Герман Мелвилл

Тайпи. Ому

© DepositРhotos.com / Maugli, Antartis, обложка, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2015

* * *

Книгочей на борту – к бунту

Есть вещи, о которых лучше умолчать, когда нанимаешься матросом. На военном фрегате в Гонолулу лучше скрыть, что ты китобой. Почему-то военные моряки не любят китобоев. На китобойных судах янки нельзя проговориться, что ты из Сиднея, даже если ты мирный судовой врач, а не беглый каторжник. Американские капитаны не без оснований считают австралийских матросов зачинщиками девяти из десяти бунтов на борту. А то, что ты образованный человек и можешь в случае чего грамотно составить претензию консулу на Таити, нужно скрывать везде. Все зло от грамотных. Это навигационный факт. Особенно от школьных учителей вроде Мелвилла, которых зачем-то понесло в Южные моря.

Герман Мелвилл щедро раздавал подобные советы молодым романтикам на страницах своих романов не ради традиционного флотского обычая немного попугать молодежь, но чтобы передать собственный правдивый опыт скитаний на многих кораблях по Южным морям, как американцы традиционно называют Полинезию, Микронезию и другие острова и архипелаги Тихого океана. Из книг Мелвилла молодой романтик также мог уяснить, что настоящие хозяева кубрика – вовсе не матросы, а тараканы.

Некоторые американские критики называли 1840-е годы ревущими сороковыми, потому что все десятилетие в литературе доминировала маринистика. Они начались с книги Р. Г. Даны «Два года простым матросом», задавшей для дотоле романтичной и возвышенной морской прозы совсем иной угол зрения на паруса и звезды – из матросского кубрика на баке, а не из офицерской каюты на шканцах. Никаких гумилевских «брамантских манжет» (кружевных) – только грубые суконные матросские куртки. Традиционно синие у англичан и красные у американцев, если верить тому же Мелвиллу, а он знал толк в куртках и бушлатах. По крайней мере, один из его романов называется «Белый бушлат».

Продолжилось десятилетие чередой романов последователей Даны, к которым честно относил себя и молодой Мелвилл, в чем признавался в главе своего «Белого бушлата», посвященной прохождению мыса Горн. В Америке тогда еще не проложили железных дорог с Западного побережья на Восточное, не прорыли Панамский канал, и объединяли США только парусники, которые шли вокруг всего континента долгие месяцы, огибая штормовой мыс Горн. Да что там, у них тогда еще не отменили рабство на плантациях и телесные наказания на флоте. Рабство отменят после гражданской войны с конфедератами. Наказания отменят постановлением конгресса как раз после романа Мелвилла «Белый бушлат». Кстати, автор мотивировал свой пламенный протест против экзекуций на американских кораблях тем, что если на российских клиперах баре-офицеры секут своих крепостных-матросов, то почему это должно происходить в стране свободных людей? Действительно, приходишь потом на прием к губернатору и встречаешь своего бывшего командира, который выпорол тебя семихвостой плетью у мачты. Неудобно получается.

И закончились 1840-е вершиной морских романов всех времен и народов – «Моби Диком, или Белым китом». Все последующие авторы-маринисты обязаны смириться с тем, что написать более величественный роман о человеке в море и в мире, видимо, уже нельзя и, видимо, уже не нужно. Это совершил означенный матрос Мелвилл в 1851 году.

В том, что Герман Мелвилл довольно безрассудно попытался стать профессиональным литератором в стране, которая не чтила (тогда) авторское право, повинны американские критики, с восторгом принявшие первые два из четырех его автобиографических романов. А именно «Тайпи» (1846) и «Ому»(1847), которые мы и предлагаем вниманию читателей.

Читатели же Америки сочли произведения господина Мелвилла не лишенными наблюдательности, экзотичности, остроумия, многочисленных культурных аллюзий и полевых экспериментов по возвращению в утраченный цивилизованной публикой первобытный рай земной. И «Тайпи», и «Ому» посвящены скитаниям матроса-бродяги по островам. Он бежит с нантакетского китобойца от недруга-боцмана, живет в дружественном племени каннибалов на Маркизских островах, снова нанимается, уже на австралийское судно, чтобы стать заводилой бунта и попасть в «тюрьму для англичан» на Таити и далее скитаться по островам.

Это действительно отвечало представлениям тогдашних урбанистов об утраченном рае. Даже тюрьма в этом раю – очень гуманна, и туземцы-смотрители заковывают в колодки матросов-смутьянов только при приближении белых господ. Для отчетности.

А на Маркизских островах беглецов вообще принимают в племя, окружают прелестницами, плясками, экзотическими плодами и вечной сиестой. Действительно – рай земной, который портят только подозрения о том, что племя людоедов откармливает белых гостей не только из гостеприимства, но и с гастрономическими целями.

Попытки мистических исканий в последующем «Марди» (1849) американская публика встретила прохладно, она уже успела зачислить автора в маринисты. Роман признали провальным, продажи были ничтожны. Мелвилл пытался поправить свое финансовое положение, быстро написав сразу два романа – «Редберн» и «Белый бушлат». Литературоведы, а мелвилловедов в Гарварде уже ничуть не меньше, чем пушкинистов в Михайловском, до сих пор смакуют следы этой поспешности на страницах своих статей. И сличают дневниковые записи какого-то адмирала, командовавшего фрегатом «Юнайтед Стейтс» в том рейсе с Тихого океана на Атлантическое побережье, которое описывает Мелвилл, со страницами «Белого бушлата». И недоумевают, что не сходится. Это заставляет нас совсем по-иному взглянуть на соотношение автобиографичности и художественного осмысления действительности во всех романах Мелвилла, которые можно рассматривать как череду последовательных попыток подступиться к теме всей жизни – «Моби Дику». Многие мотивы и приемы, сложные философские вопросы, столь озадачившие публику в «Марди» и «Белом бушлате», полностью раскрылись и встали на свое место, как влитые, только в романе о белом ките.

После «Белого бушлата», как мы уже упоминали, отменили телесные наказания матросов в американском флоте. На финансовом положении автора это не сказалось. Не поправилось оно и после шедеврального «Моби Дика». Роман остался практически не замеченным современниками. От года публикации (1851) до смерти автора в 1891-м – за сорок лет! – продалось всего шесть тысяч экземпляров.

