему в бой, а он должен ждать, а он должен вооружиться лукавством тонкого политика, какими были римляне или древние государи восточных царств.

Странствует по свету иеромонах Троицкой обители, забрел от гроба господня в италийские земли. Пишет, что паписты украшают свои церкви предивной живописью, воздвигают храмы, от одного вида коих душа возносится в небо.

Сергий достал письмо и прочитал князю.

Дмитрий слушал терпеливо, не очень-то ему было это интересно, хотя и он не раз мечтал украсить княжий терем в Москве, да не до украшений с ордынскими делами.

Перед Сергием он не привык таиться, грубовато спросил:

— Зачем все это?

— Они строят храмы, их художники расписывают стены храмов, они собирают остатки древних народов. Ничто так мне не возвышает душу, как прекрасное, а у нас кровь и кровь, жестокости и ужасы...

— Не поверю, чтобы и у них не боролись за власть! — заметил Дмитрий.

— Вот к этому я подвожу, сын мой! Когда Батый, истребив Киев, кинулся с войсками в Европу, немецкий император имел с ним сговор против всех государей! Но не о них, сын мой, я веду беседу. — Имея за спиной Русь, Батый не посмел продвигаться в Европу, не помог ему сговор с немецким императором. Мы оставили фрягов и франков наслаждаться совершенствованием души, а ныне и нам пора! Очищать себя — вот премудрость, удаляться от зла — вот хитрость! И мы воздвигнем прекрасные храмы, при виде которых будет петь душа, явится Русь прекрасной, как спящая царевна! Или мы отринем зло ордынского ига, или погибнем!

— Я это знаю, отец! Почему этого не хочет знать Михаил, почему этого не хотят знать Ольгерд и Олег?

— Не бойся, сын мой, ни смятений, ни молвы, ни сокровенного лукавства и тайной брани. Ты выбрал великий путь. Все отойдет, забудутся имена твоих врагов, прахом окончатся хлопоты Михаила, не помянут добрым словом Ольгерда, бедна будет слава Олега. Твое же дело не будет забыто, пока жив будет хоть один русский на земле.

— Душа рвется в бой, разум не велит!

— В ратном деле слушай разум, а не душу! Михаила прогнать — не тайна великая...

— За ним Ольгерд! — перебил старца Дмитрий.

— За ними Орда, сын мой. Если ты поразишь Михаила, если ты поразишь Ольгерда, то до срока призовешь на себя Орду! Олег сбежал со своего стола. Хитрость не в том, чтобы унизить его, а заставить прийти с поклоном и тогда вручить ему княжение. Хитрость не в том, чтобы поразить Ольгерда и уничтожить его. Хитрость в том, чтобы, поразив Ольгерда, его не уничтожить. Пока есть Ольгерд, Орда не тронет Москвы. Бить не убивая, спешить не поспешая.

В Москву сходились городовые полки. Из мещерских лесов тайно пришел к Сергию Олег. Явился в одежде странника. Каялся, ломая гордыню. Говорил, что натолкнули его на Москву бояре, испугался боярской расправы, как была учинена над князем Андреем Боголюбским, просил примирить с Дмитрием. Сергий призвал Дмитрия. В келье у старца Дмитрий обнял Олега, простил ему вину, разрешил идти в Рязань и принять от Владимира пронского княжеский стол. Сергий молвил:

— Целуйте крест быть братьями в великом деле! Помни, Олег, мы все смертны, позор и измена после нас остаются навеки!

Олег и Дмитрий поцеловали крест.

— Будьте братьями и будьте мудры!— добавил Сергий.— Узнав о вашем крестном целовании, враги постараются его расторгнуть! Ваш союз будет прочен, если сохраните его в тайне.

8

Июнь открыл Ольгерду дороги на Русь. Сигнальные дымы указали его путь. Шел он, минуя большие города, заводил войско с юга, отсекая Тита козельского и Олега рязанского, дабы не могли прийти на подмогу Москве. Дмитрий не хотел оставить Козельск на растерзание Ольгерду и выступил навстречу.

Две тысячи конной дружины да три тысячи стрелков на конях. Это уже немалая сила. С ними полный городовой полк из нереяславцев и ростовчан. Это еще три тысячи шестьсот воинов. Войско в восемь тысяч шестьсот воинов! Дмитрий еще ни разу не водил такой рати в поход. Так то еще не вся московская сила. Оставлен в Москве городовой полк пеших воинов оберегать город, собран во Владимире пеший городовой полк, стережет восточные ворота Москвы. Не поднял Дмитрий и коломенцев.

Не на рязанцев, не на тверичан выход в поле, на противника искусного, разумного. Ольгерд не знал поражений, ибо мудро уходил от тех битв, когда не видел надежды выйти победителем.

У Ольгерда считали шесть или семь тысяч всадников. Силы равны по числу, но Боброк не уставал повторять Дмитрию, что числом в рукопашной битве можно давить, но не побеждать. Рыцарь один стоит пятерых конных воинов. Кольчугу пробивает стрела из лука, рыцарский доспех стрелу из лука отбрасывает и с малого расстояния. Острая сабля просекает кольчугу, по доспеху соскальзывает. Короткий меч при сильном ударе может помять рыцарский доспех, но не прорубить, рыцаря повергнуть можно ударом топора в голову, двуручным мечом прорубить доспехи, выбить копьем из седла. Удар сомкнутого рыцарского строя не выдержит ни одна конница, в том числе ордынская, принять этот удар может только сомкнутый строй пеших воинов, вооруженных длинными копьями.

Ольгерд не получал известий о движении московского войска. Дмитрий и Боброк знали о каждом дневном переходе Ольгерда. До Козельска не дошли, круто повернули на Угру и получили известие, что Ольгерд стал у града Любутска, там к нему присоединилась тверская дружина князя Михаила.

Московское войско сделало еще доворот, остановилось под Любутском.

Ольгерд получил сообщение, что московское войско встало от него в дневном переходе. Рыцари рвались в бой, Михала трясла лихорадка нетерпения.

Ольгерд ворчал на него:

— Я тебе отдаю на поток обидчика, не Москву! В Москве ставлю на великое княжение зятя моего любезного Владимира, сына князя Андрея, умершего до вокняжения! Я исправлю несправедливость моровой язвы!

— Дмитрий мой пленник! — вскипая, молвил Михаил.

— Было бы лучше, чтобы он не был пленником. Мне говорили, что он смел и сражается в одних рядах с воинами...

Ольгерд раздумывал, раздумьями не делился с советчиками. Сказанное вслух уже не тайна. Он считал, что московский князь сам устремился навстречу гибели. Но всегда ли простейшее в ратном деле самое надежное? Битва — стихия. В этой стихии бывают случайности, кои невозможно рассчитать. Разъезды донесли, что главная сила Дмитрия в пеших. Соблазнительно покинуть Дмитрия и быстро устремиться на Москву. Сделать так, как противник не предполагает. Так и сделал бы, если бы не одел Дмитрий камнем московские стены. Не начинать же осаду, имея его за спиной! Устремиться к Москве, но к Москве не подходить? Пожечь села и городишки и повернуть на Дмитрия. Ударить на него, когда он в движении, когда растянется его пешая рать.

Войско снималось тихо. Не гасили костров, чтобы чужой взгляд из ночи не увидел, что войско уходит. Далекий обход совершать некогда, Ольгерд наметил движение мимо московского войска в темное время. И сейчас же, совсем малое время спустя, как снялись, загорелись на холмах костры, обозначая движение Ольгерда.

— Откуда у Дмитрия столько дозорных?— спросил Ольгерд у Михаила.

— Орда приучила!

Лишь только огни сигнальных костров докатились до стана московского войска, обозначив ход Ольгерда, Боброк тоже поднял войско и пошел наперерез Ольгерду.

Ольгерд приказал трубить сбор войску, меняя походный порядок на боевой строй. Трубили медные трубы и в московском войске. Конь взлетел на холм, в далекой низине Ольгерд увидел, как строятся московиты. Ольгерд дал знак, чтобы его сторожевой полк занял холм, чтобы с высоты под гору ударить на пешую московскую рать.

Пешая рать московского князя раскинулась на широком поле и оперлась левым крылом о неширокую речку Рессета. Правое ее крыло взяла под защиту конная дружина. Того и нужно Ольгерду, боя конных он жаждал. Он двинул рыцарей в лицо пешему строю. Считал, что московская конница пойдет навстречу заслонять пеших воинов от удара рыцарей. Рыцари спускались с холма, русским всадникам придется скакать в гору. Надрывались литовские трубы, сигналя сбор рыцарей в клинья. За спиной пешей русской рати били бубны. Пеший строй под ритмичные звуки бубнов шел навстречу рыцарям.

Это ново для Ольгерда. Он готов был подумать, что Дмитрий обезумел. Но Дмитрия литовский князь не принимал всерьез, где ему в двадцать лет научиться водить полки? Или перевелись московские воеводы? Ольгерд сжимал в руке шестопер. Вот сейчас он его поднимет, и рыцарские клинья перейдут с шага на рысь, готовые пронзить тонкую ленточку московской пешей рати. Ольгерд медлил, не веря в невозможную удачу, по старой привычке приписывая врагу разум, а не безумство. Решил поглядеть, что дальше предпримет Дмитрий.

А вот он и сам. На холме над рекой взвился черный стяг московского князя с изображением Нерукотворного Спаса. Около стяга небольшая кучка всадников в сияющих доспехах. Бог с ним, с князем, Ольгерд смотрел на пеших воинов и дивился. Будто какой-то скрытый механизм разорвал сплошной строй, из сплошной массы образовались правильные прямоугольники, раскидывая шире и шире строй, уступами углубляя его.

Ольгерд не верил своим глазам, можно было подумать, что перед ним развертывался римский легион. Двинулась шагом московская конница, охватывая рыцарей с фланга. Не перед лицом пешей рати быть схватке. Опрокинутые русские всадники не побегут, мешая строй своей пехоты. Они на себя вызывают удар рыцарских клиньев, так чтобы бой развернулся флангом к пешим. Ольгерд едва заметно отвел шестопер назад. Его трубы дали приказ рыцарям повернуть лицом навстречу московским всадникам.

Рыцарские клинья повернулись флангом к пешей рати, лицом навстречу к московской коннице. Московские всадники перевели коней на рысь. До этой минуты все шло, как угадано Ольгердом. Но странен строй русских всадников. Он вытягивается не вширь, а косым крылом. Используя превосходство в легкости вооружения, русские убыстряли бег коней и заносили острие крыла между пешей ратью, растягиваясь в тонкую линию, совсем слабую нитку, которая рыцарям даже и не препятствие. Но прежде чем проткнуть эту линию, рыцарям надо еще раз развернуться.

Трубы протрубили поворот лицом к косому крылу. Вот тут и неожиданность, вот оно, неугаданное! Русские всадники попадали с коней. Кони, увлекаемые коноводами, мчались мимо рыцарского строя. Падали всадники наземь, будто кто разметил заранее, как им падать. Первые становились на колено, второй ряд выстраивался стоя. Копья воткнуты в землю. В руках у воинов настороженные самострелы. Не самострелами же удержать рыцарей! Рыцари ощетинились тяжелыми и длинными копьями. Сейчас сомнут русских стрелков, и начнется избиение.

Ольгерд привстал на стременах, чтобы видеть мгновение сшибки. Донесся до его холма звук, похожий на удар молота о наковальню, глухой, тяжкий, как вздох земли. Ольгерд следил за линией московских стрелков. Он видел, они попятились. Первый ряд ушел за второй и третий ряды. Почти без задержки раздался второй удар молота, за ним третий. Стрельцы пятились навстречу пешему полку москвичей. Только теперь Ольгерд сообразил, что стрелки из самострелов бьют залпами.

В ряду рыцарей полная неразбериха. Сломался их строй, мечутся кони, бьются в агонии на земле. Поле огласилось диким ржанием раненых лошадей и стопами раненых.

Рыцари умели воевать. Они тут же вновь соединились в строй, московские стрелки остановились. Опять один за другим три залпа. Глаз уловил даже полет стрел, стрелы летели густым частоколом, опрокидывая всадников. Ольгерд не терпел, чтобы ему мешали во время боя его воеводы, ни один не смел подойти без зова. Князь Михаил осмелился.

— Ударю?— спросил он.

— Ударь! — выдохнул в гневе Ольгерд.

Ольгерду очень кстати бросок тверичей, ибо видел, что рыцари несут ужасные потери и вот-вот произойдет несчастье: они повернут спину противнику.

Трубили трубы, давая знать рыцарям, что надо остановиться и спешиться.

Дмитрий, Боброк, Владимир и московские воеводы имели возможность полюбоваться на выучку литовских воинов.

Рыцари спешились, сомкнули строй. Первые ряды встали на колено, закрываясь высокими щитами. Щит к щиту: непроницаемая стена. Встал второй ряд щитов, над первым рядом сомкнули копья рыцари второго ряда. Третий ряд положил копья на плечи второго ряда и тоже сомкнул щиты. В ряды рыцарей просачивались кнехты, вооруженные арбалетами. К этой защитной гряде трубы звали конных рыцарей, выстроенных клиньями.

Теперь Ольгерд ждал, когда пешая рать московского князя ударит в рыцарский строй обороны. Одного не предусмотрел Ольгерд — длины копий у русских пеших воинов, не рассчитал, что удар массы пеших, когда задние ряды давят на передние, опрокинет неопрокидываемый строй рыцарей для обычной пехоты.

Он ждал рукопашной, он ждал, что, приблизившись к рыцарям, русские воины рассеются для боя, они не рассеялись. Пеший строй смыкался на ходу, вбирая в себя стрелков. Раскинутый в ширину всего поля, русский полк сжимался, на рыцарскую цепь обороны надвигалась «стена» глубиной в девять рядов, закрытая содрогающейся при каждом шаге, сверкающей дугой тяжелых и длинных копий. «Стена! Так это же классическая фаланга с более глубоким построением!»

Для Дмитрия и Боброка тоже решающий миг — дело их жизни перед грозным испытанием. Если сломается «стена», то конные рыцари разорвут пеший строй. «Стена» медленно под ритмичный бой бубнов наползала на пеших рыцарей.

То, что не видно было Ольгерду с холма, видели те, на кого были направлены длинные копья. Ощущение, что вот-вот по лицу пройдет борона. Ближе, ближе...

Из-за холма вылетела лава всадников и устремилась к холму, на котором стояли Дмитрий, Боброк и московские воеводы. То князь Михаил рвался к Дмитрию.

Боброк поднял вверх шестопер и наклонил его вперед. Навстречу тверской дружине хлынула московская конная дружина. На эту схватку и смотреть было нелюбопытно. Московская конная дружина вовсе превосходила тверичан.

Дмитрий и Боброк смотрели на пешую рать. Туда же был устремлен и взгляд Ольгерда. Участился ритм бубнов. «Стена» перешла на быстрый шаг, на ужасающий разбег перед ударом. На все поле и далеко за поле, за холмы, разнесся гром удара копий о щиты и доспехи. Это не было схваткой. Удар и нажим девяти рядов опрокинули рыцарей, будто снесло их потоком.

Колебнулась длинная и ровная линия строя, переступили через опрокинутых и, сделав несколько шагов, остановились перед клиньями конных рыцарей.

На конных пешая фаланга не наступает, а ждет их удара. Сквозь пеший строй прошли стрелки. Первый ряд опустился на колено, заряжающие на колено; второй ряд стоял, заряжающие стояли; третий ряд готов был поддержать частоту залпов.

Рыцарские клинья тронулись рысью.

Железные стрелы вырывали, сбивали первые ряды, жалили фланги, но массу клина разбить не могли. Клинья как бы обтесывались, но надвигались неумолимо.

Пришел миг!

Истаивая на глазах под ударами железных стрел, рыцари замедлили рысь. Перед склоненными копьями пешего строя кони пятились. Рыцари остановились, не в силах послать коня в прыжок. Иные пытались копьем отклонить копье пешего воина, но грудь рыцаря кусали еще семнадцать копий. На каждого конного восемнадцать копий. Железные стрелы разили из пешего строя, там, где рыцарь берегся копья, его доспехи пронзала железная стрела.

Боброк поднял шестопер и движением руки отклонил его вправо. Взвыла труба, резкими ударами отозвались бубны, медленным шагом «стена» двинулась на мечущихся перед ней конных рыцарей. Рыцари повернули коней, рысью, рысью поскакали вспять.

Дмитрий видел, на всю жизнь запоминая, ликуя, веря и не веря, в свершившееся: одинокий всадник на далеком холме, Ольгерд, повернул коня и тут же исчез за холмом. Медленно, в ритм боя бубнов двигалась пешая «стена» вперед, поднимаясь в гору, а сзади коноводы гнали коней для стрелков, теперь им предстояло преследовать врага. «Стена» с каждым шагом разъединялась, на ходу раскидываясь в сотни, расширяя охват поля.

— Мне отмщение, аз воздам!— молвил Федор Акинфович и перекрестился. Настал час возмездия за гибель его отца и гибель московской дружины.

Первыми мчались прочь легковооруженные всадники, обгоняя рыцарей, бежали оруженосцы; погоняли коней всадники в доспехах. Мчались вразброд и скатывались в глубокий овраг. За оврагом растягивали телеги, ставили на телеги щиты, садились в осаду.

Рыцари карабкались как могли — кто на конях, кто на четвереньках по крутому склону оврага. Но они были воинами, настоящими воинами. Тут же, на склоне, строились за телегами плотным строем, выставив копья и щиты.

Конь вынес Ольгерда из оврага, взвилось его знамя, затрубили его трубы, собирая войско на обрыве.

Вышла на холм пешая московская рать.

— Побежал! Побежал, Ольгерд побежал! — воскликнул, не скрывая радости, Дмитрий.

— Не побежал!— ответил Боброк.— Отошел и готов к бою! Умеет литвин воевать! Как никто умеет! Ежели бы впал в горячность и продолжил бы бой, потерял бы войско, а отошел и сохранил.

Из-под Любутска на Козельск, а оттуда прямой дорогой на Москву скакали гонцы от Дмитрия с вестью о победе над Ольгердовым войском и о посрамлении тверского князя Михаила.

Московские воеводы и бояре ликовали. Московский тысяцкий Василий Вельяминов, получив в Москве сообщение о посрамлении Ольгерда, двинул московский городовой полк к Любутску, полагая, что теперь Москва вне опасности. К Любутску спешили дружины Олега рязанского и Тита козельского.

Боброк пришел ночью к князю в шатер.

Он раскинул перед Дмитрием замысел полного разгрома Ольгерда, вплоть до пленения великого литовского князя.

В лицо, через овраг, будут наступать пешие копейщики. Они прикроются щитами, выставят длинные копья и, недоступные стрелам, поднимутся к кольцу из повозок.

Им не нужно брать приступом повозки, им нужно только стоять плотным строем и угрожать. Стрелков посадить на коней и пустить в обход Ольгердова стана. Они ударят железными стрелами со спины. Тогда через овраг перевести кованую рать и пустить в наступление пешие полки.

Довольно простой замысел, он сам рождался из обстановки и ясен был не только искусному воеводе, но и любому воину в московском войске. Думал об этом и Дмитрий. Но он помнил, что «хитрость» не в том, чтобы уничтожить Ольгерда, а в том, чтобы, поставив его на колени, не уничтожить. Бить, не убивая, ибо пока высится фигура Ольгерда на западе, Орде нужна и Москва.

Он, Дмитрий, понимал воевод и бояр, и искуснейшего из них в военных хитростях Боброка. Всем им хотелось до конца испытать свою силу, довести до ощутимой победы. Но Дмитрию хотелось бы видеть если не Ольгерда, то его воинов, воинов литовских, воинов западных русских городов в одних рядах с московским войском против Орды, а чтобы это не оставалось несбыточным, нельзя унижать, нельзя проявить жестокость. Занесенный меч не убивает, но оказывается в иных случаях важнее, чем меч разящий.

Оставалась опасной Орда при этаком противостоянии. Но здесь уже работали митрополит и Сергий через своих людей среди христианских восточных купцов.

Допреж того, как затрубили трубы под Любутском, к хану Амурату пришли арабские купцы и объявили, что они посланы Мамаевым ханом Махмет-Салтаном. Отрок хан просит Амурат-хана избавить его от Мамая.

Под Мамаем лежали степи правого Поволжья до реки Воронеж, плодородные земли от Дона до Терека и Крыма, Амурат владел Сараем и левым берегом Волги.

Арабские купцы сказали, что Бегич и Сары-хожа ропщут на Мамая. Мамай наметился объявить себя ханом. Если хан Амурат ударит, Бегич и Сары-хожа выдадут Мамая.

Амурат пошел на Мамая, надеясь, что Бегич и Сары-хожа изменят Мамаю.

На огромных степных просторах рубились ордынцы с ордынцами, битва раскинулась от воронежских степей до рассечения Волги на сотни рукавов у входа в Каспийское море.

Ольгерд послал гонцов в Орду. Он писал  Мамаю:

«Орде скоро стоять на коленях перед Москвой. Тот, кто побил мою рать, развеет Орду».

Князь Михаил спрашивал Мамая: «Нужна ли Орде грозная Москва?»

Мамай выспросил у гонцов, разбит ли Ольгерд? Нет, не разбит, оба войска стоят супротив друг друга, ни одно не решается наступать. Того и нужно Мамаю, чтобы Ольгерд и Дмитрий держали один другого за грудки, пока висит на шее жерновом Амурат-хан. Мамай не ответил ни Ольгерду, ни Михаилу.

Между тем Ольгерду стало невмоготу стоять у оврага под Любутском.  Звали его в Литву дела  немецкие — орденские рыцари оживились, дознав о поражении Ольгерда. Надо уходить с миром, а князь Дмитрий мира не просит. Да и что ему спешить, он на своей земле.

Ольгерд призвал смоленских князей Святослава и Андрея, просил их пойти к Дмитрию узнать — не согласится ли развести войска без боя, на перемирие?

— От кого перемирная грамота?— спросил Боброк литовских воевод.

Князь смоленский Святослав Иванович наперед литовцев объявил:

— От князя Ольгерда и от князя Михаила!

— Не будет перемирия! — ответил Боброк.— Мы с Ольгердом бились. Князь же тверской разбойник,— с ним не мириться, а плетьми наказать.

Литовские воеводы тут же дали согласие, что Ольгерд поручится за Михаила как за подручного князя.

— Мир навсегда! — поспешил заявить Святослав Иванович.

— Не спеши, князь! — остановил его Боброк. — Ольгерд разорял землю! Князь Дмитрий оставляет за собой право взыскать с обидчика! Даем вам сроку от Оспожина заговенья до первых зазимков.

Записали: «...от Оспожина заговенья до Дмитриева дня межи нас войны нет».

— С Ольгердом ладно! — сказал Боброк.— Пусть за Михаила скажет!

Ольгердовы послы молчали.

— Дает Ольгерд ручательство за Михаила как своего князя подручного? — спрашивал с издевкой Боброк, зная, что передадут послы его слова Михаилу.

Послы молчали.

— То  не  все! — продолжал  Боброк.— Пусть  Михаил вернет все, что пограбил на московской земле с той поры, как начал приводить Литву, как сам на Москву набегал! Все, все пусть вернет назад, а полон из Литвы выкупит и в Москву приведет! А там, где поставил наместников и волостелей, сгонит долой.

— Как мы за князя Михаила-то решим? — воскликнул Святослав Иванович, смоленский князь.— А буде не послушает?

— А не послушает, — ответил Боброк,— мы сами спросим, а запишем в грамоте, что ни Ольгерд, ни брат его Кестутий за Михаила не вступаются!

— Не будем так писать в грамоте! — ответил князь смоленский.

— Без этакой записи не будет и перемирия! — отрезал Боброк и встал из-за тесаного стола, что был поставлен в переговорном шатре.

Ольгердовы послы удалились. Боброк приказал стрелкам выступить на край обрыва. Три тысячи стрелков, вооруженных самострелами, выстроились в боевой порядок на краю оврага. Послы не замедлили обратно. Согласились записать все, что потребовал Боброк о тверском князе, и о возврате захваченного, о выкупе полона из Литвы и о смещении наместников.

Грамоту подписали Ольгерд и князь Дмитрий. Ольгерд запечатал ее восковой печатью, от имени Дмитрия приложил свою печать митрополит Алексей.

Новгородцы прослышали о разгроме Ольгерда под Любутском, о том, как Ольгерд ушел, взяв перемирие по полной воле московского князя. Горела у них душа обидой и гневом на Михаила тверского за избиение новгородской дружины и славных мужей новгородских в Торжке, послали послов в Москву, били челом князю Дмитрию отпустить к ним на княжение брата Владимира Андреевича, чтобы укрепил их от Ольгерда и от Михаила, а в нужный час и помог бы новгородцам поквитаться с Тверью.

Затихали бои в Орде. Мамай не одолел Амурат-хана, прогнал его с правого берега Волги. Амурат засел за Волгой, отгородился рекой и позвал на подмогу воинов из Заяицкой Орды. Жестокими были сечи в степях, много пало воинов у Амурата и у Мамая...

В Троицком монастыре иеромонах Афанасий записывал: «Того же лета во Орде замятия бысть, и мнозии князии ординския между собою избиени быша, а ордынцев бесчисленно паде. Тако убо гнев божий приде на них по беззаконию их».

Глава седьмая

«Месяца июля в 14 день, прииде Некомат сурожанин из Мамаевы Орды с послом Ачи-хожею во Тверь ко князю Михаилу Александровичу тверского с ярлыки на великое княжение Володимирское. Князь же Михайло Александрович тверский того же дни посла на Москву к великому князю Дмитрею Ивановичю, крестное целование сложи; а наместники своя посла в Торжек, а на Угличе Поле посла рать. Того же месяца в 29 день в неделю рано солнце погибло».

1

Михаил прискакал в Тверь и затворил город. Удивлялся, почему Дмитрий не повел свое войско из-под Любутска сразу на Тверь, город не успел бы сесть в осаду. Он, Михаил, на месте Дмитрия использовал бы уход Ольгерда и изловил бы соперника. Не понимал он Дмитрия, не верил в его миролюбие, ибо сам не был миролюбив.

Московские войска прошлись по тверской земле за Бежецким верхом. Сел не жгли, а сводили тверичан со всем их скарбом, со всей животиной на московскую землю. Опустели тверские волости и села на границе с Угличским полем. А что стоила земля без людишек? И людишки-то с охотой шли под руку московского князя. То было тревожным, гибельным признаком. Михаил начал спешно возводить новые стены вокруг Твери. С тревогой поглядывал на Москву и Мамай. Как будто бы то равновесие, за которым пристально следили из Орды, сохранено. Замерли, как перед смертельным прыжком тигра, Ольгерд, Дмитрий и Михаил. Мамай верил в их взаимную ненависть, не верил в миролюбие Дмитрия, полагая, что, если бы он имел бы перевес в силе, не отпустил бы Ольгерда из-под Любутска. Эмиры и темники не умели тонко рассчитывать, они рвались в поход на Москву. И Мамай где-то в глубине души был согласен с ними, что давно назрело время сходить на Русь карательной ратью. Прежние ханы стригли Русь вовремя, не давали набрать силы.

Идти на Русь! Пограбить города, привезти несметную добычу — вот когда воспрянет величие Золотой Орды. Поход на Русь... Походу на Русь должно предшествовать избрание джихангира. Вот тогда войско и посадит на войлок Мамая мимо всех оставшихся, еще не зарезанных его рукой чингизидов.

Мамай тяжело и мрачно раздумывал. Не один год, а десятилетиями длилось его восхождение к власти в Орде. Еще никто не слыхивал о князе Дмитрии, княжил его тихий отец, когда Мамай получил под начало тумен в Тевризском походе. С той поры пролито немало ордынской крови, час полной власти близок, но одним неосторожным, торопливым шагом можно все потерять, оказаться отброшенным в небытие. Нет, не Москвы, не Дмитрия боялся Мамай, хотя и видел, что поход на Русь на этот раз не будет бескровным. Ранее, как рассказывают старики, после похода хана Вату, Русь цепенела, когда двигалась ордынская рать. Князь Андрей, брат Александра Ярославича, попытался встретить царевича Неврюя на поле битвы, но был повержен, и после ни одна рать не встречала сопротивления. Дмитрий без боя не сложит оружия, поход затянется, а за спиной Амурат-хан, а за Волгой, за Яиком рвется к власти в Ак-Орде царевич Тохтамыш, прямой потомок Чингисхана. Его поддерживает могучий хорезмийский владыка Тимур. Тохтамыш рвется воссоединить улус Джучи, взять власть в Ак-Орде и в Большой Орде. Неспокойно будет за спиной, если уйти на Русь. Время не пришло.

Однако эмиры, темники и воины рвутся в поход. Эмир Ачи-хожа клялся на совете эмиров, темников и нойонов, что с одним туменом поставит на колени Москву. Мамай не верил его хвастливым речам, но знал закон власти: если кто-то очень рвется в поход, пусть идет. Если победит — вся слава государю, если побьют — он и виновен, государь не посылал. Мамай дал согласие на поход Ачи-хожи.

Еще гремели по логам и балкам вешние воды, реки охватывали луга разливом, а в Троице отец Сергий получил весточку от отца Сильвестра: идет походом на Русь темник Ачи-хожа и с ним десять тысяч всадников.

Свозили к Коломне на Оку по рекам на стругах, на лодиях, на ушкуях стрелков со всех дальних земель. По сухой земле, лишь спали разливы рек, двинулась к Оке пешая рать, городовые полки великого владимирского княжения.

Привел устюжский полк Дмитрий Мопастырев, пришли владимирский, суздальский и переяславский полки, пришли московские стрелки и московский полк. Войско собиралось на Оке. Привел свою конную дружину Владимир Андреевич, князь Боровский.

Боброк пересчитал воинов — московское войско превысило числом тумен Ачи-хожи.

Андрей Иванович Кобыла пошел с письмом от князя Дмитрия к Олегу рязанскому. Звал Дмитрий князей пронского и рязанского с дружинами на Оку. В который уже раз вставало перед Олегом раздумье: или враг пожжет города и истребит дружину, или оставить врагу жечь города, а дружину спасти. Бояре говорят: к чему рязанцам оборонять Москву, нас Москва не оборонит. Мамай гневен на князя Дмитрия, к Рязани ласков, так пусть идет Ачи-хожа, а мы в стороне постоим. Не пойдем к московскому князю. Ох и дорого дается наука, думал про себя Олег. Прежде чем Ачи-хожа дойдет до Оки, он сожжет рязанские города. Но поперек воли бояр дружину не поведешь.

Ачи-хожа с воронежских кочевий в конце мая, когда нагуляли ордынские кони силу, двинулся на Старую Рязань. Ночное зарево над Пронском возвестило рязанцам в Переяславле на Трубеже, что тумен Ачи-хожи в одном переходе от стольного города. Сигнальные дымы выгнали рязанских жителей из сел, деревень и погостов, пронское зарево стронуло с места переяславцев, побежали за Оку в болотистые дебри, где река Пра опоясала леса непроходимыми топями.

Олег спросил бояр и дружину, готовы ли они оборонять Переяславль? Раздались голоса, что надо уходить за Оку к Дмитрию. Епифапий Коряев отрезал:

— За Оку не пойдем! Ежели Дмитрий расшибет Ачи-хожу, то и мы попадем в виноватые. Придет Мамай и истопчет рязанскую землю, а нам уйти придется без возврата.

Олег берег еще одну возможность. Если Дмитрий погонит Ачи-хожу, ударить во фланг ордынскому ту-мену.

Десять тысяч всадников не могут двигаться неприметно. Десять тысяч всадников — это пятьдесят тысяч лошадей, это стада баранов, это в несколько поприщ длины вереницы повозок, загруженных оружием. К Оке бежали звери, переплывали Оку лоси и медведи, рыскали по камышам кабаны, летела птица.

Обозначили движение Ачи-хожи и сигнальные дымы костров. Определилось — идет к Лопасне. Замысел понятен: перевезтись через Оку выше Коломны и мчаться изгоном к Москве.

Дмитрий послал к Лопасне три тысячи всадников конного полка, с ними тысячу стрелков на конях. С такими силами битву не затевать, не остановить с такими силами десять тысяч ордынцев. Задача — потревожить на перевозе через Оку, тут же отступить и провожать Ачи-хожу. На его правый фланг давить конными стрелками, а в спину выводить пешие полки.

Владимир Андреевич вел конный полк к Лопасне, не таясь. Пусть ордынские разъезды видят это движение, и Ачи-хожа пусть думает: перевозиться ли через Оку?

Ачи-хожа простоял у Лопасни два дня и повернул тумен вниз по течению по правому берегу Оки. Так же вниз по течению по левому берегу Оки повел конных Владимир Андреевич. Ачи-хожа остановился супротив Коломны, раскинул юрты, будто бы пришел на спокойное кочевье. Весь берег, покуда хватал глаз, покрыт юртами, вьются дымки бесчисленных костров, свиваются в мрачное серое облако, оно сваливает за темные зубцы леса и где-то далеко к Лопасне сходится с дымом от пожарищ.

Ордынцы спускались к воде, кричали озорные слова, скидывали порты на глазах коломенцев.

Коломна затворилась, на берегу ни души. На лугу перед городом в боевом порядке выстроено московское войско. Стоят ровные прямоугольники пешей рати, задние ряды скрыты высоким частоколом копий. Левой рукой пешая рать примыкает к крепостной стене, о правую руку стоит неоглядно в глубину конное войско.

Тумен Ачи-хожа стоял, будто чего выжидая. Сторожа перехватила гонцов Ачи-хожи к Михаилу тверскому, принесли князю Дмитрию письмо: «Ударь князю Дмитрию в спину, я ударю в лицо».

Сакмагоны на том, на ордынском, берегу перехватили гонца к Мамаю. Мамая Ачи-хожа сообщал, что навстречу его тумену вышла вся Русь, просил прислать еще всадников.

К Дмитрию приходили известия, что Ольгерд занят немцами, а князь Михаил укрепляет Тверь. Тверичане копают ров, возводят земляной вал, новят стены.

Боброк меж тем не терял времени. Впервые в одном поле были сведены три полка пешей рати, вооруженной длинными копьями. Надо учить пешие полки действовать заодно со стрелками, надо учить конницу оборонять фланги пеших воинов.

Полк копейщиков строился с таким расчетом, чтобы между двумя воинами мог пройти стрелок, уходя от удара врага под защиту копий. Пропустив стрелков, копейщики должны были отойти на десяток шагов и во время отхода сомкнуть строй, чтобы на каждого всадника приходилось по три копья первого ряда, а на каждого пешего врага — по одному копью первого ряда. Пеших врагов следовало встречать залпами самострелов из ряда копейщиков. Если противник преодолел бы заслон из железных стрел, стрелкам надо уйти сквозь строй копейщиков, сомкнуть ряды для встречного удара.

Конная дружина князя Дмитрия будто бы наступала развернутыми сотнями на пеший строй стрелков и копейщиков. Боброк рассчитывал, сколько времени требуется на перезарядку самострелов. Затем стрелки входили в плотный строй копейщиков. Копейщики склоняли копья. Стрелки выходили из строя копейщиков, копейщики смыкали ряды. Надо было повторить эти действия не единожды, а десятки раз, пока воины привыкнут по сигналам труб и сигналам, подающимся бубнами, перестраиваться, пока каждый понял бы, куда он должен ступить, что сделать.

Слух о войске князя Дмитрия далеко разошелся от Коломны. Нашлись людишки, пересказали виденное тверскому князю Михаилу. Дрогнул и Михаил. Коли Дмитрий решился встать на пути ордынского тумена и остановил десять тысяч ордынских всадников, разве ему Тверь супротивница? Михаил послал бояр замириться с Дмитрием, да чтобы затем поглядели па московское войско. Не привирают ли доводчики? Тверские послы привезли в Коломну известие, что князь Михаил свел своих наместников из всех городов великого княжения владимирского, вместо меча воздвиг к брату своему Дмитрию крест, привезли откуп за пограбленное и разрушенное и десять тысяч рублей долга Ивана, тверского княжича.

Дмитрий принял послов с лаской, Ивана отпустил, сказал, что готов составить грамоту с тверским братом, чтобы установился промеж Москвы и Твери вечный мир. Олень в воде омочил копыто, похолодали зори, побежали рыжие огоньки по березам и кленам, курился седой туман от обильной росы на лугах. Сакмагоны стерегли каждое движение всадников Ачи-хожи. Пал густой туман с вечера, закрыл непроглядной пеленой огни костров ордынского стана. Стерегли и не устерегли. Доносился шум из ордынского стана, ржали кони: на рассвете, когда туман начал рассеиваться, увидели, что Ачи-хожа снял ночью юрты и ушел.

Вслед помчались сакмагоны, догнали тумен Ачи-хожи и обозначили сигнальными дымами его путь. Ачи-хожа уходил на Зарайск, а оттуда к реке Дону, к переправам возле устья Непрядвы через Куликово поле, на Комариный брод...

Ушли...

— Будут, будут, князь, битвы,— утешал Боброк,— будут, князь, тебе победы, но такой полной, такой совершенной победы не случится. Ни один твой воин не убит, не пролилось капли крови, а рать ордынская бежала. То, князь, великая победа!

2

Князь Владимир спешил ставить град Серпухов. Он дал купцам и черным людям льготы, освободил от десятины, от черного бора, от ордынской выдачи. Росли не по дням, а по часам дубовые стены.

Князь поехал в Троицу и просил Сергия поставить в Серпухове монастырь, дабы был бы город и духовной крепостью.

— Мы все время шли на север,— ответил Сергий.— То будет первый шаг на ордынскую окраину! С богом, князь!

Сергий позвал иеромонаха Афанасия:

— Настал и твой час, брат! Зовет князь Владимир ставить монастырь в Серпухове на Оке! Потрудись во имя господне!

Афанасий отдал свое летописание иеромонаху Савве и тронулся с Сергием на Оку. Они соглядели место для церкви на высоком берегу, при впадении реки Нары в Оку, и заложили церковь. Первые камни Сергий положил своими руками во имя пречистой богородицы в девятый день декабря. Сначала Коломна, а теперь Серпухов выставился крепостными стенами над рекой Окой угрозой Орде.

И у Ольгерда, и в Твери, и в Рязани, и в Москве, и в Орде предчувствовали, что должны свершиться великие события, великие перемены, что равновесие на Руси разрушается. Москва становится неодолимой силой, и это нетерпимо для Орды.

Везде готовились к грядущим битвам. Мамаевы тумены рубились с туменами Амурат-хана. Мамай рвался к единодержавной власти, спешил опередить Дмитрия, дабы Москва не успела утишить своих соперников и взять под свою руку всю Северную Русь. Дмитрий ковал оружие, его воеводы во всех городах готовили горожан к ратному делу, готовили пешие полки, обряжали их в доспехи, учили действовать длинными копьями, кузнецы ковали железные стрелы для самострелов со стальным луком. Ольгерд тешил Михаила обещаниями помощи. Мамай вел тайное дело с Некоматом, чтобы поднять на Дмитрия еще раз тверского князя.

В Москве затевалось темное дело.

Давно недомогал боярин Василий Васильевич Вельяминов. Не пошел он с князем Дмитрием на Ольгерда, не побывал в дни противостояния на Оке под Коломной. Ударили морозы, московский тысяцкий позвал проститься князя Дмитрия к себе в усадьбу на Воронцовом поле. Вельяминов сидел в глубоком кресле. Куда девалась его тучность. Меньше чем за год осел он, как оседает пышное тесто, когда вдруг охватит его холод. Под глазами нависли мешки, погасли глаза, полуприкрытые веками, бессильно струилась по груди борода.

Князь остановился перед боярином.

— Ты звал меня, Василий?

— Звал! — тяжко уронил Вельяминов.— Пришел мой час. Служил деду твоему, дяде твоему, отцу твоему, тебе... Все вы разные, всяк на свое лицо, а я один. Держал я град Москву тысяцким, когда невелик был городок, и тысячи-то жителей в нем не насчитывали. Ныне не тысяцким меня назвать, а по-ордынски — темником. Долгая жизнь, я гляжу — всего лишь вчера вошел в ворота, и вот он, и выход... В один день все вы, великие князья, вместились. Помню твои восторженные глазенки, когда шел ты на Суздальца во главе московских дружин! Какой бог послал тогда тебе Волынца?

Боярин попытался привстать на кресле, но не хватило силы, смущенно махнул рукой.

— Болело сердце, точила черная зависть на пришельца! Ревновал! Однако Волынец богом тебе послан! Охраняла его от пас, от московских бояр, судьба! Лютовали на него иные, а знали, без него не подняться Москве на Орду! Слышал я о коломенском чуде! Ушел Ачи-хожа, не переведя тумен через Оку. Такого не бывало! Хвалят твое войско, князь! В том и моя доля! Не отводи от себя Вельяминовых! Но и мы разные. Люби Микулу, твоего свояка, на сестрах вы венчаны, скреплен церковью ваш кровный союз! Верь Тимофею, моему брату молодшему! Сложат за Русь и за тебя, князь, головы! Нужен сильному боярину могучий государь!

— Не оттого ли Вельяминовы от отца моего отъехали в Рязань?

— Понять твоего отца простым умишком тяжко! Зовут Ивана милостивым, тихим князем... А я вот, у последнего порога, иначе его вижу! Многомудр был твой отец! Его тихость — перед великой грозой. Замечал, князь, как бывает тихо перед грозой? Туча собралась, заслонила солнце, давит, а веточка не шевельнется... Потом, потом грянут и ветер, и ливень, и молния, и гром! Обидел он нас, предпочтя боярство горожанину. Не обижай бояр ради черных людей! Бояре — твоя опора!

— Ты же сам, Василий, сказал о чуде под Коломной! Не гридни на конях, не боярские витязи остановили Ачи-хожу! Ты же, боярин, обучал меня, юнца, хитрой и мудрой игре на шестидесяти четырех клетках. Самая малая фигура — пеший воин на том поле. Идет битва витязей, конных, рыцарей, закованных в железо, мчится с края на край богатырь ферязь, а короля-то заслоняют пешие! Ладно! Сразились витязи в поединках, падают в бою, а пешие идут и идут тихим шагом к последней линии. И только дойдет, все витязи перед ним бессильны! А кто он, пеший? Смерд или горожанин!

Вельяминов усмехнулся:

— А дошел до последней линии — тот же витязь и боярин! Одни роды сменяют другие, и все стояли и стоять будут на том, что одному ратная слава, одному править, другому кормить того, кто правит! Сказано в родословце: пришел к великому князю Ярославу из немецкой земли муж честен Африкан, нашего рода праотец. Это немец-то, это латинян-то, Африкан? А вот сказано! А если правду сказать: был тот Африкан из черных людей, смердом, да в каком-то бою приглянулся князю Ярославу... Опирайся, князь, на бояр, а смердов оставь...

— Благодарствую за совет, Василий! Боярство меня не обидело, и я его обидеть не желаю и не могу! Но и смердов в обиду не дам, без черных людей мне не исполнить дедовского завета. Боярин всегда уговорится с Ордой, смерд никогда!

У боярина судорожно дернулись губы.

— На исповеди не скажу! Тебе скажу, князь! В Коломне на свадьбе твоей... Переменил я золотой пояс, коим одарил тебя твой тесть Суздалец! У сына Миколы взял его пояс, подложил тебе, а сыну — твой пояс. Отберешь?

— Не отберу! Мне тогда ж стало ведомо!

— И я знал, что тебе ведомо! Потому и затаил к тебе добро, а не зло! Верь Миколе, виноватый он перед тобой, а не предаст! Не верь Ивану!

Василия Вельяминова похоронили пышно. Долго над Москвой висел погребальный звон. На тризне Иван Вельяминов подошел к князю Дмитрию.

— Принято во франкских королевствах... Умирает король, кричат «да здравствует король», и королем становится наследник! Не слыхал я, князь, твоего слова! По отцу — мне место тысяцкого!

Дмитрий нахмурился. Тело отца еще не остыло в могиле, а этот рвется к власти.

— Тысяцкий не король, а ты, Иван, не королевич! — ответил Дмитрий,— Ныне не Владимир, а Москва стольный град! В Москве князь — и двум князьям не бывать!

Иван почернел, задохнулся, не нашел что ответить. Ночью побежал на торговое подворье к Некомату.

У Некомата свои думы. Сумел летом пробраться в Коломну. Взглянул на войско Дмитрия. Видел он генуэзскую пехоту, знал, какие бои сотрясают север Европы, как дрожит земля под поступью брабантских арбалетчиков[11], оценил нынешнюю силу Москвы. Надо и ему, Некомату, выбирать, с кем быть: с Ордой или с московским князем, как бы не оказаться между молотом и наковальней. Орда держала торговые пути. Больших поборов стоило перекидывать товары из ганзейских торгов в Персидское море и в море Италийское. Потери в Орде Некомат возвращал на высоких ценах при перепродаже товара. Путь, однако, был чист, разбойников Орда держала в страхе. Ху-фу, золотая дощечка с головами дерущихся тигров, была надежной защитой. Пошатнулась Орда, разодрала Орду усобица — в торге застой. Нет надежного пути ни на лодиях, ни по суху. Растет сила Москвы, сила Орды тает.

Кто для Некомата лучше: сильная Москва или сильная Орда? Ордынцы любят брать то, что не требует труда. Купцы ордынские не соперники. Москва берет трудом, купцы московские нетерпимы к чужакам. При сильной Москве чужак Некомат не нужен на Руси.

Ко времени явился Иван Вельяминов, повязанный кровью тысяцкого Алексея Петровича. На сказ Ивана, что князь отстранил его от тысяцких, молвил:

— То ни тебе, ни мне не новость! Отец Дмитрия прогнал Вельяминовых, сын их к концу приведет! Научат Сергий из Троицы и митрополит, что власть московского князя должна стать властью царской. Царь под корень изведет боярские роды. Стерегись, Иван! Сегодня не поздно, а завтра голова с плеч! Князь Дмитрий рвется стать государем всея Руси. Ты гляди, как он свел князей из уделов, ты гляди, как он наложил руку на Олега рязанского, близок час и Михаила тверского.

— Я его убью!

— Фролку Козла не научишь! За одно слово против князя Дмитрия холоп тебя убьет! То холопский князь! Холопов вооружил! В ряд с боярами поставил!

— У меня свои руки есть!

— Прежде чем ты их протянешь, тебе их отсекут. Отбери у него силу, тогда и сам падет! Мамай не простит ему Ачи-хожи! Проси у Мамая ярлык на великое княжение Михаилу, при великом князе быть тебе тогда большим боярином!

— А ты, Некомат, чего же не попросишь?

— И я пойду!

Никто не следил за Некоматом и Иваном Вельяминовым. Исчезли в один день из Москвы. Митрополит получил весть, что Иван Вельяминов вкупе с гостем, сурожанином Некоматом, прибежали в Тверь к князю Михаилу «со многоею лжею и льстивыми словесы».

А льстивые словесы были такими: дескать, князь Дмитрий по младости вознесся и загордился, решил идти ратью на Орду, тем Русь погубить. Тебе, князь Михаил, должно взять первенство на Руси и жить с Ордой в мире, Мамаю помочь против Дмитрия. Михаил дал согласие принять ярлык на великое владимирское княжение, просил принести ярлык, а сам побежал к Ольгерду звать его с войском на Русь.

Митрополит дал знать Дмитрию о сговоре в Твери. Дмитрий созвал подручных князей в Переяславль на Клещинском озере на крестины сына Юрия. Объявил князьям:

— Иван Вельяминов изменил Москве, отошел к тверскому князю. С ним Некомат сурожанин, гость торговый чужого племени. К нему без упрека, крест он нам не целовал, ему богом велено служить, где выгода. Иван Вельяминов нарушил крестное целование, уронил честь рода, будет с ним поступлено как с изменником. Иван Вельяминов ушел в Орду киличеем тверского князя просить у Мамая ярлык на великое княжение владимирское князю Михаилу! К ярлыку не пойду, отроком не ходил! Есть у нас ныне сила, а чтобы была наша сила неодолима для Михайловых заступников, нужно собраться всем князьям, кому дорога Русь, и стать, как стояли летом на Оке! Тогда и Орда не в страх, и Ольгерд не стронется с места.

Готовились к тяжкому лету в Москве, во Владимире, в Суздали, в Новгороде Нижнем, в Переяславле, в Бело-озере, в Устюге, в Угличе, на озере Кубенском, в Городце на Волге, в Ростове Великом, в Смоленске, в Ярославле, в Кашине, в Мологе, в Стародубске, в Тарусах, в Боровске, в Серпухове, в Коломне. Ждали рать из Орды, стереглись Ольгерда, ополчились на Тверь. Поехал в Новгород князь Владимир Андреевич поднимать новгородцев на Михаила.

Из Орды пришло известие. Пришел великий мор в Орду на скотину: на лошадей, на овец, на быков. Обезножела Орда в лето, ей не будет коней идти на Русь, пеши Орда не ходит.

Месяца июля в 14-й день пришел в Тверь из Орды Некомат сурожанин с Мамаевым послом Ачи-хожей. Князь Михаил погнал гонцов в Москву с требованием, чтобы Дмитрий явился к ярлыку. Тверских гонцов Дмитрий принял в седле подле стремени.

— Люди вы невольные! — сказал он.— Прощаю дерзость! Послами не чту!

Отбыл князь Дмитрий в Волок, туда же потянулись и все подручные. Объявил подручным:

— Пора сказать всем: довольно Русь на клочки рвать, наступило время единения Руси перед лицом врага немилостивого. Время, когда ханы одаривали ярлыками русских князей, миновало.

Слушали Дмитрия и приговорили:

«Колико Михаил приводил ратью зятя своего великого князя литовского Ольгерда и много зла христианам сотворил, а ныне сложился с Мамаем, и с ханом его, и со всею Ордою. А Мамай яростью дышит на всех нас, и аще сему попустим сложится с ними, имат победити всех нас».

Войско двинулось на Тверь. Но имел этот сбор и еще одну цель. Говорил Боброк у Коломны Дмитрию: пешая рать готова, а вот конницы мало, надо со всей земли скликать конных воинов. Созвали посмотреть, а сколь велика, сколь искусна в бою конница на Руси и годится ли она для великой битвы.

И еще одна заветная мысль: поднявшись воедино на тверского князя, русские князья тем самым поднялись и на Орду, ослушались ханского ярлыка, ныне они связали себя союзом с Москвой супротив Орды.

3

С Волока Дмитрий отправил пешие полки на Микулино, в отчину князя Михаила. Три полка — переяславский, белоозерский и владимирский — шли спина в спину. Сторожевым полком впереди пешей рати пустил стрелков. Конная дружина московского князя оберегала левый фланг пешей рати. Левый фланг пешей рати и всего войска — опасный фланг, отсюда надо ждать Ольгерда. Дорогой через Старицу Владимир Андреевич вел боровскую и новгородскую дружины.

За всадниками Владимира Андреевича по лесным дорогам Дмитрий пустил соединенное конное войско подручных князей, шли они через Погорелое Городище на Ивашково. Суздальская дружина оберегала пешую рать со спины.

Впервые под стягом великого князя владимирского и московского собралось такое войско.

Дал Боброк расчеты, кому и как идти, сколько делать привалов. Точно в назначенные сроки прошла пешая рать, не опоздал Владимир Андреевич, хотя шел кружным путем. Растянулись на всю дорогу пять тысяч всадников подручных князей, хотя и вел их князь Дмитрий. Растянулась и потеряла хвост пешей рати дружина Суздальца. Дмитрий в ярости говорил Боброку:

— Они останавливаются, когда хотят. Кони боятся слепней, воины ждут холодка, один князь норовит заступить другого князя, на дорогах путаница, на переправах один другому мешает. Ольгерд разве так водит конное войско?

Михаил получил известие, что с Волока двинулась на него московская рать, коей не было под стенами Твери со времен Ивана Даниловича Калиты. Подумал бежать за Ольгердом, да тверичане стерегли.

— Нет, князь! Умел назвать на нас гнев Москвы, умей и ответ держать!

С городской стены увидели разъезды московского войска. Ударили в набат. Ачи-хожа подхватился, сел на струги и погнал прочь из города. С ним ушел Некомат. Обещал князю привести Мамая со всей Ордой. Утром город проснулся в осаде. Куда ни кинь глазом, везде палатки, шатры воевод, табуны коней. На холме над Волгой черный стяг Дмитрия. Конные и пешие войска плотно облегали город, курились пылью дороги. Строились быстро, хотя и не видно было спешки. Из ничего, казалось бы из земли, вдруг поднялись прямоугольники удивительно правильных линий, ощетинились копьями. Длинными копьями в три, а то и в четыре роста воина. Густой, плотный лес копий с конскими хвостами под наконечниками. Плотность строя не обманула Михаила. Там, у Любутска, этих пеших копейщиков было в три раза меньше. Пробовал прикинуть число пеших. Стало страшно. Получалось далеко за десять тысяч пеших. Да столько же улавливал глаз и конных. Ждал Михаил, что князь Дмитрий пришлет послов, послов не видно. Но и на приступ Дмитрий не шел. Будто надумал обучать свое войско городской осаде. На лугу Боброк проводил учения сводных полков пешей рати и конных полков.

Михаил каждое утро взбирался на стену, поднимался к верхним стрельницам угловой башни и с тоской глядел на луг. С горечью вспоминал беседу с юным Дмитрием в охотничьей избе под Коломной. Оскорбительным показалось ему предложение юноши сложиться воедино. Дмитрию тогда едва исполнилось шестнадцать. Михаил полагал себя опытным воителем, что мог значить меж ним и Олегом московский княженок? Десять лет минуло с той встречи под Коломной. Да разве не должен признать он, Михаил, что стоит перед ним войско, коего он но видывал? Из летописей, писавшихся руками монахов, в ратном деле не смыслящих, смутно представлялось войско киевского Святослава или Всеволода Большое Гнездо. То были князья из старинных сказов, а этот князь откуда? Откуда у него, у двадцатипятилетнего государя, опыт мужа, осеребренного сединой? Где, когда он собрал свое войско, свою пешую рать, от которой попятился Ольгерд? Тверь подготовилась к сидению в осаде. Надолго достанет еды, заготовлено много стрел, на стенах стоят большие пороки, варится горячая смола, но и Дмитрий не собирается брать город с наскока. Однако и приступа Михаил боялся, как и долгой осады.

На лугу, на виду тверичан конные полки правой и левой руки переходили в наступление на рысях на невидимого противника или вдруг рассыпались широкой лавой, смыкались перед пешим строем, размыкались, мчались назад, а пеший строй начинал медленное движение вперед. Пеший строй то двигался сомкнутой стеной во всю длину трех полков, то раскидывался па сотни, и поле покрывалось маленькими прямоугольниками, колючими, как ежи. В образовавшиеся интервалы вливались конные стрелки, выскакивали вперед, падали с коней, коноводы выводили коней с поля.

И так изо дня в день.

Михаил трапезовал в тереме. Ударили в набат, в трапезную ворвался гридня.

— Идут! — крикнул он с порога.

Михаил отодвинул миску со щами, отер бороду и бегом к выходу.

Строилось и перестраивалось, как всегда, как все дни, московское войско, но на этот раз неумолимо приближаясь к стене. Трубили трубы, били бубны, в городе гудели набатом колокола.

Медленно, выбросив впереди ряд щитоносцев с огромными щитами в рост воина, приопустив копья, двигались к стене пешие сотни московских полков, на ходу сбивая промежутки между сотнями, выравниваясь в сплошную и непроницаемую стену. Шли медленно, тяжелая поступь десяти тысяч пар ног сотрясала землю. Каждый в кольчуге с зерцалом, в шишаках с опущенными прилбицами, у каждого в руке копье, а на сгибе левой руки круглый небольшой щит. У каждого за поясом боевой топор и меч.

Ближе, ближе. Вот уже те, у кого сердце погорячей, начали пускать стрелы со стены. На таком расстоянии стрела не имеет убойной силы, если и долетит, иные исхитрялись так пустить стрелу с разрывчатого лука, что и долетала, но гасла в стальной защите строя. Михаил решил, что длинные копья выставлены вперед, чтобы скрыть лестницы и мешки для заброса рва. Не нужны длинные копья в приступе на стены. Неведомо тверскому князю, что Боброк испытывал прочность строя пешей рати под осыпью стрел. Иного и не затевал. Дождь стрел падал со стены на пешую рать. Михаил увидел, что такое длинные копья с лошадиными хвостами под наконечниками. Пешие воины шевелили копьями. Стрелы попадали в колыхающееся море конских хвостов, теряли силу полета и падали наземь под ноги воинов. Стрелы, летящие в лицо, принимали высокие щиты щитоносцев, по ним стрелы скользили, отскакивали, не причиняя вреда.

Пешие полки подошли ко рву и встали на краю. Ни одной стрелы в ответ из пешего строя. С городской стены — дождь стрел. И ни одна стрела не может пробиться сквозь конские хвосты, сквозь ряд щитоносцев. Пустили стрелы из больших пороков. И те отбиты копьями. Пешие полки попятились, раскололись на сотни, в промежутках между сотнями открылись большие пороки на колесах.

Не сразу на стене поняли, какие стрелы летят на Тверь. Вспыхнули огненные хвосты, пал на городские стены огонь. Те, кто знал оружейные тайны, выронили слово: «шереширы». Так называли огненные стрелы Всеволода Большое Гнездо. За сотню с лишним лет ордынского ига многие о них забыли.

В слове о гибели Игорева полка в половецких степях певец упрекает князя Всеволода, что не пришел он на подмогу русским, не пустил на супостатов огненных стрел. Московские оружейники вспомнили Всеволодово оружие, тайно готовили огненные стрелы для того чтобы пускать их с больших пороков.

Давний летописец рассказывал о поражении князя Игоря во время его похода на Царьград.

«И пущати начали трубами огнъ на лодье Руския, и бысть видети страшно чудо. Русь же видящи пламень, вметахуся въ воду морьскую, хотяще убрести, и тако прочий възъвратившася въсвояси. Темже пришедшимъ въ землю свою, и поведаху кождо свооимъ о бывшемъ и о лядьнем огни: «якоже молонья, рече, иже на небесехъ. Грьци имуть у собе, и се пущающе жежагаху нас, сего ради не однолехомъ имъ»[12].

Святой Феофан из Царьграда, его современник Павел Дьякон, тож хронист, греческий монах Кедренн и Зонан, греческий хронист, современник Нестора-летописца, утверждали что некий Калинник, архитектор из Гелиополя Сирийского, доставил грекам огонь во время осады Царьграда (Константинополя) аравитянами в пятый год царствования Константина III[13]. Благодаря этому открытию, утверждали эти хронисты, флот аравитян был сожжен и уничтожен в Цизике. Одни из древних авторов, перечисленных выше, называли этот огонь «морским», другие «жидким», «фейерверочным», «греческим», иные «мидийским, или мягким огнем».

Греческий император Константин Порфирородный объявил состав этого огня государственной тайной особой важности. В «Рассуждении о государственном управлении», адресованном сыну и наследнику, он записал: «Ты должен более всего обращать внимание и заботиться о жидком огне, бросаемом посредством труб, и если кто осмелится просить его у тебя, как просили часто у нас самих, то отвергай эти просьбы и отвечай, что этот огонь открыт был Ангелом Великому и Святому Константину, первому Императору христианскому. По достоверному свидетельству наших предков, тем же Ангелом повелено было приготовлять этот огонь только для одних христиан и нигде, кроме императорского города; не передавать его и не научать никакую другую нацию».

Константин Порфирородный приказал вырезать в храме на престоле проклятие тому, кто осмелится передать это открытие чужеземцам. Он повелел считать изменника недостойным имени христианина, недостойным никакой должности, никакого звания и разжаловать его из любого звания. Изменник предавался анафеме из века в век и объявлялся бесчестным всякий — даже император, разгласивший тайны, патриарх и всякий князь. Константин Порфирородный повелел поступать с изменником как со всеобщим врагом: осуждать его и предавать ужасным истязаниям. Рассказывают, что вельможа империи, прельщенный несметным подкупом, решился выдать чужеземцам тайну греческого огня. Однажды, когда он вошел в храм, его постигла необыкновенная казнь. С соборного нефа сошло пламя и сожгло изменника.

Тайное не может вечно оставаться тайным. От греков при князе Игоре русы узнали тайну греческого огня, Всеволод Большое Гнездо вооружился шереширами, отец Дмитрия вспомнил о них, Дмитрий пришел с ними под Тверь.

Из десяти больших пороков поднялись десять стрел. Стрелы превратились в огненные полосы. Они забирали выше и выше. Вот они уже над стенами города. Еще вспышка, и огненные клинья пали на город.

Откатились большие пороки Москвы, отошла, пятясь, фаланга, пророкотали бубны, и вся пешая рать, повернувшись на месте, пошла от стен. Город загорелся. Тверичане гасили пожары, московские ратники замкнули острог. Ни пешему, ни конному, ни ползком, ни темной ночью не пробраться.

День и ночь не смыкали глаз тверские сторожа на башнях, выглядывали, когда же появится Ольгердово войско. Ждал с не меньшим нетерпением Ольгерда и Дмитрий, ждали подручные князья, желая получить славу победителей над великим литовским воеводой. Воинское искусство и воинская мудрость на то и даны, чтобы избежать поражения. Ольгерд, узнав, какую собрал силу Дмитрий, повернул от Твери, не дойдя до города одного перехода.

— Пора брать город! — сказал Боброк, получив весть, что Ольгерд бежит на рысях в Литву.

— Пора! — согласился Дмитрий.

Первым делом отвели воду из рва. Два дня метали в город камни, землю, бревна. В нескольких местах засыпали ров доверху. На четвертый день ударили шереширами. Огненные хвосты опоясали небо. Загорелись стены, башни, поползли пожары в разных концах города. Поднялись к верхней стрельнице башни тверские бояре, торговые гости и владыка тверской Ефимий.

— Шли послов, князь! Город не удержать!

Михаил спросил владыку:

— Что хочет Дмитрий?

Владыка ответил:

— То неведомо!

— Поди и узнай! — молвил князь.

— Нет, князь! — твердо ответил Ефимий.— Принимал ярлык на великое княжение владимирское, не спросил меня! И не мне спрашивать, чего от тебя хочет Дмитрий! Иди сам!

Михаил взглянул на бояр. С ними хаживал разорять московские волости, их обрадовал Некомат ярлыком от Мамая. Ныне безрадостны, молчаливы, хмуры, обступили полкругом, теснятся в башне. Так-то вот и кучковичи обступили однажды Андрея Боголюбского.

Михаил осторожно спросил:

— Кто пойдет к Дмитрию?

— Тебе, князь, одному идти! — раздался голос боярина. Не разглядеть в темноте говорившего.

— Голову мою отдаете?

— Твоя голова,— ответил за бояр владыка,— не Тверь! Многие князья княжили в Твери, князей тех нет, а Тверь стоит. Дед твой потому и причислен к лику святых, что прозакладывал голову за Тверь.

— Я не хочу быть святым! Не святой я, а воитель!

— Нет у тебя силы бороться с Москвой! Покорись! — настаивал владыка.

Бояре сдвигались полукругом.

На башне над Тмахскими воротами затрубили трубы, взошел владыка на край башни и водрузил крест. Его фигура то пропадала в черной мгле, то вновь возникала, когда ветер рассеивал дым. Трубам с башни ответили трубы в московском стане. В городе ударили колокола. Над острогом против Тмахских ворот воздвиг крест митрополит Алексей. Из Тмахских ворот вышел князь Михаил. Один. Ратники пропустили князя к кресту. Михаил опустился на колено, митрополит осенил его крестным знамением.

— Еще раз отдаюсь, отче, под твою руку! — молвил Михаил.— Обиду забываю, не обидь вдругорядь!

— Не тебе, князь, обиды поминать! С чего начато, к тому приведено! А крови и слез пролито?

Михаил не отвечал. Побит. Голова поникла. Что на силу ответишь, когда нет своей силы.

— Готов ли к смирению, сын мой? — спросил митрополит.— По твоему слову все решится! Без тебя город по моему слову откроет ворота.

— Откроет! — согласился Михаил.

— В смирении оставаться тебе удельным князем, не в смирении — приговорено дать тебе путь чист изгоем!

— Дмитрий требует моей головы? — спросил Михаил.

— То ложь, князь! То льстивые речи переметчика Ивана Вельяминова. Руси нужна твоя голова! Но покорная велению божьему и государеву.

Михаил не вытерпел.

— Кто ж государь?

— Государь тот, кто могуч среди равных. То установлено от века, и не тебе оспорить, князь! Быть тебе братом молодшим Дмитрию Ивановичу, великому князю всея Руси.

— Жестоки твои слова, отче!

— Не по словам дела сделаны, а слова по делам произнесены! Готов ли?

— Сердцем не готов, разумом деваться некуда!

— Разум не помутился бы! Идем!

Новгородцы столпились у холма возле Дмитрия Ивановича. Памятливы на обиды. Кричали Дмитрию:

— Босым! Пусть босым стоит перед тобой и перед нами, как стояли наши тысяцкие перед князем Симеоном.

Дмитрий однажды ожегся, ведал, что сам ожесточил Михаила. Не надо было хватать его в Москве и сажать на Гавшин двор. Михаил тож Всеволодово племя. Босым заставить, так лучше убить, а убивать зачем же, не для того собрана сила всей Руси, а чтобы и он, поверженный, встал в один ряд перед супостатом, более сильным и страшным.

Босым не заставил, но с коня навстречу не сошел. Пришлось великому князю тверскому подойти к стремени князя московского. Означал сей знак, что признает себя великий князь тверской молодшим братом великого князя московского. Суздаль, потом Рязань, ныне и Тверь. Простерла Москва руки на их плечи.

— Ты пришел, Дмитрий, на Тверь, скажи, чего желаешь? — выдавил из себя Михаил.

— Скажи ты, тверской князь, перед съездом Всех князей, чего ты желаешь? — возвысил голос Дмитрий.

— Признаю себя братом молодшим, отдаюсь по всей твоей воле!

Бояре Андрей Кобыла да сын его Федор Андреевич Кошка, да дьяк посольский, юный боярин Тютчев, распахнули княжеский шатер, зазывая Михаила к сколоченному из дубовых досок столу. Первым в шатер вошел Михаил, за ним Дмитрий. После них митрополит. На столе свиток грамоты, составленной думными боярами Андреем Кобылой, Федором Кошкой и дьяком Тютчевым.

— Читай, князь, и подписывай! — молвил Дмитрий.

— Читайте! — бросил Михаил боярам.

Тютчев взял грамоту и звонким голосом начал:

— «Грамота великого князя Дмитрия Ивановича великому князю Михаилу Александровичу».

Отметил для себя Михаил, что поставил Дмитрий себя вровень, не понудил признать его государем всея Руси, как того требовал митрополит.

Тютчев читал:

— «По благословению отца нашего Алексея, митрополита всея Руси, на сем, брат молодший, князь великий Михаил Александрович, целует ко мне крест, к брату старейшему, князю великому Дмитрию Ивановичу, и к моему брату, князю Владимиру Андреевичу, и к нашей вотчине к Великому Новгороду, и за своих детей, и за своих братчанинов. Иметь тебе меня себе братом старейшим, а князя Владимира, брата моего, братом».

Тютчев остановился. То являлось главным в грамоте, отсюда все и иное.

Дмитрий смотрел на Михаила. Михаил стоял, опустив глаза. Гораздо меньшего просил Дмитрий в охотничьей избе под Коломной. Как же, как, задавал Михаил вновь себе проклятый вопрос, как дошло, докатилось до этакого? Поднял глаза на Дмитрия. Тверд, спокоен взгляд черных глаз. Не хмуро чело. Научился владеть собой! Вернуть бы ту коломенскую избу, ныне стояли бы равными, не держать бы ему, Михаилу, стремена старейшего.

— Читай дальше! — молвил Михаил.

Падали слова тяжкие, как раскаленное железо. Да что теперь иные слова! Главное сказано. Следил Михаил, чтобы не до конца растащили Тверь.

— «А добра тебе нам хотеть во всем, везде, без хитрости. А князи великие христианские и православные с нами, один человек, их тебе не обидеть. А обидишь, нам вместе борониться от тебя единого. А тебя обидят, борониться нам с тобой от них с одиного».

Хоть в одном облегчение, чья-то твердая рука оберегала его интересы. Неужели князь Дмитрий? После ярлыка от Мамая? Или, быть может, то рука митрополита?

— «А начнут нас сваживать татарове,— продолжал Тютчев,— и будут давать тебе нашу вотчину, великое княжение, тебе сего не брать до живота. А почнут давать нам твою вотчину, Тверь, и нам сего тако же не брать до живота».

Вот уже и один ответ на вопрос отпадает. Не Мамай стоит за этой грамотой. Против Мамая сия грамота, не Орды то голос!

— «Ежели с татары нам мир, то по думе, а ежели нам дать выходы, по думе же, а не дать, по думе же. А пойдут на нас татарове или на тебя, биться нам и тебе воедино, нам против них».

Жесткая рука писала грамоту, то не боярского ума дело, сила за ней огромная, падали слова теперь уже не в унижение Твери, холодок пробежал по спине у Михаила от слов:

— «Или мы пойдем на Орду, тебе с нами воедино идти на них!»

То слово не молвленное, кое не поймаешь, это слово записанное, стало быть, не боится Дмитрий, что сию грамоту прочтет и Мамай.

Михаил поднял руку, давая знать, что есть у него о чем спросить.

— Дед мой Михаил принял мученическую смерть в Орде. Андрей Ярославич, брат святого Александра Невского, навлек на Русь Неврюеву рать! Есть ли у нас сила остановить гнев ордынский?

— Есть! — твердо сказал Дмитрий.— Ты этой силе помеха!

Дьяк продолжал:

— «А к Ольгерду тебе, и к его братьям, и к его детям, целование сложить. А пойдут на нас литовцы, или на смоленского на князя на великого, или на кого из наших братьев на князей, нам себя от них боронить, а тебе с нами заодно. Или пойдут на тебя, и нам тако же тебе помогать и борониться заедино».

А вот еще одно напоминание о встрече в избе под Коломной:

— «А о чем судьи наши общие сопрутся, ехать на третейский суд, на суд князя великого на Олега...»

Тютчев заканчивал:

— «А на сем на всем, брат молодший, князь великий Михаил Александрович, целует ко мне крест, к брату старейшему, князю великому к Дмитрию Ивановичу, к моему брату, князю Владимиру Андреевичу, и к нашей вотчине к великому Новгороду, и за своих детей, и за своих братчанов, по любви, в правду, безо всякой хитрости...»

Тютчев замолк, свернул свиток, взглянул на князя Дмитрия. Дмитрий сделал знак рукой, чтобы Тютчев положил свиток на стол. По знаку же Дмитрия дьяк Тютчев, бояре Кобылины вышли из шатра. Остались Михаил, Дмитрий и митрополит.

— Сейчас я позову князей, воевод, мужей новгородских,— начал Дмитрий.— При всей нашей братии ты подпишешь грамоту. Хочу перед тем тебе сказать заветное слово. И наш отче то ж скажет. Со стены ты видел московскую рать. Видел мужей новгородских, когда рвались в город и выбили ворота. Горит город, в два дня могу весь сжечь. Новгородцы войдут первыми. Не хочу лить русскую кровь! Пролито ее достаточно. К тебе прибежали два льстивых и лживых переметчика! От тебя тоже прибежали переметчики. Сказали: князь Михаил держит ворота на запоре, мы убьем Михаила, а ворота откроем. Тебя я не жалел, ибо сильный не жалости достоин, а уважения. Не велено было переметчикам убивать тебя, велено было выслать из города бить челом. Так ли я говорю, брат Михаил?

Вспомнил Михаил хмурые лица бояр в стрельнице на угловой башне, вспомнил, как обступили полукругом, слышал их тяжелое дыхание, будто и не гнев, а испуг, а от испуга человек скорее на убийство готов, чем от гнева. Дмитрий говорил:

— Ждал ты, брат, заступников. В Орде мор на коней, обезножела Орда. Ольгерд пришел и, не дойдя до нас, убежал. Так скоро бежал, что наши разъезды не могли его проводить до литовской межи. Отстали... Помню твое непокорство в Коломне. Все иначе было бы! Но и не Коломна, не память, что ты на свадьбе у меня был, тебе защита. Знаю, думаешь ныне, почему же Дмитрий мог взять Тверь, да не взял, может уничтожить меня, не уничтожает? Думаешь?

— Думаю! — мрачно выдавил из себя Михаил.

— И надумал?

— Нет, не надумал!

— И не отче наш митрополит Алексей тебе заступник! Замахнулся ты в Царьграде у патриарха низложить отца нашей церкви и поставить Ольгерду и тебе нужного человека. Было?

— Было! — признал Михаил.

— Так кто же заступник? Отвечу! Все мы племя Ярослава Мудрого! Помни, что он говорил, созвав сыновей к порогу в последний путь! Любите друг друга, потому что вы братья родные, от одного отца, от одной матери. Велик твой дед святой Михаил, велик и мой Иван Данилович. Славен род Олега Ивановича, князь рязанский Юрий Ингваревич первым изо всех русских князей вышел в поле супротив Батыя. Быть нам братьями, и восстанет величие наше, красота наша, не служить нам более соседям нашим в поношение и смех! Олегу первому принимать удар, и нет твердости и опоры его земле. Мне выходить на Орду, мне и брату моему молодшему Владимиру. А если мы падем? Кто останется? Ты останешься, Михаил! Ярослав Мудрый тебе передо мной заступник! Твоя твердость, грозное твое княжение — вот еще заступник! Не из страху перед тобой оставляю тебя братом молодшим на Твери, если угаснет светильник в моих руках, если угаснет в руках Владимира, если пеплом и дымом умоется Москва, Твери заново все начинать!

Митрополит подошел к Михаилу.

— По любви ли, в правду ли, без хитрости ли какой ставишь подпись?

— Дозволь, отче, выйти и взглянуть на Тверь,— попросил Михаил.

— Иди! — молвил Дмитрий, и этим еще раз показал, кто здесь истинный владыка.

Михаил вышел из шатра. Под холмом толпятся на конях князья и воеводы, чернеют железные шишаки мужей новгородских, на лугу четкими прямоугольниками стоит пешая рать, далее острог, дымится Тверь, почернели от дыма ее купола. Молчат колокола. Молчит, замер город в ожидании приговора. Щемит сердце, давит тоска. Тяжки руки Москвы на плечах древнего града, тяжко пророчество святого Петра, а принять его еще тяжелее. Выходил из Твери великий князь, равный среди великих, в город вернется молодший брат Дмитрия. Любил отчину Михаил, ее голубые воды, зеленые леса, радел, чтобы Тверь возвысилась над Москвой. Опоздано при дедах, внукам не повернуть вспять. Шагнул Михаил в шатер, поцеловал крест у митрополита:

— В правду, отец, без хитрости подписуюсь. По любви? Нет! Горестно мне Тверь под Москву ставить своей рукой! Ставлю! Крестного целования не порушу. Русь превыше Москвы, и Твери, и Рязани!

4

Москва, Владимир, Коломна, Суздаль, Белоозеро, Устюг, Кострома, Угличское поле, Ярославль, Переяславль на Клещином озере, Галич, Ростов, Новгород и Заволочье, города и погосты встретили известие о победе над Михаилом тверским, о том, что дал он докончание по всей воле Дмитрия Ивановича, колокольным звоном, подовыми пирогами и хмельным медом ради светлого праздника. Почувствовали в городах и в волостях и большие и черные люди за собой силу. Ныне Тверь не помеха, а допомога. Настанет конец ордынскому засилью, скоро, скоро будет дан окорот Орде. В пешие городовые полки просились люди со всех городов: и ремесленники, и торговые люди, и огородники, и бортники, и пахари. Выходили из густых дебрей, из дальних сел, просились монахи дальних монастырей. Дмитрий послал Пересвета и Ослябю уряжать монастырские полки и полки дальних сел, что забрели за Устюг, в далекое Заволочье. Тянулись переселенцы на московскую землю с земель рязанской, курской, черниговской, шли не только с окраин, уходили с земли тверской, смоленской, шли из Полоцка, из Брянска, из Стародуба, тянулись с земель киевской и владимиро-волынской.

Московские воеводы уряжали пришельцев по городам: в Переяславле на Клещином озере обучал пеших бою в тесном строю с длинными копьями воевода Андрей Серкизович, во Владимире — тысяцкий Николай Вельяминов, в Коломне — Тимофей Васильевич Вельяминов, в Костроме — воевода Иван Родионович Квашня, в Белоозере — князь Федор Белоозерский. В Устюг еще ранее того был направлен воеводой старшина московской оружейной братчины Дмитрий Монастырев. То ли действительно установили по родословцам, что он попал послушником в монастырь из захиревшего в изгойстве княжеского рода, то ли Дмитрий Иванович за его заслуги в вооружении московского войска придумал эту сказку, но в Устюжне Дмитрий Монастырев звался князем и воеводой, и весь дальний край к Заволочью лежал под его рукой, все рудознатцы и дальние лесные кузницы.

Поход на Тверь указал и на большие нелепости. Кормление конных дружин лежало обязанностью на боярах. Городовые полки кормили ремесленные братчины и торговые сотни. Десятки и сотни кормленцев вносили разлад и путаницу в доставку войску продовольствия, не обошлось и без воровства. Воровали бояре, воровали торговые люди. Чтобы кормить всю силу, собравшуюся под Тверью, пришлось обидеть тверичан. Ныне стало все еще труднее. К весне готовились перевести городовые полки и конные полки подручных князей на берег Оки. Теперь, после тверской осады, можно было ожидать Орду в любое время. Нужно было к тому же держать сторожевые полки и поблизости от литовской границы, Ольгерд мог прийти внезапно. В кормлении войска при передвижении полков, при их стоянии на Оке нужно было навести порядок. Кто-то должен кормить все войско, следить за тем, чтобы никто не воровал, а отдавал воинам все, что им было положено. Дмитрий долго раздумывал, кого поставить кормленцем. Поход на Тверь показал, что боярин охотно поспособствует боярам, дабы не тяжко было кормить дружину, около братчин и торговых сотен кружили воры. Дмитрий перебирал ближних своих людей. Были среди них люди честные, но невелик труд торговцу обмануть боярина на привесе скота, на замокшей под дождем крупе, на обмолоте хлеба. Взять кого-то из торговых гостей, так у каждого свое дело, не оторвется от главного, не главному не отдаст всего сердца. Вспомнил в часы раздумья рязанского огородника Игната и его бойкую женку Матрену, что гадала Боброку, а ему, князю, сулила победу над Ордой. Читал в их глазах восторг и преданность, верил, что, придя на московскую землю, они действительно воскресли. Клялся Игнат отслужить за добро, что увидел в Москве, пусть ныне отслужит.

Дмитрий понимал, что и бояре, и торговые гости примут за великую обиду такое назначение Игната, человека безродного, кормленцем всего войска. А боярские-то роды из какой такой глубины явились? Нет в Москве выше боярского рода Вельяминовых. А и старший из них сам признал, что был прародитель рода Африкан не из немцев, а простым смердом Александра Ярославича. Стерпят бояре, как стерпели тысяцкого Алексея Петровича, как стерпели Африкана из смердов. В родословце нет труда записать: «явился на службу московскому князю муж честен из Рязани Игнат...»

Огородника, бортника, пахаря Игната, что сам привык прятаться от княжеского тиуна и от ордынцев, никто не обманет, а служить будет честно и грозно, ибо честь оказана превеликая.

Поначалу Игнат даже и не понял, что от него хочет князь, не мог сразу взглядом окинуть, что от него требуется. А когда Дмитрий растолковал, то испугался и поспешил назвать боярина Родиона Несторовича. Боярина в хозяйстве и в кормлении никто не обманет.

— Боярин против боярина поопасается пойти, а мне нужен человек, который бы не дал обмануть меня ни боярину, ни купцу! Тебя смогут обмануть?

Игнат покачал головой:

— Ни купец, ни боярин!

— Испугаешься?

— Бояре — большая сила, князь!

— За мной войско! Войско и за тобой!

— Грамоте я не обучен, князь!

— Дам тебе грамотея, монаха, писцом у тебя будет. Наряжу стражу, чтобы мог ты схватить вора, кем бы тот вор ни был!

Игнат поклонился.

— Сказал, за тобой, князь, и на тот свет, а на этом свете моя жизнь — твоя жизнь!

Не дано было Игнату побыть на неожиданной должности без дела ни дня, ни часа. Не успел съездить за Матреной и детьми, о своем хозяйстве даже и вспомнить было некогда. Сразу же в тот же день князь послал его готовить кормление войску сначала во Владимире на полный пеший полк, на три тысячи с лишним ртов. Во Владимир шел белоозерский пеший полк. Из Владимира Игнат поскакал со стрелками в Коломну принимать скот у московского торгового гостя Тимофея Весякова. Отвел скот во Владимир, поскакал в Боровск. В Боровск ушел стоять московский пеший городовой полк. Велено князем брать кормление с боярских дворов, а бояре прижимисты и упрямы.

Дмитрий передвигал полки не по капризу. Сакмагоны зажгли дымы в Засурье. Оповестили, что на Нижний Новгород идет ордынский эмир Ачи-хожа, ведет тумен. Суздалец затворил город в осаду. Дмитрий послал гонцов к Ачи-хоже спросить «почто пришел?».

Ачи-хожа ответил:

— Почто ходили ратью на Михаила тверского?

Ачи-хожа пограбил нижегородские волости, город приступом брать не стал и быстро ушел, не ожидая, когда на помощь нижегородцам придут московские полки из Владимира и Суздали. Не улеглись дымы сакмагонов над Засурьем, встали дымы из-за Смоленска, стояли тревогой от Смоленска до Можайска и Боровска. Из Звенигорода гудели колокола, упреждая, что на Русь идет Ольгерд.

Князь Владимир Андреевич послал гонцов из Боровска спросить Ольгерда, что он затеял. Ольгерд ответил:

— Почто ходили воевать Михаила тверского?

Ольгерд осадил Смоленск, пограбил волости, пожег погосты и ушел восвояси, не ожидая московского войска.

Победный колокольный звон на Северной Руси вызвал ярость в Орде и у Ольгерда. Из Орды приходили известия, что готовится нашествие на Русь, что Мамай спешит одолеть своих противников и уже недалек час, когда вся Орда ляжет под его рукой. Опасаясь Тохтамыша и Тимура, он может и поспешить, ибо удачный поход па Русь может его укрепить и возвысить над грозными соперниками.

5

Еще раз сошлись под Коломной полки: четыре пеших городовых полка, две тысячи стрелков, московская кованая рать. Полторы тысячи всадников привел великий князь суздальский Дмитрий Константинович, пришли дружины подручных князей.

Игнат окинул взглядом силу, в глазах зарябило: каково прокормить такую громаду людей? Всю зиму до ледохода возили зерно, гречу, капусту в бочках, брагу, меды, сгоняли скот, а съедят в одночасье.

Боброк не терял времени. Московская кованая рать и суздальская дружина обучались сложному действию: ударить на врага, а потом по трубному сигналу повернуть вспять и убегать, заворачивая за спину пешего строя.

Четыре пеших полка Боброк выстроил так. Три полка в линию. Четвертый полк под прямым углом к полку левой руки.

У крепости, смыкаясь с пешим полком левой руки, в несколько рядов вглубь становилась конница. Конница выносилась но сигналу трубы вперед, делала большой круг и устремлялась в пространство между крепостью и пешей ратью. Проскакивала мимо полка, что стоял лицом к ее флангу, и заворачивала за спину пешей рати.

Если бы ордынцы преследовали конных, оказались бы они между пешим полком и крепостью. В крепость Боброк заводил засадный конный полк. Распахивались ворота, и засадный полк вылетал в поле. То молот. Наковальня — пеший полк с длинными копьями, а конница, что ушла за спину пеших полков, перестроившись, поворачивала к бою.

Дмитрий призвал Игната и наказал:

— Войску все лето на Оке стоять, нести береговую службу. А тебе собирать кормление на войско: с бояр, с гостей торговых, с тягловых и черных людей. Брать черный бор, как на большой ордынский выход!

Бояре убегали из усадеб, когда Игнат подъезжал со своими стрелками и приказчиками. Убегать убегали, но кладовые с собой не унесешь. От ордынца умели прятаться, от тиуна княжеского кто не прятался, от Игната некуда прятаться, сам всю жизнь прятался, известны все захоронки.

Лето ломалось к осени. Ударили косы на лугах. Игнат вез в Коломну свежие кочаны капусты, хрустящую морковь, из рязанских краев пахучие кисловатые яблоки. Из Москвы прискакали гонцы. Андрей Кобыла и митрополит сообщали, будто бы идет с Литвы на Русь новый митрополит по имени Киприан. Царьградский патриарх по проискам Ольгерда и Михаила рукоположил его на Владимирскую и Киевскую митрополию, а про митрополита Алексея нет от патриарха ни слова. Пришло письмо и от Киприана, писанное в Литве. Сообщил, что вышел он от Ольгерда и идет в Москву на митрополичий стол. Случилось бы ранее, поскакал бы Дмитрий к Сергию за советом, ныне и сам разобрался в этой нехитрой игре. Патриарх присылал в Москву монахов выпрашивать подарки на содержание патриаршего двора, потому не дерзнул низложить Алексея. Но патриарха одаривали Ольгерд и Михаил тверской, просили прислать митрополита греческого, дабы ослабить Москву и усилить Литву. Дары немалые, патриарх не пожелал отказаться, а кто будет на Руси митрополитом, то ему безразлично.

Дмитрий отрядил бояр встретить Киприана и поворотить его назад, а по всем дорогам из Литвы поставить заставы, чтобы не прошел незаметно и в Москве не появился бы. Повелел спросить от своего имени: «Есть у нас митрополит Алексей, а ты почто ставишься на живого митрополита?»

Киприана встретили у Любутска, схватили, содрали с него митрополичье облачение, отобрали митрополичьи знаки, повернули возок и с поруганием прогнали прочь. Киприан отъехал в Киев под Ольгердову руку.

Загустели росы, ударил мороз, воеводы рассуждали, куда отводить войска.

— Принялся Михаил тверской за старое,— говорили иные.— Грека на митрополичий стол зазвал! Вышибить его из Твери!