Мелвилл, как человек уже семейный, окончательно оставил попытки свести концы с концами на писательские гонорары и устроился на место таможенного инспектора в нью-йоркском порту. Некоторое время еще печатался в журналах. Анонимно. Видимо, респектабельному чиновнику было не с руки продолжать литературные опыты. На таможне засмеют. Смерти его американская пресса не заметила. И только через несколько десятилетий обнаружились критики, способные понять из полузабытого романа о китобоях, что он написан гениальным автором, как в воду глядевшим на десятилетия вперед – в будущее Америки. Предвосхитивший время роман дождался настоящих своих современников.

Предлагаем вниманию читателей два романа Германа Мелвилла, одобренных американской публикой при жизни автора. У критиков публику принято журить за низкие вкусы, а она, как никто другой, ощущает, когда автор молод, бездомен и счастлив и спешит поделиться своим счастьем с читателями. Только такие авторы, в конечном итоге, способны додуматься до того, что планета Земля – наш, и янки, и папуасов, общий корабль в бессрочном плавании.

Антон Санченко

Тайпи

Глава 1

Шесть месяцев в море! Да, читатель, я живу, за шесть месяцев так и не увидев земли; под палящим солнцем в широком тихоокеанском небе, море вокруг, и ничего больше! Многие недели назад наши запасы свежей провизии были исчерпаны. Нет ни сладкого картофеля, ни ямса. Славные связки бананов, которые когда-то украшали нашу корму и шканцы, тоже – увы – исчезли! И апельсины – они тоже закончились! Да, все закончилось, и осталась только солонина и сухари.

Моряки из офицерской каюты поднимают шум из-за четырнадцатидневного перехода через Атлантику, так переживают из-за лишений и трудностей на море… Целый день они завтракают, обедают – обед из пяти блюд! – болтают, играют в вист, пьют шампанское в каютах, отделанных красным деревом и кленом, спят по десять часов, ни о чем не заботясь, и «эти бездельники матросы, которые шумят и топают над головой»! Что бы они сказали, если бы, как мы, шесть месяцев не видели земли?

О! Если бы увидеть хоть одну травинку, вдохнуть запах глинистой земли! Разве нет ничего свежего вокруг нас? Разве нет зелени? Да, наш борт с внутренней стороны окрашен зеленым; но это такой мерзкий, болезненный оттенок… Даже кору древесины, которую мы использовали для топлива, сожрала свинья капитана – да и эта свинья в свою очередь была съедена.

В курятнике остался только один жилец – молодой задиристый петух. Но посмотрите на него сейчас. Вот он стоит, хандрит весь день, вечно на одной ноге. Он с отвращением отворачивается от заплесневелого зерна и солоноватой воды в своей маленькой кормушке. Он скорбит. Его спутники были отобраны у него один за другим, и больше он их не видел. Но дни его уже сочтены. Мунго, наш черный кок, сказал мне вчера, что судьба бедного Педро решена. Он окажется на столе капитана в следующее воскресенье и задолго до ночи будет похоронен со всеми обычными церемониями под жилетом этого достойного человека. Моряки говорят, что капитан не прикажет повернуть корабль к земле, пока на обед у него будет свежее мясо. Я не хочу зла тебе, Педро; но ты обречен рано или поздно встретить судьбу всего твоего рода; и если конец твоего существования станет сигналом для нашего освобождения, то скажу правду: я хочу разрубить твою гортань немедленно, в этот самый момент! Как бы я хотел снова увидеть землю!

– Ура, братцы! Решено! На следующей неделе мы берем курс на Маркизские острова! Маркизские! Какие странные видения вызывает это название! Обнаженные гурии, пиршества людоедов, кокосовые рощи, коралловые рифы, татуировки и бамбуковые храмы, солнечные долины, засаженные хлебными деревьями, резные каноэ, дикие леса, ужасные языческие обряды и человеческие жертвоприношения.

Таковы были странные смешанные чувства, которые обуревали меня во время нашего перехода через океан. Я чувствовал непреодолимое любопытство и желание увидеть эти острова, которые путешественники в старину описывали столь захватывающе.

Группа островов, к которой мы направлялись, – хотя и принадлежит к самым ранним из открытых европейцами в южных морях, в 1595 году, – по-прежнему населена варварскими существами. Миссионеры достигли этих прекрасных берегов, но вскоре снова оставили их каменным и деревянным идолам. Как интересны обстоятельства, при которых они были обнаружены! На водном пути Менданьи во время его поисков золота эти острова возникли как волшебное видение, и на какое-то мгновение испанец поверил, что его светлая мечта осуществилась.

В честь маркиза де Мендосы – вице-короля Перу, под эгидой которого Менданьи совершил плавание, – он даровал островам имя и по возвращении дал миру неопределенный и великолепный отчет об их красоте. Но эти острова, покой которых ничто не нарушало сотни лет, вскоре были забыты; только недавно появились известия о них. Почти каждые полвека какой-нибудь мореплаватель нарушает их покой и, пораженный необычным зрелищем, испытывает соблазн приписать себе честь нового открытия.

Об этих интереснейших островах мало сведений, если не считать незначительного упоминания о них в «Юго-морских путешествиях». Кук во время своих неоднократных кругосветных путешествий едва коснулся этих берегов; и все, что мы знаем о них, – это несколько общих описаний.

В течение последних нескольких лет американские и английские суда, занимающиеся охотой на китов в обширных просторах Тихого океана, время от времени заходили в гавань одного из островов; но страх перед туземцами, основанный на воспоминаниях о страшной судьбе, которая постигла многих белых мужчин, удержал их экипажи от общения с населением и сложно было получить какие-либо сведения об их обычаях и нравах.

Протестантские миссии, по-видимому, уже отчаялись отучить жителей этих островов от язычества. Эллис в его «полинезийских исследованиях» описывает некоторые неудачные попытки открыть филиал Миссии на некоторых островах этой группы. Незадолго до моего визита на Маркизских островах произошел случай, о котором я не могу не рассказать.