— Тверской князь нам не угроза! — сказал Боброк.— Стояли мы здесь, а у меня сердце ныло: а ежели бы Мамай двинул тумены через Засурье? Путь протоптанный! Оберечь пора Засурье.

— Что предлагаешь? — спросил Дмитрий.

— Дозволь, князь, на Казань ударить. Тамошних Мамаевых князей надо под твою руку подводить! Опасно нам казанское подбрюшье!

Переяславский, белоозерский и устюжский полки двинулись по Оке на Новгород Нижний сухим путем. Кормленцу Игнату было велено из Коломны спустить по Оке в Новгород Нижний на лодиях и стругах корма.

Боброк под Новгородом Нижним разбил войсковой стан. И здесь не давал отдыха пешим и конным, обучая переменам строя так, чтобы ратник и во сне знал, куда и как ступить, как отходить в бою, как одному полку зайти за другой, как развернуть пеший строй в беге и медленном шаге.

В десятый день марта стали станом под городом Казанью. Когда-то булгарской была земля, булгарским город. Батый вырезал булгар, ныне Казань ордынская, сидит в ней Мамаев князь Махмет-Салтан.

Орда осаждала русские города, Русь никогда не осаждала ордынских городов.

Махмет-Салтан выслал послов к Боброку.

— Чего хочешь? Зачем пришел? Скажи и уйди с миром, позовем Мамая, Русь пожжем.

— Откройте ворота! — ответил Боброк.

Послы ушли. Боброк выстроил пешие полки, конную дружину Суздальца поставил по флангам. Знал, что не утерпят ордынские князья и ударят на русов в поле.

Пасмурным утром стены города окутались дымом, прогремел гром. Будь то не март и не мороз, гром тот за грозу можно было бы принять. Нет, то не гроза, то гром про извели со стен. Сквозь дым проглянуло при втором ударе грома и пламя. Из дыма раздалось громко «кху-кху», переходящее в визг. Вынырнули из дыма всадники на верблюдах. Верблюды кричали, всполошая коней. Перед пешими полками стояли стрелки. Две тысячи стрелков с самострелами.

В поле разворачивались в лавы ордынские сотни, шли глубоким строем, на ходу убыстряя бег лошадей и верблюдов.

Не так-то звонко под низкими и влажными облаками протрубили русские трубы. Тысяча железных стрел первого залпа ударила по казанским всадникам. Падали кони, бились раненые верблюды, ломая вторую линию лавы. Ордынцы перескочили через первую гряду убитых и раненых. Второй залп тысячи железных стрел сбил и опрокинул вторую линию лавы. Всадники замешкались, третий залп вырубил еще одну линию.

Одиноко прозвучал глас медной трубы. Первая линия стрелков попятилась к линии копейщиков. Ордынцев встретил четвертый залп железных стрел.

И стрелки второй линии начали отход к пешим копейщикам. Всадники Суздальца на правом и левом крыльях отступили и открыли для боя большие пороки. Встречь верблюдам взвились шереширы и опалили их огнем. Верблюды заметались, в страхе и ярости разбивая конный строй своих же воинов. Пятый залп проредил еще раз конную лаву. Стрелки вошли в пеший строй, конная лава сближалась с пешим строем.

Звук трубы наклонил длинные копья, на пути всадников встала сверкающая железом дуга. Лава остановилась перед смертоносной и непроницаемой дугой.

Через равные промежутки, пока успевал воин сосчитать до трех, следовали залпы железных стрел из рядов копейщиков. Ордынцы повернули и помчались к городским воротам. Конница Суздальца преследовала ордынцев, вбила их в ворота. Со стен сверкнула молния и грянул гром. Ворота затворились. Подъемные мосты поднялись и прилегли к стенам.

Громом убиты только двое, но раны получили многие. Странные раны. В тело впились мелкие камешки. Боброк приказал набрать камешков. В поле среди раненых ордынцев по его ж приказу отыскали двух ордынских сотников. Привели в шатер.

Боброк выложил на стол камешки и спросил, что это за оружие, почему гром мечет камни?

Ордынцы молчали.

Сотников вывели из шатра, им тут же отрубили головы. Ввели еще двоих ордынцев. Повалили на колени.

— Говорите! — негромко молвил Боброк.

И рассказали...

На стенах поставлены тюфенги. Привезли их из Самарканда от хромца Тимура. Тимур вывез секрет этого оружия из страны Хань.

Ханьские трубы лились из меди, их широкие жерла испускали огонь и гром, камни и куски железа вылетали недалеко, падали тут же и могли поразить воина только в упор. Арабские кузнецы вместо меди употребили железо. Медная труба была тонкостенной, с огромным жерлом. Железный тюфенг имел толстые стены и узкое жерло. Зелие взрывом выбрасывало заколоченный в жерло пыж, пыж толкал дробленые камни и куски железа. Если воин лез на стену, то ударом такого заряда его сшибало и рвало на куски.

— Я не уйду отсюда,— сказал Боброк,— пока не возьму несколько тюфяков.

Так слово «тюфенг» получило русское звучание из уст Боброка.

Весь город, как Тверь, острогом не стали обводить. Обвели острогом волжские ворота, подвели к ним возграды, большие пороки, мечущие шереширы, баллисты и катапульты. Супротив ворот подняли туры. В утро 14 марта начали метать шереширы, баллисты кидали бочки с горящей нефтью, пороки метали тридцатипудовые камни в ворота. Ворота выпали из петель. В городе занялся пожар. К ночи над городом встало дымное зарево, у стен таял снег.

Утром 15 марта вышел из ворот Махмет-Салтан и пришел к княжескому шатру. Приняли его Суздалец и Боброк.

— Почто пришли? — спросил Махмет-Салтан.— Даю откуп!

Приступ стоил бы многих русских жизней, а город ничего не стоил для Боброка, удержать город было некем, не оставлять же здесь пеший полк или стрелков.

Боброк потребовал 1000 рублей для конной дружины и 1000 рублей на пешую рать, и все тюфенги, что стояли на стенах.

Город пылал, в город летели шереширы. Махмет-Салтан дал откуп, и отдал тюфенги, и поклялся не воевать русскую землю.

6

Митрополит Марко с Синайской горы из Иерусалима и архимандрит монастыря святого Михаила в Иерусалиме отец Нифонт прибыли за милостыней в Москву. Митрополит Алексей спросил их, как они мыслят спасти греческую веру от натиска папистов и ислама.

Царьград, сиречь Константинополь, теснили латинские рыцари. Ныне же тюрки-османы отняли все земли византийских владык к югу от проливов и перешли на греческую землю, сужая кольцо захватов вокруг патриаршего престола, вокруг храма Софии, родоначальницы православной веры на Руси. На Русь ислам наступает из Орды, на Царьград ислам идет через проливы. Кто тот государь, который мог бы спасти истинную веру?

— А какая вера истинная? — вопрошал митрополит Марко.

Принимали посланцев митрополит Алексей и игумен Троицкого монастыря Сергий.

Сергий ответствовал митрополиту Марко:

— Не сей сомнений, брат! Ислам — вера кочевых народов, христианство — вера народов оседлых. Кочевые народы — разорители, народы христианские — созидатели.

Марко черен, горбонос, возраст его не угадаешь, речь книжника, черные глаза полны тоски.

— На нашей земле памятны крестовые походы латинцев. Как жгли, как резали, как насиловали и грабили... Они христиане?

— Ты не можешь того же сказать о русской церкви и о русских воинах. Велика и могуча была Русь князя Ярослава Мудрого, в иные страны грабить и жечь воинов своих он не водил!

Нифонт из греков. Молод, оповестил митрополита Алексея, что по весне ему минуло тридцать лет, что учен сызмальства грамоте, начитан в книгах древних писателей и скорбит об упадке патриаршего двора и власти патриарха в Константинополе, ибо второй Рим погряз в пороке, мздоимстве и душевной лености.

— Я отвечу отцу Алексию! — вызвался он.— Ныне второй Рим, первопрестольный град нашей веры, поставлен под удары молота. Наковальня — паписты, молот — ислам. Ничто великое не проходит бесследно. Когда монгольский воитель Чингисхан поразил правителя Хорезма Махмуда и развеял его войско, сын его Джелал-ад-дин вырвался из монгольских когтей и явился к султану Рума. Румский султанат разделился на десять эмиратов, охвативших все восточные владения империи. Они закрыли доступ монголам к Константинополю. Самым мудрым вождем из эмиров оказался вождь огузов — Эртогрул. Он учился у Джелал-ад-дина. Осман, сын Эртогрула, назвался султаном и сделал своей столицей город Бурсу. Орхан, сын Османа, отобрал все владения империи на востоке и перешел через проливы. Ныне Махмуд, сын Орхана, завоевал Адрианополь, Фракию и Филиппополь, долину реки Марицы. Они идут на Константинополь, и быть скорому концу патриархии.

— Рассуждая о том, как поразить врага, о чем мы прежде всего думаем? В чем мы видим силу врага? — спросил Сергий.

Нифонт развел руками.

— Я монах и книгочей, воинского дела не разумею.

— Монах, если он книгочей, должен разуметь и воинское дело. Враг страшен, когда он един. Если нет силы воинской, есть сила разъединения. Я давно веду дружбу с христианами из арабских купцов. Мне до них далеко, а дороги ныне малопроходимы. Что сейчас происходит в странах за Персидским морем?

— Султан Махмуд велик и несокрушим для владык тех стран, что лежат южнее Каспийского моря.

Сергий покачал головой.

— У нас иные известия. Властитель Самарканда, мы называем его Тимур, собирает под своей властью эмираты между реками Сырдарья и Амударья. Когда он соберет их под своей рукой, ближний ему враг — султан Махмуд. Он ударит Махмуду в спину и отведет его руку от Царь-града. Мы просили христиан тех стран и земель помогать Тимуру в его спасительном для нашей веры деле, хотя он и мусульманин.

Марко рассуждал более мрачно, чем Нифонт.

— Тимур известен и нам, и мы следим за его движениями. Называем его Тимур самаркандский. Возвысившись, он станет противовесом Махмуду, но нет силы в империи, которая воспользовалась бы их битвой и поразила бы обоих, когда они сцепятся меж собой, как тигры перед добычей.

— Рассуждая, как поразить врага, не должны ли мы знать все о нем? — поставил еще вопрос Сергий и сам ответил: — Должны! Так слушайте. Ныне Большая Орда нам не страшна, но соединенный улус Джучи страшен. Мы дали знать заяицкому хану Урусу, что Большая Орда ныне слаба, что моровая язва побила ее коней, и Урус-хан собрал курултай. На курултае он объявил, что идет на ханов Большой Орды, ибо нет среди этих ханов достойного. Так мы ослабим обе Орды. Нашелся, однако, среди эмиров Той-хожа, правитель Мангышлака, и выступил против похода на Большую Орду. Урус-хан отрубил ему голову. Сын Той-хожи, царевич Тохтамыш, бежал в Самарканд к Тимуру. Нам донесли христиане из Самарканда, что Тимур с почетом и любовно принял Тохтамыша. Почему?

— Мы не знаем кипчакской земли, нам неизвестны имена этих диких правителей! — ответил Марко.

— Суть не в именах,— возразил Сергий.— Суть в характерах и интересах властителей. Давайте рассудим: Тимур решил собрать все земли владений хорезмского шаха Мухаммеда, отца Джелал-ад-дина. Откуда грозит ему помеха? От султана Махмуда и из Заяицкой Орды. Кто сильнее? Махмуд сильнее. Но Тимур не может, низвергая Махмуда, оставить за спиной Урус-хана. Вот почему он принял любовно беглого царевича. Что будет, если Тимур пошлет свое войско против Урус-хана?

Нифонт подхватил рассуждения Сергия:

— Урус-хан ослабит Большую Орду, а Урус-хана обескровит Тимур.

Митрополит Алексей перекрестился, Сергий улыбнулся Нифонту.

— В Самарканде и богатых городах за Каспийским морем много христиан. Они веруют втайне, ибо владыки этих земель терзают их. От нас они далеко, с вами рядом. Им нужен пастырь. Сильный пастырь, чтобы сделать едиными их действия. Готовы ли вы, иерархи, слить христиан Востока воедино?

— Для этого мало нашего желания! — ответил Нифонт.

— Христианские купцы в Самарканде имеют доступ к Тимуру. Они знают, как увлечь воителя в поход, чем прельстить государя и толкнуть его на шаг, нужный нам. Им требуется пастырь, чье повеление они исполняли бы, не убоясь смерти.

— У нас есть митрополит! — сказал Нифонт.

— Им нужен патриарх! — ответил Сергий.— По слову патриарха они направят Тимура на Урус-хана и отведут его руку, готовую воссоединить обе Орды и весь улус Джучи. Поразив Урус-хана, куда двинется Тимур? Он двинется на Махмуда и остановит мусульман у врат Царьграда. Кто ж из вас возьмет патриарший посох в руки: митрополит или ты, Нифонт?

— Нифонт моложе! — сказал Марко.

— Нифонт грек, греческой церкви, быть и патриарху греку! — отрезал Сергий.— Вы пришли за милостыней на митрополию и монастырь, мы дадим вам на утверждение патриаршего престола!

7

Боброк переводил войско по льду через Волгу на возвратном пути из-под Казани, перевозили на санях тюфенги о два пуда каждый. В это время в долинах Амударьи и Сырдарьи распускались плодовые деревья, цвели сады и оделись разноцветьем луговые долины больших и малых рек. Тохтамыш перевозил войско через Сырдарью на лодках, на плотах. Переплывали воины и, держась за хвост коня, на бурдюках. Тохтамыш красовался на золотистой масти жеребце. Тимур не поскупился отпустить с царевичем из Ак-Орды полный кошун всадников. Тохтамыш умел оценить, каких ему воинов дал Тимур. Несравненна их выучка, несравненно и вооружение. Блистают на солнце железные шишаки, каждый в кольчуге, а отборные «барсы» еще и в панцирях. Тяжелы их копья, остры изогнутые мечи и туги луки. Стрела, пущенная из лука, сделанного хорезмийцами, летит вдвое дальше, чем из ак-ордынского лука, она тяжелее и легко пронзает насквозь кожаный доспех.

Тохтамыш имел известия от верных людей, что он не одинок в ненависти к Урус-хану, есть ему сторонники в Сыгнаке. Царевич Арапша ждет знака, чтобы ударить в спину Урус-хана. Арапша послал гонцов к Мамаю в Большую Орду, чтобы и тот шел на Урус-хана, не бегал бы по степям, как заяц от гончих, а сам гнал бы дичь на охотника Тохтамыша.

Тохтамыш вел войско на Сыгнак. Тимур сидел в Самарканде и мысленно бродил по далеким степям, где шел его кошун в три тумена с Тохтамышем, где выбивали его воины упрямых эмиров из городов, где властвовал всесильный Махмуд. Тимур забирался в своих мечтах на высокие хребты гор, что высились над Дербентом, над воротами в кипчакскую землю. Писцы собирали все известия о соседних землях и составляли чертежи для владыки. Тимур выверял их чертежи по рассказам купцов, что видели реки и горы, долины и города своими глазами и никогда не болтали чепухи, что есть где-то конец света, за которым уже ничего нет. Если бы не родился эмиром, стал бы Тимур купцом, не было для него ничего любезнее, чем думать о далеких землях, бродить по ним в мыслях, а потом идти топтать копытами своего коня.

В безмолвном почтении застыли писцы и рисовальщики земель. Сидели купцы, им почет и уважение. Тимур лежал на ковре, ползал по большому чертежу, нанесенному на огромный пергамент.

Посреди пергаментного полотна, будто вздыбленный конь, закинуло высоко копыта Каспийское море. Две могучие реки из северных земель гонят в него свои воды — Волга и Яик. То струи жизни для правого крыла некогда необъятного улуса Джучи.

Ох и запутана Волга! Кто только не прикоснулся к ее водам! Летописцы рассказывали Тимуру, что история народов, живших на берегах этой обильной реки, уходит в столь далекую древность, что им не дано рассмотреть истоки. Ныне Урус-хан вцепился в берег этой реки.

Купцы из далеких арабских эмиратов говорят, что если бы Волга, Яик, долины Сырдарьи и Амударьи оказались под рукой одного могучего владыки, то такое государство стало бы могущественнее, богаче, чем государство Чингисхана, дало бы благоденствие подданным государя, а имя государя воссияло бы на века как несравненного ни с прошлым, ни с тем, что будет потом. Под единой рукой могучего владыки стали бы безопасны длинные караванные пути, товары поплыли бы по Волге из заманчивых варяжских стран, а из Каспийского моря потекли бы ковры и сладкие плоды на торжища великой Ганзы, торгового союза богатых городов. С севера некому грозить такому государству, ибо в лесах живет мирное племя русов. Воевать их нет смысла, кому радостны густые леса, топкие болота, и лето всего лишь с четверть годового оборота солнца? Три четверти своей жизни русы хоронятся в темных избах, каждый день топят печи и глотают дым. Из избы можно выйти только в меховых шубах, а мороз так крепок, что реки одеваются непробиваемой толщей льдов. Опершись спиной о Джучиев улус, Тимур может устремить своих всадников, свои неисчислимые кошуны в богатую и благословенную Индию тем же путем, коим прошел тысячу лет тому назад великий Александр Двурогий, греческий царь и несравненный воитель.

Палец Тимура оползал Каспийское море, полз вдоль Терека и выходил будто сам собой к Черному морю с богатыми городами Сурож, Судак и Кафа. Купцы осторожны. Они видели, каким жадным пламенем разгораются желтые тигровые глаза Тимура. Арабские купцы с радостью выгнали бы оружием Тимура генуэзцев из Сурожа, Кафы и Судака, паписты и без того разбогатели. Однако, проникнув к Черному морю с севера, не двинет ли Тимур свои кошуны старым путем всех конников с востока через Дунай на Империю и святой град патриархов греческой церкви? Наводя его жадный взор на Махмуда, не открывают ли они ему путь мимо Махмуда на Константинополь? Все восточные владыки рвались к богатствам святого града, не устоит и этот. Потому и остерегали Тимура. Если он двинет свои кошуны этим дальним путем, коим и Ксеркс не решился идти в Грецию, то Махмуду будут отданы на разграбление отчие города в долине Моверенахра. При упоминании Махмуда Тимур хмурился так же, как и при упоминании Урус-хана.

Оставаясь без рисовальщиков и купцов, без эмиров, один на один с пергаментом, Тимур брал сосуд с китайской тушью и тонкой кисточкой, как острие стрелы, наносил на чертеже черные линии стреловидной формы. Эти линии обозначали пути, которыми он поведет свои кошуны на покорение земель вокруг Каспийского моря. Тимуру невдомек, что купцы могли прочертить на его чертеже такие же стреловидные линии будущих его походов, согласовывая свои догадки с его расспросами о городах, о реках и долинах, о направлении караванных путей.

...Тохтамыш не дошел до Сыгнака. Его встретил на пути сын Урус-хана, царевич Кутлуг-буки, во главе полного тумена. Кутлуг-буки и его нукеры шли защищать свой город и свои кочевья. Войско Тимура, отданное под водительство никем не знаемого царевича, шло жечь и грабить. Кутлуг-буки знал это. Он послал вызов Тохтамышу сразиться в смертном поединке перед войсками, дабы не лить кровь воинов, а решить спор один на один. Тохтамыш не мог не принять вызов, взяв под начало чужое войско.

Затрубили трубы, ударили бубны. Тохтамыш и Кутлуг-буки устремились друг на друга.

Удар копья в копье никогда не даст ручательства в победе. Они съехались, нацеленные копья должны были ударить о щиты. Тохтамыш ловким броском ушел под брюхо лошади, и копье Кутлуг-буки пронзило пустоту.

Тохтамыш вздыбил коня, повернул его на задних копытах и кинулся со спины на Кутлуг-буки. Тот едва успел остановить коня, но защитить себя от удара меча не успел. Меч обрушился на шелом, скользнул, ударил в правое плечо и осушил правую руку. Кутлуг-буки уронил копье, преодолевая бессилие в мышцах, потянулся к мечу, левой рукой дернул коня за узду, чтобы уйти от Тохта-мыша. Второй удар падал на беззащитного воина, ибо щитом от меча не заслониться. Меч описал дугу, обошел в ударе щит и пробил кольчугу там, где она смыкается своим высоким воротом с шеломом. Из рваной раны хлынула кровь. Третьим ударом Тохтамыш отсек голову Кутлуг-буки.

Крик в тысячу голосов огласил долину. Без знака и сигнала ринулись ак-ордынцы на пришельцев, обнажив клинки, осыпая врага стрелами. Тохтамыш едва успел скрыться в рядах своих воинов.

Войско Тимура дрогнуло, смущенное яростью противника, Тохтамыш не Тимур — не страшен, а воины Ак-Орды страшны своим безумием. Воины Тимура умели собираться в строй, но были обучены и рассыпаться, как - песчинки бархана от сильного ветра.

...Мамай, спасаясь от мечей Урус-хана, достиг берега Черного моря. Город Кафа стоял на земле Большой Орды. Однако генуэзские купцы выкупили город еще у Узбек-хана, с той поры считали его своей факторией. Мамай пришел в Кафу не случайно. Слыхивал он, что Дмитрий вооружает пешую рать, так на пеших надо иметь пеших. Во франкских странах славилась генуэзская пехота. Вооружены пехотинцы длинными копьями и арбалетами, охотно нанимаются к правителям и королям. Мамай интересовался, сколько можно было бы нанять пехотинцев. Арабские купцы пугали Мамая правителем Самарканда Тимуром и сулили поддержку султана Махмуда, если Мамай двинется через Дербент на Тевриз дорогой Джанибек-хана, в обход Тимуровых владений. А Урус-хану арабские купцы в Сарае рассказывали, как в Кафе нанимал Мамай генуэзских пехотинцев, чтобы бить Ак-Орду.

Новопоставленный патриарх в Иерусалиме неугомонно сеял вражду между мусульманскими владыками.

...Тохтамыш шел к Тимуру с повинной, страшась Тимурова гнева.

— Урус-хана давит Мамай! Плывут к нему корабли с генуэзской пехотой! — так шептали арабские и греческие купцы Тимуру.

Тимур ласково встретил Тохтамыша и дал ему войско для нового похода на Сыгнак.

Сеча произошла на берегу Сырдарьи. И опять побили Тохтамыша.

Царевич Арапша опоздал на этот раз всего лишь на несколько часов. Сын Урус-хана, царевич Ток-таки, встретил тумен Арапши в степи. На каждого воина Арапши приходилось по три воина Ток-таки. Неравная битва, и погибнуть бы Арапше и его воинам, но зело хитер и искусен был Арапша в ратном деле.

Правое и левое крылья войска Ток-таки раскинулись полумесяцем, чтобы охватить в клешни всадников Арапши. Показать спину и бежать — это значило подставить себя под сабли и никогда не собрать рассеянный тумен.

Арапша сжал в кулак свои сотни, выстроил их в глубину до двадцати линий, а вширь в две сотни и кинул в горловину мешка. Крылья Ток-таки разомкнулись в надежде завязать горловину за спиной Арапши, но сомкнулись они в пустоте. Воины Арапши в тесном строю, стремя к стремени, ударили по главным силам Ток-таки, подрубили знамя царевича и умчались в степь. Ток-таки случайно остался жив. Под ним убили коня, конь закрыл его своим телом от копыт всадников Арапши.

...Сергий в Троицком монастыре получил известие, что Тимур, нацеливаясь пройти через Ак-Орду в обход Каспийскому морю и оттуда через Дербент во владения Махмуда, собирает войско для похода на Урус-хана. С другого конца кипчакских степей пришло известие, что Мамай нанял генуэзских пеших воинов.

Еще кипели схватки между разбросанными по степным просторам туменами Урус-хана и Мамая, а Дмитрий, настороженный известием Сергия, повелел собирать городовые полки в Переяславле и сводить туда дружины подручных князей.

Изгнав Урус-хана, не двинется ли Мамай на Русь?

Игнат Огородник тянул обозы с кормлением в Переяславль. Пешие полки сходились между Владимиром и Переяславлем. Князь Дмитрий поскакал в Коломну, дав наперед знать Олегу, чтобы был в Щуровской крепости. Из Москвы в Коломну выехал митрополит Алексей. В охотничьей избе под Коломной, в той самой, где в день свадьбы Дмитрия беседовали три великих князя, встречались тайно Олег и Дмитрий, а с ними и митрополит.

— Приспел час, брат! — молвил Дмитрий.

— Приспел! — согласился Олег и покосился на митрополита.

— Думал и я о том! — ответил Дмитрий на безмолвный вопрос Олега.— И ты, и я, мы смертны! То, что ведомо нам, должен знать и третий! Третьим быть митрополиту всея Руси! Убьют меня, кто оправдает тебя, брат, перед твоими детьми? Вот тебе судья!

Олег опустил глаза. Думал.

— Шли киличеев к Мамаю! Проси, чтобы не тронул твою землю!

У Олега в глазах сомнение.

— Меч поднимают, когда верят в победу! — продолжал Дмитрий и опустился на колено перед митрополитом. Митрополит протянул крест.

— Целую крест, что ни в деле, ни в мыслях не нанесу обиды моему брату, великому князю рязанскому Олегу, не потопчу земли его, не обижу ни его, ни его детей! Малую дочь свою, названную в честь святой Софии, когда возрастет, отдам за сына Олега княжича Федора. На том крест целую!

Дмитрий встал. Олег опустился на колено.

— В мыслях не имею зла брату моему Дмитрию, не трону его отчины, устою перед лестию его врагов, его враги — то и мои враги. Ныне беру на себя манить Орду на московские копья! Сыну моему накажу держаться крепко Москвы! В том и крест целую!

...Тимур сам повел войско на Урус-хана. Разбить Урус-хана — то ближняя цель, дальняя цель — обойти Каспийское море и выгнать Мамая из Сарая.

Куда быстрее примчалась на конских копытах весть к Мамаю, что Тимур вышел со всей своей силой против Урус-хана. Радоваться Мамаю, что его враг будет повержен чужими руками? Радоваться бы! Да вот вопрос, куда повернет правитель Самарканда после того, как низвергнет Урус-хана и сровняет с землей город Сыгнак?

Греческие купцы уверяли Мамая, что Тимур искусен в ратном деле, что он не выступил бы против Урус-хана, если бы не имел далекой цели. А цель его идти на Дербент северным берегом Каспийского моря, иначе не расспрашивал бы купцов о дорогах в степи от Сарая до Тевриза.

Некомат сурожанин и Иван Вельяминов в Сарае на свое повертывали: Урус-хан и Тимур схватятся насмерть, у Мамая руки развязаны идти на Русь. Овладев Русью, ее городами и сокровищами, Мамай оттуда, с северных пределов улуса Джучи, воцарится над Ак-Ордой и Самаркандом. К тому, кто одерживает победы, стекаются воины со всей земли. Орда давно не одерживала побед, коими славен был Бату-хан.

Мамай знал завет Чингисхана, что войско идет за вождем и одерживает победы, когда оно хочет идти туда же, куда ведет вождь. Не бросят воины свои кочевья и стойбища под угрозой прихода Тимура, поднятые в поход против своего желания, не вырвут победы своими мечами.

— Рано! — ответствовал Некомату и Ивану Вельяминову Мамай, призвал Арапшу и спросил:

— Кто победит: Урус-хан или Тимур?

— Урус-хан будет разбит! — ответил Арапша.

— Нет! — возразил Мамай.— Победим мы! Они оба к нам спиной, а мы к ним лицом! Но у нас есть спина — Русь! Отрази Русь мне со спины, а я соберу в поле оружие, которое уронят Урус-хан и Тимур!

— Сколько ты даешь мне нукеров? — загорелся Арапша.

— Выбирай! Идти тебе на Русь с громом, упреждая о своем ходе, или, крадучись, ворваться и жечь ее города?

— Крадучись! — ответил Арапша.

Во Владимир прискакал гонец от Олега рязанского. Олег сообщал, что через Засурье на Новгород Нижний накапливается Орда, Мамаевы послы советуют Олегу ударить на Москву через Коломну, а Михаилу тверскому — на Переяславль. Дмитрий, получив это известие, передвинул войска на реку Пьяну к большому Перевозу, к бродам, которыми приходила Орда из Засурья. Суздалец выдвинул свою дружину на окраинный городок Курмыш при впадении Суры в Волгу. Обычно ордынцы шли по речке Юла на реку Воронеж, с Воронежа на Дон, с Дона поднимались по Хопру и Медведице в Засурье и оттуда шли на Перевоз.

Передовые посты сакмагонов стояли на лесных горках над Юлой. Там сторожа за рязанцами, по на этот раз Дмитрий выбросил к Юле и свои разъезды. По реке Воронеж следили за степными дорогами рязанцы. По Волге пошли в Орду купеческие лодии, дабы вовремя повернуть и сообщить, не движется ли Орда вдоль великой реки.

Последние известия о движении Мамая приходили из заяицких степей. Мамай, вытеснив Урус-хана из Сарая-Берке, проводил его до Яика.

Отец Сильвестр и ордынские христиане сидели в Сарае, в войске Мамая то ж были люди отца Сильвестра, но они молчали, никто из них не сообщал о намерениях Мамая.

О том, как и куда идти царевичу Арапше, Мамай на военном совете не обсуждал.

Арапша взял семь тысяч отборных всадников, о трех конях каждого, и умчался в степь. Мамай двинул свои тумены обратно в Сарай. Арапша двинулся исхоженными дорогами на булгарскую землю. Не доходя до Казани, резко повернул к Волге, в одну ночь перевезся, и его семь тысяч всадников утонули в бездонных мордовских лесах. Мордовские князья сообщили Арапше, что вся русская рать стоит на Перевозе через Пьяну, стан велик и сила большая. Арапша затаился в лесу. Лицом к лицу встречаться с Русью он не собирался, искал лазейки, где проскользнуть мимо главных сил Дмитрия. К Перевозу на Пьяне выслал разъезды, мордовские князья послали своих лазутчиков.

Епифаний метался в нетерпении в Переяславле рязанском. И он потерял следы нашествия на Москву. Было уговорено, что придут гонцы от Орды и скажут, когда выступать рязанцам на Коломну, но Мамай молчал, а Олег хитрил. Выступать он не собирался, но дружину собрал в кулак, ибо смотрел за ним Епифаний во все глаза.

Между тем Мамай пришел в Сарай. Тут же в Троицу к Сергию пошло известие от отца Сильвестра, а вслед тайными тропами к постам сакмагонов поскакали гонцы сообщить, что Мамай к походу не готов и на Русь идти не собирается.

Дмитрий на Пьяне собрал совет воевод и князей. Стоять ли пешей рати на Пьяне? Кормить войско здесь трудно, выйти на Оку, если Мамай двинется через рязанскую землю, долго.

Вопросы поставлены, потекли рассуждения,  но все князья сходились на одном: московскую рать можно отводить, а на Перевозе останутся конные дружины.

Дмитрий слушал и молчал. Долго еще ломать княжью и боярскую спесь, не по делу говорят, им желательно отвести Боброка, тяжко подручным единовластие. Если победа, то вот она, без великого князя; ежели никто не придет, то свободнее будет меды пить без княжьего огляда.

Приговорили!

Дмитрий увел пешие полки и стрелков. За старшего меж князьями на Пьяне остался князь суздальский Дмитрий Константинович.

Дмитрий ускакал в Москву, Боброк из Переяславля поскакал на Устюжну поглядеть, как кузнецы готовят оружие к великой битве и что слыхать о тюфенгах, что отданы для образца устюжским кузнецам.

И то правда, утомились князья, бояре и вольные гридни, княжьи дружинники, от тяжкой длани московского князя и от строгого догляда Боброка. И чаши меда не выпить.

Игнат Огородник доставлял хмельные меды в малых объемах, только губы осушить. И без Игната нашлись люди оборотистые. Везли торговые людишки бочками мед на Перевоз из Курмыша, из Новгорода Нижнего, разве дождешься такого сбыта и такой цены? Воинов мучила жажда.

В стане гульба, медовые чаши ходят по кругу, бочки осушаются сотнями, с подвозом нижегородцы не поспевают. А из леса, что на мордовской стороне, глядят на гульбище невидимые глаза. Арапша завел своих всадников в лесные края, ждет. Мордовского князя послал в русский стан сказать, что нет здесь Орды, что Орда уходит на Волчьи Воды к Дону.

И стронулись конные дружины. Пьяному море по колено, а броды на Перевозе разве препятствие?

Перешли конные дружины через Пьяну и потекли грабить мордовскую землю. Везде мед, везде пиво, гуляй вволю! Двигалось войско степью, выйдя из мордовских лесов, развернулось левым своим боком к лесным мордовским чащам. Куда шли — не знали, против кого — не ведали. Арапша закинул две тысячи всадников наперед русскому войску, три тысячи выстроил для удара во фланг, тысячу всадников послал к Перевозу в засаду, тысячу оставил при себе.

Русское войско растянулось по жаркой степной дороге. Ратники перемешались с обозом, в обозе — мед, пиво. Изнывали от жары, иные и рубахи поснимали. Станом стали у небольшой речки, толком никто не знал, как она и зовется. Мордовин, что пас на ее луговине овец, назвал Шипарой. Расседлали коней, выставили дозорных, да пьяного дозорного разве не сморит жара? Дремали...

На всхолмье выскочили всадники, что были посланы зайти наперерез русскому войску. Завидев ордынцев, русские заметались. Через мгновение все, кто успел повскакать на коней, мчались прочь. Арапша ударил в правый бок убегающим. Секли стрелами, обезноживали коней, разили незащищенное тело, били, топили русских воинов в Пьяне.

Арапша трубил победу на костях на Перевозе, наутро двинулся к Новгороду Нижнему. Дмитрий Константинович, не умея собрать рассеянные дружины, помчался в Суздаль.

Арапша ворвался в пустой город, ограбил, зажег и исчез в Засурье. Сергий слал князю благословение ударить на зело свирепого царевича, писал, что Владимир и Суздаль под угрозой. Московские воеводы шумели: надобно, дескать, двинуть стрельцов и пешую рать из Переяславля под Новгород Нижний.

— Дважды волк в одно место за дичью не ходит! — приговорил Дмитрий.— Пешую рать вести к Коломне, а стрелкам идти рысью.

В Переяславле рязанском метался в гневе Епифаний Коряев, торопил Олега походом на Коломну.

— Где послы ордынские? — отвечал Олег.— Без них не тронусь!

Лесными звериными тропами, не спеша, бесшумно крались всадники Арапши. Искали нехоженые броды на реках, лишь бы не встретить на пути ни одного руса. Переправились через Мокшу, через Цну, через Пару, обошли лесом пронские земли и нагрянули на Переяславль негаданно, ни один сигнальный дым не очертил их путь. Утром, в рассеивающемся тумане, стражи увидели со стен, как обтекает город незнаемое войско.

Набат обрушился на город, остановил горожан: кого на торге, кого посреди улицы, кого посреди дела. Князь Олег выскочил из терема. Сбегались дружинники, скакали по улицам бояре. Епифаний Коряев не спешил. Облачился не по-летнему в шубу, приладил на голову горлатную шапку, вывесил на золотой цепочке золотую дощечку — пайзцу — поверх шубы. Перекрестился. Свершилось! Ни минуты не сомневался, что пришло ордынское войско за княжьей дружиной идти на Коломну.

Князь Олег смотрел со стены, как ордынцы обтекали город. Запылали посады, черный удушливый дым плыл на город. Нет, это не ордынские послы.

Не стал ждать тех бояр, что опаздывали, не вспомнил и об Епифаний Коряеве, велел распахнуть ворота и ударить во главе трехсот всадников на ордынцев, прорвать и бежать.

Арапша понял, что уходит из города князь. Хлестнул нагайкой аргамака и поскакал вслед, прилаживая стрелу к тетиве саадака. Прорубились русы, скачут в лес. Арапша вскинул лук и пустил стрелу во всадника на породистом скакуне. Олег успел надеть кольчугу и шелом, но не опускал прилбицы, не успел нацепить зерцало. Первая стрела Арапши разрезала ему острым наконечником щеку. Кровь залила левый глаз. Князь пригнулся к шее коня, конь мчался наметом. Вторая стрела ужалила его в спину. Будь не столь быстрым конь, не ушел бы от смертельного удара.

Арапша пустил своего аргамака вслед Олегу. Целился в зад коня, да неровный скачок аргамака подбросил Арапшу в то мгновение, когда спустил тетиву. Стрела пошла выше и пронзила Олегу шею между шлемом и кольчугой.

Из трехсот гридней вырвалось лишь полсотни, влетели в лес, мчались по лесу за князем, у князя из шеи торчала стрела...

В город втекли ордынцы, арканили переяславцев, хватали женщин, волокли из домов, что под руку попадало. Епифаний выставил пайцзу. Золотая дощечка сохранила ему жизнь, а вот коня отняли, шубу содрали, сорвали и горлатную шапку. Ордынец зацепил его арканом и поволок к Арапше. Видывал Епифаний заяицкого царевича у Мамая. Невысок росточком, даже и невелик, кривоног и худ, глазки темные, как холодные черные угли. По-русски не умел молвить слова.

Негромко что-то сказал своим воинам, аркан сняли с Епифания.

— Куда мне? — спросил Епифаний.— Я Мамаю друг...

Арапша отвернулся и поскакал прочь.

Ордынцы как налетели внезапно, так же быстро, сотня за сотней, ушли на юг, взяв путь на Старую Рязань. Не на Коломну!

Часть третья

Мамаево побоище

Глава восьмая

«В лето 6886[14] Волжские орды князь Мамай посла ратью князя Бегича на великого князя Дмитрия. Князь же собрав силу и поиде противу их в рязанскую землю за реку Оку. И сретошась у реки у Вожи в рязанской земле...»

1

Тюфенги, прозванные с броского слова Боброка у стен Казани «тюфяками», развезли по кузницам на Устюжне, чтобы мастера поглядели и спытали, могут ли сделать такие же. Но то одна сторона дела. Отдавая со стен свои громовые «пушки», Махмет-Салтан не открыл тайны зелия, что закладывалось в них. Насыпали мешок и объявили, что остальное сгорело. Сколько класть, как поджигать, не объяснили, а что и объяснили, тому веры давать нельзя. По виду это зелье не походило на закладку греческого огня в шереширы. В шереширы ложится тягучая густая масса, а это зелие сухое и зернистое.

Митрополит передал Дмитрию Монастыреву выписки из древних рукописей. Эней Тактик, старинный греческий автор, давал такой совет: «Для сжигания кораблей врага употребляется смесь зажженной смолы, серы, пакли, ладана и опилок смолистого дерева».

Когда искали секрет Всеволодовых шереширов, пробовали этот состав. Или не нашли нужного весового соотношения указанных частей, или Эней Тактик переписывал состав понаслышке, не зная тайны древних мастеров. С этим составом шереширы тлели, по огонь не вспыхивал и не давал их полету толчка. Огонь разгорался лениво, гас от ветра и от воды.

Арабский автор времен Салладина (Салладин метал в крестоноцев жидкий огонь) писал: «Греческий огонь — это земляное масло, сера, смола и деготь».

И этот огонь не годился для шереширов, хотя пробовали его составлять самые искусные московские оружейники.

Еще ранее византийская принцесса упомянула в своих рукописях, что греческий огонь состоит из смолы, серы и древесного сока. Она не выдала тайны, так же как не выдал ее и арабский автор времен Салладина.

Из Царьграда привезли и еще один совет, как делать греческий огонь. Автор рукописи, живший лет за сто до вокняжения Дмитрия Ивановича, указывал, что греческий огонь состоит из чистой серы и земляного масла. Их следует вскипятить.

Много еще давалось премудрых советов, однако все обходили главную составную часть — селитру. Указание о ней нашли в обожженных пожаром пергаментах во Владимире.

Когда-то давно булгары захватили город Устюг. Князь Всеволод послал своего брата Святослава покарать неразумных. Летописцы писали: «...а наперед шли пешие с огнем и топорами, а за ними стрельцы. Ко граду приступите, отовсюду зажогша его, и бысть буря и дым велик на сих потяну». И приписочка щедрого летописца о том, как составляли огонь для шереширов Всеволодовы умельцы: сера и селитра.

Кузнецы опередили зельщиков. В Устюге отлили из железа первые «тюфяки». Слил первый «тюфяк» рязанский кузнец Аполоница. Был его «тюфяк» тяжел и имел стены дула более толстые, чем у взятых «тюфяков» в Казани. Для крепости перехватил дуло в середине и у жерла железными поясами.

Боброк распорядился выставить в поле три казанских «тюфяка» и три «тюфяка», отлитых устюжанами. На половину полета стрелы поставили глиняные чушки, будто бы ребячьи снежные бабы. Аполоница тщательно замерил казанское зелье на ладони, всыпал в дула «тюфяков» равные части. На зелье опустил войлочные накладки для плотности залегания зеленоватого порошка в казне. В дуло засыпали куски рубленой проволоки величиной с ноготь. Боброк, Монастырев и иные оружейники встали в стороне. Фитили поджег Аполоница и отбежал в яму.

Громыхнуло основательно, дрогнула под ногами земля. Разорвало на части три «тюфяка» из шести: один казанский, два устюжских. Проволочная дробь глубоко засела в глине.

— Долго ли лить этакую пасть? — спросил Боброк.

— Небыстро! — ответил Аполоница.— С Каменного пояса надобно притащить руду. Руду переплавить, разложить железо и опять плавить. Из одной чушки выйдет сто двадцать железных стрел для самострелов. Самострел ударит на тысячу шагов, дроб железный — на полста шагов. Пока чушка плюнет, ордынец на нее наскочит! Против конного сие не оружие!

Боброк усмехнулся и спросил:

— А супротив пешего?

— Ежели пешие стеной валят, в стене сделает пролом!

— А ежели этих чушек наставить рядком, да с десяток? — продолжал Боброк.

— Десятком делать нечего! — отрезал Аполоница.— Сотня нужна. Ежели сотню поставить рядком, одна от другой на два шага, да сразу зажечь, и каменную стену рассыплет, ежели в упор... Побегут, ни один не устоит супротив огня в рожу! Только я не ратник. Я вешать и считать приучен, на глазок не всякое разумею.

— Считай!

— Сотня «тюфяков» весит двести пудов. Это двадцать возов железа. Это три тысячи железных стрел. Сколько они могут поразить всадников? Сколько пеших?

— Почему разорвало «тюфяки»? — спросил Боброк. Рыжая бородка Аполоницы поднялась торчком.

— В литье проникает воздух! И совместить надобно силу зелья с прочностью железа.

— А состав зелья?

— Тут нужны другие хитрецы! Обратись к тем, кто краски смешивает для иконщиков! Они приучены растворять и камни.

Боброк и Монастырев остались вдвоем в тереме. Ни мед, ни пиво не радовали Боброка. Думал он тяжелую думу.

— А ты, ружейник старый? Ты то ж супротив земного грома? — спросил он Монастырева.

— Пугнуть и опалить ордынские рожи годятся! Особенно если со стены из стрельниц...

— Пусть отольют двадцать чушек,— повелел Боброк.— А железные стрелы настал час везти к месту.

— У нас здесь на двести возов стрел. Много лет ковали... Как везти? Не дай бог проведают в Орде!

— Мимо городов везти в Бронницы к Родиону Нестеровичу! У него под стенами подземные переходы. Там и хоронить. О «тюфяках» молчок! Чтобы никто не проведал!

Стрелы решили везти на стругах под охраной стрелков в Белоозеро, оттуда по Шексне на Волгу к Угличу. С Углича грузить на возы и тянуть обоз мимо Переяславля, меж Владимиром и Москвой в обход стольного города, прямо на Бронницы.

Не чутьем, не предчувствием руководствовался Боброк, сходилось все видимыми путями к решающему часу, коего ждал всю жизнь.

По дороге из Устюга Боброк завернул в Троицкий монастырь. Сергий подтвердил, что Мамай готовит рать на Русь, готовит поход, равный походу Бату-хана.

— Все ли готово? — распрашивал Сергий.

Что ответить премудрому старцу? Будто бы и готово, испытаны ратники боями. Однако такого боя, такой битвы, коя грядет, не было и до часа не будет.

— Сколько же ты ждешь орды? — спросил Сергий.

— Много, отче, пожалуй, не менее, чем у Батыя было,— ответил Боброк.— Труднее, коли Мамай раскинет свою орду по разным дорогам. Он на коне, мы пеши. Дал бы нам господь года четыре передышки!

— Что дадут четыре года? — спросил Сергий.

— Научатся лить тюфенги и найдут состав казанского зелья... Вижу, отче, в этом оружии великую силу и конец превосходству конным войскам над пешими. Ни ордынец, ни рыцарь не устоят, когда будут бить их из тюфенгов железным дробом.

— Как ищете состав зелья?

— Не ведаю, как искать. Во фряжеские страны послать бы надо умельцев.

Сергий нахмурился.

— Попомни, боярин! В латинских странах паписты всякое занятие алхимией считают ворожбой и богопротивным делом. Там сжигают на кострах тех, кто занимается поиском смесей, если не обещано золото. Золото — элемент, созданный богом, и не дано человеческому разуму создавать из ничего элементы. В том и недоступность божеского для человеческого. Греческая церковь не причисляет к богопротивпым деяниям пытливость разума. Греческий огонь императоры объявили небесным даром. Но я не слышал от христиан греческой церкви о зелии, кое вам надлежит найти. Фряги не пускают к нам ученых мужей, с востока трудно пройти сквозь Орду. Ищите среди наших... Кто-то сделал казанцам, а раз сделано человеком, человеком и может быть повторено... Четыре года срок невелик. Успеют ли?

— Успели бы и ранее, если бы железо было не так далеко!

— А казна?

— Казна забота государя, а не воеводы!

— Государь не превращает пыль в серебро и золото! Казна — это хлеб, это труд черного люда, это мягкая рухлядь — труд охотника, это меды — труд бортника, это овощи — труд огородника, это труд суконщиков, плотников, гончаров, строителей, каменщиков, иконников. Каждый человек может сделать то, что ему по силам. Он должен накормить себя и своих детей. Русь все отдала, что могла отдать! Иван Данилович брал более того, что она могла дать. Его проклинали, не зная, для чего он выжимал казну вместе с кровью. Великий князь Симеон не снизил поборов своего отца. О нем не плакала Русь, когда его сразила моровая язва. Иван не пылал желанием княжить, это вооружило его мудростью, необычной для князя. Он знал, что на серебро и золото можно ковать оружие, можно купить хана, можно купить тайну греческого огня, и знал, что это еще не все. Он знал, что не купишь любви народной и единства черных людей и бояр. А без этого единства не одолеть Орды. Он дал черным людям окрепнуть и не ревновал, когда они вздохнули свободнее. Чем богаче черный люд, тем богаче государство. Иван получил в народе прозвание милостивого, и, когда умер, печалилась вся Русь. Дмитрию судьба вывела соединить в себе деда, дядю и отца.

— Мне ничего не нужно, кроме куска хлеба и воды... Кому же нужно иное, если впереди неволя или избавление от ярма?

— Ты знаешь, куда идешь, другие не знают, и их право жить одним днем. Жизнь дана каждому один раз, и сей дар неповторим... Мамай грядет во днях ближайших! Помни это, воевода!

2

Февраля в двенадцатый день прибежали вестовые с митрополичьего подворья звать князя проститься с Алексеем.

С одной стороны у изголовья своей детской ложницы маленький Дмитрий видел лицо Сергия, с другой — митрополита Алексея. Митрополит был хранителем завещания великого князя Симеона. Князь Симеон, умирая, завещал братьям, «чтоб не перестала память родителей наших и наша, чтоб свеча не угасла».

Не угасла свеча, берег ее пламя Алексей.

В тревоге бежал князь по теремным переходам через двор — к подворю успеть, успеть, пока жив старец.

Тих и спокоен владыка, смиренно приближался он к неизбежному порогу. Алексей указал перстом на кресло, поставленное у изголовья.

Голос тих и тверд.

— Не скажу ничего, тобой незнаемого! Ты донес свечу, не угасив пламени, до предела, коего не достигали и великие князья Руси изначальной: Олег, княгиня Ольга, Святослав, Владимир и Ярослав... Они создали Русь великой, и тебе осталось переступить один шаг, чтобы стать вровень с ними... Будь грозен к врагам и милостив к людям, что идут с тобой к величию Руси. Ты без них сирота, они без тебя сироты! Братьям твоим Олегу и Михаилу, что я не сказал, доскажет Сергий! Гонцы скачут в Троицу и в Боровск к твоему брату. Покличешь воеводу Волынца, когда они прибудут. А ныне тебя спрошу, кого хочешь, князь, иметь на митрополичьем столе: наставника или потребен тебе покорный слуга?

Будто бы и задумываться не над чем. Кого же мимо отца Сергия, кого же мимо настоятеля Троицы? Будто бы ясно, да туманен вопрос митрополита: наставник или покорный слуга! Сергий не будет покорным слугой, другого наставника желать ли?

— Сегодня ты удельный князь,— продолжал митрополит.— Коли, не загасив свечи, переступишь предел, тебе назначено быть государем всея Руси, коими были лишь первые русские князья. Твоему уделу — митрополит, государству русскому — патриарх!

— Они пришлют грека! — вырвалось у Дмитрия.

— Они не поставят патриарха! — ответил Алексий.— На то время нужно! Патриархом ставь Сергия, митрополитом — покорного!

Алексей будто бы засыпал, тишал его голос, покрывалось бледностью лицо, тускнели глаза. Прибыли князь Владимир, Сергий и Боброк.

Едва владея рукой, Алексей осенил крестом князя Дмитрия, князя Владимира и Боброка.

— Вам — русское воинство.

Перекрестил Сергия:

— Тебе — русскую церковь!

К вечеру митрополит всея Руси Алексей тихо отошел. Отходную читал Сергий.

После поминальной тризны Дмитрий остался с Сергием с глазу на глаз.

— Принимай,   отче,   стол   митрополичий! — сказал Дмитрий.— Иного не вижу!

— Что наказал тебе наш отец Алексей? — спросил в ответ Сергий.

— Отец наш Алексей спросил меня: нужен ли мне наставник или покорный слуга? Лучшего наставника не вижу, верю тебе, отче, и отдаюсь в твою волю!

— Но я, князь, не беру твоей воли, ибо нет ничьей воли, кроме божеской, над государем!

— Отче, мы близки к тому часу, коего ждали, как я себя помню! В этот час неужели ты хочешь оставить церковь на чужие руки?

— Князь, у церкви иерархия не княжеская и не сравнивай ее с иерархией светской. Для восточных патриархов митрополит всего лишь младший иерарх. Простой монах может быть для них иерархом духовным, перед авторитетом монаха и они готовы склонить голову, но не перед митрополитом. Уйдя митрополитом из Троицы, я не смогу направить патриарха Нифонта. Избирай на митрополичий стол покорного. Идти мне в Царьград на поставление в патриархи не время. В сей час не могу оставить русской земли и Троицы.

3

Тимур осторожно вел войско к Сыгнаку на Урус-хана. Шел не спеша, давая роздых коням, ибо хорезмские воины были облачены в тяжелые доспехи. Тимур ждал, когда Урус-хан соберет в кулак все свои тумены, чтобы разом и в одной битве лишить силы Ак-Орду и оставить ее без тех, кто мог бы потом поднять мятеж у него за спиной, когда двинется на султана Махмуда, османского владыку. Урус изготовил войско к битве. Пала ночь, прикрыла тьмой оба боевых стана. Ждали рассвета, чтобы начать битву.

В ночь переменился ветер. На земле ледяной ветер, с неба ледяной дождь. Падая, вода тут же замерзала. Оледенела степь, кони не могли ступить ни шагу. Оледенели луки и потеряли свою упругость. Воины сказали Урус-хану, что они не могут сражаться. Не мог наступать и Тимур. Не пустив ни одной стрелы, оба войска ушли из долины, где намерены были вручить свои судьбы на суд Аллаха. Тимур повел своих всадников на юг, к теплу. Урус-хан вернулся в Сыгнак.

Но Тимур не привык отступать от своих намерений. Он вновь двинул войско, едва распустились цветы на яблонях и на хурме.

...Мамай собрал своих темников и эмиров. То был тайный военный совет, не в ханском шатре, а в зимней юрте Мамая.

— Завет Потрясателя вселенной должен быть исполнен! —сказал Мамай.

И все за ним повторили клятву верности заветам Чингисхана пройти до Последнего моря и покорить вселенную его сынам и внукам.

— Никогда не было так, чтобы улус Джучи был бы слабее улуса хулагидов,— продолжал Мамай.— В походе к Последнему морю все улусы должны быть вместе, а вместе они могут быть под рукой одного джихангира и одного великого хана!

Все опять согласились с Мамаем. Мамай продолжал:

— Тимур идет на Урус-хана. Не следует ли нам восстановить наш улус в пределах, какие он имел при Джанибеке?

— Джанибек-хан привел к покорности улус хулагидов! — молвил кто-то из темников.

— И нам следует привести в покорность правителя Самарканда, когда он уничтожит Урус-хана! — ответил Мамай.— Но хан Джанибек покорил Тевриз, когда Русь была покорна. Ныне Русь подняла меч! Пора наказать русов, привести к покорности наших улусников. Князь Дмитрий из наших рук получил ярлык, а ныне не дает выходов.

— На Русь! — ответили единым вздохом темники и эмиры.

— Надо ли идти всей Ордой? — спросил Мамай, хотя имел уже ответ на этот вопрос.

Темники молчали, ожидая Мамаева слова.

— Если мы пойдем всей Ордой, мы подставим спину Урус-хану. И тот, кто победит в битве: Урус-хан или Тимур, тот и ударит нам в спину. А победить должны мы и ударить по обессиленному победителю. Я не могу вести всю Орду на Русь. Может ли устоять Русь против тридцати тысяч всадников?

— Я поведу тумены! — выскочил Арапша.— Мне хватило шести тысяч всадников, чтобы опустошить Новгород Нижний и землю на реке Суре...

— Ты, царевич, предназначен для великих свершений в Ак-Орде.

Мамай остановил взгляд на Бегиче. Он был первым, кто пришел под его руку, он столь же ненавидит чингизидов, как и Мамай, он волен был выбирать, кому искать золотой трон Чингиза: ему, Бегичу, или Мамаю? Бегич уступил Мамаю. Вернувшись с покоренной земли русов, он получит решающее слово на курултае. Ему идти, и никому другому. И это давно для себя рассудил Мамай.

— Пойдешь ли? — спросил у него Мамай.

— Пойду! — ответил Бегич.

— Иди на Русь, когда уберут хлеб! Все зерно русов должно быть привезено в Орду. Тех, кого не зарубит ордынская сабля, пусть убьет голод. Навеки пустоши землю русов! А мы здесь будем ждать, когда правитель Самарканда и Урус-хан изрубят друг друга.

4

Завязан с русской землей князь Андрей, сын великого литовского князя Ольгерда, давно еще в те времена, когда правил Ордой великий хан Джанибек, а Дмитрия Ивановича еще не было на свете.

Немецкие рыцари двинулись на Псков. Псковичи послали сказать новгородцам: «Идет на нас рать немецкая, помогите нам!» Новгородцы собрали дружину, да не пришла та дружина к псковичам, кто-то отвел ее стороной. Будто бы от псковичей пришел гонец, и тот объявил: «Несть рати на нас, но бысть мир». Не дождавшись новгородской подмоги, псковичи послали за подмогой к Ольгерду. Ольгерд пришел с братом Кейстутом и сыном Вингольтом.

Немцы осадили Изборск, били в стены таранами, метали из великих пороков камни, отгоняли воду от города.

Изборск слал гонцов, торопили Ольгерда ударить на немецких рыцарей, но Ольгерд ведал, что войско своим движением около неприятеля страшнее удара. Он медленно шел от Пскова к Изборску, эта медлительность показалась рыцарям признаком силы, и они бежали. Псковичам понравилось, как Ольгерд помог их городу Изборску, звали креститься в православную веру и княжить во Пскове. Ольгерд ответил: «Я крещен, я христианин, второй раз не крещусь, на княжение у вас садиться не хочу, а даю вам сына Вингольта, крестите его».

Вингольта окрестили Андреем в соборной церкви и посадили на княжение. С той поры и завязана судьба Андрея Ольгердовича с Псковом, хотя и княжил он при отце в Полоцке. Ольгерд умер. Великое княжение захватил Ягайло. Он убил своего дядю Кейстута, наметился сотворить зло братьям. Андрей собрал полоцкую дружину и пришел к Дмитрию Ивановичу. Положили ряд: княжить Андрею Ольгердовичу во Пскове и ждать часа, когда идти вместе на Орду.

Когда сакмагоны дали знать с реки Юлы, что Орда кочует вдоль реки, взяв направление на Дон и Воронеж, Дмитрий спросил Боброка:

— Зовем ли Андрея Ольгердовича?

— Зовем! — ответил Боброк.— Его кованая рать нужна в бою!

Дмитрию важно и другое: втянуть в борьбу с Ордой литовских князей. Страшились в Орде этого единения: так вот оно пришло!

Как только тронулись реки, сплыл лед на низ к Волге, Игнат Огородник погнал обозы с кормлением в Коломну, из Бронниц повезли возы с железными стрелами.

Для того чтобы перевезти железные стрелы из Бронниц, потребно четыреста возов. От Бронниц до Коломны лошадь доходит с возом за день. Ночь на отдых и наутро выходить обратно. Четырехсот возов не собрать, да и не нужно, лучше в два раза сходить. Стерегся Игнат от всякой случайности, смерти не боялся, а вот потерять эти стрелы, кои ковались десяток лет, то оказалось бы бедой неизбывной.

От Бронниц до Коломны полета поприщ, дорога где лесом, а где полем. Приведет ворог ордынцев, отобьют стрелы... Что тогда? Триста стрелков охраны — то не сила.

Игнат собрал верных людей: бронницких бортников и огородников. То все рязанцы, пришлые от беды люди, от ордынских грабежей, от пожаров на рязанской земле. Каждый за Игната в огонь и в воду, потому как князь московский дал им воскреснуть из мертвых. Выехали, когда засветился край неба. Впереди разъезды. Сотня стрелков из Коломны идет навстречу, две сотни с обозом. Встречного на пути, будь то холоп, смерд или боярин, приказал Игнат гнать в сторону, дабы и близко не оказался возле обоза.

Так и во второй день. А потом роздых лошадям два дня.

Не спешил Игнат. Ведомо ему было, что из Переяславля вышел пеший полк в Коломну. Ждал, когда три тысячи копейщиков станут под Коломной, надежнее будет обережено войсковое имущество. На шестой день перевезли все стрелы. К сроку подошли переяславцы, Дмитрий Монастырев привел две тысячи стрелков. Игнат сдал стрелы в надежные руки. Три пеших полка и полк стрелков оберегали смертоносный груз от случайностей на южном пределе московского княжества.

Реки вошли в берега, дороги просохли, двинулась из Пскова кованая рать Андрея Ольгердовича. Путь неблизок. Игнату и об их прокорме забота.

Князь Дмитрий сказал:

— Свои — это свои, обиду простят. Из Пскова идут гости, тут чтобы не было обиды.

Андрей вел всадников. По числу невелика дружина, да в тяжелых доспехах, кони в броне. Доспехи везли на возах, конную броню тож. Оберегали то войско на походе псковские лучники. Игнат ужасался числу возов, кои требовались на этот прокорм. Переяславль рязанский месяц кормился бы тем, что свезено на Игнач Крест, в Волок Дамский и в Боровск. Течет ручейком княжье добро за эти прокормы, а княжье добро, то и его, Игната, дело рук и многих тысяч таких Игнатов, ремесленников, землепашцев, огородников, бортников.

Стягивались пешие полки в Коломну, тянулись туда и обозы.

Меж тем пришла в Троицу весточка от отца Сильвестра. Сообщал, что темник и князь ордынский Бегич откочевал с Юлы на Дон, готовя удар по Москве. Ведет он полных три тумена, везут тараны, большие пороки, возграды и катапульты крошить каменные стены Москвы. Ждать Бегича к уборке урожая.

Арапша крался на Русь. Бегич шел открыто. Да ему и не скрыть тридцать тысяч всадников, а с ними до сотни тысяч коней. Оголяли речные поймы, выбивали траву до корня.

Однако и Бегич слукавил, решил отколоть от московского войска дружины Суздальца. Бросил изгоном пять тысяч всадников на Новгород Нижний через Цну и Мокшу, через Пьяну и Засурье. Князь Дмитрий Константинович снаряжал дружину в Суздале, готовил ее к переброске в Коломну, а тут Орда. Незнаемо откуда, незнаемо чья. Нижегородцы разбежались, поплыли на лодиях, на стругах, на ушкуях и лодках к Городцу. Суздалец предложил ордынцам откуп. Откупа не взяли. Новгород Нижний сожгли.

Думал Бегич отвлечь не только Суздальца, надеялся, что Дмитрий отведет войско из Коломны на Засурье, тут бы и ударить. Не тронул ни одного полка московский князь из Коломны. Суздальцу наказал дружину в Коломну не водить, беречь левый фланг московского войска от изгона ордынских всадников через Засурье.

— Ждать ли удара от Ягайла? — спросил Дмитрий у Андрея Ольгердовича.

— Не ждать! — ответил князь Андрей.— Ягайло убил дядю, бьет братьев. На пути у него стоит брат мой Дмитрий. Пока он в Трубчевске, Ягайлу не пройти.

Спустил Дмитрий к югу под Коломну московский пеший полк, московскую конную дружину, московских стрелков. Боброк устроил вновь учение всему войску, ждал подхода рязанцев и пронцев.

Епифаний Коряев Цритих, не смел перечить Олегу, слал в Орду вести, что Олег будет биться за город, лучше Орде мимо идти, тогда и Олег будет с Мамаем. Однако, когда Олег объявил, что двинется дружиной к Щуровской крепости, Епифаний зашипел:

— Князь московский за Окой отстоится, а Рязани пусту быть.

— Быть пусту, а я дружину сохраню! — отрубил Олег.

Сакмагоны стерегли Бегича. Когда его войско продвинулось по Воронежу к верховьям Дона, подняли в небо сигнальные дымы. В несколько часов доплыли те дымы до Коломны.

Дмитрий созвал князей и воевод на совет.

— Где встретим? — поставил он первый вопрос.

— Надо так встретить, чтобы ни один ордынец назад не ушел,— сказал Боброк.

— Из тридцати тысяч ни один? — спросил Дмитрий.

— Всегда надо стремиться к большему.

Решили поставить войско перед рекой, дабы заставить ордынцев перед боем переправиться и положить водную преграду за своей спиной. Ока не годится. Через Оку трудна переправа. Орда или откажется от переправы, или попытается обойти войско и переправиться вдалеке.

На пути из Коломны к Переяславю рязанскому две реки: Меча и Вожа. Меча неглубока, Вожа шире Мечи и глубока.

Река Вожа делает крутую петлю при впадении в Оку, верст десять течет рядом с Окой. Вот тут и стать войску, перегородить долину между Вожей и Окой. Левая рука московского войска будет защищена Окой, правая — Вожей. Если Орда перейдет Вожу выше, московская рать легко совершит поворот лицом к Орде.

Бегич с Воронежа перешел Комариный брод, вышел на Красивую Мечу, прошел Кузьмину гать и стал на Куликовом поле. О его движении оповестили сигнальные дымы. Войско Дмитрия в один переход пришло на Вожу и заступило долину между Вожей и Окой.

Бегич одним днем прошел от Куликова поля до Пронска и зажег город. Олег увидел ночное зарево над Пронском, на рассвете вывел дружину из города и в один час дошел до Вожи, перешел реку и отдал дружину под начало пронского князя Даниила. Боялся не Мамая, а бояр и Епифания Коряева. Воеводой рязанской дружины поставил он боярина Назара Данилова, сына Кучакова.

Дмитрий расположил войско в двух поприщах от берега Вожи. Не надо мешать Орде перейти через Вожу. Надо дать ей простор и для построения и для разгона.

В середине — Большой полк. Пешая рать белоозерцев и устюжан. В полк правой руки Дмитрий поставил кованую рать Андрея Ольгердовича, князя псковского и полоцкого, и конную дружину Москвы. Воеводой полка правой руки поставил Тимофея Васильевича Вельяминова, московского окольничьего. В полк левой руки собрал всадников Даниила пронского, рязанцев и конных дружинников подручных князей. Два пеших полка копейщиков отвели за спину полков правой и левой руки на случай, если конница побежит от ордынских всадников. Тогда примут ордынцев на копья пешие копейщики. Нужны эти два полка и на случай, если Бегич пустит своих всадников в обход.

Оберегать Большой полк вышли тысяча двести стрелков с самострелами. Оберегать полк правой руки ставились тысяча двести стрелков, полк левой руки — тысяча шестьсот стрелков. Когда-то под переяславлем против Суздальца стояло всего лишь четыреста стрелков.

5

Сигнальные дымы стремительно наплывали на Вожу. Они обозначили путь Бегичевой рати прямой, как струна.

Утром над Вожей повисла непроницаемая мгла. Туман был столь густым, что сосед по строю не различал соседа. В таком тумане войска не движутся. К полудню туман рассеялся, солнце озарило вожинские луга, заблистала влажная трава мириадами отраженных осколков солнца. Из-за Вожи пришли сакмагоны, донесли князю Дмитрию, что Бегич в одном переходе.

Солнце склонилось с полудня к вечеру. Ордынские всадники взлетели на бугор над рекой и остановились, завидев русское войско. От бугра до реки полтора поприща, да от реки до московского войска поприще. Всадники казались игрушечными. Они повертелись на бугре и исчезли.

Московское войско стояло тихо. И в тишине донесся из-за Вожи тяжкий рокот тысяч копыт. На луга вывалились тучи зайцев, бежали лисы, мчались олени, косули и лоси. Они переправились через реку и побежали в лес, огибая московские полки.

Бугор на том берегу потемнел от всадников, они отекли бугор, скакали по склону к Воже, и вот уже весь вожинский луг покрылся тьмой ордынцев. Они поили коней в реке, доносились гортанные крики, но ни один ордынец не спускался в воду.

Орда остановилась на противоположном берегу, втаптывая в землю луговое разнотравье. На бугре над Вожей вознесся шатер предводителя ордынской рати.

На русской стороне костров не разводили, на ордынском берегу вспыхнуло ожерелье костров. Московские воеводы знали повадки Орды. Когда Орде желалось преувеличить свою силу, каждый воин разжигал два или три костра. Ордынцы пугали кострами, но напрасно. Сакмагоны, провожая Бегичеву рать, насчитали в ней тридцать тысяч всадников. Давно Русь не встречала такого нашествия, ни во времена Ивана Калиты, ни при Симеоне Гордом.

Солнце опускалось за Окой, за темным окоемом заокского леса. Его лучи скользили по московскому войску. Такого в своих походах на Русь темник Бегич не видывал. Червленые высокие щиты опоясали сплошной чертой длинный строй пеших воинов. В лучах солнца блистали шлемы пеших. Сплошная густерьма копий скрывала, во сколько же рядов стоят пешие воины, сколько их в глубину. Справа и слева от пешей стены застыли конники. Тот же над ними плотный лес копий. Сверкают хоругви, полощется знамя московского князя — черное полотно с белым шитьем русского бога.

Темники собрались на совет. Все они были бывалыми воинами, водили ордынцев во многие битвы. И всех их смущало спокойствие русского войска, смущали длинные копья.

— Я говорил — сказал Ачи-хожа.— Надо идти всей Ордой.

— Если мы уйдем,— ответил Бегич,— войско Дмитрия не рассеется, на будущее лето оно возрастет числом. Они разбили казанских эмиров. Кто скажет, не пойдут ли они вслед за нами? Оробевший воин — легкая добыча для врага! Если мы повернем назад, наши воины оробеют.

Бегич приказал ждать.

— Ожидание утомляет и вселяет страх! — сказал он темникам.— Мы будем стоять четыре дня, на пятый ударим. У русов вырастет страх!

Однако в душе, в мыслях своих Бегич не мог унять смятения. Никто из ордынцев не упомнит, чтобы ордынская рать в шесть туменов была бы остановлена русами. Не остановят и ныне, но победа не дастся легкой кровью. Бегич знал, что стену пеших воинов, вооруженных длипными копьями, не так-то легко сбить конными лавами. Конь не прыгнет на стального ежа. Прежде чем удастся положить эти копья, нужно будет потерять несколько тысяч всадников. Спешить своих воинов? Где? Переправившись через Вожу, перед лицом русского войска некогда конных спешивать, некогда их строить в пешие ряды. Трудно, очень трудно будет сбить русов, но Бегич был уверен, что русы побегут. Они всегда бегали от Орды.

Бегич рассчитал, что построит своих всадников на том берегу в двадцать рядов, по тысяче в ряду. У каждого воина по тридцать стрел. На рысях при подходе каждая тысяча выпустит по шесть тысяч стрел на русов, под таким дождем стрел пусть стоят, много ли их останется? Двадцать рядов стену пробьют, пусть три, пусть четыре ряда ломают копья, а еще ряды, а еще ряды... Нет, не остановить русам потока конных сотен!

Ударили бубны, взметнулись бунчуки туменов, поднялся бунчук Бегича, затрубили трубы, и ордынцы сотнями кинулись в воду. Копи плыли, выгребая на берег. Вот когда русам бить, а они отошли от воды. Быть им битыми!

Князь Дмитрий вышел из шатра, с ним Олег, стал рядом. Дмитрий шептал молитву, Боброк подозвал Дмитрия Монастырева, — под его началом действовать стрелкам.

— Иди! — обронил он всего лишь одно слово.

Развернули перед шатром черное знамя московского войска с белым шитьем Нерукотворного Спаса. Выстроились тумены Бегича. Ударили бубны, посылая ордынцев в бой, снялись первые тысячи.

Первые тысячи повел в бой эмир Ковергуй. У него под началом пять тысяч всадников. Его пять рядов должны проломить копья пеших. Он был уверен, что от крика, от конского топа, от конского храпа побегут русы.

Луки готовы пустить стрелы. Ближе и ближе проклятый строй копейщиков. Шевельнулись длинные копья и наклонились встречь лаве всадников. Ковергуй ждал этого, он был уверен, что стрелы достанут русов, копья не защищают от летучей смерти. Тысяча шагов осталась до русов. Почему же их конные не идут навстречу? Стоят, как и пешие. Стоят, а конным стоя принимать удар конных — это гибель.

Никогда еще Боброк не видел и не слышал залпа из четырех тысяч самострелов, не видел и Дмитрий, не видел князь Андрей Ольгердович, не видел Тимофей Васильевич, московский окольничий, ничего не ведали о силе залпа из самострелов князь Олег, Даниил пронский и рязанский боярин Назар Кучаков.

Звон пружин, опустивших тетиву, заглушил конский топот и визг ордынцев, полет четырех тысяч стрел рванул воздух как громом, удар стрел о цель отозвался горным обвалом. В первую тысячу всадников пришло четыре тысячи железных стрел. Второй ряд ворвался в мятущихся коней, перескочил через павших всадников. Вторая тысяча ордынцев получила еще две тысячи стрел.

И этот ряд Ковергуя был повержен, пал, пронзенный насквозь железной стрелой, и сам Ковергуй.

Третья тысяча всадников вырвалась из смертной полосы, потеряв стройность. Ей дали выровняться, ордынцы успели пустить стрелы, но стрелы были встречены колыханием длинных копий с повязанными у наконечников конскими хвостами и потеряли убойную силу. На расстоянии в пятьсот шагов в тысячу всадников третьей линии пришло еще две тысячи железных стрел.

Остановились бы и четвертый и пятый ряды тумена Ковергуя, да жали на них задние ряды. Четыре тысячи железных стрел в грудь двум тысячам всадников. Залп не по цели, залп по сплошной стене всадников.

Мешая строй, не лавой, а тучей, перекатились еще две тысячи всадников через убитых. Метались кони, бились на земле, топтали раненых. Не шелохнулся строй пеших воинов, стальная дуга наклонилась в напряжении. Достать до копейщиков, другого и нет в мыслях у ордынцев, ярость и отчаяние, отчаяние и ярость. Два залпа один за другим, четыре тысячи железных стрел в упор, с расстояния в двадцать пять шагов. Этот удар не стрел, это все равно что удар копий.

Между всадниками тумена Бегича и строем копейщиков не осталось ни одного ряда. Бегич вел своих нукеров, Бегич рвался к пешему строю, Хазибей и Корабалук рвались к конным русам.

Никто не поднимал лука, загородились щитами от смертоносных стрел, должны они иссякнуть. Бегич не поверил своим глазам. Он слышал, что трубы русов подали какой-то сигнал. Он даже не понял, что случилось, ему сначала показалось, что его конь убыстрил бег. Нет! Конь шел мелкой рысью, пеший строй русов перешагнул через мертвые ряды ордынцев и шел навстречу, выставив копья. Пешие шли на конных, нигде не изломав линии строя длинной в поприще. Так пахари, так ремесленники не ходят, так могли ходить, только воины Александра Двурогого. Подумалось было, вот о чем надо упредить Мамая! Орде конец! Подумалось, и пал Бегич, пронзенный стрелой. Стрела пробила щит, пробила стальное зерцало арабской работы и вышла из спины Бегича. Падая, он видел, что валится небо на его воинов.

Вновь затрубили трубы в стане русов. Дмитрий подал знак к удару конным полкам.

В полку правой руки впереди шли в три ряда, по две сотни в лице, всадники, закованные с головы до ног в железо, на конях, одетых бронею. Нагрудники у коней с острым тарчем, на лбах острые шишаки. Литовские рыцари, псковичи и половчане тронулись мелкой рысью, выставив вперед тяжелые и длинные копья. Как нож входит в мокрую глину, так они врезались в смешанную толпу ордынских всадников, не давая ордынцам ни повернуться, ни сойтись на сабельный удар.

Тимофей окольничий развертывал конный московский полк, тесня ордынцев на копья пешей рати. А из густого леса копий вылетали железные стрелы, разя без пощады. Даниил пронский вывел рязанскую дружину. Впереди дружинников мчался рязанский воевода Назар Кучаков.

Ордынцы сцепились врукопашную. Не обучена рязанская дружина биться в строю. Каждый за себя, отважно, смело, дерзко, но рассыпались в поединках. И пал от ордынской сабли Назар Кучаков. Выдали его боярские доспехи, закружили его трое ордынцев и порубили.

Задержка в беге стоила жизни темнику Хазибею. Ачи-хожа не перевел запасного тумена на русский берег. Он дал сигнал к отступлению, чтобы своим не затруднять переправу через Вожу.

Пали темники Корабалук и Кострок. Кованая рать Андрея Ольгердовича сбросила в реку левое крыло ордынцев, Тимофей Васильевич завернул московский конный полк на подмогу рязанцам и пронцам.

Московские конники обучены биться, не ломая строя. Они шли по полю, будто боронили поле смертной бороной. Еще раз довернул Тимофей Васильевич московский конный полк и погнал ордынцев в реку.

Нет, не трусливы ордынцы. Те, что перебежали через Вожу, остановились, построились и били из луков, отгоняя от реки русских всадников, прикрывая отступающих. Конные сотни русских войск отошли от реки, из пешего строя выступили стрелки. Осталась на их долю работа — иссечь стрелами оставшихся ордыцев.

Дмитрий стоял на холме. Молчал, стиснул губы, не работал ни копьем, ни мечом, а по лицу струился пот, в черных глазах стыли слезы. Знал, что готовил, но и сам не ведал, какую приготовил силу на великого врага, на оскорбителей, грабежников, на терзателей русской земли.

Тихо стоял рядом Олег, губы его шептали:

— То и во сне не приснится, то и ворожея не наворожит!

Стрелки отжимали залпами ордыцев от реки, охватывая полумесяцем тех, кто не успевал перебежать Вожу. Пришла стрела из лука, умел ордынец стрелять, сызмальства был обучен на скаку бить без промаха. И снос бокового ветра учел, и стрелу послал точно, выцеливая шею воина на стыке кольчуги и шлема! А может быть, и случайная то стрела, как судьба. Пришла стрела в шею Дмитрия Монастырева, белоозерского наместника и воеводы стрелков.

Изрубить тысячи человек, даже если бы они и не сопротивлялись, время и силы нужны. Ордынцы, стиснутые, сжатые со всех сторон, пытались огрызаться, конные кололи копьями, стрелки били стрелами, давили длинные копья пеших воинов. Вода в Воже окрасилась кровью и выступила из берегов.

Затрубили трубы.

На холм к шатру Дмитрия принесли Дмитрия Монастырева и рязанского боярина Назара Кучакова. Кем был Монастырев для русского воинства, то ведали князь Дмитрий и Боброк. Омрачила эта смерть воинскую победу. Дмитрий опустился на колени и молвил:

— Записать навечно в поминание Дмитрия Монастырева, князя русского, и рязанского боярина Назара Кучакова. Поминать их во всех русских церквах!

Первым заговорил Андрей Ольгердович.

— Видел я, брат мой старейший, много битв... Бился с немецкими рыцарями, ходил на Орду, водил полки с отцом. Скажу, закатилась звезда Орды! С твоим войском готов идти в любые страны, нет силы, способной его остановить, как не было силы, что могла бы остановить войско Александра Македонского.

— Слова твои, брат мой Андрей, радуют мое сердце,— ответил Дмитрий.— Я никуда не собираюсь вести это войско. Создано оно лишениями и смертным трудом, дабы отстоять родную землю. Не для завоеваний оно создано, а оберечь труд наш, землю нашу, детей наших, чтоб не погасла свеча и не пресекся род русский.

С полночи налегла над Окой непроглядная могла, гасила костры, сверкали они в двух шагах желтенькими светлячками.

Туман поредел к полудню. Боброк перевел через Вожу стрелков и раскинул их на холмах. Известна повадка Орды заманивать противника в глубину степи. Осторожничал.

Разъезды пронизали весь путь от Вожи до Переяславля. Возвестили: Переяславль цел стоит, ордынцев не видно, бродят на лугах ордынские табуны, стоят ордынские вежи, забита ими вся дорога.

Боброк пустил в догон конных. Игнат с тремя сотнями стрелков, с людом своим, с приказчиками, с писцами подошел к ордынским вежам. Табунщики ловили на лугах ордынских коней, писцы и приказчики исчисляли захваченное в вежах.

Богаты вежи оружием: копьями, стрелами с калеными наконечниками. Кольчуги, шеломы, кривые ордынские сабли — все брал на учет Игнат. На возу у Бегичевых веж Игнат обнаружил хилого попика с редкой, россоховатой бородкой. Он выбежал навстречу стрелкам, осенняя их крестным знамением, осыпая проклятиями ордынцев, вознося благодарственные гласы к небу.

— А ты как попал в ордынские вежи? — спросил попика Игнат.

Очень сомнительной показалась ему радость этого темного человечка с козлиными ухватками и с лукавыми серыми глазами.

— Вез меня князь ордынский ставить в Москве митрополитом. Рад несказанно, что погнали вы нечестивых!

Могло быть и так. Игнат приказал стрелкам обыскать попика, вывернуть все потаенности в одежде, весь скарб на возу. Мог тот попик везти переметные письма к московским переметчикам. Писем не нашли, нашли ладанку на груди с неизвестным зельем.

Был бы то не попик, а знахарь, не удивился бы Игнат, а попу какая нужда в знахарском зелье? Зелье составлено из трав. Знал огородник многие травы и эти угадал. Отвар из таких трав убивал человека не враз, а с задержкой в два, три дня, и не было от него противоядия. Попик начал было уверять, что это зелье от ломоты в костях. Игнат предложил ему угоститься зельем, попик взмолился и поклялся, что все расскажет князю.

Поведал попик Дмитрию, что шел он на Москву угостить отваром князя московского, ежели живым уйдет из битвы; ежели не уйдет живым, угостить тем отваром сыновей князя Дмитрия, чтобы и корень его извести на веки веков. А послан он боярином московским Иваном Васильевичем Вельяминовым, что сидит в совете у Мамая и ждет, когда Мамай пойдет воевать Русь. Дмитрий повелел до времени заточить расстригу в монастырь и крепко стеречь.

Москва встретила весть о победе колокольным звоном, откликнулись колокола в Боровске, загудели колокола на Софии новгородской, отслужил благодарственный молебен Сергий в Троице, перекликались радостно колокола Владимира, Суздали и Новгорода Нижнего.

Из Новгорода князь Владимир Андреевич привез с собой по просьбе супруги Елены зело искусного иконописца Феофана Гречина, сманенного из Царьграда новгородской Господой расписывать их храмы. Из Троицы в Боровск приехал отец Сергий крестить сына Владимира и Елены. С ним был послушник Андрей, сын Игната Огородника. Зазвала в Боровск княгиня искусника иконописца Прохора с Городца.

Княгиня Елена, гордая литовка, говорила Сергию, что призвала искусных мастеров и хочет, чтобы Боровск светился в веках делом их рук.

— Не приемлю Христа-мученика, вижу бога русского великим и могучим.

Радостны были эти слова Сергию, отвечали они его давним мыслям.

Тихо беседовали Феофан Гречин и Прохор-иконник об иконописании, о смешении красок, о выражении ликов святых. Слушал, затая дыхание, отрок Андрей, не перебивал искусников отец Сергий. Размышляли, как писать палаты в княжьем тереме.

Просил Сергий начертать согласие — оно в единстве мыслей христиан, от единства мысли единство силы, а символ — Троица: отец, сын и святой дух.

— Единства нет в человеке,— отвечал Феофан Гречин.— Душа человека — вместилище зла и добра, святого духа и духа тьмы. В борении этих двух сил и состоит живая жизнь, и тот, кто перебарывает зло, у кого не иссякнут силы на ту борьбу, более страшную, чем сеча мечами, чем противление огню, тот и человек.

— Прост наш русский человек,— спорил Сергий.— Не искушен в зле, и зло в нем от младенчества душевного. Ему согласие нужно!

Феофан утверждал, что икона говорит не о дне сегодняшнем, а устремлен ее язык в грядущее, ибо едина природа человека, будь он русским, греком или ордынцем. От простоты идет к сложности. И в сложности своей, достигая вершины, или низвержену ему быть за гордость и победившее в душе зло, или воссиять разумом из-за победы в нас добра.

Добро допреж свойство жизни, не соглашался Сергий. Не будь добро первично, не вознесся бы человек к богу и не обрел бы веры, а пребывал бы во тьме вечно. Бичуя пороки, художник рассказывает, как может быть порочен человек, но исправить в силах ли он порок и поразить зло? Показывая добро, обнажая в человеке красоту, не будит ли художник добрых чувств в душе человека, тем нанося поражение силам зла? Душа меньших наших братьев, зверушек и зверей, не знает мрака злобы, простота незамысловата, чем сложнее становится разум у человека, тем внезапнее приступы тьмы душевной. Экклезиаст говорит: «Участь сынов человеческих и участь животных одна. Как те умирают, так умирают и эти, одна душа у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все суета. Все идет в одно место: все произошло из праха, и все превращается в прах. Кто знает: душа сынов человеческих восходит ли вверх и душа животных сходит ли вниз, в землю?»

Сергий приказал отроку Андрею принести его рисунки зверушек и птиц.

«Цапля, клюющая змея» — так назвал свой рисунок отрок Андрей. Феофан разглядывал с удивлением. Нет, это не ожесточенность хищницы, а тихое извечное течение жизни. Вот глаз дельфина, глядящий с укором, что не понята и не принята его душа в созвездие душ человеческих. Море сливается с цветом дельфина, краски успокаивают, усыпляют тревогу. Орел, символ евангелиста Иоанна Богослова, лишен грозных и хищных очертаний, он так же миролюбив в своем спокойствии, как и голубь.

Сергий спросил у отрока, кого он хотел бы видеть учителем: Прохора с его могучими святыми или Феофана с его святыми, истерзанными душевными борениями.

Но что мог ответить отрок? Феофан был чужд страстям, Прохор велеречивости. Сказать этого он не смел, не смел и выбрать учителя, ибо мастерство и того и другого было велико. Хотелось учиться и у Феофана его свободному излиянию красок на доски, и у Прохора спокойствию.

6

Из темников, ушедших с Бегичем, вернулся один лишь Ачи-хожа. Вразброд примчались воины Бегичевых туменов и разбежались по кочевьям, страшась Мамаева гнева. Ачи-хожа не страшился Мамая. Он явился к нему, не передохнув с дальней дороги. Мамай уже был наслышан о бегстве своего войска.

— Где Бегич? — спросил он Ачи-хожу.

— Пронзен, изрублен, растоптан! — ответил Ачи-хожа.

Мамай вскочил в ярости:

— Где Хазибей, где Ковергуй, где Кострок?

Ачи-хожа молчал.

Мамай приказал изрубить всех русских священников, русских монахов и русских купцов в Сарае. Утром он поднял тумены, что стояли на стойбищах вокруг Сарая, и помчался о двуконь на Комариный брод, через Куликово поле, через Дон, прямой дорогой на Персяславль на Трубеже. Шли рысью, вежи далеко отстали. Шли, как ходил Чингисхан, подложив под седла вяленое мясо, утоляя жажду росой. Сигнальные костры дозорных сакмагонов озарили ночь под Пронском. Даниил пронский затворился с дружиной в городе.

Ночью город осыпали стрелы с паклей, пропитанной земляными маслом. Деревянный город вспыхнул со всех концов. Зарево над Пропском и на этот раз упредило Олега. Он велел ударить в набат, дружину вывел из города и перевез ее через Оку в болотистые леса. За ним ушли горожане, бежали посадские.

Днем Мамай зажег со всех концов пустой Переяславль, не задерживаясь, гнал тумены на Вожу. Поле смердило, стаи шакалов бродили по холмам, разбегались от конского топота. Поднялась туча воронья и заслонила небо. Старому воителю нетрудно было вообразить, что здесь произошло, как стояли русы, как кинулся на них Бегич. В один переход Мамай выскочил к Оке под Коломной.

Сигнальные дымы давно торчали в небе, они кричали безмолвно о страшной опасности, черные дымы стояли вокруг Коломны. Сигнальные дымы оповещали, что идет вся Орда.

Дмитрий призвал Боброка.

— Неужели свершилось, неужели сегодня? Мамай идет?

— Всей силой Орда так быстро не может идти. Бояться нечего, князь!