Бесстрашный миссионер, считая залогом успеха женское влияние, привез на острова свою молодую и красивую жену, первую белую женщину, которая когда-либо посещала эти берега. Островитяне сначала взирали на нее в немом восхищении и, казалось, склонны были рассматривать ее как новое божество. Но через некоторое время, познакомившись поближе с очаровательным созданием, они стали стремиться проникнуть за священную завесу ситца, и их любопытство вышло за пределы хорошего тона и глубоко оскорбило чувство приличия, присущее леди. Их поклонение сменилось презрением, и не было конца оскорблениям, посыпавшимся на нее со стороны дикарей. Нежная дама не была столь кротка, чтобы вытерпеть это, и, опасаясь дальнейших преследований, заставила мужа отказаться от своего предприятия и вместе с ней вернуться на Таити.

Глава 2

Я никогда не смогу забыть восемнадцать или двадцать дней, в течение которых пассаты уносили нас к островам. В погоне за кашалотом мы шли примерно на 20° западнее Галапагосских островов. Все что нам оставалось делать, когда определился курс, – это, поставив реи поперек судна, держать судно по ветру, а затем хороший корабль и устойчивый ветер довершили дело. Рулевой дремал часами. «Долли» продвигалась вперед, как те, кто делает свое дело хорошо, если его оставляют в покое.

Какое это было восхитительное время! Мы ничего не делали и даже не испытывали желания что-либо делать. Мы спали, ели и валялись под тентом на палубе. Все, казалось, были под влиянием какого-то наркотика. О чтении не было и речи; стоило взять в руки книгу – и вы засыпали в одно мгновение.

Хотя я не мог избежать соблазна и не поддаться общей истоме, все же время от времени я умудрялся избавляться от наваждения и наслаждаться красотами, окружающими нас. Нежно-голубое небо было окаймленно на горизонте узкой полоской бледных облаков, которые никогда не меняли ни форму, ни цвет. Океанские волны с шумом катились мимо, и рябь сверкала на солнце. Время от времени стайка летучих рыб взвивалась в воздух из воды и в следующее мгновение падала в море серебряной струей. Показывались высокие фонтаны кита, а иногда акула, морской разбойник, посматривала на нас, держась на некотором расстоянии. Порой какое-то бесформенное чудовище, обитатель глубин, плававшее на поверхности, при нашем приближении медленно погружалось в синие воды и исчезало из виду. Но больше всего впечатляла почти постоянная тишина, царившая над небом и водой…

Когда мы приблизились к земле, я с восторгом приветствовал появление бесчисленного множества птиц. Крича и кружась, они сопровождали судно, а порой даже садились на палубу. Вскоре появились и другие признаки того, что земля близко.

Капитан, бросившись из каюты на палубу, весело кричал, глядя в подзорную трубу. Черный кок высунул голову из кухни, а собака залаяла. Земля! Да, вот она! Едва уловимый, неправильных очертаний, синий контур вершин Нукухивы…

Этот остров вместе с островами Рухука и Ропо образует треугольник, который лежит в пределах параллелей 8°38′' и 9°32′' южной широты и 139°20′' и 140°10′' западной долготы. Их жители говорят на одном наречии, их законы, религия, обычаи одинаковы. Об их существовании не было известно до 1791 года, когда они были обнаружены капитаном Ингрэмом.

Я последую примеру большинства путешественников и буду рассматривать их как часть Маркизских островов.

Нукухива – самый значительный из этих островов и единственный, к которому пристают корабли. Этот остров имеет около двадцати миль в длину и почти столько же в ширину. На его побережье три хорошие гавани, самой большой и самой лучшей считается Тайохэ – так ее называют местные жители. Среди племен, живущих возле других бухт, и среди путешественников она известна под названием, совпадающим с названием острова, – Нукухива. Ее жители сохраняют своеобразные обычаи и образ жизни, свой примитивный характер, оставаясь чуть ли не в том же состоянии природы, в котором их когда-то увидели белые люди. Кланы же, проживающие в отдаленных участках острова, очень редко встречаются с иностранцами и их состояние во всех отношениях неизменно – оно остается таким, как и много сотен лет назад.

В бухте Нукухива капитан хотел отдать якорь. Во время заката солнца мы заметили очертания гор, а к утру подошли совсем близко к острову. Бухта была на дальней его стороне. Мы смотрели на цветущие долины, глубокие ущелья, водопады, прохладные рощи, скалистые мысы… Перед нами открывались поразительные красоты.

Те, кто впервые посещает южные моря, как правило, удивляются, когда видят острова. Многие склонны представлять, что их очертания мягки, на их равнинах журчат ручьи и растут тенистые рощи. В реальности же очертания берега очень изрезаны, прибой бьется о высокие скалы, лесистые долины разделены отрогами гор…

Ближе к полудню мы наконец вошли в бухту. Невозможно описать ее красоту. Но я не видел в тот миг ничего, кроме трехцветного французского флага на шести судах, чьи черные корпуса ясно говорили об их воинственном характере. Вскоре мы узнали, что привело их сюда. Группой островов только что завладел контр-адмирал де Пети-Туар.

Мы медленно двигались вперед, а бесчисленные каноэ начали отходить от берега, и мы вскоре оказались в середине целой флотилии. Дикари, безрезультатно пытаясь подойти к нашему борту, отчаянно толкали друг друга. Таких странных криков и страстной жестикуляции я никогда не слышал и не видел. Можно было подумать, что островитяне готовы перегрызть друг другу глотки, а на самом деле они просто мирно расцепляли свои лодки.

Между каноэ плавало множество кокосовых орехов, тесно сбившихся вместе и подпрыгивающих на каждой волне. По какой-то необъяснимой причине эти орехи неуклонно приближались к нашему кораблю.

Когда я с любопытством наклонился за борт, чтобы попытаться разгадать это таинственное явление, одна группа орехов, уплывшая далеко вперед от остальных, привлекла мое внимание. В ее центре было нечто, что я принял за кокосовый орех. Он вертелся и танцевал среди других в особой манере, и, подплыв ближе, я подумал, что он удивительно похож на бритый коричневый череп одного из дикарей. Я заметил у него пару глаз и вскоре понял, что это не что иное, как голова островитянина. Кокосовые орехи были связаны волокнами кожуры, частично оторванной от скорлупы. Их владелец, просунув голову в связку, тащил ее таким способом по волнам.