— Я не успею собрать дружины подручных князей.

— Они нужны в поле, князь, в городах около крепостей не нужны. Моли бога, чтобы Орда пошла через Оку. Не пойдет! Мамай искусный воитель.

Боброк поднял по тревоге пешие полки, одним крылом опер их о Коломенскую крепость, правое крыло защитил четырьмя тысячами всадников.

К вечеру возникли на рязанском берегу ордынцы. Они метались вдоль берега, накатывались из-за холмов. На обрывистом берегу, где когда-то встретились князь Дмитрий Иванович и Олег Иванович, появился всадник в золоченых доспехах.

Дмитрий и Боброк наблюдали за рязанским берегом с городской стены. Боброк угадал золоченые доспехи Мамая.

У берега набирал в бадейку воду стрелок Иван Суконщик, выходец из рязанской земли. Стрелок угадал, что в золоченых доспехах стоит на обрыве сам Мамай, ордынский царь. Иван поставил бадейку и скинул с плеча самострел со стальной пружиной. Не спеша завел вороток, положил железную стрелу и подставил лицо ветру, чтобы учесть снос стрелы. К вечерней зорьке ветер утих. Иван опустился на колено, приложил приклад самострела к плечу и начал целиться. С того берега видели фигурку русского воина, но никому и в голову не вошло, что измыслил русский воин.

Выцеливал всадника в золоченых доспехах долго и терпеливо. Конь перебирал ногами, всадник двигался в прицельной ложбине. Иван выцелил и спустил стрелу. Уходила ввысь стремительно, тут же исчезла. Падала стрела сверху. Удар был силен, хотя и потеряла стрела свою убойную силу, била тяжестью падения.

Стрела ударила в шлем и скользнула по плечу. Мамай от силы удара, от внезапности качнулся, потерял стремена и выпал из седла. Не заметили ни Боброк, пи Дмитрий, как Иван целился, как пустил стрелу, а Иван не спешил объявиться, поднял бадейку с водой и полез вверх по круче.

Мамай вскочил на ноги. Ему поднесли стрелу. Он взял ее, взвесил на ладони и сунул в свой колчан. Он увидел, то, что хотел увидеть. Стояли плотным строем, ощетинившись копьями, пешие воины, ровный, непроницаемый строй. Он видел в Кафе такой же строй у генуэзских полков. Да, не Бегичу было опрокинуть этот строй. Идти на Русь ныне надо всей Ордой, готовить поход, как готовил бы поход к Последнему морю на покорение всей вселенной. Русы успели собрать силу, а он не успел усмирить замятию в Орде. Мамай поднялся в седло, взмахнул рукой и пустил рысью коня прочь от Оки. Распустил воинов жечь и пустошить рязанскую землю.

Иеромонах Троицкого монастыря записал: «Олег же рязанский по отошествии ордынском виде землю свою всю пусту и огнем сожжену, все имение и богатство ордою взяша, оскорбился и опечалился зело. И мало, что людей от того полону от ордынцев избежавшие, начата вселятись и жилища устрояти, и бысть пустота многа в земле Рязанстей».

7

Оборвались у Сергия связи с Сараем и Мамаевой Ордой. Отец Сильвестр держал в руках узел, он убит, нитки распустились, и некому завязать его снова. Из Сыгнака шли известия от арабских купцов христиан. Урус-хан умер. Тохтамыш объявил себя ханом Ак-Орды.

О том, что думает, что намерен делать Тохтамыш, никто не знал.

Тимуру было сказано арабскими купцами: вот ты поставил ханом ак-ордынского царевича. Трижды прощал ему поражения, сам повел войска на Урус-хана, без тебя не быть Тохтамышу ханом. А куда идет Тохтамыш? Почему он не бьет Мамая? Кто тебе ныне грознее, кто тебе помешает повергнуть Махмуда, султана османского? Тохтамыш или Мамай?

Тимур разрешал купцам ставить вопросы, отвечать не считал нужным. Ни Мамая, ни Тохтамыша не считал опасными, опасался лишь объединения всего Джучиева улуса. По добру такого объединения быть не могло, объединить могла их только сила, только победа Тохтамыша над Мамаем или Мамая над Тохтамышем. Пока Тохтамыш и Мамай стоят друг против друга, ни тот ни другой не опасны. Тимур спешил поставить под свою руку все эмираты улуса хулагидов. Когда пришли в Хорезм послы от Мамая нанимать тяжеловооруженных хорезмских всадников, Тимур не воспрепятствовал найму. Пусть Тохтамыш и Мамай рубят друг друга, победитель в такой войне легкая добыча.

Мамай спешил повергнуть Русь до того, как Тохтамыш соберется с силами для похода. Поразив Русь; поразит легко Тохамтыша, поразив Тохтамыша, поведет тумены на Тевриз через Дербент, как вел их хан Джанибек, тогда оба улуса будут соединены под его рукой.

Мыслями своими Мамай ни с кем не делился, но они читались в Москве на расстоянии.

От иерусалимского патриарха Нифонта известно, что Тимур выжидает, когда Тохтамыш и Мамай схватятся в смертной схватке. Нифонт пишет Сергию, что италийские купцы, сурожане, кафцы согласились поддержать Мамая, ибо видят в могуществе Орды возможность свободно и спокойно водить караваны по Волге и по земле от Терека до Оки.

Плывут корабли из италийских портов, везут копейщиков и арбалетчиков. Долог путь, к осени придут. На зиму не пойдет Мамай на Русь, хорезмская конница не может ходить по снегам. Купцы сурожане привезли известие Дмитрию: Мамай собирает все народы кипчакской степи.

Сергий в Троице произнес проповедь. Некое время спустя с амвонов в церквах, по селам и погостам, по волостям великого княжения владимирского и московского священники и монахи повторяли слово в слово его проповедь:

— Грядет на нас царь ордынский Мамай. Великий князь владимирский и московский Дмитрий Иванович поднял на защиту меч. Молитесь, братия, чтобы господь удержал мечь в его руках и поразил бы он супостатов, остановил бы бедствие. Ежели падет на нас гнев божий и супостаты одолеют войско московское, войско русское, уходите! Уходите в дальние северные волости, уходите от огня и полона, жгите допреж врага свои жилища и города, пусть враг войдет в землю пусту, в землю без хлеба, в землю безлюдну, без скота, без птицы, без признака жизни. Пусть дымы пожаров душат его воинов, и иссохшие колодцы пусть не утолят его жажды. Уходите в дальние северные волости, на реки и на озера, куда издавна вытесняли наш народ грабежники, не дайте сгинуть корню русскому. Молимся, братия, дабы отвел господь свой гнев и простил грехи наши, удержал бы меч в руке русского воинства. Верую, что грядет наша победа, ныне не чаю поражения.

Бояре, тиуны княжеские, доводчики, приказчики, сотские городских сотен и купцы получили княжеское повеление довести до каждого жителя: если Мамай поразит московское войско, жечь добро, жечь лес и поле, уходить на Устюжну, селиться на Северной Двине, спасая русский корень.

Такое втайне не остается. Дошло до Мамая известие о молитвах в русских церквах, о проповедях, о поучениях монахов, о повелении князя. Задумался темник. Что это? Русь поднялась, объявляя священную войну, или Дмитрий прячет свой страх перед карающей дланью Орды? Знал Мамай, как останавливают в степях войско врага, ежели не хотят с ним сразиться. Страшное то дело: зажечь степь. Зажечь широкой полосой, на сотни поприщ, а на тысячи сама загорится. Песчаной пустыней может идти конь, может идти верблюд. Жженой травой дымящейся и горячей, ни конь, ни верблюд не могут идти, не может идти и пеший.

Так Дмитрий мог остановить его нашествие на Русь. Но не о том говорят в проповедях христианские священнослужители, говорят о том, что Дмитрий поднял меч и только в случае поражения зовут Русь одеться губительным огнем.

Что там стряслось на Руси, откуда вдруг упорство и сила?

Остается одно: отклонить от Москвы Суздальца, поднять на Дмитрия тверского князя, поднять брата Владимира Андреевича, завязать в один узел Олега рязанского с литовским Ягайлом. Тогда не будет силы у Дмитрия и некому будет превратить Русь в огненную пустыню. Не дадут.

8

Литовское княжество замелось в жестокой междоусобице. Ягайло сражался с братьями и дядей. Предательски заманив князя Кейстута в свой стан, он приказал задушить его в подземелье. Против Ягайла поднялся Дмитрий Ольгердович, брат Андрея Ольгердовича. Литва не подсобник Орде против Москвы. Обессиленная Литва теперь не страшила Орду союзом с Москвой. Мамай решился на последний шаг, коего опасался при Ольгерде.

Он решил, что можно поднять Владимира Андреевича, князя боровского и серпуховского, совладателя московских земель, на князя Дмитрия. Некого больше поднимать среди русских князей на Дмитрия, пусть подымется брат на брата, и Москва расколется, как переспевший арбуз.

Иван Вельяминов и Некомат сидели в Орде у Мамая и твердили ему: пусть Владимир Андреевич, женатый на сестре Андрея Ольгердовича, объединится с литовским князем, пусть родится из этого новое княжество, лишь бы рассыпалось объединение русских земель вокруг Москвы. Ослабнет от этого объединения Литва, ослабнет и Русь. Иван Вельяминов уверял Мамая, что далеко не все на Руси рвутся на битву с Ордой. Мудрые, дескать, рассуждают так, что битва будет проиграна, и Русь займется огнем из конца в конец и наступит полное разорение земли.

Мамай послал Ивана к князю Владимиру уговорить его взять из-под брата великое княжение, обещать поддержку Литвы.

Ордынские всадники довели Ивана до Оки, в Серпухов он пошел один. Добрался до Владимира Андреевича, предложил ему великое княжение. Убеждал, что Дмитрий ведет Русь к гибели. Владимир Андреевич приказал схватить переметчика и отправил его к брату Дмитрию.

Некомат в это время шел на лодиях в Новгород поднять новгородцев против Москвы. Его перехватила на Шексне дружина Степана Ляпы. И его доставили в Москву. С Лач-озера привезли расстригу, захваченного в вежах Бегичева войска на Воже.

Все трое — пред князем Дмитрием в гриднице.

— С чем шел сей холоп вельяминовский,— молвил князь, указывая на расстригу,— нам известно! Не желаешь ли, Иван, отведать того отвару?

— Не желаю! — ответил Иван.

— Не желаешь, не надо! — отрезал Дмитрий.— Скажи нам, с чем ты пришел на Русь?

Всякое передумал Иван, идучи к Владимиру в Серпухов, ко всякому уготовил себя. Ивану есть что ответить:

— Ненавижу, князь, тебя, как ненавидел отца твоего, князя Ивана! Сермяжные, мужицкие вы князья!

— Откровенность достойна боярина! — заключил Дмитрий.— Ненависть твоя к нам известна.  Нового не сказал. Признаешь ли, что научал расстригу угостить меня отравой?

— Признаю, князь!

— Что же тебя побудило, Иван, так унизить свой род?

— Разно мы понимаем честь, князь!

— Разно! — согласился Дмитрий.— Разно мы понимаем честь витязя! Отравителем быть — не дело витязя!

— Не дело витязя, князь, но государево дело! Смерть твоя не принесла бы смуты, тихо и безропотно примет Москва князем Владимира. Супруга его Елена в родстве с Ольгердом, дочь Ольгерда — сестра Ягайла. Утихла бы Литва. В родстве Елена с Михаилом — утихла бы Тверь, ведая нрав Владимира смиренный, утихла бы и Орда! Ты поднял длань на Орду и накликал беду на русскую землю! Мамай грядет, и нет силы спасти Русь! Надо уйти тебе, князь Дмитрий Иванович.

— Ты все сказал, боярин Иван?

— Все, князь! Ты ведешь к гибели Русь, я пришел спасти Русь!

Дмитрий обернулся к дьяку:

— Все ли ты записал, Нестерко?

— Записано! — ответил Нестерко.

Дмитрий поднял глаза на Некомата:

— Ивана Вельяминова я поставил на княжий суд за измену. Он русский, на русской земле рожден, русской матерью. Я не ведаю, гость торговый Некомат, где ты рожден, кто мать твоя. Ведаю, что не русского ты корня и Русь тебе не родная земля! Я не ошибся?

— Нет, не ошибся! — ответил Некомат.

— Чужеземца не могу судить за измену! Ты не изменил Руси и мне не изменил, крест ты мне не целовал. Ты вынес ярлык мимо нас тверскому князю, сеял смуту на нашей земле. Кто скажет, что сие деяние принадлежит к торговому делу?

— Время жить, время умирать...— произнес Некомат.— Что было, то и будет, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. Так пел Экклезиаст-проповедник. Так и я скажу. Время жить, время умирать. Мамай приведет Орду на Русь, и то неизбежно. Было время силы Орды, наступает время гибели Орды. Слабыми руками своими я пытался остановить ход жизни. Не остановил. Сила Орды — то была и наша сила, гостей торговых, ибо были открыты во все концы света пути. Сила Москвы не будет нашей силой. Не скоро утихнут битвы, и не скоро пойдут торговые караваны. Вам выбирать? Нет! Не выбирать! Вы так же бессильны остановить движение жизни. Время умирать одним, и время жить другим... Я кончил!

— Дьяк, записал ли ты? — спросил Дмитрий.

— Записано! — ответил Нестерко.

Князь поднялся с кресла.

— Властью, врученной мне господом богом и крестным целованием людей моих, приговариваю...

Князь вдруг остановился и спросил расстригу голосом тихим, не той высокой ноты, с какой начал:

— Имя-то твое как?

— Хрящ! — живо и испуганно ответил попик.

— Хрящ не имя! Крещен как?

— Михаилом крещен! — подсказал Иван Вельяминов.

— Холопа по имени Михаил Хрящ приговариваю отпустить на все четыре стороны. Ныне признал боярин Вельяминов, что шел он на нас по его велению.

Хрящ повалился на колени и всхлипнул.

— Ды я! — вырвалось у него.

— Иди! — произнес Дмитрий.

— Сермяжный, смердящий князь! — крикнул Иван Вельяминов.

Дмитрий и бровью не повел.

— Не могу судить гостя торгового за измену, чуженин он на Руси. Внимая его словам, что радеет Орде, а не нашему делу, заточить купца Некомата на Лач-озеро и держать его там, допреж не решится спор с Ордой.

— Ивана Вельяминова,— продолжал князь,— мой отец избавил от суда за убийство тысяцкого Алексея Петровича! Я миловал в память об отце убийцу, в чем тож повинен. Иван Вельяминов наущал отравить меня. Защищая свою жизнь, вправе и я меч поднять! Иван Вельяминов зазывал на наше великое княжение брата нашего молодшего Михаила тверского, грозя кровью и разорением. Иван Вельяминов шел сговаривать брата нашего молодшего князя Владимира поднять мятеж и сеять смуту в час, когда грядет враг нечестивый и беспощадный. Род Вельяминовых честно служил роду моему. Очищаю род Вельяминовых от переметчика, приговариваю Ивана Васильевича к отсечению головы!

Не бывало дотоле в Москве ни одной казни на людях, а тут казнят боярина. На живой памяти и он сам, и отец его — первейшие бояре в городе.

Спрошено было у Дмитрия, где плаху ставить, выговорил мрачно в ответ:

— На Кучковом поле.

Памятно Кучково поле. Помнил, как в страшную ночь московского мятежа вывозила его в возке мать из Москвы под обережением ордынских сабель. Помнил, что готова была пролиться кровь, и ордынцы, надвинув прилбицы, двигались конным строем на толпу, да раздался крик: «То ж не князь, а княгиня!» Виновнику той дикой ночи и принять смерть на Кучковом поле: двадцать лет ждало его это поле.

Августа, в 30-й день, во вторник, до обеда съехались на Кучково поле князья и бояре, сошлись толпами горожане. На обрыве в Неглинку высокий помост, на помосте дубовая плаха. Палач в кольчуге, в мисюрке с опущенной на лицо железной личиной. В руках тяжелый топор.

Ивана ввели на помост, руки связаны за спиной. Он бледен, в один день осунулся и обвис. Глаза угасли, он еле ступал. Его поддерживали, иначе упал бы и не дошел до плахи. Опустили на колени, пригнули его голову к плахе...

Толпа охнула. В мрачном раздумье расходились бояре.

9

Участникам крупных событий не всегда дано истолковать их связь и глубинные причины.

Мамай удивлялся тому, что происходило на Руси. Сто с лишним лет безотказно подвигались на Руси князь на князя по мановению из Орды, по засылу ордынского хана. Вот он ищет, кого из русских князей напустить на Дмитрия, сулит в поддержку всю силу Орды, но голос его не слышат, не хотят слышать. Перед походом Бегича звал тверского Михаила, не отозвался. Ныне князь Владимир сам привел на княжеский суд переметчика Ивана Вельяминова, сам отказался от великого княжения. Неужели так сильна братская любовь? А ранее разве не брат на брата шел с мечом и с ордынской помощью? Брат брату родня у черных людей, в орде у рядовых воинов. Ордынские царевичи-братья убивают друг друга без всякой жалости, убивали друг друга и братья князья.

Мамай ярился на Дмитрия, проклял его неблагодарность, ибо считал, что не без его помощи утвердился Дмитрий на великокняжеском столе.

Мамаю не дано было оценить, что не личные качества Дмитрия привели к неожиданному единству всей русской земли. Его взору остались недоступны те подспудные, подводные течения на русской земле, которые свершались на протяжении полувека.

До ордынских правителей доходили известия, что русы бегут с окраинных земель куда-то на север, в недоступные лесные крепи, на далекие озера, в таинственное Заволочье по реке Двине, и никто в Орде не понял, чем это ей грозит.

Невдомек было в Орде, что русский человек привык к суровой природе, что ему не страшны морозы, когда лопаются сжатые холодом стволы деревьев, что там, в дальних урочищах, пахари выжгут поляны в лесу под пашню, что там вырастут кузницы, что северные болота дадут этим кузницам руду, что умельцы будут день за днем, долгие годы ковать оружие, чтобы свергнуть Орду.

Хан Узбек радовался службе московского князя Ивана Даниловича. Никогда баскаки не привозили столь богатых выходов с Руси. Текли потоком дорогие меха, хлеб, изделия из железа, из кожи и искусные украшения для ордынских хатуней. Невдомек было ордынским ханам, что из этого потока немалые россыпи оседали у Ивана Даниловича, наполняя доверху его калиту.

По-прежнему приезжали русские князья в Орду, с прежней униженностью низко кланялись, за долгие годы обучались гасить гнев и ярость в глазах, ненависть скрывалась под сладчайшими улыбками.

Любой из русских князей готов был бы подняться на Орду. Не случись Дмитрия, нашелся бы другой князь, ибо князь — это всего лишь внешняя власть, а правит внешняя власть, побуждаемая всем людством земли. Если бы ныне Дмитрий захотел остановить выступление против Орды, то и без него поднялась бы Русь, опрокинула бы его волю. Дмитрий лишь возглавил то, что родилось в душе каждого русского, родилось, окрепло и вырвалось убеждением: «Пора бить Орду». Личная заслуга Дмитрия была в том, что он увидел и понял общий настрой русских людей, сосредоточивших свои надежды на возвышении и усилении Москвы, надежды, что именно Москва выступит во главе освободительного похода. Его личная заслуга была и в том, что он умел слушать советы и умел уважать советчиков, не видя в этом урона своему самолюбию, его личная заслуга состояла и в том, что он не был мстительным человеком, он умел обуздать врага и, не уничтожив его, сделать из врага союзника.

Михаил тверской был человеком суровым, держал княжение грозно, был справедлив в суде, радел черным людям, радел о своем княжестве. Не случись Дмитрия на московском столе, он тоже уловил бы общее движение и твердо повел бы Русь на Орду. Только сначала обиды тверичан на Москву, потом соперничество с Дмитрием, потом даже зависть к нему подвигли его на поступки позорные, он дал. взыграть самолюбию, дал ненависти помутить его взор.

Но несравненно более сложным, чем у Михаила тверского, было положение Олега рязанского. Обиды от Москвы были меньшими, чем у Твери, но были! Иван Данилович отнял у Рязани город Коломну, город, стоящий на слиянии Москвы-реки и Оки. Этим была отнята самая богатая торговая тамга, отнята крепость, которая дала бы возможность Рязанскому княжеству отсидеться от малых ордынских набегов.

Олег рязанский год от года терял своих людей, они переселялись на московскую землю. Не могла не родиться обида на Москву, что она привечает переселенцев. Но ни Олег, ни рязанцы не могли не жаждать освобождения от Орды. Они с надеждой и страхом взирали на возвышение Москвы. С возвышением Москвы связывались надежды, на Русь наконец-то соберет ту силу, которая способна повергнуть Орду, но возвышение Москвы грозило Рязанскому княжеству потерей самостоятельности. Столкновение с Ордой, которое готовила Москва, вызывало сочувствие, но оно было и опасно. А вдруг московское войско и на этот раз будет разбито Ордой, весь ужас ордынского нашествия прежде всего обрушится па Рязань. Олег видел, что вот-вот он окажется между молотом и наковальней.

Ни одно русское княжество так не пострадало от Орды, как Рязань. Олег видел, что никто не защитит его землю от разграбления. Он давно, еще в охотничьей избе под Коломной па свадьбе Дмитрия, определил, с кем ему идти. Но как идти? Бросить землю и уходить в Москву, оказаться князем-изгоем при стремени московского князя, отдать под Москву Рязань? Этого Олег не хотел, ему этого не дали бы сделать ближние бояре. Пример того, как был убит Андрей Боголюбский, не забывался.

Олег избрал не путь орла в небе, а извилистый путь мудрой змеи на земле.

К Олегу в Переяславль на Трубеже явились ордынские послы и сказали:

— Вот ты отстраиваешь город, рубишь лес и ставишь стены, строишь церкви, княжий терем и дома для горожан. Что же будет, когда придет на Русь войско Мамая?

Олег спросил, чем он может снискать милость у ордынского владыки. Отвечали:

— Соединись с Мамаем против Москвы.

Олег послал Епифания Коряева с письмом к Мамаю:

«Восточному вольному великому хану над ханы Мамаю твой посаженик и присяженик Олег, князь рязанский, много тя молит. Слышах, господине, что хощеши итти на своему служебника, на князя Дмитрея московского. Ныне все светлый хане, приспело злата и богатства много. Князь Дмитрий подвержен страху, егде услышит имя ярости твоея, отбежит в дальные места, в великий в Новгород и на Двину, и тогда богатство московское и все в твоей руке будет. Мене же, раба твоего, милостию свободи от разорения. Еще ж молю тя, хане, понеже оба ми твои рабы, но я со смирением и покорением служу, он же с гордостью и непокорением к тебе есть, и многии и великии обиды я, твой улусник, приях от того князя Дмитрея, и егда своей обиде твоим именем пригрозих ему, он же о том не радит, еще ж и град мой Коломну за себя заграбил, и о том, о всем тебе, хану, молю и челом бью, да накажеши его чюжих не восхищати».

Мамай наказывал Епифанию: дружина рязанская не много весит в битве с Москвой, надобно Олегу совокупиться с великим князем литовским и сжать Москву с двух сторон, когда Орда ударит в лицо.

Епифаний гнал коня в Переяславль, сожалея, что не крылатый у него конь. Наконец-то что-то обрисовалось. Коломну отдаст, отдаст и Москву, не быть более Владимирскому княжеству.

Олег, выслушав Епифания, угадал, коли Мамай советует совокупить силы с Литвой, этой осенью и зимой Орда не двинется. Тайно дал об этом знать князю Дмитрию, а Епифания Коряева послал в Литву к Ягайлу, вызнать, к чему готов Ягайло. Олег писал:

«Радостно пишу тебе, великий княже Ягайле Литовский, всем яко издавна еси мыслил московского князя Дмитрея усмирити; ныне же приспе время нам, яко великий князь Мамай грядет на него с великими силами, приложимся к нему. Я послал своего посла к нему с великою честию и дары многими, а ты пошли своего посла также к нему с честию и дары и пиши к нему книги своя».

Епифаний сам зачитывал послание, косым глазом поглядывал на литовского князя, отыскивая в нем черты Ольгерда, но отыскать не мог. Был Ольгерд сановит, крепок телом, широк в плечах, взгляд имел царственный, и, будь одет хотя бы и в кольчугу, по одному жесту угадался бы в нем государь. Сей князь суетлив, востер, скор, глаза бегают, нетерпелив. Подбежал, семеня ногами, к боярину, скороговоркой спросил что-то на литовском языке. Тут же обратился к своим сановникам и говорил, говорил без умолку. Толмач едва успевал следить за речью, не переводить же!

Ягайло умолк, и толмач переложил его речь. Рязанскому Олегу нет другого пути, как служить хану, его земля во власти Орды, до Литвы Мамаю далеко. Мыслит ли рязанский князь, что Орда, идучи землей рязанской, не разорит ее? Как он обережет ее от разорения?

Издали повел ответную речь боярин, поясняя, как платилась Рязань за дерзости Москвы. Ягайло не стал слушать, а спросил, был ли боярин на Воже, когда князь московский в один миг уложил тридцать тысяч ордынского войска?

Епифаний изворачивался как мог, Ягайлу наскучили его извороты, продиктовал условия единения с Рязанью: «Едва услышит князь Дмитрей Мамаево нашествие, отбежит с Москвы в дальние места, в Великий Новгород или на Двину, мы сядем на Москве и Владимире. Когда хан придет, мы его встретим большими дарами и умолим возвратиться восвояси. Мы с Олегом разделим Московское княжение надвое: часть Литве, часть к Рязани. Договор тот тогда для Литвы действителен, когда сойдутся дружины литовская и рязанская допреж прихода Мамая. В битву идти вместе».

Епифаний доволен свыше меры. Скакал в Рязань, загоняя коней. Олег тут же отправил Епифания к Мамаю, дабы сошелся в Орде с литовскими послами.

Мамай милостиво принял дары князя рязанского и князя литовского, милостиво говорил с послами, ставил в пример покорность их князей своим эмирам и темникам и отправил письма в Литву и Рязань.

Писал Мамай:

«Елико хощете улуса моего, земли Русский, тем всем жалую вас, моих присяжников и улусников; но точию присягу имейте ко мне нелестну и средите мя с своими силами, где успеете, чести ради величества моего. Мне ваше пособие не нужно, но обиды ради вашея и честь вам воздавая моим величеством, жалуя вас, моих улусников, и от насильства и от обиды избавлю, и скробь вашу утолю. И тогда имени моего величества устрашится улусник мой московский князь Дмитрей и отбежит в дальние и непроходимые места, да и ваше имя моих улусников в тех странах прославит, да и моего имени радостная честь величится, и страх величества моего огражает и управляет улусы моя и не оставляет никого обидети без моего веления. Пленити и победити самому мне, великому хану, толикими неисчетными силами и крепкими богатурами мало чести, ибо Дмитрей есть улусник мой и служебник, и довлеет над ним страх мой; подобает мне победити подобно себе некоего великого и сильного, и славного царя».

Послание Олега к Мамаю, послание Олега к Ягайлу, договор Ягайла с Олегом и ответ им Мамая — все письма Олег переслал Дмитрию.

Трудилась одна рука — рязанского боярина Епифания Коряева. Но не в слоге, не в руке суть, суть в мыслях, что имели Ягайло и Мамай. Натравливая на Москву Ягайла и Олега, Мамай не собирался делить меж ними Русь, не собирался он щадить и рязанскую землю, достал бы до Литвы — и ее не пощадил бы.

Надвигалось давно ожидаемое.

Олег поставил условие: если Дмитрий встретит Мамая на Дону еще до того, как он войдет на рязанскую землю, то он, Олег, присоединит дружину к московскому войску. Если Дмитрий не решится идти на Дон, то рязанской дружине придется присоединиться к Мамаю.

Дмитрий дал твердое слово, что московское войско встретит Мамая за рязанской землей. Но и со своей стороны Дмитрий поставил условие. Пусть Олег вступает в союз с Ягайлом. Условие выступления против Москвы — соединение литовского  и  рязанского войск — поставил Ягайло. Быть по тому. Когда разразится битва, Олегу не вступать в бой, а беречь спину московского войска от удара Ягайла.

Мамай был доволен. Ему казалось, что союз Ягайла и Олега налаживался. И Ягайло и Олег ставили Мамая в известность о своих переговорах. Послом между Олегом и Ягайлом метался Епифаний Коряев. Мамай согласился с предложением Олега встретиться на Дону и от Дона, повернув на Лопасню, идти на Серпухов, оттуда на Коломну и на Москву.

Мамай повелел весной готовить поход на Русь...

Глава девятая

«В лето 6888[15] Волжские орды нечестивый гордый князь Мамай, собрав воинства много, поиде на великого князя Дмитрея Ивановича, яко лев ревый, яко медведь пыхая, и аки демон гордяся. И перевезеся реку Дон со всеми силами, и прииде усть реки Воронежа, и ту ста силами своими, кочуя, и бе воинства его много зело. И отселе начата Мамая ханом имяновати, иже не бысть хан, ни отродия ханска».

1

Февраль-сечень обильно сек землю метелями, готовя на март ревущее половодье.

Сквозь метели, через снежные замяти на лесных дорогах, через снежные увалы по ледяным дорогам вдоль рек, днем и ночью спешили во все города Северной Руси гонцы великого князя владимирского и московского Дмитрия Ивановича. Князь скликал все городовые полки, все дружины подручных князей, союзных князей, весь русский люд на ратоборство с Ордой, чтобы не мешкая все, кто готов постоять за русскую землю, трогались по вскрытии рек на Москву и на Коломну.

Последним зимним путем, проминая сугробы, опробуя лед на реках, перед тем как на него спускать огромные сани, пробился в Москву с громовыми орудиями кузнец и литейщик Матвей Аполоница.

Встречая пасхальное утро, Москва трезвонила во все колокола. Богомольцы тянулись к церквам. На огромных возах, прикрытые рогожами, лежали «тюфяки», железные пушки. Возы тянули по четыре лошади цугом. Возчики, пушкари, с ними и Аполоница не спали ночь. Полтора года работали кузнецы, ювелиры, красильщики, нашли состав зелья. Гром небесный, огонь слепящий. Толкал огонь из широкого жерла дробленые камни и куски железа. Летели не так-то далеко, на полсотни шагов, но на половине дальности   полета сметали все живое.

Аполоница лил железные пушки на свой глаз. Каждая в одиннадцать пудов. Ушло на двадцать пушек двести двадцать пудов железа. Московский окольничий Тимофей Васильевич Вельяминов открыл рогожи и ничего не понял. Железные чушки на просторных санях. Когда услышал, что с Устюжны, взялся сам проводить к князю. Дмитрий и Боброк приняли устюжан с радостью. Надумали ставить громовые пушки на стенах града. При такой защите нет опаски уходить с войском в Дикое поле, отобьется Москва от внезапного изгона. Двадцать пушек мало. Велено Матвею лить в Москве, сколь железа хватит.

Не было в Москве митрополита, а имел митрополит немало меди и железа, а также и серебра для литья колоколов. Никого из духовных лиц не спросясь, изъял князь Дмитрий железо, медь и серебро из митрополичьего запаса и отдал на литье Матвею.

Старики говорили: на Евдокию погоже, все лето пригоже. В Благовещенье вспорхнула над Москвой стая пущенных на волю птиц. Грачи сразу сели на гнездо — лету быть дружну. Хлынул дождь, и под низкими и темными тучами и потек снег, ветер нагоном поднял воду. Месяц встретился с солнцем за тучами, рассказывал солнцу, как зиму со свету сживал, а дожди лили и лили. В одночасье взорвался лед, гремел громами под Москвой, под Коломной, донес гром до Переяслявля на Оке.

Петух не человек, а свое бабам скажет. Кричали в ту раннюю весну петухи в Москве яростно и заливисто. Быть году плодородному.

— Ты, Игнат, гляди,— сказал князь Дмитрий войсковому кормленцу. — Все ждут Мамая. И я жду. Пусть сеют — самим собирать, Орде собирать не дадим. Я скажу, не послушают. Тебя послушают!

Ах, Чигирь-звезда, красна красавица, по-латински Венера, богиня бабьей красы, что ты скажешь князю московскому? Глянул Дмитрий на небо, как только расчистилось от сплошных и темных туч. Ежели кому ехать или куда идти, противу звезды не ходить. Добра не будет. Глянул на Чигирь-звезду — стоит не супротив, а в спину. Идти!

Дозорные сакмагоны до вскрытия рек ушли в Дикое поле. Затаились. Ждут. Сигнальных дымов не видно, Орда еще не тронулась.

Прискакал тайный гонец от Олега. Мамай повелел ждать первые тумены на реке Воронеж к месяцу траве-ню, сиречь к маю. Но не спешить! Будет дана весточка с Воронежа, а ждать Орду на Русь, когда хлеб уберут, своего хлеба в Орде ныне сеять не будут, возьмут, дескать, на Москве и на Владимире.

Весточка дорога Дмитрию, не напрасно он поднял Русь от Оки и до Устюжны, от Устюжны до Заволочья, Кеми и Карелы, от Москвы до Белоозера, от Белоозера до Ладоги и Новгорода на Ильмень-озере, до Пскова и Полоцка.

Как сошел лед, все реки покрылись парусами, потекли с севера на юг те люди, что десятилетиями переселялись с юга на север, их дети, их внуки. По лесным дорогам тянулись нескончаемые обозы.

Из Литвы пришло верное известие, что князь Ягайло яростен на свою слабость, никак не хочет смириться с тем, что Ольгердово наследие ползет у него из рук, скликает войско и готовится идти на соединение с Мамаем.

Арабские купцы-христиане принесли известие с нижней Волги, что Тохтамыш изрубил царевичей Урус-хана, собирает войско против Мамая.

Князь суздальский Дмитрий Константинович спустил свою дружину вниз по Волге в город Курмыш. Затворил от ордынского изгона Засурье.

Тянулись обозы с хлебом, с гречей, с медами с Бежецкого верха, из Углича, из трущобных краев за Кле-щиным озером, стягивались на бронницкие и коломенские выпасы гурты скота.

В Коломну под сбережением стрелков прошли обозы с железными стрелами для самострелов, на исходе травеня — мая месяца завез Игнат в Коломну и доспехи.

Прошло известие от Олега. На реке Воронеж Мамай зарубил Махмет-Султана, собрал курултай и выкрикнул поход на Русь. Его посадили на войлок и подняли с криком: «Веди!» Мамай объявил себя джихангиром войска вторжения и ханом всей волжской Большой Орды. Давно он шел к этому. Двадцать лет шел...

Пешие городовые полки: устюжский, белоозерский, переяславский, суздальский, сводный московский приплыли в Коломну в 11-й день июля. Конные дружины подручных князей, московский кованый полк Дмитрий собрал в Москве. Не в тихий поход поднимал он Русь — начинать его громом колоколов из Москвы, провожать колокольным звоном всех храмов и церквей.

В Пскове собирал кованую рать Андрей Ольгердович, зазывая литовских рыцарей, что сражались еще. под Ольгердовым стягом, псковских витязей и новгородских воинов, что готовы по доброй воле послужить освобождению русской земли, полочан, гродненских воинов, Туровских и владимиро-волынских.

В Брянске стоял Дмитрий Ольгердович, под его стяг шли смоляне, брянцы, трубчевцы. Собиралось правое крыло русского войска, заслон от Ягайла.

Дмитрий выслал в Дикое поле большую сторожку: Родиона Ржевского, Андрея Волосатого и Василия Тупика. Повелел сторожить Орду на Быстрой и Тихой Сосне, на речке, откуда начинался Комариный брод, и «языка» взять не из простых ордынцев.

От Олега рязанского еще весточка: идут к Мамаю генуэзские арбалетчики и копейщики, путь неблизок, без них Мамай не тронется. Мамая уведомил, что Дмитрий от одной вести о силе, что на него собралась, уйдет в дебри на Северную Двину.

Тешил Мамай себя этой надеждой, испытать Дмитрия послал послов. Старейшим в послах шел Сары-хожа, по обычаю, вел тысячу всадников.

В Коломне сказали послам, что им беды не будет и без такого числа воинов, или идти в Москву под охраной воинов Дмитрия, или не ходить. Послы поспорили, но переупрямить Андрея Ивановича Кобылу не дано, пошли без ордынских всадников.

— Знай, князь,— начал Сары-хожа,— когда Чингисхан покорял народы, тех, кто противился, он уничтожал до корня. Исчезли не только государства, исчезли и народы.

Дмитрий слушал, молчал, смотрел в желтые глаза посланца Орды. Он не спешил с ответом и сам удивлялся спокойствию, что оковало его броней. Ему нет тридцати, а чувствовал он себя старым и всевидящим. И не хитрым, а наивным виделся ему ордынский эмир, хотя и был вдвое старше. Сары-хожа хотел видеть Орду такою, как она ему воображалась, а Орда была другой, совсем иной, чем это виделось ордынским владыкам.

Прошло сто сорок три года. Русь из пепла, из-под копыт разорителей вновь созидательница, а они? Куда пришли они, Потрясатели вселенной, за полтора века? Начиная, они были едины и залили своим потоком землю. Ныне нет чингизидов в империи Хань, они растворились в огромном народе. Империя распалась на улусы.

Рус пахал землю, отнимая ее у дремучего леса, рус ковал соху, ковал меч, чтобы оборонить свой труд. Они не ковали даже меча, которым рвались покорить весь мир. Что за цель покорить мир? Чингиз говорил, что он жаждет мира на всей земле, но мир может быть только тогда, когда его всадники достигнут последнего моря. Но может ли быть мир в сердце народа, который ищет его в войне?

— Ты можешь, князь, исчислить множество обид, что принесла Орда на Русь. Но стоят ли эти обиды полной гибели русского корня и веры, русов?— спрашивал Сары-хожа.

Дмитрий знал, как подступали к городам воеводы Чингисхана, как давали слово, если откроет город ворота, помиловать всех и удовлетвориться откупом. Ни разу то слово не было соблюдено. Гибель тому, кто поверит ордынской клятве. Он мог бы сейчас сказать Сары-хожо, что Русь отныне не боится Орды, что ордынскому владычеству наступил конец. Но конец-то еще не наступил, нужна была битва, чтобы Орда убедилась в этом. Прояви он твердость — Мамай хитер, мудр и искусен в военном деле — он может затянуть поход, могут свершиться события, которые не ослабят Орду, а усилят: то ли Мамай одолеет хана Ак-Орды, то ли хан Ак-Орды Тохтамыш одолеет Мамая, и опять Русь окажется перед единством всего Джучиева улуса.

Сары-хожа сделал знак рукой своим людям. К ногам Дмитрия поставили туго завязанный мешок. Развязали. Сары-хожа запустил руку в мешок и извлек горсть проса.

— Здесь только горсть зерен,— молвил ордынский посол.— Горсть, но и в горсти не сочтешь, сколько зерен. Возможно ли счесть, сколько зерен в мешке? Так невозможно счесть, сколько всадников у Мамая.

Дмитрий усмехнулся и хлопнул в ладоши. Подбежали рынды. Он что-то шепнул им. Рынды опрокинули мешок, просо просыпалось на пол. Рынды побежали из горницы.

Сары-хожа продолжал:

— Не будет же князь отрицать, что хан Мамай искусный воитель, что его опыт вождения войск превышает опыт юного князя?

Рынды вбежали в гридницу и пустили курицу к просу. Сары-хожа замолк и нахмурился. Курица обеспокоенно огляделась и принялась бойко клевать просо.

— А если я пущу десяток кур? — спросил Дмитрий у Мамаева посла.

Сары-хожа с обидой произнес:

— Была на Русь Батыева рать, ныне будет на Русь Мамаева рать... Ты, князь, сам выбирал!

Дмитрий послал в Орду к Мамаю боярина Захария Тютчева, выученика Андрея Кобылы. Отправляя Тютчева,   наказывал:

— Нет мира меж нами и Ордой, меж Русью и Ордой ныне меч! Знай, нашествие Мамая меня не страшит, я жду открытого боя. Беда, если Мамай ныне отложит поход на Русь, нам пеши за ним по степи не угнаться. Ордынцы рвутся на Русь, они привыкли ходить на Русь безнаказанно, но Мамай искусный воитель, и он знает, что на этот раз Орду встретит сила, а не слабость. Если ты бросишь открытый вызов, Мамай задумается о нашей силе и остановит поход, он не придет на наши копья. Если ты притворишься робким, притворишься слабым, изобразишь страх — Мамай еще меньше поверит. Тебе, боярин, надо при всех эмирах и ордынских князьях, на глазах всего ордынского людства оскорбить Мамая. Это должно быть не личным оскорблением! Упаси бог от личного оскорбления! Личное остается личным... Ты должен, боярин, быть благолепным, величавым. Ты будешь уговаривать Мамая жить в мире. Не уговаривать, а увещевать, как увещевает старший неразумного младшего. Ты должен отнять у Мамая возможность выбора, идти или не идти. Ему должен остаться единственный выход — идти! Трудная задача, боярин, ты закладываешь жизнь за Русь, тебе первому испить общую, для всех поведенную чашу. И первый глоток может стоить тебе жизни. Здесь не найти утешения, но ты должен знать, что из той же чаши будем пить и мы все, а чтобы не для каждого оказался глоток смертельным, ты делаешь первый глоток. С богом, боярин, ты первый из тех, кого помянут как героя грядущей битвы.

В Москву пришли князья белоозерские. Конная их дружина обучена была действовать заодно с пешим белоозерским полком, со стрелками тоже.

Привел из далекой Карелы с реки Кемь свои дружины князь кемский, из племени Василька ростовского и белоозерских князей. Дружина крепкая, ходила на стругах, ходила на конях, держала края далекие, владели луком, владели копьями, кони под ними мохнатые, невысоки, не быстры, но несут всадника, с ног до головы закованного в железо. Невелика дружина, а поставить ее под ордынский удар не страшно, не побегут, рубят длинными мечами, колют длинными копьями.

С далекого Кубенского озера привел дружину князь каргопольский и кубенский Глеб, племени Василька ростовского. Пришли князья Вадбольские. Небогаты, каждый привел по полста дружинников, однако витязи сызмала привыкли к ратному делу. Пришли ярославские князья, пришла ростовская дружина. Пришли дружины устюжские и князья устюжские, тоже обучены действовать вкупе с пешей ратью.

Собиралось Всеволодово племя!

Князья поскакали с князем Дмитрием в Троицкий монастырь, к Сергию на благословение, ибо не имела в тот час Москва митрополита. Дмитрий шел к старцу в последний раз спросить: «Пора ли?»

Отрок Андрей, сын Игната Огородника, в те дни жил в Троице. Сергий призвал его в монастырь обучить грамоте, научиться читать древние книги и познать их толкование.

Андрей вышел поутру к ключам за водой. Звонкая речка плясала по камням в распадке. Андрей любил постоять на камнях, радовали тишина и звон воды. Водяная пыль на камнях переливалась самоцветами, одна краска просвечивала сквозь другую, под пляской красок камни приобретали густой цвет смарагдов. Над водой проносился розовый ветер, растекались по воде полосы цвета утренней зари.

Пустая бадейка стояла на бережку, Андрей вдруг услышал конский топот, голоса, ржание коней и звон оружия.