Я был удивлен, увидев, что среди туземцев, окружавших нас, не было ни одной женщины. В то время я еще не знал, что законы табу строжайше запрещают женщинам на острове пользоваться каноэ – смерть грозила им даже за вхождение в каноэ, вытащенное на берег.

Когда мы приблизились мили на полторы к берегу, некоторые островитяне, ухитрившиеся взобраться к нам на борт, указали нам на странное движение в воде. Сначала я подумал, что это рыбы, резвящиеся на мелководье, но наши дикие друзья заверили, что это молодые девушки, которые хотят приветствовать нас. Когда они подплыли ближе, я увидел их тела, поднятые правые руки, длинные темные волосы, распущенные по воде, и мне показалось, что передо мной настоящие русалки.

Их появление совершенно поразило меня; их молодость, прозрачный свет их коричневой кожи, их тонкие черты и невыразимо изящные фигуры, их мягкие конечности – все это казалось странно красивым. Мы не могли отказаться от таких пленниц, и все время, пока корабль оставался в гавани, и он, и наш экипаж были полностью во власти русалок.

Вечером мы стали на якорь; палуба была освещена фонариками. Туземные женщины страстно любили танцевать, и их танцы превзошли все, что я когда-либо видел. Их танцы разнообразны и сладострастны настолько, что я не смею пытаться их описать.

Глава 3

Мы прибыли на острова летом 1842 года; французы завладели ими на несколько недель ранее. Они посетили крупнейшие острова группы и высадили в различных местах около пятисот солдат. Они были заняты строительством укреплений против туземцев, которых можно было ожидать в любой момент. Островитяне смотрели на людей, завладевших их берегами, со смешанным чувством страха и отвращения. Они всем сердцем ненавидели чужаков; но в них жил страх перед плавучими батареями, которые были выставлены не против крепостей и редутов, а против десятка бамбуковых хижин, притаившихся в кокосовой роще. Несомненно, адмирал де Пети-Туар доблестен и благоразумен! Четыре тяжелых фрегата и три корвета, чтобы запугать до полного подчинения горстку дикарей! Шестьдесятивосьмифунтовые пушки, чтобы разрушить хижины из ветвей кокосовой пальмы, и ракеты Конгрива, чтобы поджечь несколько навесов для каноэ!

В Нукухиве на берег высадилось около сотни солдат. Они расположились в палатках, изготовленных из старых парусов и запасных стенег, в середине редута с девятифунтовыми пушками, окруженного рвом. Через день эти войска в боевом порядке двинулись по направлению к одной из соседних возвышенностей и там в течение нескольких часов выполняли всевозможные военные упражнения в окружении туземцев, которые взирали на этот спектакль с диким восторгом, а на его участников – с дикой ненавистью.

Ко времени нашего прибытия туземцы толпами ходили вокруг лагеря и с живейшим любопытством наблюдали за тем, что там происходило. Кузница, устроенная в роще неподалеку от побережья, привлекла такую большую толпу, что потребовались величайшие усилия часовых, чтобы держать любопытных на расстоянии и не позволить им мешать работе.

Но ничто не вызвало такого восхищения, как лошадь, привезенная из Вальпараисо. Удивительно красивое животное было доставлено на берег и помещено в хижине из кокосовых ветвей внутри укреплений. Как-то лошадь, накрытую нарядной попоной, вывели оттуда, и один из офицеров проскакал на ней во весь опор по побережью. Это вызвало громкие приветственные крики, и «большая свинья» была объявлена островитянами самым необычным зоологическим видом, который им когда-либо встречался.

Глава 4

Не прошло и трех дней, как наше судно стояло в Нукухиве, а я решил покинуть его. Мои доводы в пользу этого решения были многочисленны и весомы, ведь я предпочел рисковать жизнью среди островитян тому, чтобы оставаться на борту «Долли». Попросту говоря, я решил смыться.

Когда я взошел на борт «Долли», я, разумеется, подписал договор, тем самым добровольно принимая на себя обязательства на время рейса. Но разве если одна из сторон не выполняет свою половину контракта, другая не освобождается от ответственности?

Теперь, поскольку вопрос решен принципиально, позвольте мне применить это решение к частному случаю, о котором идет речь. На судне, на котором я служил, бесчисленное множество раз нарушались условия контракта. Обращение было тираническим, больными жестоко пренебрегали, довольствие было мизерным, плавание необоснованно затягивалось. Виновником злоупотреблений был капитан: напрасно было надеяться, что он либо исправит их, либо изменит свое поведение, которое было непредсказуемым и жестоким до крайности. На все жалобы и протесты у него был один быстрый ответ – острый конец его костыля, очень убедительно и действенно заставлявший замолчать недовольных. К кому мы могли обратиться за помощью и защитой? Мы оставили и закон, и справедливость по ту сторону мыса Горн; команда, за немногими исключениями, состояла, к сожалению, из трусов и подлецов, которые сходились между собой лишь в том, что касалось непротивления тирании капитана. Было бы просто безумием, если бы двое или трое из нас попытались без поддержки остальных воспротивиться его жестокости. Мы бы только навлекли на себя месть и подвергли товарищей еще большим трудностям.

В конце концов, это можно было терпеть какое-то время, если бы была надежда избавиться от рабства. Но нас ожидала мрачная перспектива! Длительность китобойных плаваний за мысом Горн вошла в поговорку – часто они затягивались до четырех-пяти лет…

Итак, я решил оставить «Долли» – конечно, бесславно тайно бежать от тех, кто причинил мне обиды, но другого выхода не было. Чтобы спланировать побег, я стал собирать все сведения об острове и его обитателях, какие только мог получить.

Бухта Нукухива напоминает по форме подкову и, пожалуй, имеет девять миль в окружности. Попасть к ней с моря можно через узкий проход между двумя островками, конусообразно поднимающимися приблизительно на пятьсот футов. Берег ее описывает широкий полукруг. Он поднимается зелеными отлогими склонами, переходящими в величественные горы. Здесь глубокие романтические ущелья, лощинки, ручьи и водопады.

Желтые тростниковые хижины туземцев, крытые пальмовыми листьями, разбросаны под тенью кокосовых деревьев.

Ничто не может превзойти этот величественный пейзаж. С палубы нашего корабля, стоявшего на якоре в гавани, казалось, что этот огромный природный амфитеатр находится в упадке, а заросшие лианами глубокие ущелья напоминают огромные трещины, вызванные разрушительным действием времени. И теперь, в полном восторге любуясь этой красотой, я испытал укол сожаления, что она скрыта от мира в этих отдаленных морях и ее редко могут увидеть истинные любители природы.

Итак, берега изрезаны многочисленными бухтами, к ним спускаются широкие цветущие долины, населенные различными племенами, которые говорят на наречиях одного языка и имеют общую религию и законы, однако с давних времен ведут войны друг с другом. Горы определяют территорию каждого из этих племен. К Нукухиве прилегает долина Гаппар, жители которой поддерживают с населением Нукухивы дружественные отношения. Однако за долиной Гаппар лежит долина Тайпи, обитатели которой – непримиримые враги других племен.

Название этого воинственного племени вселяет настоящий ужас, на маркизском наречии оно означает «любитель человеческого мяса». Они необычайно известны на всех островах. Жители Нукухивы рассказывали нам об их страшных подвигах и показывали следы ран, полученных в отчаянных схватках с ними. Когда на берегу островитяне пытались напугать нас, показывая на кого-нибудь из своих соплеменников и называя его тайпи, они очень удивлялись тому, что мы бросались в бегство. Было довольно забавно смотреть, как серьезно они опровергали свои собственные каннибальские склонности и осуждали за них своих врагов – тайпи, заядлых людоедов.

Хотя я был уверен, что жители нашей бухты являлись отъявленными людоедами, как и любое другое племя на острове, я не мог не чувствовать особого и безусловного отвращения к тайпи. Еще до посещения Маркизских островов я слышал отвратительные истории об этих дикарях; в моей памяти было свежо приключение капитана «Кэтрин», который всего несколько месяцев назад был захвачен островитянами, отведен в их долину и избежал жестокой смерти только благодаря вмешательству молодой девушки, которая способствовала его побегу.

Я слышал об английском судне, которое много лет назад после утомительного путешествия встретилось на входе в бухту Нукухива с большим каноэ, полным туземцев, и получило от них предложение указать путь. Судно последовало за каноэ и вскоре бросило якорь в прекрасной бухте. В ту же ночь сотни вероломных тайпи ворвались на борт и убили всех, кто находился на корабле.

Я никогда не забуду, как наш моряк Нед, когда мы медленно входили в бухту, глядя на зеленые берега, воскликнул, указывая рукой в сторону предательской долины:

– Там тайпи! О, кровавые каннибалы, что бы они приготовили из нас, если бы нам пришло в голову пристать здесь к берегу?! Правда, они говорят, что не любят мясо моряков – оно слишком соленое. Что стало бы с нами, если бы нас выбросило здесь на берег?

Я вздрогнул тогда, но и подумать не мог, что через несколько недель стану одиноким пленником в этой долине.

Французы еще не посетили бухту Тайпи, предполагая, что встретят ожесточенное сопротивление со стороны дикарей, – а этого им хотелось бы избежать. Возможно, они помнили о воинственном приеме туземцами сил капитана Портера в 1814 году. Большой отряд моряков в сопровождении по крайней мере двух тысяч воинов гаппар и нукухива столкнулся с упорным сопротивлением обитателей долины. Стойко, хотя и с большими потерями, тайпи отстаивали каждую пядь земли, и нападавшие вынуждены были не только отступить, но и отказаться от мысли о завоевании.

…Итак, вследствие вражды различных племен, о которых я упомянул, горные массивы, которые разделяют их территории, остаются совершенно необитаемыми; туземцы всегда живут в долинах, чтобы уберечься от набегов врагов. Я несколько раз встречался с глубокими стариками, которые из-за этого никогда не покидали пределов родной долины, некоторые из них за всю жизнь даже не поднимались до половины горы и имели, конечно же, слабое представление о любой другой части острова.

Долина составляет не более четырех миль в длину и колеблется от полумили до менее чем четверти мили в ширину. Скалы поднимаются почти отвесно, и долина почти полностью закрыта от остального мира – она доступна от моря с одной стороны и от узкого ущелья с другой.

Впечатление, возникшее, когда я впервые посетил этот прекрасный край, никогда не забудется.

Я приехал в Нукухиву в шлюпке, мы вошли в бухту после полудня. Было очень жарко, солнечные лучи обратили на нас всю свою ярость, к тому же у нас не было воды. От жары и жажды мне так не терпелось сойти на берег, что, когда мы наконец направились к нему, я встал на носу шлюпки, готовый к высадке. Когда она достигла берега, я бросился вперед и погрузился в природную ванну – водоем в непосредственной близости от моря, в тенистой роще.

Какое восхитительное чувство я испытал! Можно много говорить об освежающем действии холодных ванн, но представьте это ощущение под кокосовыми деревьями, среди прохладной восхитительной атмосферы.

Как описать пейзажи, которые предстали перед моими глазами, когда я смотрел на них из этого зеленого рая! Узкая долина с крутыми склонами гор, переплетенные зеленые ветви, как огромная беседка… Это самая дивная долина, которую я когда-либо видел.

Случилось так, что в тот же день французский адмирал со всей эскадрой спустился в Нукухиву принять формальную власть. Он оставался в долине около двух часов, в течение которых имел торжественную встречу с вождем. Адмирал выступал с непокрытой головой и вытянутой рукой, а старик вождь приветствовал его. Когда они стояли бок о бок – это были две крайности социальной лестницы, великолепный француз и бедный дикарь. Они оба были высокого роста и имели благородную осанку, но во всех других отношениях контрастировали поразительно! Адмирал был во всей атрибутике, присущей своему морскому рангу. Он был одет в богато украшенный сюртук, на груди были различные ленты и ордена. Простой же островитянин явился во всей природной наготе – за исключением незначительного опояска на чреслах.

На какое неизмеримое расстояние, думал я, эти два существа удалены друг от друга. В одном – результат долгих веков цивилизации и утонченности, которые постепенно превратили простое существо в подобие великого; в то время как другие, по прошествии того же времени, не продвинулись в прогрессе ни на шаг. «Тем не менее, – думал я, – не может ли дикарь быть счастливейшим из них двоих?» Я могу даже сейчас отчетливо вспомнить каждую деталь разыгравшейся тогда сцены – тенистую тропическую растительность, живописную группу солдат и туземцев и даже золотой цвет грозди бананов, которую я держал тогда в руке, предаваясь философским размышлениям.