Дорога к монастырю через речку. Впереди на белом коне в серебристых доспехах воин. Поверх доспехов напущена на плечи розовая приволока, опушенная горностаем. За всадником стяг. Черный стяг — черное поле, а по черному полю белое шитье Спаса Нерукотворного. За ним, отстав на полконя, князь Владимир Андреевич. То ж в доспехах, в приволоке из ханьского зеленого шелка.

Яркое солнце, прозрачная речка, одеяние князей, доспехи витязей — все слилось в мгновенную и неуловимую гармонию.

Кони вошли в воду, в брызгах встала радуга, кони будто бы воспарили в воздухе. Копья вонзились в небо. Андрей замер, зачарованный.

Дорога к монастырским воротам вверх, всадники остановились у ворот. Слезли с коней. Стражи распахнули ворота. Сергий вел службу в церкви. Службу не прервал. Князья, сняв шеломы, вошли в церковь, преклонили колени вместе с монастырской братией. Сергий прочитал молитвы. Дмитрий и Владимир подошли под благословение, поцеловали крест. Сергий спросил:

— Пошто, княже, пожаловал в час неурочный?

Знал, с чем приехал Дмитрий, но и знал, что сейчас каждое слово князя разнесется на всю Русь, будто на голубиных крыльях. Все ждали, робели, надеялись, отчаивались и воскресали духом в ожидании грозного часа испытания для всей Руси.

Дмитрий объявил в полной тишине, воцарившейся в церкви:

— Знаешь ли, отче, предстоящую беду? Царь ордынский, нечестивый Мамай, идет на Русь неуклонно, быстро и полный ярости!

Сергий выпрямился, был он великим артистом, когда требовалось, умел поразить воображение.

— Поведай мне, княже, чем ты провинился перед ним?— спросил он, будто бы не знал, что означает известие князя.

— Я послал послов, чтобы умирили ярость его, но ничто не может умирить ни ярости, ни гордости ордынского владыки.

— Господь гордым противится, а смиренным дает благодать!— произнес Сергий.

Он осенил крестом князя Дмитрия и князя Владимира, подручных князей и воинов и позвал гостей на трапезу монастырской братии, вкусить хлеба обители святой Троицы. Остались Дмитрий и Сергий одни на тропке, что вела от церкви святой Троицы в трапезную.

— Хотел бы ты укрепиться духом и получить воинству благословение или у тебя есть, что спросить? Не сомневаешься ли? — спросил Сергий.

— Сомневаюсь, отче! Во всем сомневаюсь! В себе, в воинах, в воеводах! Мыслю, не поспешил ли, по силам ли тяжесть? Оберегу ли Русь, а вдруг навлеку гибель?

— Не сомневается тот, кто лишен способности думать! Сомнения есть плод разума, а разум и есть благоволение божие. Ты хотел спросить меня: пора ли? Пора, сын мой! Войско твое прошло искус, не было на Руси со времени Святослава полков сильнее.

— Великую силу собрал Мамай!

— Число не есть сила! Мамай идет грабить, ты оберегаешь жизнь твоих людей, и люди оберегают свои жилища, свои семьи, свой труд. А это удесятеряет силы и ярость! Не простые слова я сказал в церкви: бог да будет тебе помощником и заступником! Как ты понимаешь, князь, благоволение божие?

Сергий взял под руку Дмитрия и провел его мимо трапезной в густоту монастырского сада.

— Не слишком ли просто мы понимаем взаимоотношения бога и человека? Кому-то довольно простоты, но мир наш совсем непрост! Опустился на колени, призвал бога в помощь — и вот она, быстрая помощь! Разве не возносились страстные молитвы из огня и дыма погибающей Рязани, рушимого Владимира? Где господь бог? На иконах, перед коими мы опускаемся па колени? Икона есть лишь отображение господа и святых его в нашем сознании. А не в твоем ли сознании господь бог? Когда тысячи и тысячи людей думают воединю, не есть ли это божеское благоволение, не посылает ли в этом единстве господь бог нам свою силу? Ни Георгий Победоносец, пи небесный воевода Архангел Михаил не спустятся с неба рубить огненными мечами Мамаево воинство. Но сознание в каждом твоем воине, что настал час гибели супостата,— вот сила небесного воинства! Сквозь ворота святой Троицы проходят великие тысячи, вознося молитву об избавлении Руси от ига! Слитая воедино воля всех русичей и есть божье благоволение. Потому и я говорю: иди, с тобой бог!

Потрапезовали.

Дмитрий и Владимир приняли благословение.

— Что мне дать тебе, княже? Чем оказать помощь? — спросил Сергий при общем собрании воинов и монахов.

Дмитрий встретил горящие взгляды Пересвета и Осляби. Было думано, оставить их в Троице во главе монастырской дружины оберегать от внезапного изгона святыню. Вспомнил тесный строй ордынских лодий на Волге под Сараем, вспомнил, как они с дружиной Степана Ляпы рассеяли эти лодии, вспомнил Переяславское поле, когда изгоняли с владимирского княжения Суздальца. С ними начиналось, без них не должно и завершиться.

— Отдай мне, отче, двух воинов от полку твоего, пусть несут они твое благословение на битву великую! — ответил Дмитрий.

— О ком просишь, княже?

— Пересвета и брата Ослябю!

Сергий послал иеромонахов облачиться в доспехи. Когда пришли в старых своих доспехах, кои видели немало битв, Сергий надел им на шлемы схимы с нашитыми на них крестами.

— Брате мои, Пересвет и Ослябя, приспело время нашего искупления. Это тебе, князь, верные пособники в напастях и бедах! С тобой и с ними благословение мое и всей нашей братии, и всех, кто призван возносить молитвы господу, когда вам трудиться!

За воротами Троицы Дмитрий сел на коня. Спутники Дмитрия преклонили колени перед крестом у ворот. Затрубил рог, воины сели в седла и шагом пустили коней за Дмитрием.

Не было в тот час ничего выше благословения Сергия, признанного пастыря церкви всеми верующими. Дмитрий не мудрствовал: где искать господа, в незримых ли высотах, в душе ли своей? Но, памятуя, что сознание и есть воля божья, а бог в душе каждого, исполнил полный обряд перед походом на соединение своей воли с волей всех, кто идет на битву. Пришел с братом Владимиром, со князьями и воинами, коих могла вместить церковь Пречистой Богородицы, и опустился на колени перед иконой Владимирской богоматери, что ради этого случая перенесли из Владимира в Москву.

Опустился на колени перед усыпальницей святого Петра, первого московского митрополита.

Шествие двинулось в собор Михаила Архангела. Встал у гробов прославленных русских князей, у гроба отца своего и деда, молвил:

— Истинные хранители Руси и веры нашей, поборника наши, если имеете смелость, помолитесь господу, ныне нашествие па нас супостатов, на детей наших, ныне сражайтесь вместе с нами.

...Воеводы и князья собрали свои дружины. Настал час последнего прощания с городом, час похода.

На площади перед соборами, перед красным крыльцом княжеского терема дала последнее целование Дмитрию великая княгиня Евдокия, дала. Владимиру последнее целование княгиня воровская и серпуховская, Ольгердова дочь Елена.

Князь вступил ногой в стремя, не спеша поднялся в седло.

Ударили колокола в граде, отозвались колокола в посадах. Московский конный полк Дмитрий повел через Москву-реку на Котлы.

Дружины подручных князей тронулись по Болвановской дороге, перевезлись через Москву-реку под стенами Симонова монастыря.

2

С Пскова двигалась кованая дружина Андрея Ольгердовича, на встречу к нему в Брянск привел свою кованую дружину Дмитрий Ольгердович, с ними соединился Глеб брянский.

Сигнальные дымы отметили путь Ягайла. Двигался он за Брянском, склоняясь к Десне, с Десны выходил на Угру. Из Брянска Ольгердовичи и князь Глеб отошли к Боровску, оберегая от внезапного изгона Москву, а когда Ягайло двинулся по Угре на Калугу, спустились к Серпухову. В Серпухове встретил их Владимир Андреевич.

Князь Дмитрий Константинович суздальский вывел дружину к Перевозу на реке Пьяне, остерегал нижегородскую и владимирскую земли от изгона из Засурья. Нижний Новгород затворился в осаду, через Оку перекинули железную цепь, дабы не вошли в ее воды ордынские лодии.

На виду у Казани встали девяносто ушкуев Степана Ляпы. Казанские эмиры в страхе затворили город. Струги Степана бороздили Волгу, стерегли переправы с заволжской стороны, дабы не пришла на подмогу Мамаю Заяицкая Орда.

Новгородцы выставили кованую рать к Торжку. Город не трогали, земли тверские не грабили, стерегли Михаила тверского, а вдруг взыграет в нем немирие к Москве?

То была лишь предосторожность. Михаил был связан договором с Дмитрием. По договору ему тоже выводить бы тверское войско против Орды, но Дмитрий не звал его. Не по недоверию, не обучены тверичане действовать, в общем строю московского войска, да и живы у московских воинов обиды на тверичан, а это чревато сумятицей в бою. Дмитрий всерьез говорил Михаилу, когда под Тверью подписывали договор, что и на него есть надежда. Если московское войско будет разгромлено Ордой, то остается одно — собрать Русь вокруг Твери.

Великому князю Дмитрию — поведенная чаша со всем русским воинством на поле брани, великому рязанскому князю — наводить Орду на московские копья и стеречь Ягайла, великому князю тверскому Михаилу — ждать исхода битвы и на случай беды уводить русских людей в Заволочье, в неприступные крепи, с ним уходить и новгородцам.

Однако тверские витязи не желали ждать исхода битвы, затаившись за спиной Москвы, немалое их число вышло из Твери и присоединилось к сборным дружинам князей.

Главные силы великого князя владимирского, московского и коломенского Дмитрия Ивановича сошлись в Коломне августа в 24-й день.

Княжий Двор вошел в Коломну. Из Москвы, из Владимира, из Переяславля на Клещином озере выползали хвосты нескончаемых обозов с кормом войску и копям, обозы с оружием стояли под Коломной, Игнат Огородник со своими людьми, с плотниками, кузнецами и оружейниками наводил через Оку переправу под Лопасней.

Пришли в Коломну и торговые гости Василий Капица, Сидор Елферьев, Костянтин, Козьма Коверя, Симеон Антонов, Михайло Саларев, Тимофей Весяков, Дмитрий Черной, Дементий Саларев, Иван Ших — весь торг великого владимирского княжения. Что поставили войску, тому и быть, а Игнат Огородник выверял поставки.

Отдавали свои товары купцы даром, ибо знали, что имения не сохранить, если Мамай пройдется по Руси со своей ратью.

Во хоромах коломенского тысяцкого Тимофея Васильевича Вельяминова, в гриднице, где когда-то игралась свадьба Дмитрия и Евдокии, Дмитрий собрал воевод московского войска и подручных князей, всех, кто поднялся на Орду, на большую думу.

Дмитрий и Боброк, принимая в расчет условия Олега рязанского, пришли на думу с готовым решением вести войско на Дон, на Куликово поле. Запомнилось оно с тех пор, как вымеряли его шагами по дороге в Орду.

Сегодня дума о том, как идти к Дону.

О сговоре с Олегом знали только Дмитрий и Боброк, а о том, что Олег не пришел на общий сбор, что Олег сносится с Мамаем и Ягайлом, знали все. Раздались голоса на думе, что ближний путь на Дон лежит через Переяславль на Трубеже, через Пронск. Должно идти на Переяславль, разбить Олега, согнать его с княжьего стола, дабы не успел соединиться с Мамаем.

Дмитрий не спешил выдавать тайну Олега. Сказал:

— Пойдем по рязанской земле — толкнем рязанцев в объятия Мамаю. Идти надо в обход рязанской земли и упаси бог тронуть и обидеть хотя бы одного рязанца!

Боброк расстелил на столе чертеж земли от Оки до Дона. Дьяк Нестерко обмакнул кисть в тушь и положил ее перед Дмитрием.

На чертеже пролегла черная линия от Коломны к Лопасне по дорогам над Окой. Она пересекла Оку возле устья реки Лопасни и потянулась через реку Осетр, минуя Зарайск и рязанскую землю, переползла приток реки Упы речку Уперту и, обойдя истоки Дона, уперлась в Непрядву, где она впадает в Дон.

Приговорили на думе идти скоро, опередить Ягайла, дабы не успел он сойтись с Олегом рязанским.

Бояре не разбрелись после думы. Тимофей Васильевич Вельяминов приготовил угощение на всех князей, бояр, воевод и торговых гостей в гриднице. Во дворе выставил столы для дружины, и по городу, по войсковому стану развозили на возах мед и брагу.

Дмитрий прошел в горницу, где они провели первую ночь с Евдокией, где он заснул на медвежьей шкуре у ее ног, посмотрел с городских стен на Оку, где впервые встретился с Олегом рязанским. Минуло десять лет, и как все переменилось. Суздалец ныне тесть и друг, Олег — тайный союзник, Михаил тверской — молодший брат и весь в его воле. Тогда собирались ставить град каменный, робея перед Ордой, ныне город окружен войском, что идет повергнуть Орду.

Стол в гриднице ломился от яств. Не скупился коломенский тысяцкий, все отдавал, чтобы потешить витязей, для иных, быть может, последним в их жизни застольем.

И мед, и фряжские вина — все на столе, но нет веселья, задумчивы гости в преддверии смертной встречи с исконным врагом. Ни речами, ни скоморошьими забавами не развеять тяжких дум. Тимофей Васильевич призвал в гридницу гусляров. Приготовил их заранее.

В три голоса повели песню гусляры. Басом старец с седой окладистой бородой; дискантом молодец с окатными плечами ушкуйника, волжского витязя; тенором безбородый отрок.

— Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Пусть начнется же эта песнь по былям нашего времени...

Угадано, чем затронуть собравшихся, о чем напомнить тем, кто поднялся на смертную страду.

Тянулось разноголосье в лад гусельным струнам.

— ...Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который скрепил ум волею своею и поострил сердце мужеством, преисполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.

Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и увидел, что прикрыло оно его воинов тьмою. И сказал Игорь дружине своей: «Братья и дружина! Лучше убитым быть, чем плененным быть; так сядем, братья, на борзых коней и посмотрим на синий Дон...»

Быть может, не все, кто двинулся в поход за Дмитрием и ныне на синий Дон, понимали, что должно быть содеяно их руками, как откликнется в веках их подвиг, что останутся их имена навеки в народной памяти.

Песня об Игоре, сыне Святослава, не была ли указанием, что содеянное ради русской земли несет вечную славу?

Расходились с пира молчаливо, были раздумчивы, ныне уже не надежды, что когда-то придет час освобождения от Орды, ныне час вырвать его своими руками.

На берегу Северки, что впадает в Москву-реку под стенами коломенского града, в садах боярина Панфилова Боброк выстроил на княжеский смотр все войско. Не было здесь кованой рати Андрея Ольгердовича и Дмитрия Ольгердовича, не было серпуховской и боровской конной дружины князя Владимира, не поспели еще иные дружины из дальних краев, но и без них войско в строю стояло несокрушимой железной стеной. В середине Большой полк, сводный полк всех городовых полков. Стояли дружины конных витязей подручных князей, собран был из удальцов сторожевой полк, и высились копья московской конной дружины, кованой московской рати. Огромная сила, вдвое большая, чем стояла под Тверью, вдвое большая, чем встретила Бегича на Воже.

Затрубили трубы, ударили бубны, войско двинулось походным порядком, заполнив все дороги от Коломны к Лопасне, все лесные тропы.

На перевозе через Оку под Лопасней Дмитрий велел пересчитывать воинов. Никогда ему не доводилось стоять во главе такого войска, затмило оно все войсковые сборы, о которых помнили со времен Всеволода Большое Гнездо. Под его знамя встала вся Северная Русь.

Перевозились на лодиях, на ушкуях, на челнах, на стругах, шли по наплавным мостам, что навели плотники Игната Огородника.

Августа 27-го дня перевезся Княжий Двор, переступило через Оку в Дикое поле княжеское знамя.

В обход рязанской земли шли не спеша, выбрасывая вперед сторожу, ожидали появления Орды и ордынских дозоров. Однако Олег рязанский крепко уверил Мамая, что не пойдет Дмитрий навстречу, что убежит в лесные крепи. До самого Дона сторожа не обнаружила ни одного ордынца.

Еще с перевоза под Лопасней Дмитрий отправил на дальний поиск Семена Мелика по прозвищу Железный. Он хорошо знал повадки Орды, мог исчислить войско Мамая. Семен Мелик перешел со своими сакмагонами Дон у Непрядвы, прошел Куликовым полем и нашел ордынцев у Тихой Сосны перед Комариным бродом. Переход через Комариный брод труден. Семен Мелик дал знать Дмитрию, что ждать Орду на Непрядве надо не менее чем через десять дней.

Дмитрий с войском встал у Березуйского оврага в двадцати трех поприщах от Дона. Ждали с Лопасни подхода запоздавших пеших полков. В Березуй пришли Андрей Ольгердович и Дмитрий Ольгердович с князем Владимиром. Вся кованая конная рать.

3

Пока русское войско двигалось из Коломны к Березуйскому оврагу, Тютчев правил посольство в стане Мамая на Воронеже.

Мамай принял посла у входа в шатер. Возле шатра — золотой трон. По слухам, это был золотой трон Чингисхана, но купцы рассказывали на Руси, что трон был изготовлен для Мамая, а Мамай выдал его за трон По-трясателя вселенной.

Мамай на троне, на коврах ордынские князья и темники, Предводители правого и левого крыльев ордынского войска, предводители туменов, командор генуэзской пехоты.

По обычаю, прежде чем начать речь, Тютчев велел своим людям расстелить ковер у ног Мамая и разложить подарки: серебряные чаши, конскую сбрую, соболью шубу. Такой скудности в подношениях в Орде еще не видывали. За такие подарки в старые времена великокняжеского посла ободрали бы и не пустили бы на глаза к хану.

Мамай и бровью не повел, сидел как истукан. Он догадался, что Москва бросает ему вызов, но он твердо держался ясы Чингисхана — всегда и во всех решениях иметь руки свободными. Русский боярин молод, в Орде он впервые, ведает ли он, что его ждет при этакой дерзости? Дмитрий выбрал смертника, что-то за этим стоит. Для того чтобы узнать, что именно, нужно дать послу выговориться.

Мамай дал знак послу, что тот может говорить.

Тютчев повел речь:

— Великий князь владимирский и московский Дмитрий Иванович ныне здравствует в отчине своей и спрашивает, в здравии ли ныне в отчине своей царь царей восточных царств?

— Только ли спросить о здравии прислал тебя мой улусник Дмитрий?

— Спросить о здравии и пожелать здравствовать многие лета! — ответил Тютчев, догадываясь, что своим ответом ставит Мамая в трудное положение перед ордынскими вельможами. Того и добивался.

— Ради спроса о здравии не следовало моему улуснику беспокоить своего царя!— ответил Мамай.— Дары, что ты принес, то мое добро, его утаил от меня мой улусник Дмитрий. Сказано было моему улуснику, чтобы слал выходы, как то было установлено великим ханом Узбеком и дедом моего улусника Иваном Даниловичем. Где выходы?

— Великий хан ведает,— отвечал Тютчев,— что посол не свои слова говорит, а то, что ему велено его государем! Иного я сказать ничего не имею!

Мамай молча оглядывал молодого боярина. Нет, убивать посла он не собирался, иные были у него намерения. Скинул с правой ноги башмак и протянул ногу к лицу Тютчева.

— Заслужил ты, посол, лютой смерти за дерзость. Мы милостивы! Дарую тебе частицу нашей великой славы, чту тебя, посол, по нашим обычаям к улусникам и рабам. Целуй!

«Не в меня летит сия стрела»,— решил Тютчев. Хан хочет показать своим вельможам, а среди них есть и его соперники, что дерзость Москвы проистекает не от силы, а от легкомыслия.

Тютчев не шевельнулся.

— Я не раб царя восточных царств, я русский боярин и у меня один господин, великий князь владимирский и московский Дмитрий Иванович.

Мамай по-прежнему оставался невозмутим. Что-то не складывалось в его мыслях. Олег рязанский сообщал с посыльными, что Дмитрий, как только тронется Орда, побежит в Заволочье, в задвинские леса. Почему же тогда так дерзок посол, так дерзки дары? Такое бывает только от силы, но не от слабости. Никогда не толкуй прямо, что говорит твой враг. Эта мудрость ненова. Не имея силы остановить вторжение, не собрался ли Дмитрий своей дерзостью отпугнуть Орду?

Мамай знал все ясы Чингисхана, все его поучения, перенял знания ордынских книгочеев, но не ведал, как справиться с самим собой. Он не знал, если человеку во что-то хочется верить, эту веру разрушить очень трудно, только сильные умы способны преодолеть то, во что хочется верить. Мамаю очень хотелось верить, что Дмитрий, прослышав о вторжении, отбежит на север, не решится на открытый бой. Гибель Бегича на Воже, русское войско, которое он увидел под Коломной, страшили, что-то за всем этим таилось неизведанное всем опытом Орды. Не было труда сию же минуту дать знак, и московского посла растерзали бы. Но еще оставалась надежда, что чем-то посол обнаружит тайные мысли Дмитрия.

— Дары, что ты принес, дарю своим воинам. Все злато, все серебро, все добро и все богатство Дмитрия — это мое, мною ему жалованное. Я дал, я и отбираю. Дмитрию назначаю пасти моих верблюдов!

Тютчев не так-то громко, но в напряженной тишине было слышно каждое слово, произнес:

— Посол должен довести каждое слово великого хана до своего государя. Дано мне повеление ответить на столь неуместные слова. Нет воли на земле превыше воли господа бога Иисуса Христа. Как бог повелит, так и будет: кому верблюдов пасти, кому царствовать! То по велению бога, а не по твоей воле, хан!

Такой дерзости не доводилось слышать ханам Большой Орды. Ордынские князья и темники схватились за сабли, кинулись к боярину. Мамай поднял руку и остановил расправу. Он решил, что разгадал игру Дмитрия. Он жертвовал послом, чтобы устрашить Орду и остановить вторжение. Без причины боярин не напрашивался бы на смерть, и была бы за Москвой сила, не послал бы боярина.

— Посол млад!— молвил Мамай.— Помилуем младость, а улусника Дмитрия покараем!

Мамай говорил, а писцы спешили за ним писать в Москву.

«От восточного и грозного царя, от Большой Орды, от широких и бескрайних полей царя, от царя царей и великого хана и джихангира всех войск Большой Орды. Улуснику московскому Мите! Рука моя держит многие царства, и десница моя лежит на царях, князьях, эмирах и бесчиленных воинах. Ведомо нам, что ныне не пришел ты, князь, к нам поклониться: ныне моя рука намерена тебя казнить. Ты млад, князь, а по младости неразумен, улусника своего в раскаянии помилую и обратно пошлю княжить, как послал тебя малым отроком. Явишься с выходами, что установлены великим ханом Бату: десятого воина, десятого пахаря, десятую женщину, десятого ремесленника, десятого коня черного, десятого коня белого, десятого коня пегого, десятую скотину, десятину хлеба, десятину всякого добра, десятину всей торговой тамги. Если не сотворишь по-нашему — все твои грады разорю и предам огню, а самого тебя казню по своей воле!»

Грамоты переписали, вручили в шатре послу, велели ждать прощального слова хана.

Утром тронулись ордынские кочевья. На рассвете заржали кони, снялись палатки, и двинулись мимо по берегу реки Воронеж конные сотни, конные тысячи, тумены. Будто бы властная рука нарочно их двинула на обзор московского посла. Тютчев догадался, что ради вот этого показа и оставил его в живых Мамай, не дал расправиться темникам, остановил занесенные ножи. Коли взялся пугать, стало быть, сам в страхе! Тютчев глядел на нескончаемый поток всадников. Они заполонили, залили все луга и все холмы и текли широким потоком, а вдали их копья чертили небо. Шел час, второй, третий, солнце поднялось на полдень, а всадники текли и текли нескончаемым потоком.

Тютчев нашел Дмитрия у Березуйского оврага. Он сообщил, что Мамай двинул Орду к Дону.

4

Мамай перешел с реки Воронеж на Дон и двинулся к Быстрой Мече на Кузьмину гать. Ордынские табунщики собирали с выпасов заводных лошадей.

Семен Мелик схватил ночью ордынского темника и погнал его с гонцами к Дмитрию. Сам отошел от Кузьминой гати на Куликово поле.

Темника допрашивал Дмитрий. Темник показал, что Мамай встал у Кузьминой гати и ждет там Олега рязанского и литовского Ягайла, без них не спешит. Московского войска не ждет, ибо Олег рязанский уверил его, что московский люд сел в городах в осаду, а Дмитрий убежал в Заволочье. О числе Мамаева войска темник показал: «Множество есть бесчисленно».

Тихим шагом, не утомляя пеших, двинулись от Березуйского оврага к устью Непрядвы.

Наперед ушли сторожевые отряды и стали у Гусиного брода на дозоре. Игнат получил от князя повеление готовить перевозы через Дон на устье Непрядвы.

Собрался большой совет: переходить ли Дон или загородиться от Мамая Доном?

Дмитрий дал воеводам и боярам наговориться всласть. Для Дмитрия и Боброва то давно не вопрос, однако надо, чтобы подручные князья по убеждению пришли к решению перейти Дон.

Совет собрался под открытым небом на высоком берегу, под звездами, ибо была ночь. Костров не зажигали.

Пока воеводы и князья спорили, Игнат ставил через Дон ниже устья Непрядвы перевозы, а Семен Мелик перевозил стрелков на правый берег Дона защитить перевозы от наскока ордынских передовых отрядов.

На совете одни говорили, что разумно ждать Мамая, загородившись Доном, другие возражали — если оставить Дон за спиной, ратник будет знать, что отступать некуда, драться будет стойко.

Пока спорили, через Дон легли перевозы и вслед за стрелками перевезся сторожевой полк. Боброк пришел на совет, когда сторожевой полк занял Красный холм за Смолкой и Дубиком и начал перевозиться передовой полк. Боброк тяжко спрыгнул с коня и вошел в круг.

— Перевозы лежат, передовой полк идет по перевозам!— объявил Боброк и выдвинул вперед Семена Me лика.

— Говори, Семен!— приказал князь.

— Мамай перешел Быструю Мечу, разъезды у Гусиного брода. Еще один день и одна ночь, и вся Орда станет у Непрядвы.

— Что приговорили?— спросил Боброк.

Дмитрий ответил:

— Есть дума, что, положив меж нами и Ордой Дон и Непрядву, легче будет отразить Мамая. Моя дума, что не затем мы пришли сюда, чтобы на Дон глядеть, пришли мы и не оглядываться на Ягайла и Олега рязанского. Мы пришли поразить Орду, вокруг нет иного поля, кроме Куликова поля, где мы встанем стеной, и о нее разбиться Орде!

Кто-то спросил, а что делать, если со спины ударят Ягайло и Олег?

Думано и об этом Дмитрием. На поле битвы он не считал возможным выводить тех, кто не закован в броню, кто не обучен действовать в пешем строю городовых полков, в конном строю дружин, кто не обучен по сигналу трубы совершать сложные перестроения во время битвы. Однако к Куликову полю пришла вся Русь. Обозы вели и сопровождали не только люди Игната, кормленца московского войска. Шли горожане, посадские, пахари, огородники, бортники, и собралось их со всей земли не меньше, чем воинов в полках. Дмитрий повелел Игнату по древнему обычаю поставить в несколько рядов повозки, загородить ими переправы, выставив всякого и со всяким оружием: с копьями, у кого есть, с рогатинами, с вилами, с топорами, а охотничий лук есть у каждого, и оберегать битву от удара в спину, если вдруг явится Ягайло или ордынский тумен, перебежав Дон, забежит со спины.

Повозки уже выстраивались, обводя излучину напротив впадения Непрядвы. Дмитрий вывел князей и воевод из шатра и показал черное людство, что готовилось к своей участи в грядущей битве.

Приговорили перевозиться через Дон.

К рассвету конные войска перевезлись через Дон. С утра пошли по перевозам пешие.

Дмитрий и Боброк разводили полки на холмах между истоками Смолки и Дубика.

К заболоченным истокам Дубика свели кованые дружины Андрея и Дмитрия Ольгердовичей с псковичами, с полочанами, с брянцами. Каждый всадник в полном доспехе — шлемы со сплошными забралами, длинные тяжелые копья, длинные тяжелые мечи — рубить обеими руками, топор. Кони в железных нагрудниках, головы и шеи то ж прикрыты броней, на нагрудниках острые тарчи, под седлами оленьи шкуры — защита от стрел.

Воеводой полка правой руки Дмитрий повелел быть Андрею Ольгердовичу, памятуя, с каким он искусством действовал на Воже.

Полк правой руки растянулся на половину поприща и еще на сто маховых саженей.

В Большой полк Дмитрий и Боброк свели пешие городовые полки копейщиков. В промежутках между полками расставили большие пороки — метать шереширы, камни и большие стрелы.

К полку правой руки примкнул пеший переяславский полк Андрея Серкизовича. В середине встал полк московский с владимирцами и суздальцами. К полку левой руки примкнул белоозерский пеший полк с воеводой князем Федором белоозерским, а весь Большой полк был отдан   воеводе Тимофею Васильевичу Вельяминову.

Сторожевой и передовой полки Дмитрий свел воедино и определил ему быть полком левой руки.

Под прямым углом, лицом к дубраве, левым боком к Непрядве, спиной к княжьему стягу, Дмитрий поставил устюжский пеший полк с воеводой Иваном Родионовичем Квашней. Быть тому полку наковальней, когда ударит молотом засадный полк.

Полк левой руки не так-то велик, как кованая рать руки правой, но собраны в нем преславные витязи, князья, боярские дети, гридни, искусные в бою. Полку левой руки предстояла самая жестокая страда, проявить надо было и храбрость, и ловкость, и угонливость, и знать, что от его действий зависит успех задуманного.

Левее и сзади полка левой руки, в дубраве, Дмитрий поставил засадный полк. В засадном полку московский кованый полк и конный полк князя Владимира Андреевича. Засадой командовать повелел Боброку.

Солнце склонилось к закату. Семен Мелик отвел стрелков с Красного холма. Угасал летний день, едва тронутый осенним дыханием.

Войско так тихо устраивалось, что даже не вспугнуло из болот пернатую дичь. Звонко перекликались на болотах кулики, в болоте на Дубике крякали матерые утки. Курился туман. Туман и падающая роса ловили лучи заходящего за холмы солнца и настилали радугу. В радуге блистали доспехи. Войско будто бы возносилось ввысь.

Перед войском поставили хоругви, стяги, стал и княжий черный стяг с белым шитьем Нерукотворного Спаса. Священники воздвигли икону Богородицы из Коломенской церкви. Источался день, приспевала праздничная ночь рождества Пречистой Богородицы.

Дмитрий опустился на колени перед стягом и сотворил молитву.

Его друг и товарищ детских игр, его оборонитель Михаил Бренка подвел белого, изящного, как лебедь, коня.

То был конь не боевой, на нем Дмитрий не ходил в походы, взят он был для великого часа, принадлежал к породе фаров, арабских скакунов, что завезли в Москву арабские купцы в подарок князю от иерусалимского патриарха Нифонта. Убран конь соответственно минуте.

К оголовью прикреплена золотая трубка со страусовыми перьями, на уездечке охват из шелковой тесьмы с золотыми узорами, с золотыми кованцами у налобника и у переносья, науз, плетенный из золота и на золотом шнуре, грива из серебра, золотые остроги с бубенчиками, парчовый плат под седлом, на плате тигровая шкура.

Князь начал свое шествие к войску с Большого полка. Нет силы, чтобы разнесла его голос на четыре поприща, он повторялся, дабы каждый воин мог получить последнее его напутствие.

— Братья мои милые, сыны русские от мала до велика! Уже, братья, ночь пришла, приблизился день грозный. В эту ночь бодрствуйте и молитесь, мужайтесь и крепитесь, господь с нами в сильных битвах. Здесь оставайтесь, братья, на местах своих, без смятения, как оставались уже однажды на реке Воже и потом поразили ордынскую рать. Каждый из вас пусть ныне приготовится, ведь утром невозможно будет так приготовиться. Гости наши уже приближаются, наши передовые витязи уже пьют горькую чашу, утром и нам ее пить, чашу между собой поведенную, которую вы, друзья мои, еще на Руси желали. Ждет нас не малая кровь Вожи, а великая страда Куликова поля на берегу Дона! Уповайте, братья, на бога живого, мир вам во Христе! Уже утром поспешат прийти на нас извечные разорители земли нашей!

Войско, что слушало Дмитрия, создано за двадцать лет его княжения. Немного в нем осталось воинов, что пришли с ним, с отроком, на Переяславское поле прогнать Суздальца с владимирского княжения. Есть десятские и сотники в полку стрелков, что пришли когда-то со Степаном Ляпой защитить московского княжича, есть старые воины в московском кованом полку, что вышли тогда оборонить право на княжение Данилова семени, за князем едут по полю Боброк, Пересвет, Ослябя, Мостырь и Капуста. Памятен им ломкий отроческий голос княжича, что просил воинов защитить его княжение, вернуть княжеский стол по отчине и дедине. Защитили, надеясь на что-то большое, что тогда уже связывалось с Москвой, но и думать, но и надеяться но смели на то, что должно было свершиться наутро: мог ли тогда кто-либо предположить, что на Переяславском поле начинается поход к этому вот полю на берегу Дона?

Из-за Красного холма, с Утиного брода, скакали разъезды. Последним прискакал разъезд Василия Тупика, выбирался он с Тихой Сосны.

— Мамай пришел! На Утином броде!

Для всех православных то ночь светоносного праздника. Тихая, теплая, росная. Все русское войско застыло в глубоком безмолвии, молились, жизнь свою обегали мысленным взором, взвешивая, что было грешного, что было доброго сотворено; исповеди последний час.

За Красным холмом ржали кони, содрогалась земля от поступи конских копыт. Всполохами доносились крики.

С холма, на котором стало русское войско, шел спуск в долину, а потом же пологий подъем на Красный холм. Если смотреть с Красного холма, то кажется, что Красный холм — высшая точка на поле, но с холма над Непрядвой видно, что происходит за Красным холмом; с Красного холма, не видно, что за холмом над Непрядвой.

Поднимался густой туман, но и сквозь туман засверкали огоньки костров за Красным холмом, и скоро бесчисленные огоньки слились со звездами на небе, будто и вправду спускалась Орда с небесного своего Становища, текла с Млечного Пути на землю, на поле Куликово.

Становище изливало Орду на землю, лилась Орда потоком супротив ясноликой звезды Чигирь. Если кому ехать или идти куда, или селиться, смотри, на которую сторону та звезда стоит. Если она станет противу, и ты противу ее — не езди, пути не будет.

Яростно блистали звезды Большого Ковша. Коли яростен их блеск — быть удаче в охоте на медведя, самого могучего зверя русского залесья. Мчатся быстрее мысли по небу Кигачи звезды, по-латински Орионов пояс, мчатся впятером на беззвучных колесницах, остановились над Непрядвой.

В болотах крякали утки, перекликались кулички. За Красным холмом крики, стук, будто город ставят, конское ржание, конский топот.

Дмитрий и Боброк отъехали от войска в туман и остановились в поле, в низине. Слушали. По шуму Боброк старался определить, много ли пришло войска с Мамаем. Все сходилось, что числом Орда превосходила — на одного русского воина приходится два ордынца. О числе сказал Семен Мелик, о числе то ж сказал Василий Тупик, до последнего проводивший весь ордынский поток от Тихой Сосны и до Утиного брода.

— Что тебе подсказывает чутье, воевода? — спросил Дмитрий.

— Одного боюсь, князь! Мы с тобой выбирали это поле, когда ты шел в Орду, не зная, вернешься ли. Думано было, как нам стать, чтобы Орда не прошла. Боюсь, что Мамай увидит с Красного холма то же, что и мы с тобой увидели. Воитель он искусный. Боюсь, увидит он русские копья, увидит сверкающее войско и уйдет, поймет, что быть ему здесь побитым.

— Уйдет — не быть ханом!

— А разбитому — быть ханом? Одна надежда: то, что увидит Мамай, а воитель он разумный, то не увидят его воины и эмиры. Захочет он остановить Орду, а не сможет. Очень они навыкли бить Русь.

— Ныне все гадают: кто по звездам, кто по ветру, кто по крикам птиц. У тебя какие приметы, воевода?

Боброк усмехнулся.

— Есть и моя примета, князь! Ты сам о ней сказал. Каждый из вас пусть ныне приготовится, ведь утром невозможно будет так приготовиться. Мы устроили войско с вечера, сейчас пусть и не спят, но душой отдыхает каждый и собирает в душе силу! Они пришли ночью, и войско им устраивать утром, а готовиться мы не дадим им времени. Над твоим войском, князь, великая тишина. У них в стане движение. Мы готовы, они нет — вот примета!

Кони перебирали ногами, чуя разлитую в ночи тревогу, не ржали, будто бы Даже сдерживали дыхание. В воздухе проносились с плеском крыл всполохнутые из-за Красного холма, с болот, невидимые птицы, и падали в Смолку или в Дубик. Где-то далеко сверкали беззвучные зарницы. Там бушевала гроза.

— А если сюда придет?— спросил Дмитрий, указывая на зарницы.

— Саадак и лук ордынский размокнут, самострел не размокнет,— ответил Боброк.— Не о грозе речь, князь.

— Знаю... Не о грозе небесной, а о грозе земной теперь думы,— ответил князь.— Мы всю жизнь шли к этому часу. Мое место, воевода, в боевом порядке полка левой руки, ибо я сам надел на его витязей венец скорби!

Боброк с сомнением молвил:

— Место князя над войском!

— Славу мы с тобой поделим, воевода! Слава князя идти первым в бой, о том и рядились первые русские люди со своими князьями, на то и ставили их себе на стол, на кормление! Кто забудет о том, что князю в час грозный быть первым в грозе, то не государь, а псарь, а псаря собаки боятся, да не любят! Равная чаша пойдет завтра по кругу, мне равно ее и пить со всеми.

— Многие падут, князь, в полку левой руки. Ударить, а потом бежать, заманивая — большая кровь... У ордынцев быстрые кони.

— Ставлю я, воевода, рядом с тобой брата моего молодшего Владимира, хоть и рвется он в бой, потому как храбр! Паду я, ставь его на великое княжение, при тебе и ему нет супостата!

Шагом подъехали к войску. Вдали над Быстрой Мечей отгремела гроза. Погасли зарницы. Туман густел. За Красным холмом продолжалось движение, не затихло и в тумане.

Над русским войском тишина, изредка нарушали ее вскрики птиц, что испуганно метались в болоте. Ни Орда, ни московское войско не распускали в тумане разъездов. Туман столь густо окутал долину, что в двух шагах ничего не было видно. Рассвет с трудом пробивался сквозь глыбы тумана. Оба войска стояли друг перед другом как слепые.

Княжий Двор медленно двинулся за спину Большого полка. Дмитрий проехал на своем белом коне перед лицом всего войска.

Говорил перед воинами:

— Отцы и братья мои, сражайтесь ради господа и ради святынь наших, ради достояния нашего, ради жен, ради детей наших, дабы не сгинул русский корень навеки! Ни о чем, братья, земном ныне не помышляйте, ибо смерть ныне для нас не смерть, а жизнь вечная в памяти детей, внуков и правнуков наших!

Объехав полки, вернулся к черному знамени. Подозвал Михаила Бренка. Спустился с белого коня и дал знак Михаилу Бренку, чтобы тот спустился со своего коня.

— Брат мой и друг! — сказал Дмитрий.— Жизнь наша прошла рядом, потому не вижу иного и близкого, кому ныне стоять со стягом Москвы. Тебе стоять в моем облачении и стеречь стяг, а мне биться в рядах воинов.

Дмитрий отдал свои посеребренные доспехи Бренку, а себя повелел облачить в боевые латы. Отдал белого коня, сел на боевого.

Князья и воеводы говорили Дмитрию, что ему не подобает биться как простому воину.

— Знайте, воеводы и витязи, братья мои! — ответил Дмитрий.— Не я ли выше вас имел почести земного царя, ныне мне подобает идти первому к небесному царю!

Слова князя негромки, а из уст в уста разносятся на все четыре поприща по всему войску. Дмитрий встал в рядах полка левой руки. В тумане увидел каких-то воинов в странном одеянии, в медвежьих шкурах, пробирающихся пеши в заросли Смолки. Спросил, чьи они.

Ответил Андрей, князь кемский:

— То мои пешие пришли, князь. Карела и лопь.

И объяснил, что эти воины вооружены лишь широкими ножами и небольшими луками с тонко наструганными легкими стрелами. Бьют карельские лучники зверя в глаз, немецкого рыцаря в узкую щель забрала без промаха. Боброк поставил пешую кемь и лопь по берегу Смолки, чтобы загородила она левую руку засадного полка.

То были последние запоздавшие на поле.

Туман медленно поднимался.

Боброк и Владимир Андреевич ушли в засадный полк в дубраву. На дубах плотники поставили полати для воеводы. С крутого обрыва над долиной Смолки и Дубика, с дубов высоких все поле открыто. Туман, разорванный солнечными лучами, уходил в небо клубами, обнажая войска.

Вот она и Орда!

Шатер-шапка на холме и сплошные ряды конницы. Ровными полосами она опоясала поле за Красным холмом, пока хватает глаз. Великая сила!

Передовой тумен медленно двигался вперед. Ордынцы как бы сжимались, входя в горловину между Дубиком и Смолкой, а вот сзади, где еще ничем не ограничен размах поля, надвигаются за передовым туменом правое и левое крылья Мамаевой рати, они, теснясь, вдвигались в узкую воронку между Дубиком и Смолкой.

Туман поднялся, и Мамаю наконец-то открылось московское войско. Он не сразу поверил своим глазам. Нет, это не может быть передовым отрядом. Московская рать растянулась на все четыре поприща. Стоят пешие и конные, реют стяги. Стоят недвижно, как литые из железа. Блистают доспехи, горят наконечники копий, красная полоса червленых щитов опоясала весь строй.

Что сие значит? Что писал в своих прельстительных письмах Олег рязанский? Кого он обманывал? Обманывая Орду, он обманывал себя. Нет Орды, и нет ему защиты от Москвы. И цел ли Олег? Быть может, его уже нет, быть может, как трамбовкой, прошло это железное войско по Олеговой земле и вбило его в землю?

Мамай крикнул телохранителям, чтобы они привели к нему рязанского боярина Епифания Коряева, что толокся с весны при его войске. Он возил письма из Рязани в Литву, из Литвы в Рязань, из Рязани в Орду, он поручитель всего тройственного союза.

Привели на чело Красного холма. Мамай обвел рукой горизонт. Туман редел и в низине, на вершине в полную силу блистало на русских доспехах солнце.

Епифаний взглянул, и у него оборвалось все внутри.

Он понял, что настал его смертный час, что ничто не отведет руки ордынского палача. Он никогда не верил, что Дмитрий убежит в Заволочье, но он поддерживал эту ложь Олега, дабы не испугать Мамая, дабы не отменил Мамай поход на Русь, ибо только Орда всей своей силой могла ныне остановить возвышение Москвы. Но и Епифаний не думал, не предполагал, что Дмитрий дерзнет привести войско на Дон.