Глава 5

Итак, окончательно решив тайно покинуть судно и получив все возможные сведения о бухте, я приступил к обдумыванию плана. Нужно было действовать со всей возможной осторожностью, так как ошибка могла повлечь за собой множество неприятных последствий. Мысль о том, что я могу быть схвачен и с позором привезен обратно на корабль, была так невыразимо противна мне, что я пообещал себе не совершать никаких поспешных или необдуманных поступков.

Я знал, что наш достойный капитан, по-отечески заботившийся о команде, неохотно согласится с тем, что один из его лучших моряков должен столкнуться с опасностями пребывания среди выходцев из варварского острова, и в случае моего исчезновения его отеческое беспокойство заставит его предложить вознаграждение за мое задержание (в виде запасов пестрого ситца), – я был уверен в этом. Он мог даже оценить это в стоимость мушкета, и я был совершенно уверен, что в таком случае все население бросится за мной вдогонку, побуждаемое невиданной щедростью.

Зная, что островитяне из осторожности жили в самой глубине долин и избегали бродить по горам, я пришел к выводу, что если бы мне удалось незаметно уйти в горы, я мог бы легко оставаться там, питаясь фруктами, до отплытия судна. Поскольку я располагался бы на высокой точке, то сразу увидел бы его отплытие.

Эта мысль мне понравилась чрезвычайно. Казалось, это был способ объединить практическую выгоду и некоторое удовольствие; как восхитительно было бы смотреть с высоты в несколько тысяч футов на ненавистный старый корабль и противопоставлять зеленые декорации с воспоминанием об узких палубах и мрачном баке!

Весьма неприятным недостатком этого плана была возможность попасть в руки кровожадных тайпи, которым могло бы взбрести в голову приготовить праздничную закуску из бедолаги, который не будет иметь никаких средств для спасения или защиты. Я был готов столкнуться с некоторым риском для достижения своей цели и рассчитывал на то, что в горах смогу уклониться от встречи с людоедами. Кроме того, шансы были 12: 50 в пользу того, что туземцы никогда не покинут свои цитадели.

Я решил не посвящать никого в свои планы и уж тем более не просить никого сопровождать меня. Но однажды ночью, находясь на палубе, я увидел Тоби (имя, под которым мы его знали, своего настоящего имени он никогда не сообщил бы нам) – молодого человека примерно моего возраста, перегнувшегося через фальшборт и глубоко задумавшегося. Тоби и раньше обращал на себя мое внимание. Он был активен, отзывчив, смел и открыт в выражении своих чувств. Я несколько раз выручал его из передряг, в которые он попадал из-за этого. Не знаю, по этой ли причине или из-за определенного родства между нами, он всегда проявлял пристрастие ко мне. Мы провели долгое время вместе, убивая утомительные часы болтовней, песнями, рассказами, а также проклятиями в адрес нашей нелегкой судьбы.

Тоби, как и я, был, очевидно, из другой сферы жизни, и его речь порой выдавала это, хотя ему очень хотелось это скрыть. Он был наделен удивительно располагающей внешностью. Он был необычайно мал ростом, худощав и очень гибок. Его смуглый цвет лица стал еще более темным под воздействием тропического солнца и, кажется, даже бросал темную тень в его большие черные глаза. Он был странно своенравным существом, капризным, порывистым и меланхоличным, временами почти угрюмым. Его вспыльчивый нрав иногда приводил его в состояние, близкое к бреду.

Никто никогда не видел, как Тоби смеется. Я имею в виду – от души, во все горло. Правда, он иногда улыбался. Но в последнее время я заметил, что меланхолия Тоби возросла, и я часто видел его – с момента нашего прибытия на остров – глядевшим задумчиво на берег. Я знал, что он питал отвращение к кораблю, и полагал, что, если появится вероятность побега, он охотно пойдет на это.

Когда я заметил Тоби, задумчивого, перегнувшегося через фальшборт, у меня сразу мелькнула мысль, что он думает о том же, что и я. И если это так, подумал я, то он единственный из всех моих товарищей, которого я выбрал бы для того, чтобы разделить со мной опасности и тяготы. Возможно, мне придется несколько недель скрываться в горах. В таком случае спутник послужит мне утешением!

Эти мысли быстро промелькнули в моем мозгу, и я задавался вопросом, почему раньше не подумал об этом. Однако было еще не поздно. Я хлопнул Тоби по плечу, чтобы вывести его из задумчивости. Нескольких слов хватило, чтобы достичь взаимопонимания. За час мы обсудили все предварительные дела и выработали план действий. Затем скрепили наше соглашение рукопожатием и, чтобы не вызывать подозрений, отправились каждый в свой гамак, чтобы провести там последнюю ночь на борту «Долли».

На следующий день часть команды, в том числе и мы, должна была отправиться на берег; мы решили, что нужно воспользоваться такой возможностью, чтобы сразу после высадки отделиться от остальных, не возбуждая их подозрений, и сразу подняться в горы, перевалить через вершины и оставаться на острове до первой благоприятной возможности покинуть его.

Глава 6

Ранним утром следующего дня вахта была собрана на юте, и наш достойный капитан увещевал нас следующим образом:

– Теперь, парни, когда мы закончили наше шестимесячное плавание и выполнили всю работу, я полагаю, вы хотите сойти на берег. Я собираюсь дать вам свободу на сегодня, потому что, полагаю, вы будете рычать, как старые артиллеристы, если я этого не сделаю. Однако прислушайтесь к моему совету: если хотите жить, держитесь подальше от людоедов. Десять к одному, парни, если вы сойдете на берег, вы попадете в какую-нибудь адскую историю, и это будет конец. Если эти негодяи с татуировками заманят вас в свои долины, они поймают вас – можете быть уверены. Много белых сошли здесь на берег, и никто никогда их больше не видел. Был старый «Дидо», который около двух лет назад послал свою вахту на берег; о них ничего не было слышно неделю – туземцы клялись, что не знают, где они, но только трое из отплывших вернулись на корабль снова, и один из них – с изуродованным на всю жизнь лицом, проклятые язычники сделали ему татуировку. Но что толку говорить с вами! Я вижу ясно, вы все равно сойдете на берег. Все, что я должен вам сказать, – не нужно обвинять меня, если островитяне приготовят из вас обед. Держитесь ближе к французскому лагерю и возвращайтесь на корабль до захода солнца. Помните, что я сказал вам. Идите! Когда пробьет две склянки, будет спущена шлюпка. И помилуй вас Бог!