— Откуда здесь Дмитрий? — раздался тихий голос Мамая.— Почему он не ушел в леса? Где рязанское войско, где Ягайло?

Мамай говорил едва слышно, от этого было только страшнее. Нет, Епифаний Коряев не пал на колени молить о пощаде. Он знал, что пощады не будет. И сам дивился тому, что испытывал в ту минуту. Вдруг потускнела и растаяла вся его досада на Москву, на Дмитрия, забылись потери в Коломне, забылись поражения рязанцев, что нанес Боброк. Все это развеялось, а из глубины души поднималось торжество, что настал час гибели и Мамая, и ордынского владычества. Не было времени для мыслей о раскаянии, но слезы потекли из глаз от волнения, от сознания, что и он русский, и Русь подняла могучую руку на Орду.

Мамай что-то сказал коротко телохранителям. Они подхватили боярина под руки. Вот она и смерть.

Епифаний взглянул на Мамая, Мамай сделал знак воинам, чтобы повременили, ожидал, что скажет боярин, что приставит к Олегову обману. Боярин верно служил, хотя Мамай и считал его грязной душонкой.

— Мне отмщение и аз воздам! — твердым и совсем не льстивым голосом молвил боярин. — Мне смерть, хан, но и ты и твое войско ненадолго меня переживете! До близкой встречи, хан, грешили мы вместе!

Мамай отвернулся, телохранители оттащили боярина в сторону, бросили наземь, хрустнул его позвоночник.

На Красном холме, чуть отступая от джихангира, все его темники и эмиры, вожди косогов и ясов, хорезмский мелик, командор генуэзских наемников. Ждут его слова, но и сами видят, и сами умеют думать. Туман редел, поднимаясь выше и выше. Мамай погнал гонцов остановить движение передового тумена и крыльев, дабы иметь время оглядеться и все обдумать.

Застыл взмах крыльев Мамаева войска.

С левой руки русов отделилась цепочка всадников. Одна цепка, другая, третья развернулись в сотню, на рысях двинулись навстречу передовому тумену. Прошли не более как в полпоприща и остановились.

Когда Ачи-хожа прибежал с Вожи и рассказал, что Бегич стоял недвижимо перед русами четыре дня и ударил только на пятый день, Мамай никак не мог понять, чего же ожидал Бегич, почему тянул с ударом? Теперь, глядя на железный строй, на частокол гибельных копий, на блистание солнечных лучей на доспехах, на червленых щитах, на сияющее облако над русским войском, в которое слились стальные наконечники копий, он начал догадываться, чего испугался Бегич.

Сердце замирало. Остановить, остановить тумены и отойти, чтобы в обход, через Дон, миновать эту стальную сверкающую стену. На конях можно уйти от пеших, звать Тохтамыша и Тимура, поднять все земли, все улусы Чингисхана.

Но движение войск уже свершалось вне его воли. И кто примет приказ остановиться, как остановить ордынцев, что искони привыкли бить русрв; кто им объяснит, что перед ними стена несокрушимая, что русы пришли на Дон не выходы отдавать, не в полон пришли, а пришли Орду полонить?

Над Непрядвой и Доном, над всем полем, достигнув и Красного холма, взревели трубы, вслед ударили бубны. Сторожевой полк русов двинулся шагом на сближение с передовым туменом.

Мамай оглянулся на царевича Арапшу. Под его начало было поставлено все правое крыло удара Орды.

— Опрокинь и растопчи их левое крыло! — приказал Мамай.

Арапша упал на седло своего золотистого аргамака и помчался к туменам правого крыла.

По знаку Боброка трубы трубили вступление в бой. Он спешил лишить Мамая возможности отойти без боя. Дмитрий понимал, чего боится Боброк, на что он торопит, он опасался того же, но вблизи ему было видно, что передовой тумен без боя не отойдет. Из ордынских рядов выскочил на золотистом коне ордынский богатур. Был он огромен ростом, конь был тяжел и крупен. Он пустил коня вдоль русского строя и вертел копьем над головой. Он вызывал на поединок.

Те, кто ходил в Орду с посольством, узнали богатура Челюбея. В поединках он не имел в Орде равных. Челюбей посвистывал, поддразнивал русских витязей. Давно уже при встречах с Ордой не было поединков. Ни в битве на Проне, когда Мамай со своей тысячью всадников изрубил дружину Олега рязанского, ни под Шишевским лесом, ни на Пьяне, ни под Новгородом Нижним, ни на Воже... Стало быть, что-то держит передовой тумен, что-то мешает ему войти в бой. Челюбей выскочил ободрить своих. В этих поединках были свои неписаные законы, свой порядок, признанный всеми. Когда сходятся витязи, прежде чем поединок не кончится, никто не смеет выйти в поле, никто не смеет пустить стрелы. Поединок когда-то много значил, поединком могло все и кончиться, войско побежденного витязя должно и себя признать побежденным, однако это условие поединка давно не соблюдалось.

Остались с тех давних времен приметы. Примета одна: войско поверженного витязя самой судьбой обречено на поражение. Примета другая: коли оба воина падут, смотри, куда головой упал свой воин. Если головой к врагу, то победа, если головой к своему стану — поражение.

Иные витязи порывались выйти, но Дмитрий остановил их, ибо услышал за спиной слова Пересвета:

— Этот богатур многих сразит, если его сейчас не сразить. Я хочу сразиться с ним!

— Мы можем найти витязя моложе! — сказал князь Дмитрий.

— Умение в бою сильнее младости! Отцы и братья, простите меня, коли грешен перед вами! Ныне мой час поведенной чаши!

Пересвет поднял с лица прилбицу и пустил копя навстречу Челюбею. По старому уряду поединков им надлежало съехаться на длину копья, поклониться друг другу и разъехаться для смертного боя. Челюбей повернул коня навстречу русскому витязю.

Поверх доспехов у Пересвета архангельский шлем, остроконечный клобук, великий знак схимничества. По черному полю шитые красным шнуром пять крестов. Под схимой кольчуга с темным зерцалом, на кольчуге черная приволока, под кольчугой монашеская ряса. В левой руке червленый щит, у пояса меч.

Пересвет на белом коне, Челюбей на золотистом. У Челюбея копье, щит железный, кольчуга, шлем с забралом.

Сошлись для поклона. Пересвет повернул коня, повернул коня и Челюбей. Они разъехались, как то было положено, на четверть полета стрелы. Наклонили копья и пустили коней встречь.

Челюбей выше ростом, грузен и широк в плечах. Ему ведомы все уловки и увертки конного боя, в коротких стременах короткие ноги, сидит в седле крепко, умеет сильным толчком ноги кинуть себя под шею лошади и увернуться от копья, от меча ли. Рука у него твердая, удар отвести непросто, тело его быстро.

Рассчитывая на силу своей руки, Челюбей перехватил древко копья снизу и вскинул его над головой. Так тяжелые копья может брать только очень сильный человек, рыцарь копье берет сверху и выставляет его, как продолжение своей руки, да еще и продевает в кольцо, привешенное к голове коня, чтобы не утянулось бы копье концом вниз. Кольца на шее коня у Пересвета не было, и копье короче тех, коими вооружены ратники кованой рати. Пересвет взял копье сверху, нацелил его из-под локтя. Так оно длиннее, чем у Челюбея, придется богатуру в последний миг перехватить свое копье.

Пересвет припал к гриве коня и выставил копье, будто бы целя в грудь Челюбею. Нет, богатур, не перехватил копья, значит, нырнет. Пересвет в последнее мгновение рывком пустил коня в сторону, а Челюбей, нырнув под левый бок коня, пронзил копьем пустоту. Пересвет тут же вскинул коня на дыбы и повернул его на месте.

Сходились на этот раз с небольшого разгона. Челюбей не рискнул делать нырок, а перехватил копье рукой сверху. Пересвет толчком ног в низко опущенные стремена устремил за копьем свое тело. Челюбей кинул удар всей своею тяжестью, приложив к ней могучую силу руки. Каленый наконечник копья Пересвета пробил деревянный, обитый кожей щит Челюбея, пробил его кольчугу и, уткнувшись в кольчугу на спине Челюбея, выкинул его из седла к ордынскому войску.

Упираясь в стремена, Пересвет не мог уклониться от копья Челюбея и не поставил щит под удар. Чтобы не выбил его Челюбей из седла своим тяжелым ударом, он принял удар копья щитом, поставленным наискось, склонив его нижнюю часть внутрь. Надо бы, когда конье Челюбея коснулось щита, сделать небольшой поворот щитом вбок, и тогда железный наконечник ордынского копья скользнул бы по щиту вниз, быть может, задев бедро, а мог и скинуть копье в сторону. Но вот этого поворота не смогла сделать левая рука, ибо тело свое Пересвет кинул в удар, и копье Челюбея, скользнув по щиту, вонзилось, ниже щита в живот Пересвета.

Пересвет падал головой к войску врага, помня о страшной примете, уходя в вечность за единый миг. И, закрыв глаза, слышал трубный рев, бой бубнов и крик ордынский, конский топот. Не ведать ему, что подвигом своим оставил память на столетия, доколе жив хотя бы один русский человек на русской земле.

Ордынцы взвыли, кинулись на сторожевой полк, не ожидая трубного знака джихангира.

Передовой тумен — это всадники легковооруженные. Не у каждого, а лишь у сотников кольчуги и железные шлемы или мисюрки. Передовой тумен собран из стрелков, вооружен гибкими и легкими копьями, легкими кривыми саблями. Сила его в стрелах, сила его и в быстроте коней, дабы после сшибки всадник мог легко повернуть спину врагу и мчаться в горловину мешка меж двух крыльев войска, заманивая на гибель противника.

Все лето на кочевьях по Воронежу и Дону накапливалась ярость на русов, все лето накапливалась жажда идти на Русь, ограбить ее города, забрать несметно полону, на виду русского войска распалилась та ярость, вспыхнула полымем, когда пал непобедимый ни на одном из состязаний в Орде богатур Челюбей от руки русского воина.

С криком «Кху-кху!», с визгом, как одержимые мчались ордынцы на русов. Когда то было, чтобы русы не бежали от этого крика и визга?

Русские всадники в кольчугах, в железных шлемах. Копья тяжелые, мечи прямые, а у кого топоры вместо мечей. В рядах всадников великий князь Дмитрий, в рядах прославленные витязи во многих боях, бившие Ольгердовых рыцарей, поразившие Бегича на Вожс, в рядах воинов подручные князья великого князя. Сшиблись. Легкие сабли скользили по ошитым железом щитам, по кольчугам, гибкие копья ломались о щиты. Каждый удар русского воина — смерть ордынцу, каждый удар копьем пробивает и щит и кожаный нагрудник, каждый удар мечом рубит меховую шапку на голове ордынца. Ордынцы окропили кровью влажную и густую траву низины, что шла от истоков Смолки до истоков Дубика. Русские воины будто прошли сотней стежков первую линию ордынцев и мчались на вторую линию передового тумена.

Но эти не забыли, в чем задача передового тумена. Развернули  коней и  показали  русам  спину.  Погонят! Так легко им далась победа! Погонят! Когда это было, чтобы враг не влетал в горловину меж правым и левым крыльями?

Но трубили трубы всего русского воинства, и русские всадники, весь сторожевой полк, круто, в два потока развернулся на ходу и поскакал назад, к строю всего русского войска.

Боброк стоял на дубовых полатях. Вздохнув, с облегчением перекрестился, когда увидел, что, не потеряв строя, не поддавшись горячности, сторожевой полк отвернул от ордынцев.

Мамай поднял руку.

Загремели бубны на Красном холме, пронзительно взвыли трубы. Правое крыло удара выбросило вперед стрелков из луков, следом выбросило стрелков левое крыло войска.

Битва началась.

Пошла поведенная чаша.

5

Всадники передового тумена и всадники правого и левого крыльев сошлись на поле меж истоками Смолки и Дубика, перестроились и выбросили первую волну в лицо русскому войску.

На четыре поприща растянулась лавина всадников. У каждого стрелка из лука по тридцать стрел в колчане. Стрелок научен посылать стрелы на скаку коня. Каждые три секунды стрела.

Лук пускает убойную стрелу на триста шагов, начиная с трехсот шагов от русского строя каждый всадник выпустит по десять стрел. Каждая тысяча успеет пустить по русскому строю десять тысяч стрел. В тумене десять тысяч всадников. Это не дождь, это ливень, это поток стрел, они прольются рекой. Русы стоят неподвижно, плечом к плечу, каждая стрела должна прийти в цель. И тут же вторая тысяча стрелков выпустит еще десять тысяч стрел. По неподвижной цели, по строю воинов, стоящих плечом к плечу, по сплошной цели.

Стрела из самострела со стальным луком убивает на тысячу двести шагов коня, убивает воина без доспехов и без кольчуги, в шестистах шагах нет доспеха, что защитил бы от железной стрелы. Четыре тысячи настороженных самострелов ждут подлета ордынских всадников. Воины в русском строю насторожили луки.

Ордынцы Арапши шли рысью. Они еще не подняли луков, не спешили, уж больно открытой и завидной была цель. Одиноко и высоким медным гласом затрубила труба в московском войске. Четыре тысячи железных стрел рванули воздух.

Лава шла рысью, хлестала еще не примятая трава по бабкам коней. Красиво шли ордынцы, пригнувшись к шеям коней, натянув луки. Громом отозвался удар железных стрел о конную лаву. И будто бы не было всадников, будто бы ровным было поле, и таким и осталось. Вопли, ржание раненых лошадей, мечущиеся кони катаются по земле, вскакивают, опять падают. Залп достал первую лаву на расстоянии в четыреста шагов. Это все равно что удар копьями в четверть поприща длины. В полусотне шагов шла за первой лавой вторая лава. Они не успели остановить коней и прошли в несколько секунд эти полсотни шагов.

Если бы в первой линии вырвало бы до сотни, до двух сотен всадников, если бы впереди все еще шла бы первая линия, быть может, и вторая лава без задержки миновала бы смертный предел. Но первая линия была сметена, и вторая остановила коней на смертной грани, чтобы повернуть назад. На развороте ударил второй залп, почти по неподвижной цели. Немногие уцелели, только те, кто, услышав гром летящих стрел, тут же и пали с коней, чтобы быть растоптанными третьей лавой, ибо третью лаву вел сам Арапша. И столь страшен и гневен был его вид, что третья линия перескочила через тела поверженных, через трупы коней, рассеяла, смешала строй и дошла до предела, с которого можно было пустить стрелы. Стрелы пустили, но тут же получили в ответ с расстояния в двести с лишним шагов по четыре железных стрелы на всадника.

Арапшу спасли кольчуга и стальное зерцало, спасло забрало на шлеме, конь его пал, пронзенный сразу тремя стрелами. В тяжелых доспехах не встать без помощи. Арапша полз, к нему скакали его телохранители, его неистовые барсы из Ак-Орды. Подхватили под руки и потащили назад между коней...

Мамай стоял как изваяние. Он окоченел. Этакого он не ждал. Знал, что битва будет нелегкой, знал, что Бегич был искушенным воином и пал на Воже не по неразумию, а повержен был могучей силой. Но этакого не ожидал. Самое грозное оружие, которым Орда побеждала всех, с которым Чингисхан прошел от далекого Ольнонского бора сквозь страну Хань, поверг империю, поверг Хорезм, а хан Бату дошел до Адриатического моря, грозное оружие, которое убивало, секло врагов до рукопашного боя, которое терзало тело врага до того, как он поднял меч,— ордынский лук оказался бессильным.

Мамай дал знак трубачам, чтобы посылали в бой всадников левого крыла, а всадники правого крыла готовились бы к бою и давили бы со спины на левое крыло, развернутое в боевой порядок.

Командору генуэзской пехоты он сказал, чтобы тот спешил всех тяжеловооруженных всадников из туменов главных сил и построил их во фряжский строй. На конях оставались лишь воины правого и левого крыльев.

Сотни первой линии левого крыла собирались из косогов. То были союзники поневоле. Мамай решил завалить поле телами косогов, заслонить ими своих ордынцев. К Арапше поскакали гонцы с повелением: копьями и мечами гнать косогов на русские стрелы.

Это устраивало Арапшу, он мог увидеть, как обороняются русы, тогда уже и бросить в удар свои тумены правого крыла. Он искал слабое место в обороне русов. Его воины пытались найти броды через Смолку и просочиться в лес, чтобы лесом обойти строй русов. Смолка и неширока, и не так-то глубока, но подходы к ней — вязкое болото. Кони проваливались по брюхо, дно у речки вязкое. Сотня воинов едва пробралась к воде, и тут из травы, из камышей, из осоки встретили их стрелы. Они разили всадника в лицо, коня в глаз. Здесь обхода не было.

Арапша наносил удар по правому крылу русов, удар наискосок, заворачивая всадников боком к русским стрелам. Три, четыре, даже пять линий выходят одна за другой под стрелы наискось, глубина строя увеличится до ста и более всадников. Одна сотня будет идти под защитой другой сотни. Правая сторона будет нести потери, но те, что в глубине, достигнут конных русов.

Боброк предполагал, что после налета первых лав Мамай задумается о тактике боя. Спешит ли свои главные силы и сразу начнет движение пеших воинов или попытается опрокинуть конные полки правой и левой руки? Предполагал он и задержку в ходе битвы, ожидал выдвижения стенобитных орудий.

Когда Арапша начал продвигать вперед плотно сдвинутые сотни всадников левого крыла, Боброк понял, что удар готовится по полку правой руки. Орда выманивает конницу из строя. В поле выходить рано. Орда в любой точке имеет численный перевес, и еще не создано перелома. К Андрею Ольгердовичу поскакали гонцы с приказом не ввязываться в преследование.

Семен Мелик скакал за строем Большого полка к полку правой руки, чтобы оттуда руководить стрелковым боем. Мог он, однако, не спешить, каждый сотник, каждый десятский, каждый стрелок знал, что делать, хотя и впервые видели нападение косым строем. Целиться в стрелять! Пускать и пускать стрелы по коням, если трудно попасть во всадника.

Железные стрелы клоками рвали ордынский строй, валили всадников, сбивали лошадей, однако конный косяк Арапши неуклонно приближался к кованой рати Андрея Ольгердовича.

Косые сотни вошли в полосу обстрела пешего полка. Опустились гибельные копья, сверкнула стальная дуга. Но ордынцы — мимо, к кованой рати. Стрелки выпускали каждый по железной стреле с промежутком в шесть секунд. Первый ряд переяславских копейщиков пускал стрелы из лука, три секунды — стрела.

Легковооруженной коннице при встрече с кованой ратью следует рассыпаться редким строем, кружить вокруг неповоротливого всадника, вокруг отягченного грузом железа коня. Косогов стиснули с двух сторон. С одной стороны их секли стрелы, и они невольно теснились влево, с другой стороны давили копьями ордынцы. И косоги не раскинули строя, негде было раскинуть, когда затрубили трубы в полку правой руки, и, собираясь в клин, углубляя ряды, на них тронулись на рысях воины Андрея Ольгердовича.

Кованая рать рассекла надвое лаву косогов, на ходу раздвигая клин. Литвины, псковичи и полочане разили двуручными мечами. Привстав на стременах, литвины били с высокого замаха, и нечем было отразить такой удар. Когда один опускал меч, то другой только его подымал, будто цепами молотили рожь. А если косог рвался к рыцарю, пока тот не поднял меча, из второго ряда его поражало длинное копье. Тех, что были оттеснены к копейщикам, не переставая, секли железные стрелы.

Клин кованой рати раздвигался. Одна сторона основания клина теснила косогов к болотам у Дубика, другая сдвигала их на копья переяславского полка. Молот ударил, меж наковальней и молотом ломались копья, выпадали из рук мечи, началось теснение, всаднику рукой не взмахнуть.

Андрей Серкизович понял, что настала минута пешим ударить по конным. Ударили бубны, и в такт их боя двинулся переяславский полк тихим шагом, как не раз ходил, выверяя каждый шаг, на учениях. Медленно, склонив длинные копья, полк давил на конных сбоку. Правое крыло русского войска изогнулось полумесяцем, опрокидывая конные сотни ордынцев.

И вот уже клин кованой рати литвинов и псковичей пронзил насквозь косогов и врезался в Мамаевых всадников, подбирая как юбку основание клина и расширяя свое чело.

Двуручные мечи обрушивались на меховые шапки, ломали легкие щиты, ломали всадника и коня одним ударом.

Такого боя не знали ордынцы, такого боя они не умели держать, им нужен простор, им нужен размах для броска аркана, им нужно место для бега, чтобы на скаку разить врага стрелами.

Опрокидывая задних, передние показали спину кованым воинам. Столетиями внушалось, это в крови жило — убегай и поражай, заманивай и выводи под стрелы своих.

Пеший переяславский полк остановился. Под ударом бубнов медленно попятился назад.

Боброк с волнением смотрел на конницу Андрея Ольгердовича. Пора отходить. Не увлекся ли? Дал знак трубить отход. Взревели сотни труб, посылая короткие сигналы. Кованая рать остановилась. Передние стояли, задние заворачивали коней, возвращаясь в строй.

— Боже! — молвил Владимир Андреевич.— Один раз увидеть и умереть!

Мамай оглядывался назад. Он ждал, когда двинется в обтек холма пеший строй. Коноводы отводили коней, всадники спешились, командор на белом коне ехал впереди. Россыпью перед грозным лесом копий шли арбалетчики.

Боброк видел, как из-за Красного холма выползает ощетинившаяся копьями черепаха. Мамай спешил всадников, стало быть, не выйдет из боя, спешил всадников, стало быть, огромный перевес в коннице исчез, конные силы сравнялись. Столкновение пеших воинов — этого и искал Боброк, это задумано с князем Дмитрием, когда еще только вооружались городовые полки.

Пеший строй против пешего строя, тут сила за тем, кто лучше подготовлен во множестве действовать, как один.

Левое крыло Орды измято и спешено. Правое крыло Мамай бережет. Стало быть, когда пешие сойдутся, весь удар придется на полк левой руки ордынским правым крылом. Стало быть, главные силы ордынской конницы ворвутся в мешок под удар засадного полка. Теперь ждать этой минуты!

Сколько идти пешим ордынцам от Красного холма? Им идти три с половиной поприща. Это час хода.

После воя, конского ржания, стука мечей наступила великая тишина. Иеромонах Троицкой обители потом запишет: «В 6 часов днии соходящимися на усть Непрядвы реки, сила великая ордынская борзо с шоломяни грядуща, и ту сташа, ибо несть места, где им разступитесь; и тако сташа, копия закладаше, стена у стены, каждо их на плещи предних своих имуще, предни кратче, а задни должае. А князь великий тако ж с великою своею силою русскою з другого шоломяни поиде противу им. И бе страшно видети две силы великия снимающаяся на кровопролитие, на скорую смерть».

Шум возникал из тишины. Нарастал земной гул, заглушал все иное, затем донеслись шорох шагов, звон оружия, крики сотенных и десятских, подравнивающих пеший строй.

Боброк отмечал, что идут не в ногу. Не обучены пешему бою. Идут генуэзцы, хорезмийцы, ордынцы... кого только нет!

Привычен глаз у Боброка. Сила грядет страшная. Вот когда настал час изведать поведенную чашу.

Русский строй в глубину имеет девять рядов. Орда шла строем в восемнадцать рядов. Все вложил Мамай в этот удар! Все!

Но вот с копьями у них не так-то ладно!

То лишь копья, а у русских пеших не копья, а сарисы. Самое длинное копье у ордынца в семь локтей, у русского копейщика — в восемнадцать локтей.

Семен Мелик кратко протрубил.

Стрелки, что стояли в конных полках, перебежали по зову его трубы в ряды пеших копейщиков. Четыре тысячи самострелов взяли под защиту полосу в два с лишним поприща. Стрелки встали в два ряда по две тысячи стрелков в каждом ряду. Первый ряд опустился на колено, второй стоит в рост. За каждым стрелком заряжающий.

Предстоит поединок с генуэзскими арбалетчиками. Они приближаются под прикрытием щитоносцев. Их не так-то много, но каждая их стрела страшна, каждая придет в цель.

Пора пускать шереширы.

Трубы позвали пеших копейщиков и стрелков расступиться в промежутках между полками. Открылись большие пороки и большие самострелы.

Сначала большие самострелы пустили огромные стрелы. Это удар по генуэзским арбалетчикам. Стрела в два роста воина, толщина в руку. Вторым залпом пущены шереширы. Огненные хвосты очертили дугу.

Еще залп. Вверху взрывались шары и изливали горящее земляное масло. Загорелась земля под генуэзцами, заколебались щиты щитоносцев. Стрелки сделали первый залп.

Четыре тысячи железных стрел ударили по щитам щитоносцев и раскололи щиты.

Арбалет силен против арбалета, но один арбалет против десяти арбалетов — ничто.

Генуэзские арбалетчики попятились, ордынцы погнали их копьями вперед. Под командором убило лошадь, и он встал в пеший строй. Шереширы чертили небо огнем, лилось горящее земляное масло на пеших воинов Орды.

Пыль и дым заволакивали низину.

Медленно надвигались всадники правого крыла Орды, готовясь броситься на полк левой руки.

Пора!

Боброк поднял шестопер. Трубы подали протяжный глас. В бой тронулся полк левой руки, всадники навстречу всадникам.

Арапша жаждал, чтобы левый фланг русов вышел в поле. И вот пошли, пошли, переходят на рысь! Срубиться, потеснить и на плечах русов ворваться в их стан, обойти пеших копейщиков — и битве победный конец. Для этого и берет туманы правого крыла, для этого ослабил левое крыло.

405

Арапша бросил навстречу полку левой руки первую линию правого крыла. Ее задача рассеять русский строй, втянуть в рукопашную, вывести на простор перед болотистой речкой, развернуть бой меж Красным холмом и узкой речной долиной и прорваться по чистому пути за спину русов.

Ломаются копья, перешли в рукопашную. Тяжелы мечи у русов, умелы руки, что их держат. Неведомо Арапше, что ударили на него лучшие русские витязи, что в их рядах великий князь московский.

Русы сломили, оттесняют первую линию правого крыла.

Арапша застыл в ожидании, ловит мгновение, когда вводить в бой вторую линию правого крыла, а затем бросить в прорыв своих ак-ордынских барсов.

Ослабить, немедленно ослабить ордынское крыло, отвести запасные сотни Арапши. Боброк дал знак трубачам. Затрубили трубы.

Кованая рать Ольгердовичей двинулась нешибкой рысью. Бой неравный, кованая рать пробила насквозь левое крыло Орды. Арапша неистовствовал. Пришлось перебросить запасных всадников на левое крыло, чтобы остановить русский полк правой руки, чтобы не зашли они за спину пешего ордынского строя. Трубили трубы правого крыла, Арапша требовал подмоги у Мамая.

Мамай понял, что происходит у Арапши. То проблеск надежды — они выманили в бой русов, теперь надо их уничтожить и совершить охват русского пешего строя. Мамай послал свой тумен к Арапше, пять тысяч испытанных воинов, пять тысяч ветеранов похода на Тевриз.

Между тем пеший строй Орды вошел в полосу поражения. Четыре тысячи железных стрел нанесли первый удар по пешему ордынскому строю. Они шли плотно, плечом к плечу. Прикрыты щитами, в доспехах, с опущенными забралами. Задние давили на передних. Смерть рвала строй, задние переступили через убитых и шли. Второй залп — две тысячи стрел — последовал через шесть секунд. Железные стрелы пробивали щиты и зерцала, пробивали панцири и хорезмийские доспехи. Это все равно что удар копьями. Задние переступили через передних, ударил третий залп двух тысяч железных стрел. Ударили четвертый и пятый залпы. Еще четыре тысячи железных стрел врезались в ордынский строй.

Большой полк не вызывал беспокойства Боброка, его тревожила обстановка на левом фланге. Витязи увлеклись рубкой. Никогда еще до этого дня и часа русские витязи не рубились с ордынцами, не опасаясь ханского гнева. Поднимая меч, русский воин всегда задумывался, а что воспоследует от его удара по ордынцу для всей русской земли. Разогнать грабителей нетрудно, а не придет ли вслед ордынская рать, как уже приходили рати Дедюни и Неврюя? Ныне пришла вся Орда, и витязь волен рубить с полного замаха. Дорвались, накипело, скопилось.

Полк левой руки прорубился сквозь ордынские ряды, прошил их насквозь, схватился со второй линией правого крыла. Свершилось то, чего и опасался Боброк. Трубы затрубили отзыв из боя, пора бежать, пора затаскивать за собой ордынцев под удар засадного полка. Трубили трубы, но витязи не могли оторваться от ордынцев, строй распался, бой превратился в сотни и тысячи поединков. В поединках сила за тем, кого больше числом.

Устраивая войска, Дмитрий и Боброк колебались, кого поставить в полк левой руки: конную дружину Москвы, обученную строю, прошедшую испытания и под Любутском, и под Тверью, и на Воже, или сводную дружину подручных князей и вольных витязей. Удар засадного полка должен был решить исход боя, снять численный перевес Орды, удар должен быть сильным, сосредоточенным, уничтожающим. На этот удар нельзя пускать полк, не умеющий действовать в бою как одна рука. Поставили в полк левой руки дружины подручных князей и вольных витязей. Немногое от них требовалось — вовремя остановиться и бежать. Не остановились, разбрелись по полю, рубятся отчаянно, смело, не жалея жизни. Войско удельных княжеств последний раз показывает свою удаль. Прошла пора удалых всадников, пришла новая, иная сила на поле сражения — горожане, черные люди, пахари, вооруженные самострелами, стрелы вместо удали. Конец ордынским завоеваниям, конец господству конницы в поле, конец и богатырской удали князей и бояр. Но там, в рубке, князь Дмитрий!

Владимир Андреевич торопит:

— Они не могут вырваться! Им надо помочь! Пустим засадный полк и одолеем. Погоним!

— Нам не надо их гнать, нам надо их уничтожить! Они рассеются в поле и вновь соберутся. Рано, князь.

— Там мой брат!

— Он и мой брат! — ответил Боброк. — Он не простит нам, если мы выроним из рук победу!

Боброк отвечал князю, а сам смотрел, как сходятся пешие рати. Смерть вырывала ордынцев из пеших рядов, их осыпал дождь стрел из луков. С больших пороков рвали их ряды огромные стрелы, но они шли неуклонно.

Боброк не знал такого войска, которое выдержало бы такие потери, не побежало бы вспять от этого ужаса. Пылью и дымом от шереширов заволокло ордынцев. Ветер дул в лицо Большому полку, дымом заволокло и пеший строй Большого полка. Теперь пешие полки должны сделать разбег и ударить встречь на ордынцев.

Грохот сотряс поле. Копья ударились о щиты. Четыре года обучал Боброк и его воеводы копейщиков бить копьями. Короткое копье достало первого в ряду, копье вонзилось, не выдергивай, второе копье ударит этого же ордынца и сбросит его с твоего копья. Длинное копье из третьего ряда поразит ордынца из второго ряда. Если он отведет копье воина третьего ряда, его поразит еще более длинное копье четвертого ряда. Если не опускать копья, если давить всей силой, вражеский строй опрокинется. Таких потерь не выдерживают воины ни одного войска. Только не ломать строй, только действовать копьями. Копья массивны, древки их прочны, их не сломать и не перерубить.

О мече забыть до того часа, пока враг не побежит.

Учили, но как там, в дыму и пыли, в тесноте, когда сошлись в ярости две пешие рати?

То ли оттянуло ветром, то ли попятилась Орда? Из дыма и пыли открылись разбитые ряды ордынцев, изогнутые волнистой линией, разорванные, но не бегущие. Ордынцы тут же бросались вперед и откатывались опять, отброшенные невидимой силой. Трубили надсадно трубы, отзывая полк левой руки из боя. Уже и сечу на левом фланге заволакивала пыль.

— Воевода, опомнись! — говорил Владимир Андреевич.— Какая польза в нашем стоянии? Гляди, как гибнут наши! Там брат мой!

— Беда, князь! Беда, но еще не гибель!

— Я  поведу  свою дружину! — крикнул  Владимир.

— Ты забыл завет брата старейшего! Быть может, завет покойного твоего брата! Терпи, князь! Наша победа!

Трубы, не умолкая, звали полк левой руки назад.

Князь Дмитрий знал и помнил, на что он ведет полк левой руки. Но и он не ожидал, что удар его конных витязей будет столь сильным. Он привык смотреть на ордынского  воина  как  на  недостижимый  для  русского всадника образец. Полтораста лет никто не смел поднять на них меч! Не в рукопашной была страшна Орда для русского воина, стрелами секла русские дружины и, проредив их ряды, спешив, изранив коней и всадников, саблей лишь добивала. Ныне пришлось ордынским всадникам сойтись на равных с русскими витязями.

Тяжелыми копьями полк левой руки опрокинул первые ряды, раздвинул ордынские сотни и мечами разил стесненных в движении ордынцев. Момент начать отход еще не был упущен, но тут ордынская стрела убила под Дмитрием его боевого коня. Падая, конь увлек и Дмитрия, он не успел вырвать ноги из стремян. Конь прижал его к земле. Ослябя и Капуста окружили князя, гридни из сотни княжеских телохранителей сомкнули кольцо. Князя извлекли из-под коня, гридня отдал ему своего коня, Дмитрий двинулся вперед! Пора! Он дал знак трубачу, чтобы трубил отбой, но трубач не успел издать и звука. Стрела, пущенная почти в упор, сразила и трубача.

Время упущено. Строй распадался, и труба воеводы не могла отозвать воинов, не привыкших действовать все, как один.

Каждый бился с отвагой и яростью, врезаясь в податливый строй Орды. Одного удара мечом по кожаным латам ордынца было достаточно. Но один, два, три, четыре удара сабли по доспехам не проходили даром. То немела рука, то от удара в голову мутнело в глазах, а иной удар ордынца приходился в сочленение шлема с кольчугой, и падал витязь, сраженный насмерть. Ордынцы, видя, что крепки доспехи русов, рубили и кололи коней. Русы без коня, в тяжелых доспехах падали от толчка, не могли подняться и погибали под конскими копытами.

Трубы надрывались, трубили отбой. Дмитрий собирал вокруг себя всадников в строй. Его сотня телохранителей прорубалась назад, но и ей все время приходилось оборачиваться, чтобы защитить себя со спины.

«Назад! Назад!» — трубил рог великого князя. Но кровавым был этот путь назад. Те, кто успевал оторваться от ордынца, получали тут же стрелу в спину. Иные не хотели уходить из боя и никак не могли понять, что победа в беге, в быстром беге.

Но сила ломит солому. Теряя витязей, полк левой руки начал медленно пятиться под нажимом новых ордынских сотен.

Арапше трудно окинуть взглядом поле боя, но опыт ему подсказывал: только опрокинув здесь русов, он сможет повернуть ход всей битвы. Вперед, в обход русской пешей рати, ударить со спины на нее, и тогда рухнет сила московского войска. Он рвался вперед, не ведая, что не к победе рвется, а к полному поражению. Орда помогала русской победе, но победа давалась обильной русской кровью. Полк погибал...

— Боже, боже! — шептал Владимир.— Не дай погибнуть! Боже!

Боброк видел, что князь на пределе терпения и может свершить непоправимое. Не всякому дано оценить соотношение всех частей битвы.

— На коня, князь! На коня! Час близок! — крикнул Боброк, успокаивая Владимира.

Владимир чуть не спрыгнул с полатей, пал в седло. Боброк поднял шестопер. Когда опустит, входить в бой засадному полку. Шестопер не опускался, тысячи глаз следили за ним.

Ордынцы погнали полк левой руки. Боброк облегченно вздохнул. Многие падали в этом беге, то был не заманный бег, то был бег разбитых, израненных, измученных витязей. То там, то здесь они останавливались небольшими кучками, рубились и падали, рубились и падали...

Арапша бросил в бой последние сотни второй линии правого крыла и повел за ними отборных воинов Орды, тумен Мамая. Чингисхан учил — правое крыло войска должно захватить и подрубить знамя противника.

Рассеянный полк левой руки оторвался от левого фланга Большого полка. За спину Большого полка вломились ордынские всадники, однако пеший полк, что стоял под прямым углом к Большому полку, опустил свои длинные копья и отбросил всадников. Ордынцы гнали полк левой руки, точнее россыпь русских всадников, что осталась от полка левой руки, к Непрядве.

Князь Владимир Андреевич не спускал глаз с шестопера воеводы. Он плакал, плакали те, что стояли рядом в бессильном нетерпении. Но воины московской дружины, московского конного полка помнили, как гнали они Ольгерда под Любутском, подчиняясь знакам этого шестопера, помнили Переяславскую битву с Суздальцем, помнили, как спускался с городской стены тверской князь Михаил, помнили Вожу. Ждали.

Ждал и Боброк. Он умел ждать, он двадцать лет ждал этого часа.

В горловину между дубравой и копьями пешего полка втекали ордынские сотни. Чем больше их втечет, тем страшнее будет разгром Орды.

Русские всадники бросались в Непрядву, иные успели повернуть коней и скакали к стягу великого князя. А вот этого им не следовало делать. Стрелки второго ряда повернулись спиной к Большому полку, лицом к Княжьему Двору, к стягу.

Ордынцы мчались к стягу, но мчались к стягу, чтобы стать у него, и русские всадники. Стрелки не могли поднять самострелов. Поражая врага, они поразили бы и своих.

Московский конный полк был обучен в такую минуту пасть с коней и лечь ничком на землю, витязи не были этому обучены, они спешили к конной сотне, что охраняла княжеский стяг.

Не так было задумано, надо поправлять на ходу. Еще несколько минут, и русское войско онемеет, если ордынцы достигнут Княжьего Двора и подрубят стяг. Там трубачи русского войска.

Шестопер Боброка не опустился, а чуть отклонился вправо.

Затрубила одинокая труба в дубраве, и высоким тоном откликнулись ей трубы под стягом. То Боброк призывал к стягу Дмитрия Ольгердовича с его кованой дружиной. Всадники, закованные в доспехи, отделились от полка правой руки и устремились к стягу. Но им надо пройти два поприща нешибкой рысью.

С крутого берега Дона, там, где стояли обозы, не видно было хода сражения. Доносились крики и визг ордынцев, когда они бросались в бой, доносились стук мечей, конское ржание, докатилась тяжкая поступь пешей Орды. Слышали в обозе гром, когда столкнулись пешие рати. Увидели из обозов, как ордынцы погнали всадников полка левой руки.

Игнат знал, что в дубраве стоит засадный полк, что в дубраве Боброк, он не видел, вступил ли в бой засадный полк, но видел, что в Непрядву скатываются русские всадники. В бою и он подчинен наибольшему воеводе, но знаков Боброка ему не предназначалось, он не видел шестопера воеводы, за которым следили тысячи пар глаз засадного полка. Обозники вооружены, как издавна вооружались ополченцы. У кого рогатина, у кого копье, топоры и луки у всех. А разве обозники не подмога? Игнат бросил в бой обозников. Они быстро перешли по переправам и осыпали стрелами всадников Арапши.

Арапша мгновенным взглядом оценил силу этой подмоги русским всадникам. Гортанный вскрик, сотни из Мамаева тумена кинулись к переправам. Но не так-то легко иссечь отчаявшихся, разъяренных русов даже и Мамаевым «неистовым». Ордынцев валили с коней, рубили топорами, кололи рогатинами, вспарывали ножами брюхо коням. Кровавый клубок скатился в Непрядву, не разнять ордынцев и русов.

Игнат рубил топором, пока не обрушился ему на голову ордынский кривой меч. Потемнело в глазах, кровавый туман застилал глаза, успел схватить ордынца за ногу и, падая, стянул с коня в реку...

Михаил Бренка знал, что конница встречает конницу боем, а не стоя на месте. Он устремил свою сотню навстречу Арапше.

Сшиблись. Тяжелые копья ордынцев раздвинули Арапше дорогу к воину в серебристых доспехах. Михаил Бренка был молод, искусен в рубке, но в поединке с ордынскими богатурами не испытан.

Бренка нанес удар мечом, этот удар рассек бы и железный шишак, но пришелся в пустоту. Арапша исчез под конем, тут же вновь взвился в седло и, откинув руку с острой, как огонь, саблей, скользнул ею по сочленению шлема с броней. Бренка пал с коня.

Впереди гридня со стягом, то безоружный враг, не отбиваться же ему древком стяга. Арапша срубил его и рубанул скользящим ударом по древку стяга. Пересек надвое древко, и стяг упал.

Ордынцы взвыли в восторге, вырвался крик бессильной ярости в русских рядах.

Опустился шестопер Боброка. Не падение стяга его опустило, а развертывающиеся сотни кованой рати Дмитрия Ольгердовича, широкой броней охватившие всадников Арапши.

Первым вырвался конь Владимира Андреевича, но князя тут же обошли и оттеснили назад. Разворачивался для боя конный московский кованый полк. Всадники опустили длинные и тяжелые копья. Шла первая тысяча на удар.

Под князем Дмитрием было убито три коня. Доспехи выдержали много ударов, были помяты, но топоры Капусты, Осляби и стрелы Мостыря оберегали князя. Поредели ряды княжьих телохранителей, устлали поле его гридни от Смолки и до Непрядвы. Мостырь давно обучился бою на всех видах оружия, но всему предпочитал самострел. На взвод стальной пружины воротком у него уходило восемь секунд. Каждые восемь секунд он пускал железную стрелу, и она всегда находила цель. Он прятался в рядах княжеских телохранителей, и лишь только ордынец заносил над князем саблю или топор, его тут же поражала железная стрела.

Ослябя сражался рядом с князем, он никому не давал приступить к князю справа, Капуста оберегал князя с левой руки.

На Ослябю охотились. Уже несколько степных богатуров Арапши пытались его свалить, но пали от топора русского витязя. Тогда ордынцы расступились и осыпали Ослябю стрелами. Убили под ним коня и облили стрелами, когда он пытался встать.

Как только пал Ослябя, к князю прорвались пятеро ордынцев. Он свалил топором того, кто бросился с лица, отразил топором удар сабли. Удар топора по рукоятке сабли вырвал ордынцу руку из плеча. Один удар ордынца достал князя. Сабля скользнула по шлему и упала на плечо, на мгновение осушив руку Дмитрию. Но тут вывернулся на левую сторону Капуста и рассек топором ордынца. Ордынца рассек, но неудачно повернулся спиной к нападающим. На него сразу обрушились два удара. Пал и Капуста. Стрела, пущенная Мостырем, сразила ордынца, что замахнулся для второго удара по князю. Телохранители успели подскочить к князю и оттеснили ордынцев.

Князь и Мостырь вырвались из смятни и, оторвавшись от преследователей, остановились на берегу Непрядвы. Поле для засадного полка очистилось. Дмитрий и его гридни собирали витязей. Немногие смогли к ним пробиться, а те, что смогли, спешились и пешим строем отбивались от конных. Не отбились бы...

Загудела земля от тяжелого скока отяжеленных броней коней, отяжеленных закованными в доспехи всадниками. Молча, а оттого и страшно ударили они в правый фланг ордынского прорыва, ударили по массе и, опрокидывая ордынцев, будто бы железной стеной покатили их на копья устюжского полка. Пеший устюжский полк двинулся навстречу ордынцам.

Всадники, закованные в броню, наносили удар наискось, прошив первые толпы ордынцев, сделали доворот и, сомкнув ряды, прорезали ордынцев, ввергающихся в горловину меж устюжанами и дубравой.

Вторая лава кованого московского полка сметала ордынцев на подступах к Непрядве, загоняя их навстречу Дмитрию Ольгердовичу.

Арапша мгновенно оценил то, что произошло. Орда попала в засаду. Он повернул свои сотни в спину русской пешей рати, развернул их пробиться насквозь из мешка. Единственно правильное и возможное решение. Но он забыл о стрелках, думая, что и они втянуты в бой пеших. И лишь только его сотни оторвались от русов и распластались в намете, устремляясь в спину Большого полка, как залп железных стрел рванул воздух. Один и тут же второй залп. Четыре тысячи железных стрел вытянутых полумесяцем стрелков. Арапшу пронзили три стрелы, его коня — две стрелы. Падая, он даже не увидел неба. Стрелы били как копья.

Андрей Ольгердович без знака Боброка понял, что и ему пора. Он двинул кованую рать полка правой руки на левое крыло ордынской конницы.

Тимофей Васильевич Вельяминов, воевода Большого полка, двинул пеших копейщиков вперед. Переступив через тела убитых, копейщики давили на ордынцев, не допуская ни одного до рукопашного боя.

Но и копьем сдвинуть массу обезумевших от ярости людей не так-то легко. Копья кололи, все время находя себе цель, кололи и мертвых, ибо мертвому некуда упасть, прижатому к копьям давлением живых сзади. Ярость бессильна против копий в восемнадцать локтей в длину. И если ордынец хватался за конец одного копья, то тут же его поражало другое копье. Это уже был не бой, это была не рукопашная, это железо давило человеческую плоть, пронзало ее, рвало на части, а сдвинуть не могло.

Дмитрий пробивался навстречу Дмитрию Ольгердовичу. Безумна сеча вокруг. Они прорубались пешими сквозь конную массу. Быть бы Дмитрию изрубленным, если бы ордынцев не сдавили так тесно, что и сабли не поднять. Оглушили ударом по шлему Дмитрия. Гридни затиснули его в свои ряды. И вот они, псковичи, пробили ордынское месиво. Дмитрию подвели пятого по счету коня. Он взобрался в седло. Притупился его меч. Дмитрий отстегнул топор, обернул руку паворозою и рубил топором.

Обтекая пеший строй ордынцев, в спину им зашли всадники московской дружины и, сдавливая фланги, свертывали их строй перед Большим полком.

Боброк тяжело дышал. Слезы неудержимо бежали из глаз. Он положил левую руку на плечо отроку Андрею, крестнику великого князя, и губы его шептали:

— Ты, младость, гляди! Гляди, как разум одолевает тупую силу, гляди, как дух воспаряет над злом и яростью! То не витязи, то не воины бьют и гонят Орду, гонят Орду руки искусников, что выковали железные стрелы, что одели воинов в железо, что ковали мечи и длинные гибельные копья! Ныне просыпается и возрождается Русь! Пусть с тобой на всю жизнь уйдет этот день, отрок!

Всадники серпуховской и воровской дружин с Владимиром Андреевичем в челе устремились к Красному холму, и был им путь чист.

С правой руки — всадники, закованные в латы, с Андреем Ольгердовичем в челе, растоптав левое крыло ордынского войска, гнали его к Красному холму.

Мамай стоял на коне как изваяние. Остались у изножия холма ханские телохранители. Бросить их навстречу неумолимой судьбе.Нет! Мамай повелел ставить чапары и трубить отбой, собирать всех под знамя. Он еще надеялся, что прибегут воины левого крыла, что вырвется из боя Арапша. Заволокло от него пылью низину, куда сместилась битва. Разгром. Но не малой же кровью разгром, неужели, стянув из битвы конников, он не сдержит за чапарами удар русов, неужели не заслонит свои вежи?

С правого крыла всадники мчались в одиночку, иные и не останавливаясь, мчались мимо.

Видел Мамай, как остановилась на полпути в полутора поприщах от Красного холма кованая рать правого крыла русов.

Всадники левого крыла русов обтекали Красный холм.

А там, в низине, что-то невидимое и страшное. Там лучшая сила ордынского войска! Не видел, но знал, что там происходит!

Оборвав крылья его войска, русская конница зашла в спину спешенных воинов, и они сейчас стиснуты со всех сторон, их сейчас давят и рубят.

Неужели, спасая себя, не отобьются?

Белоозерский и переяславский полки остались на месте, московский полк двинулся вперед, раздвигая сотни, чтобы составить себе простор для удара. В промежуток между сотнями вваливались ордынцы и попадали под копья сразу с трех сторон. Полк тяжело и медленно развертывался, пятил и гнал ордынцев.

А с обеих сторон их кололи и рубили всадники.

Десятки тысяч воинов избить стрелами, исколоть копьями, изрубить мечами — немало нужно времени.

Смолка и Дубик вышли из берегов от низринутых в них тел убитых, утопленных, от потоков крови и стали красными их воды. Покраснела вода в Непрядве, покраснела во да в Доне.

Пеший московский полк прорвал месиво ордынцев и двинулся к Красному холму. Вслед за московским полком раскинулся переяславский полк и вышел из низины к Красному холму. Вышел из низины и полк белоозерский. Устюжане давили копьями ордынцев, зажатых между всадниками Дмитрия Ольгердовича и кованым московским полком, и пятили их, конных и пеших, в Непрядву.

Ордынцы задыхались, кони грызли всадников, кони убитые стояли на подкосившихся ногах, им не было места упасть, всадник сраженный оставался в седле, ибо держали его с двух сторон такие же мертвые всадники. Устюжанам приходилось пятить эту мертвую массу, за мертвыми еще таились живые, недосягаемые для копий, но и бессильные наносить удары. Кости павших втаптывались в землю.

Все три пеших полка надвигались на Красный холм. Впереди шли редкой цепочкой стрелки. Мамай понял, что чапары не остановят эту силу. Он повернул коня и помчался прочь, за ним пустились в стремительный бег все, кто мог вырваться из битвы.

Кованые всадники Андрея Ольгердовича, дружинники Владимира Андреевича гнали ордынцев до Красивой Мечи. Немногих унесли быстрые ордынские кони. У Быстрой Мечи снялись в бег табунщики, коноводы, жены и дети воинов, бросив и вежи, и табуны коней, и стада овец, и стада дойных кобылиц.

6

По уговору с Олегом рязанским Ягайло должен был привести свое войско к Березуйскому оврагу, там намечалось место соединения литовских и рязанских сил, там и ждать Мамая из-за Дона.

Олег передавал Мамаю сообщения, что Дмитрий убежит в Заволочье, в утвердительном тоне, без тени сомнения. Ягайлу он писал предположительно, опасаясь, что в Москве могут найтись соглядатаи Литвы. Ягайло не верил этим предположениям, он полагал, что Дмитрий, собрав все войско, встанет на Оке, положив на лесных дорогах засеки. У него составился свой план действий. Сойдясь в Березуйском овраге, идти на Москву не скопом, а ордынской «облавой», как ходил Батый. До Оки идти всем вместе. Оку переходить в трех местах: Орде под Серпуховом, литовскому войску отойти на переправы к Калуге, Олегу перевозиться на рязанской земле и идти на Москву через Мещерские леса.

Когда литовское войско миновало стороной Полоцк и вышло на смоленскую дорогу, Ягайле донесли, что шаг в шаг, параллельно его пути, движется кованая рать его брата Андрея полоцкого с полочанами, псковичами, новгородцами.

Ягайло свернул на Смоленск, Андрей прошел между Смоленском и Можайском к Козельску, прикрывая броды через Оку возле Калуги.

Путь литовскому войску удлинился. Ягайло перешел затем Оку и потерял дорогу. Дороги шли на Чернигов и Новгород-Северский, к Дону дорог не лежало. Движение войска замедлилось. Пройдя степью, минуя леса, Ягайло попытался выйти к Тульскому острогу, но дозоры сообщали, что через Тульский острог на Березуйский овраг идут князь Андрей и князь серпуховской Владимир. Это было неожиданностью. Ягайло никак не предполагал, что московское войско переступит Оку и двинется к Дону. Он слал гонцов к Мамаю, но ответа не получал. Стало быть, гонцов перехватывали москвичи. К Олегу не слал гонцов. Между ним и Олегом оказалось все московское войско.

Ягайло спустился к Упе, к Одоеву, и остановился в дневном переходе от впадения Непрядвы в Дон. Дозорные прискакали с невероятным известием. Дмитрий перевел войско через Дон, встретил Мамая, и началась между Москвой и Ордой жестокая битва, какой не упомнят ни Русь, ни Литва, ни Орда. От Олега рязанского не приходило известий, не было известий и от Мамая. Ягайло призвал воевод и спросил их, идти ли на подмогу Мамаю, ударить ли в спину московскому войску?

Воеводы отмалчивались и прятали глаза. Никто из них, да и сам Ягайло, не сочувствовал Мамаю. Русь для литовцев была ближе Орды, в войске Ягайла было немало русских из Смоленского, Туровского, Новгород-Север-ского, Владимиро-Волынского княжеств. Они просто могли не пойти на Дмитрия.

Ягайла больше всего поразило, что Дмитрий перевел войско через Дон. Стало быть, имеет уверенность в победе, стало быть, чувствует силу за собой. Олег рязанский не присоединился ли к его войску?

— Рязанского войска нет, и нам не следует выступать! — приговорил Ягайло, снимая с себя все возможные упреки.

В середине дня прискакали дозорные и оповестили, что Орда топчется на месте, рекой льется ордынская кровь, ни на шаг не попятилось московское войско.

Горячей кровью заливала зависть сердце Ягайла. Почему не он, почему Дмитрий прославил на века свое имя и свой род битвой с Ордой? Ягайло понимал, что сейчас, сию минуту, если выступит против Москвы, навеки останется проклятым его имя. А когда дозорные прискакали и принесли известие, что Орда вся изрублена, Мамай бежал с поля и Русь трубит победу, Ягайла охватил ужас. Если Дмитрий повернет свое войско, хотя бы одно его крыло к Одоеву, то ему, Ягайлу, не уйти с этой земли. Что ныне и кто может противостоять войску, что разгромило Орду?

— Не быть Литве обманутой Рязанью! — объявил Ягайло своим воеводам и приказал спешно уходить прочь.

Главного не признал: что уходит в страхе перед новой силой, родившейся в Москве, уходит, понимая, что спор о том, кому собирать землю, решен в пользу Москвы, а не Литвы, понимая, что отныне слава будет принадлежать только тому государю на Руси, который поднимется против Орды, а не против своих же, который положит силы избавить русские земли от ордынского гнета, а не за тем, кто ищет поддержки в Орде.

Когда московское войско шло от Лопасни, огибая дугой рязанскую землю, Олег провел свою дружину из Переяславля на Трубеже вдоль Оки, перешел Проню по бродам у Доброго Сота и остановился на дневке на Кирицких холмах, где когда-то ползал во прахе перед ордынским темником, поклявшись в душе жестоко ему отомстить. Ныне наступает час отмщения. Ни боярину, ни дружиннику, ни единой душе не выговорил Олег своего замысла стоять за спиной московского войска и стеречь его от удара Ягайла. Сейчас еще все в страхе перед Ордой, когда рухнет ее сила, каждый и сам поймет, что к чему.

От Кириц двинулись к Столицам, к древнему городищу, прошли берегом Прони, минуя Пронск, и по речке Ранова спустились к Дону. Там встали.

Олег послал с Рановы сторожу на Муравский шлях сведать, что там происходит. Сторожа прискакала в беспокойстве. У Березуйского оврага наткнулись на дозоры московского войска, обошли дозоры и увидели несметную русскую силу.

И слепому ясно, что дорога к встрече с князем Ягайло отрезана. Бояре и старшие дружинники собрались на думу. До сей поры все верили, что Дмитрий Иванович отбежит с Оки на север, никто но думал встретить его войско у Дона.

Олег изобразил удивление, разыграл растерянность, бросил слово, чтобы сами рассудили, куда идти и что делать.

Верили, что Дмитрий уйдет на север, ибо не было никаких признаков его движения из Коломны на Переяславль на Трубеже. А теперь задумались, почему же он с такой огромной силой не навалился на рязанскую землю, дружина рязанская от одного трубного гласа его огромного войска побежала бы с поля.

Взволновались, где же Ягайло с его литовцами, и посыпались на Олега упреки, что, не подумав, связался с коварным литовцем. Этого упрека Олег ожидал с нетерпением.

Пока бояре пререкались, у шатра сошлись дружинники. Доносились до думных бояр голоса, что надо идти с повинной к Дмитрию и вместе с ним бить Орду.

Ох, как хотелось Олегу обнажить меч на Мамая! Однако долгими ночами все передумано, все рассчитано.

Под стягом Дмитрия ныне стоит вся Северная Русь, сошлось людства видимо-невидимо, но Олег знал, что на битву князь и московские воеводы поведут только умелых, только закованных в железо, только тех, кто уже во многих боях привык действовать плечом к плечу, как одна рука, ибо битва предстояла с умелыми воинами. Рязанская дружина не нужна там, на поле, она нужна против Ягайла. Взвешен и исход битвы с Мамаем. Мамаю быть разбитым, но конец ли на этом Орде, то неизвестно... Окраинной Рязани не нужно поднимать Орду на месть. Все это обдумано и оговорено с Дмитрием.

Рязанские воины рвались постоять за Русь со всеми. Приговорили на думе к Мамаю не идти, против Мамая не идти, а если литовский князь ударит Дмитрию в спину, бить Ягайла.

Олег выслал дозорных к Дону. Ему доносили, как соединились в Березуе Дмитрий и Ольгердовичи, как московское войско вышло к Дону, как перешло через Дон и встало заслоном Мамаю на Куликовом поле. Рязанская сторожа берегла подходы с Одоева, где стоял Ягайло. Ягайло не двигался, не двигался и Олег.

Рвалось сердце, так хотелось хотя бы одним глазом взглянуть, как протекает битва, а еще радостнее было бы взглянуть на Мамая, когда тот увидел перед собой гибельные копья пеших полков, напомнить ему, как полз в прахе на Кирицком поле. Униженному да воздастся унижением притеснителя! Олег повелел стороже слать гонцов каждый час с известием о битве.

Выходили из Переяславля, каждый нес жажду заслужить у Мамая обережение рязанской земли, разгорались глаза жаждой пограбить Москву, а с каждым часом битвы на Куликовом поле возрастали требования идти и бить с москвичами Орду.

Когда прискакали гонцы с рассказом, как правое крыло Орды оторвало полк левой руки, нетерпение достигло высшей точки. Иные, и не спрашивая князя, поскакали к Дону на подмогу Дмитрию. Но Олег догадывался, что эта беда не беда Москвы, а беда и гибель Мамаю, что у Дмитрия должно быть все готово к перелому хода битвы, ибо ничто не устоит против железных стрел и длинных копий пешей рати.

И уже мчались гонцы с криками:

— Рубят! Рубят Орду, рубят! Мамай бежит!

Догнать бы! А к чему догонять? Мамаю побитому нечего искать в Орде, он обречен на смерть от своих же ордынских сабель...

Шум битвы доносился до Олегова стана глухо, слабыми перекатами. Но рев победных труб донесся отчетливо. Тут же встали сигнальный дымы, оповещая о победе.

— На что ты нас вел?! — приступали к Олегу в гневе бояре.

Олег не отвечал, упрек был горек, но вместе с тем и радостен.

Свершилось!

7

Шум битвы, ее грохот, звон мечей, крики, конское ржание — все это откатилось за Красный холм и затихло вдали. Медленно оседала пыль на вытоптанное до черноты поле. Истомленная земля, пропитанная кровью, дышала туманом. Туман гасил стоны раненых.

Дмитрий, воеводы, князья съехались на песчаной гряде, где держал натиск Орды Большой полк, где стоял Княжий Двор. Дмитрию принесли подрубленный великокняжеский стяг, положили у его ног тело Михаила Бренка, что принял на себя удар, предназначенный князю.

Дмитрий опустился с коня и скинул помятый шлем. Трудно дышалось, давили согнутые пластины доспеха, слезы застлали глаза.

Битва отгремела. Победа полная, трудная, но полная, полная победа. Что бы еще ни случилось, кто бы ни поднялся в Орде на ханский престол, страшный хищник получил смертельную рану. И вот он первый из тех, кто сложил голову за Русь, друг его детских игр, тихий и скромный Михаил Бренка. Но скольких еще придется недосчитаться!..

Дмитрий поднял рог, ступил ногой на тело распростертого ордынца и затрубил. Тут же откликнулись трубачи, что собрались под стяг, им отозвались трубачи в поле, трубачи за Красным холмом. Русь трубила на костях врагов, возвещая о великой победе над вековым супостатом, возвещая о своем возрождении.

Боброк сделал два шага вперед и пал на колени.

— Что с тобой, брат мой и друг, воевода преславный! В чем винишься, победитель?

— Не винюсь, князь! Вчера ты перешел Дон князем, ныне трубит в трубы на костях врагов немилостивых, врагов лютых, терзавших русскую землю и русских людей, не князь, а государь всея Руси! Перед государем всея Руси, перед царем русским ныне я преклоняю колена!

Дмитрий шагнул к Боброку, поднял под руки воеводу.

— Поверь, государь, свершилось! — продолжал Боброк.— Отныне Орда никогда не выйдет в поле против тебя и против твоих детей и внуков! Разум победил дикость!

— Братья мои! — ответил Дмитрий срывающимся голосом.— Князья, люди русские, славу вам в Москве будут петь. Ныне исполним долг перед нашими братьями, для коих наступила жизнь вечная! Пусть каждый похоронит ближнего своего, да не будет поругания братьям нашим! Ныне, не мешкая, надо поднять раненых и изъязвленных, перевязать их раны и утишить страдания.

Солнце падало за Непрядвой.

Над Доном и Непрядвой, над Смолкой и Дубиком опускалась тишина. На холмах взметнулись языки сигнальных костров, они подымались на всем пути от Дона к Оке, откликнулись сигнальные огни костров ударами колоколов на коломенских звонницах, к ночи докатился колокольный звон до Москвы, победный, торжественный звон. Разбудил Москву и покатился далее по воздушным путям, прямым, как полет стрелы.

Послесловие

Воистину, переходил Дон и ставил русское войско на пути Мамаева нашествия великий князь владимирский, а трубил победу над врагом, давним и немилостивым, государь всея Руси, ибо с этой Победы взяла начало российская государственность, взяло начало русское Возрождение. Русский народ обрел уверенность в своих жизненных и творческих силах, началось великое собирание русских земель вокруг Москвы в жестоком противоборстве с теми, кто растащил их под свои короны после Батыева разгрома.

С той далекой поры повелось: в лихую годину для Российского государства, русские люди обращались к памяти о Куликовской победе, черпая в памяти о ней силы для противостояния вражеским нашествиям, обращаясь к примеру вершителей Куликовской битвы Дмитрия Донского, Сергия Радонежского, митрополита Алексея, воеводы Дмитрия Боброка волынского, витязей Пересвета и Осляби.

Так было сто лет спустя, когда последний хан золотой Орды Ахмат поднял свои несметные орды в нашествие на Москву Ивана III, чем ускорил распад ордынского грабительского государства, так было в смутное время, когда римско-католическая интервенция во главе с польским королем Сигизмундом овладела Москвой, разорила многие города и разбилась о противостояние Троицкого Сергиева монастыря. Поднимая русские войска на отражение вторжения шведов, Петр Первый шел на поклон к усыпальнице Сергия. Жива была память о Коликовской победе и у тех русских солдат, что встретили Наполеона на Бородинском поле.

В ноябре сорок первого года и Сталин вспомнил о Дмитрии Донском, призывая солдат Красной Армии быть достойными великих предков. Вспомнил в лихое время, когда враг немилостивый, жестокости несравнимой в обозримом для истории человечества времени, рвался к воротам Москвы и гремел уже у ее порога. Поздно вспомнил...

С семнадцатого года, с той поры как идеологические фанатики, которым чуждо чувство любви к Отчизне, к русскому народу, чуждо чувство гуманности, захватили право истреблять народную память, Дмитрий Донской, Сергий Радонежский, Пересвет и Ослябя были преданы остракизму, народный подвиг подвергался насмешкам.

В Малой Советской Энциклопедии 1930 года издания записано: «Куликовская битва 8.IX.1380 в районе рек Дона и Непрядвы, на Куликовом поле между русскими и татарскими войсками кончилась победой первых. С рус. стороны предводителем был Дмитрий Донской, с татарской — Мамай. Победа содействовала соединению вокруг Москвы рус. феодальных княжеств». И точка. На том и исчерпывалась оценка события, которое предопределило судьбу России на многие столетия вперед. Не хватило места, не хватило листажа, погоня за лаконизмом? О, нет! Здесь — восемь строчек, а на той же странице восемнадцать строк отведено объяснению, что такое «кулачный бой».

Оказалось же, что победа Дмитрия Донского и русского воинства, полков московских, владимирских, белоозерских, ярославских, суздальских, всех тех, что вышли на Куликово поле содействовала многим победам русского оружия в борьбе с иноземными нашествиями, содействовала возрождению Руси, дала обрести русскому человеку уверенность в себе. Содействовала и победе над фашизмом.

Вспомнили о Дмитрии Донском и о Куликовской победе в лихую годину, но тут же поспешили и забыть, как только кончилось лихолетье. Забыть накрепко и о Дмитрии Донском, и о подвиге русских воинов, и о соратниках Дмитрия Донского, о тех, кто сплотил вокруг него русских людей, приготовил их к подвигу.

В моей писательской памяти живы истерические нападки на Сергия Радонежского. И не где-нибудь, а на писательских собраниях находились деятели, криком и истерикой клеймившие Сергия Радонежского мракобесом, Андрея Рублева — богомазом. Заметим в скобках, что дельцы из этой крикливой среды не стеснялись, однако, торговать оптом и в розницу русскими иконами за валюту и мечтали «всучить» заезжему любителю русской старины подделку под Андрея Рублева.

В то время, когда все народы мира имели право иметь своих национальных героев, наши лжеидеологи это право русского народа отнимали.

Выдающийся русский историк В. Ключевский так заключил свое слово о Сергие Радонежском: «Творя память Преподобного Сергия, мы проверяем самих себя, пересматриваем свой нравственный запас, завещанный нам великими строителями нашего нравственного порядка, обновляем его, пополняя произведенные в нем траты. Ворота Лавры Преподобного Сергия затворятся и лампады погаснут над его гробницей только тогда, когда мы растратим этот запас без остатка, не пополняя его».

Ворота Лавры закрылись, закрылись на много лет, память о нем стирали всеми доступными и недоступными средствами. Вокруг монастыря Святой Троицы в древние еще времена возник посад. Называться ему было дано лишь одним именем — Сергиевским посадом. В 1930 году Сергиевский посад переименован в город Загорск в память о погибшем во время взрыва в 1919 году в Леонтьевском переулке тогдашнего секретаря МК РКП (б) В.М. Загорского-Лубоцкого.

Тридцатые годы были, пожалуй, кульминацией похода против народной памяти и русской истории. В той же Малой Советской Энциклопедии о Сергие Радонежском сказано так: «...по церковной традиции основатель Троицко-Сергиевской лавры, в действительности только один из основателей и при том далеко не главный. Личность С.Р. стала разукрашиваться легендой, когда основанный им монастырь разбогател и стал искать себе собственных святых. В смутное время (начало 17 в.) имя С.Р. стало боевым лозунгом дворянско-купеческой партии, боровшейся за сохранение крепостнического государства в России. Патриарх Тихон, идя по пути черносотенцов, в первый год своего патриаршества пытался в борьбе с Сов. властью опереться на культ С.Р. Мощи С.Р. сохранились очень плохо, находятся теперь в Загорском антирелигиозном музее.» Лит.: С. Урсынович «Несколько замечаний к истории Троице-Сергиевой лавры». «Атеист», М., 1929, № 45.

Упасть в нравственную пропасть легко, выбираться долго и трудно. Безусловно, все, что происходило в двадцатых и тридцатых годах на русской земле никак не сочеталось с нравственными принципами, с любовью к человеку, со справедливостью, с честью и достоинством. Сталинский террор — явление геноцида, и надо было, чтобы народ забыл свою историю, свои корни, а потеряв память покорно принял бы на шею рабское ярмо, покорно шел бы в лагеря, под пули безумцев.

Война позвала и Сергия вновь, как и Дмитрия Донского, но инерция отрицания и нравственный климат в обществе не позволяли отдать должное великому печальнику о русской земле.

Десять лет назад начался поворот в общественном сознании, восстанавливалась память о Куликовской победе. Вспоминая о Куликовской победе, невозможно обойти молчанием Сергия.

Мне памятны те препятствия, которые выставлялись в редакционных заключениях к публикации этого романа из-за того, что в нем не обойден Сергий.

Удивительное дело, имя Сергия вызывало ярость. Мирились с митрополитом Алексеем, уже признали Дмитрия Донского национальным героем, а перед Сергием — мистический страх до позора.

И уже отшумел юбилей, и имя Сергия утверждено в юбилейных трудах историков, а всего лишь несколько лет тому назад, когда московская общественность, историки, писатели, художники возымели намерение водрузить памятник Сергию в Городке, где он родился, против монаха XIV столетия была выставлена дивизия десантников, дабы преградить путь народному поклонению.

А между тем...

Побываем в городке все еще носящем вопреки справедливости имя Загорского, и поинтересуемся у его жителей: почему их город называется Загорском? Мало кто знает, мало кто вспомнит, что он так назван в память о трагически погибшем секретаре МК РКП (б). «Загорск? За горами, стало быть...».

Нескончаемой вереницей и днем и ночью идут паломники к руке Сергия, денно и нощно идет служба в память Преподобного, и редко кто вам укажет, где сиротливо стоит памятник Загорскому.

И началось не сегодня, не вчера, а веками утвердилось — с горем, с надеждой, для нравственного успокоения поклониться Сергию, одному из вершителей Куликовской победы, возрождения русского народа. Сегодня это признак того, что подъем из бездонной пропасти начат, он крут и труден, но движение к осознанию ответственности наших с вами современников за ту часть планеты, что зовется Россией уже не остановим.

«Опять над полем Куликовом

Взошла и расточилась мгла,

И словно облаком суровым,

Грядущий день заволокла».

Эти строки Александра Блока приходят на память в тревожные годы, что наступили сегодня для русского народа.

Вспомним же одну из заповедей Сергия Радонежского: прежде, чем призывать сделать дело, сделай его сам.

Первым, кто последовал этой заповеди, был великий князь владимирский Дмитрий Иванович. В туманное утро над Непрядвой перед битвой он снял с себя княжеские доспехи и облачился в доспехи рядового воина, чтобы в одном ряду с теми, кого он привел на Дон, завязать битву ради спасения русской земли. Единственный пример в истории народов, когда государь по доброй воле отдал командование войсками искуснейшему воеводе, оставив за собой право сражаться рядовым воином. Поэтому, начиная битву князем владимирским, закончил он ее государем всея Руси — Дмитрием Донским.

Краткий пояснительный словарь

Аймак — округ.

Векиль — управляющий.

Вежи — кочевые палатки, юрты, шатры.

Возграды — стенобитные орудия.

Гридни — княжеские телохранители, воины отборной дружины.

Груна, грунь, грунца — тихая конская рысь.

Греческий огонь — жидкий — смесь нефти и серы; сухой — смесь серы и селитры.

Джихангир — главнокомандующий.

Докончание — конечные условия договора, скрепленные печатью.

Земляное масло — нефть.

Зерцало — деталь доспеха, стальная пластина на груди.

Изгон — поход конницы без отдыха и привалов.

Катапульта — метательное орудие.

Киличеи — послы.

Клобук — монашеское покрывало.

Кнехты — рядовые воины в рыцарском войске (пешие).

Курултай — съезд всех воинов у кочевых народов для решений военного характера, для выбора предводителя.

Лал — драгоценный камень рубин, яхонт.

Меховая рухлядь — мех высшего качества, рассыпчатый.

Мисюрка — разновидность шлема.

Муэдзин — служитель мечети, с минарета призывающий мусульман к молитве.

Налуч — чехол для лука, привешивался к седлу.

О двуконь, о пять коней — указание на количество заводных лошадей в войске.

Оправить — от слова «правеж». Означало суд. Оправить — оправдать.

Павороза — тесьма для крепления топора к  руке.

Полевать — искать богатырских подвигов в поле.

Поприще — на Древней Руси мера длины, равная приблизительно версте.

Пороки — метательные  орудия  по типу самострела.

Последнее море — в понимании ордынцев — море, омывающее запад Европы.

Примёты — метательные орудия.

Рум — Румский султанат — земли сельджуков в Малой Азии.

Рынды — княжеские телохранители.

Салладин — Салах-ад-дин (1138—1193). Египетский султан, возглавлял борьбу мусульман против крестоносцев.

Сулица — короткое копье, которое можно метать.

Тарч — граненый клинок, выступающий из центра щита как бы продолжением руки воина.

Тороки — ремни для закрепления вещей у седла.

Тын — ограда из заостренных кольев.

Тягло — подать, тягловые люди — платящие подати.

Фарсанг — мера длины в древнем Иране и в улусе Хулагу.

Xатунь — жена, замужняя женщина.

Чапары — высокие щиты для ограждения лагеря.

Чигирь — планета Венера.

Яровчатые — звонкие, громкие.

Яса — завет, завещание, законоустановление.

Иллюстрации

Художник Е.В. Савин

Форзац 1-ый.

Форзац 2-ой.

Дополнительные материалы

1. И грянул бой!

Узнав о движении Мамая и его союзников, Дмитрий Иванович принялся немедленно собирать войска; выступил из Москвы и, устроив ратникам смотр в Коломне, двинулся на юг вдоль берега Оки. Такой маршрут был избран им, очевидно, для того, чтобы прикрыть свой фланг естественной преградой. Если московское войско подверглось бы внезапному нападению союзников ордынцев — литовского князя Ягайло или же, допустим и такое, Олега Рязанского, то русские, мгновенно развернув боевые порядки, прикрыли бы рекой тылы.

После переправы через Оку близ Лопасни Дмитрию и его военачальникам предстояло решать, кого из противников следовало встретить первым. Великий князь учитывал, что Ягайло и Олег наступали на узкой полосе, главным образом по дорогам, и поэтому их рати не причиняли особого ущерба местному населению. Иное дело Мамай. Жадные до добычи кочевники сулили великие беды русским деревням, селам и весям. Поэтому, задумав бить врагов по раздельности, Дмитрий хотел прежде всего выбить из коалиции ордынцев.

Дмитрий Иванович поспешил форсировать Дон в непривычное по тогдашним правилам войны время — ночью. И в этом рискованном предприятии был глубокий расчет: сознавая, что Мамай может знать от лазутчиков достаточно много о московской рати, Дмитрий надеялся, что ночная переправа исключит возможность внезапной атаки его тыла одним из противников, а назавтра ратники успеют подготовиться к бою.

...То сентябрьское утро на Куликовом поле было туманным. Еще не видя друг друга, но твердо понимая, что кровавой сечи быть, оба войска — шумная, многоязыкая орда и сурово-сосредоточенные полки русских княжеств — выходили на места, определенные военачальниками.

Оживлен был Мамаев стан. Почитая разгром русскими Бегича всего лишь досадной неудачей, предводитель ордынцев, ожидая подхода союзников, уверовал в успех.

А каждый из русских витязей и ратников знал: на поле Куликовом можно лишь умереть со славою либо победить. Третьего не дано.

...Около 11 утра туман рассеялся.

* * *

Утром 8 сентября 1380 года на Куликовом поле выстроились два войска (см. схемы 1-4). Московское возглавлял Сторожевой полк (I) Семена Мелика, насчитывавший до тысячи конных витязей в булатных доспехах, за ним располагались Передовой (IV) и Большой (V) полки, в рядах которых находилось 24 тыс. пеших ратников. Фланги их прикрывали полки Правой (II) и Левой (III) руки, в которые входило по 3-4 тыс. тяжеловооруженной кованой рати, восседающей в толстых латах на конях в броне. В тылу Большого полка Дмитрий предусмотрительно развернул 3600 ратников резерва (VI), недалеко от которых развевался великокняжеский стяг, защищаемый 300 дружинниками (VIII). Слева, в дубраве, ждал своего часа Засадный полк (VII) — 4 тыс. витязей Дмитрия Боброка и Владимира Серпуховского.

Мамай двинул навстречу Сторожевому полку свой передовой отряд (1) — от 3 до 5 тыс. бездоспешных легких конников. За ним готовились к атаке 14-15 тыс. спешенных тяжеловооруженных всадников (4), в центре их боевого порядка были 4 тыс. генуэзских наемников (на схеме они показаны синим цветом). С тыла их «подпирало» 26-36 тыс. спешенных легких всадников (5), за которыми разместился заградительный отряд — 3 тыс. воинов (6), главной задачей которых было не допустить бегства ордынцев с поля боя. Фланги Мамаева воинства прикрывали отряды легкой конницы, насчитывавшие 10-12 тыс. (2) и 15-20 тыс. бойцов (3). Справа и сзади главных сил ордынский военачальник развернул 3 тыс. резерва (7), а на некотором отдалении от своего КП, прикрываемого 1 тыс. охраны, сосредоточил огромный обоз (9): до 70 тыс. телег и 300 тыс. лошадей.

* * *

Бой начался около 11 часов утра поединком ордынского великана Челубея с русским витязем Пересветом, после чего Сторожевой полк Семена Мелика рассеял и большей частью уничтожил легкую конницу ордынского передового отряда, но, наткнувшись на главные силы противника, отошел, присоединившись к полкам Правой и Левой руки.

На правом фланге русские витязи успешно отражали железными стрелами атаки Мамаевых бездоспешни-ков; в центре Большой и Передовой полки тоже обрушили на приближающихся ордынцев град стрел, основательно опустошив ряды наступавших, и только после этого вступили с ними в рукопашный бой. На левом фланге правое крыло ордынцев, усиленное резервом, обрушилось на наш полк Левой руки, стремясь зайти в тыл   Большому  полку. Здесь  в  первом ряду сражался и князь Дмитрий Иванович. Мамай бросил в бой все резервы. Ордынцы, не считаясь с громадными потерями, лезли напролом.

* * *

В центре боевых порядков продолжалась ожесточенная рубка, ордынцы отчасти врезались в ряды Передового и Большого полков. В это же время под натиском превосходящих сил противника   поредевший   полк  Левой руки отошел назад, в бой вступили великокняжеские дружинники московского стяга, и Мамай, видя, что недалек час, когда главные силы русских будут охвачены и окружены, торжествовал победу.

Однако перед прорвавшимся врагом неожиданно появились пешие ратники резерва, преградив ему дорогу стеной щитов, ощетиненной копьями. Железные стрелы, выпущенные из самострелов, выкосили сотни ордынцев.

* * *

И в этот момент сзади на ордынцев обрушился Засадный полк. Теперь противник, уже лишившийся многих воинов, оказался между молотом и наковальней — его с трех сторон уничтожали русские ратники и витязи. Этого ордынцы не вынесли и бросились бежать.

Одновременно тяжеловооруженный полк Правой руки перешел в наступление, рассеяв легких вражеских конников. Теперь русские окружили главные силы Мамая, разгромили их и перешли в преследование, уничтожая бегущих на протяжении почти 50 км. Русским достался и весь огромный обоз, на котором Мамай держал все, что было необходимо для войска, и, кроме того, рассчитывал вывезти на нем «московскую добычу».

«Техника — Молодежи» № 9 за 1980 г.

2. Русское оружие 1380 года

Виктор Прищепенко, историк

В одном из залов Третьяковки выставлена картина Александра Бубнова «Утро на Куликовом поле», написанная в 1943—1947 годах. И хоть исполнена она на высоком профессиональном уровне, художник невольно оказался в плену ложных представлений о том, что являло собой непобедимое воинство великого князя московского Дмитрия Ивановича. Потому-то он создал образ не великолепно вооруженной и умело управляемой рати, способной не только отразить бешеный натиск Орды, но и наголову разгромить ее, а изобразил восставших крестьян XVII—XVIII веков. Вот и смотрят на нас с полотна простоволосые ополченцы, кто с топором, кто с рогатиной, кто с ножом, кто с копьем. Пешие — в одном ряду с конными...

Если бы на Куликово поле пришло такое войско, то вскоре на месте Москвы, Варшавы, Праги, Берлина, Рима, Парижа   и других   европейских столиц щипали бы травку низкорослые ордынские кони!

Не следует забывать, что, действуя по заветам Чингисхана, ордынцы никогда не вступали в бой, не имея подавляющего численного превосходства над противником. Поэтому 8 сентября 1380 года на каждого русича приходилось по три врага. Хочу сразу же оговориться — согласно последним данным, приведенным, скажем, в книгах А. Н. Кирпичникова, выходит, что на Куликовом поле 36 тыс. русских воинов противостояли до 100-120 тыс. ордынцев.

Основным оружием бездоспешной легкой конницы, составлявшей большую часть Мамаева войска, был лук. Любой ордынец, имея в колчане 30 стрел, выпускал до дюжины их в минуту, довольно точно поражая подвижную цель. На рыси всадник способен развить до 12-15 км/ч, при этом кочевники обычно «открывали огонь» с 300 м, стремительно сближаясь с противником. Выходит, 1 тыс. ордынцев могла обстреливать русских в течение полутора-двух минут, обрушив на них до 30 тыс. стрел. А сколько их могли выпустить 100 тыс. ордынцев? Не менее 3-4 млн. Выстоять под таким смертоносным дождем могли лишь бойцы, обладающие стрелонепробиваемыми средствами защиты.

Великолепные бойцы русской кованой рати, удар которых решил исход Куликова побоища, заслуженно считались лучшими витязями средневековья.

На рисунке показано их основное вооружение: 1 — алый еловец; 2 — шлем из булатной стали; 3 — козырек; 4 — стальная личина; 5 — копье; 6 — кольчужное забрало; 7 — стальное ожерелье; 8 — внутренняя часть наручей; 9 — внешняя часть наручей; 10 — стрелы; 11 — колчан; 12 — стальные набедренники; 13 — стальные наколенники; 14 — поножи; 15 — стальной латный сапог; 16 — меч; 17 — секира; 18 — боевой топор; 19 — стрела , самострела; 20 — круглый щит; 21 — самострел; 22 — ручница (пищаль); 23 — стальной умбок в центре щита; 24 — миндалевидный щит; 25 — пластинчатый доспех (толстые стальные латы); 26 — грудное  зерцало; 27 — лук; 28 — науши шлема.

Русь выставила против Мамая 24 тыс. ратников тяжеловооруженной пехоты городовых полков, пополненных крестьянами-добровольцами, и около 12 тыс. конных витязей. Дмитрий Иванович целиком исполчил (собрал почти все конные княжеские дружины и пешие городовые полки) Московское великое княжество и Владимиро-Суздальскую землю, частично — Северную и Северо-Западную Русь. Кроме московских, ростовских, суздальских, белозерских, серпуховских, кашинских витязей, в битве участвовали псковичи, смоляне, брянцы, трубчевцы, стародубцы, конный литовский отряд и небольшая дружина новгородских ушкуйников. На Куликово поле пришли лучшие рыцари Европы — русские витязи кованой рати — тяжеловооруженные конники в прочных латах из булатной стали на доспешных конях. К седлам витязей приторочивались дальнобойные самострелы, выпускавшие железные стрелы на 800-1000 м, в то время как ордынский лук, по моим сведениям, поражал лишь на расстоянии 150-200 м. Каждый русский витязь в совершенстве владел приемами метательного и рукопашного боя, привычно чувствовал себя в тяжелых латах — ведь военному делу его учили с трехлетнего  возраста!   Знаменитый Засадный полк состоял именно из таких воинов-профессионалов, такие же бойцы кованой рати защищали оба крыла русского воинства, а потом замкнули железное кольцо вокруг вражеских полчищ и покончили с ними, полностью изрубив их.

Большой полк и вплотную примыкавший к нему Передовой полк состояли из пеших ратников городовых полков-ополченцев, однако... превосходно обученных военному делу. Горожане-ремесленники, торговцы и крестьяне пригородных сел вопреки общепринятому мнению обладали отменным холодным оружием и, говоря современным языком, ежегодно проходили двух-трехмесячные «лагерные сборы». Они и в мирное время разделялись на десятки, сотни и тысячи, возглавлялись постоянными командирами и по сигналу тревоги быстро занимали известные им места на городских стенах или для похода — в пешем строю.

На вооружении пеших латников состояли самострелы, мечи, топоры, копья; латы и кольчуги с наручами, металлические перчатки, набедренники, наколенники и поножи, латные сапоги, шлемы со стальными личинами, червленые миндалевидные щиты. Центр русского боевого порядка на Куликовом поле был предельно плотен: шесть стальных рядов Передового и девять Большого полков, причем в передних рядах стояли отменные стрелки. Они и «открыли огонь», как только ордынцы двинулись в атаку. Каждые восемь секунд рвали воздух залпы из 4-6 тыс. самострелов, а ведь в зоне их действия вражеская конница находилась не менее 10 мин., неуклюжая 50-рядная пехота с генуэзскими наемниками в челе — не менее 25 мин. А тех, кому удалось прорваться к Передовому отряду, встретила стальная щетина копий.

Таким изобразил советский художник К. Васильев одного из русских витязей, участника Куликовской битвы.

Невероятно? Что же, обратимся к летописи: «Богатыри русские и хоругви их, аки живы пашутеся, и доспехи их русские, как вода во все ветры колебающиеся. А шеломы на главах их, аки утренняя заря во время ведра светящееся и яблоцы шеломов их, аки пламя огненное». Ничего не скажешь, великолепная картина, но, обратите внимание, о лапотниках с рогатинами ни слова!

«Техника — Молодежи» № 9 за 1980 г.

Примечания

1

1352 год.

2

Эпидемия чумы в 1352 году охватила всю Европу и Русь. Считают, что погибло более 24 миллионов человек.

3

Бархатная приволока, отороченная мехом,— признак княжеского достоинства.

4

Половцы.

5

Ледовитый океан.

6

Имеется в виду Юрий Долгорукий.

7

Темучин — имя Чингисхана.

8

1357 год.

9

1359 год.

10

1367 год.

11

Герцог Иоанн Брабантский имел войско в составе четырех тысяч арбалетчиков.

12

«Греки начали пускать огонь на русские лодии, видеть этот огонь было и страшно и удивительно. Русские воины бросились в воду с горящих лодий, надеясь спастись от огня в воде. Многие погибли, а те, кто возвратился домой, рассказывали, что греки обладают огнем, подобным молнии на небе, умеют его пускать на людей и лодии и сжигают им все, что горит».

13

673 год н. э.

14

1378 год.

15

1380 год.

Content

Федор Шахмагонов
Ликуя и скорбя

Предисловие

Часть первая Изгой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая Государь

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья Мамаево побоище

Глава восьмая

Глава девятая

Послесловие

Краткий пояснительный словарь

Иллюстрации Художник Е.В. Савин

Дополнительные материалы

1. И грянул бой!

2. Русское оружие 1380 года

Примечания