Различны были чувства, отражавшиеся на лицах матросов, пока они слушали эту речь. Но когда она закончил, мы все сразу двинулись к баку и занялись приготовлениями. Речь капитана мы обсуждали, не стесняясь в выражениях, и один из нас воскликнул:

– Ты не лишишь меня свободы, старина! Я сойду на берег, даже если каждый камешек там будет горящим углем, а каннибалы будут готовы зажарить меня!

Это пришлось нам по вкусу, и мы решили, несмотря на пророчества капитана, провести прекрасный денек.

Но у меня и Тоби была своя игра, и мы воспользовались путаницей, которая всегда царит среди команды при подготовке к высадке на берег, чтобы скрепить наши договоренности. Так как нам нужно было насколько возможно быстро подняться в горы, мы решили не обременять себя излишней одеждой; и в то время как остальные были заняты тем, чтобы показать себя на берегу во всей красе, мы удовольствовались новыми крепкими парусиновыми штанами, удобными башмаками, грубыми куртками и соломенными шляпами.

Когда наши товарищи удивились этому, Тоби воскликнул, что остальные пусть поступают, как им нравится, а он не склонен наряжаться для выхода на берег к язычникам. Парни смеялись, они посчитали это одной из его странных причуд, и мы избежали подозрений.

Может показаться странным, что мы держались настороже со своими товарищами; но среди нас были те, кто, даже если бы не имел ни малейшего понятия о нашем предприятии, но имел бы хоть ничтожную надежду на вознаграждение, сразу же рассказал бы обо всем капитану.

Как только пробили две склянки, мы получили разрешение садиться в шлюпку. Я задержался немного, чтобы бросить последний взгляд на корабль, и взгляд мой упал на хлеб и говядину – остатки нашего поспешного завтрака. Я раньше не думал о том, чтобы запастись едой для нашей экспедиции, так как полностью полагался на фрукты, которые можно было найти на острове, но не мог сопротивляться соблазну взять эти остатки. Я взял две горсти мелких ломаных сухарей, а также несколько фунтов табаку и несколько ярдов ткани – этим я намеревался снискать расположение туземцев, когда мы появимся у них после ухода нашего судна.

Едва я покончил с этим, дюжина голосов прокричала мое имя. Я выбрался на палубу и увидел, что все матросы уже сидят в шлюпке и готовы к отплытию. Я уселся с остальными на корме, и шлюпка направилась к берегу.

На островах был сезон дождей, и небеса почти все утро предвещали один из тех ливней, которые так часто случаются в это время. Вскоре после того, как мы покинули корабль, стали падать огромные капли, а к тому моменту, как мы подплыли к берегу, дождь лил как из ведра. Мы укрылись под огромным сараем для каноэ и ждали, пока утихнет первая ярость бури.

Она, однако, не прекращалась; монотонный стук дождя по крыше стал оказывать усыпляющее действие, и, поболтав немного, все заснули.

Это была возможность, которой мы желали, и мы воспользовались ею сразу, покинули сарай и скрылись в обширной роще, возле которой он стоял.

После десяти минут быстрой ходьбы мы вышли на открытое пространство, откуда сквозь тропический дождь могли видеть смутные очертания горы, на которую собирались взобраться. Мы определили, что до нее немногим больше мили.

Проливной дождь не прекращался, и, видимо, это заставило островитян спрятаться в своих хижинах, а нам позволило избежать встреч с ними. Наша одежда скоро отяжелела от воды, как и вещи, которые мы под ней спрятали, и это не способствовало быстрому продвижению вперед. Но о том, чтобы остановиться, не могло быть и речи – в любой момент мы могли быть застигнуты дикарями.

После ухода из сарая мы едва обменялись парой слов; но когда мы подошли ко второй узкой прогалине и снова увидели гору, я взял Тоби за руку и, указывая на ее склоны, сказал вполголоса:

– Теперь, Тоби, ни слова, ни взгляда назад, пока мы не достигнем вершины той горы. Идем не останавливаясь. Ты легок и проворен, иди вперед, а я буду следовать за тобой.

– Ладно, брат, – сказал Тоби, – в нашей игре мы должны быть быстрыми; только давай держаться близко друг к другу, вот и все.

И с быстротой молодого оленя он перепрыгнул через ручей, встретившийся на нашем пути, и бросился вперед.

Почти достигнув вершины, мы были остановлены высокими зарослями желтого тростника, жесткого, словно стального. Мгновение мы озирались в поисках более удобного пути; однако сразу было видно, что такового нет, и я, будучи более сильным, пошел впереди, рубя тростник, а Тоби следовал за мной.

Через двадцать минут я был полностью измотан. Тогда вперед пошел Тоби. Однако эта работа давалась ему плохо, и мне пришлось снова сменить его. Пот лился ручьями. Одежда была порвана…

Вдруг дождь перестал, и стало невыразимо душно. Я чувствовал себя совершенно обессилевшим. Закатав рукав, я сжал его, и несколько капель влаги пролилось в мой пересохший рот. Это принесло некоторое облегчение. Схватив нож, я стал рубить тростник без всякого милосердия. Но, увы! Зарослям, казалось, не было конца.

Я уже начал думать, что мы в ловушке и без крыльев никак не сможем вырваться из нее, когда вдруг разглядел лучик света справа от себя. Я тут же сообщил радостную весть Тоби, мы воспряли духом и вскоре пробили в зарослях проход. Мы оказались совсем недалеко от вершины. Отдохнув несколько минут, мы начали восхождение. Но так как мы не хотели привлекать на открытой местности внимание туземцев, то осторожно ползли в траве, напоминая змей. Через час такого неудобного передвижения мы поднялись на ноги и, окрыленные успехом, в приподнятом настроении, смело продолжили свой путь.

Вдруг из долины донеслись крики туземцев, которым наши фигуры, четко выделявшиеся на фоне неба, вероятно, были отлично видны. Взглянув вниз, мы увидели, что дикари мечутся туда-сюда, казалось, под влиянием какой-то внезапной тревоги. Глядя на них с высоты, мы чувствовали себя в безопасности; их погоня за нами не принесла бы результата.

Мы побежали вдоль хребта, пока не достигли крутой скалы, которая, на первый взгляд, была серьезным препятствием. Рискуя сломать себе шеи, мы все-таки вскарабкались наверх и побежали дальше с неослабевающей быстротой.

Мы покинули берег рано утром и после непрерывного трудного и опасного подъема, во время которого ни разу не обернулись на море, оказались за три часа до захода солнца на самом высоком участке острова – на огромном базальтовом утесе, три тысячи футов над уровнем моря. Зрелище с такой высоты открывалось великолепное.

Одинокая бухта Нукухива, с черными корпусами судов французской эскадры, лежала внизу, окруженная зелеными склонами, прорезанными глубокими ущельями и приветливыми долинами, и это был прекраснейший вид из тех, что я когда-либо видел, и, даже если я проживу сто лет, я никогда не забуду чувство восхищения, которое тогда испытал.

Глава 7

Мне было любопытно взглянуть на местность, лежащую на другой стороне горы; мы с Тоби полагали, что сможем увидеть бухты Гаппар и Тайпи. Но нас постигло разочарование. Вместо спуска в долину насколько хватало глаз простиралась возвышенность, покрытая яркой зеленью. Однако мы не увидели ни одного дерева из тех, на чьи плоды рассчитывали.

Это было самое неожиданное открытие, обещавшее разрушить все наши планы. Мы не могли даже помыслить о том, чтобы спуститься с горы в поисках пищи. Что же делать? «Долли», возможно, не отплывет еще дней десять. Что же будем есть все это время? Я горько раскаивался в нашей непредусмотрительности. Грустно я вспомнил о скудной горстке сухарей в своей одежде и пожелал выяснить, сохранились ли наши запасы – им сильно досталось во время подъема. Я предложил Тоби подсчитать, сколько чего мы унесли с корабля.

С этой целью мы уселись на траву. Тоби извлек на свет около фунта табаку, покрытого крошками сухарей, затем горсть чего-то мягкого, рыхлого и бесцветного – несколько мгновений он был озадачен, не зная, что же это он извлек из-за пазухи. Это был ком из сухарей и табака, влажного и напоминающего тесто. Раньше я счел бы эту еду отвратительной; теперь же рассматривал ее как бесценный клад и стал с большой осторожностью перекладывать эту пастообразную массу в большой лист, который сорвал с куста, росшего рядом. Тоби сообщил мне, что утром поместил на груди целых два сухаря, рассчитывая пожевать их в пути. Сейчас они стали тем веществом, которое я только что разместил на листе.

Также мы достали четыре или пять ярдов ткани, обезображенной желтыми пятнами табака. Вытягивая ткань из-за пазухи сантиметр за сантиметром, Тоби напомнил мне жонглера, исполняющего трюк с бесконечной лентой. Затем появились иглы, нитки и другие швейные принадлежности.

Как и можно было ожидать, исходя из состояния запасов моего компаньона, я нашел свои собственные в столь же плачевном состоянии. Несколько сухарей, небольшой кусок ткани, а также несколько фунтов табаку – вот и все мое имущество.

В тяжелых обстоятельствах, в которые мы попали, от этих запасов зависел исход нашего приключения. После краткого обсуждения, во время которого мы оба выразили желание не спускаться с горы до отплытия корабля, я предложил своему спутнику разделить хлеб на шесть равных частей, каждая из которых составила бы дневную порцию для нас обоих. Он согласился; я снял шелковый шейный платок и, острым ножом разрезав его на десяток равных частей, приступил к дележу.

Тоби брезгливо, что казалось мне неуместным, выбирал из массы мелкие частицы табака, но против этого я протестовал, так как вследствие этой операции количество сухарей значительно уменьшалось.

Каждая порция уместилась бы в столовой ложке. Я завернул все порции в кусочек шелка и сложил их все вместе в небольшой пакет, а затем торжественно вручил его Тоби. Остаток дня мы решили поститься, так как с утра съели завтрак. Следовало поискать пристанища на ночь – она обещала быть темной и бурной.

Рядом не нашлось подходящего места, и мы начали исследовать неизвестные области, лежащие на другой стороне горы.

В этом направлении, насколько мы видели, не было видно ничего, пригодного для проживания. Наши голоса звучали странно, словно беспокоя страшную тишину этого места, прерываемую до сих пор только рокотом отдаленных водопадов.

Мы были разочарованы, не найдя фруктов, – оказалось, что нам нечего есть в этих дебрях. Мы долго бродили, вглядываясь в каждый куст, и вот наконец в траве заметили тропинку, спускающуюся в ущелье примерно в полумиле от нас.

Первым моим побуждением было побежать в противоположную сторону, но было любопытно, куда приведет этот путь. Тропинка привела нас к самому краю ущелья.

– Итак, – сказал Тоби, вглядываясь в бездну, – придется прыгать? Что вы хотите обрести внизу? Сломанную шею? Один только рев этих водопадов может разорвать мозг в куски.

– О, нет, Тоби, – воскликнул я, смеясь, – но есть кое-что, что я хотел бы увидеть здесь. Мне хотелось узнать, куда приведет дорога.

– Я скажу вам, дорогой друг, – сказал Тоби, – если вы хотите увидеть здесь все, что возбуждает ваше любопытство, вы на удивление быстро осуществите свое желание – например, встретитесь с дикарями. Мы же должны найти место для ночлега.

– Вот в этом ущелье и заночуем! – ответил я. – Оно просторно, есть вода, и можно укрыться от непогоды.

– И заработать ангину и ревматизм! – воскликнул Тоби.

– Ладно, мой мальчик, – сказал я, – раз ты не хочешь составить мне компанию, я пойду один.

Я приступил к спуску по спутанным корням. Как я ожидал, Тоби, несмотря на протесты, последовал за мной и, так как был проворней белки, опередил меня и очутился на дне, когда я проделал только две трети спуска.

Пенный поток с грохотом падал в черное ущелье с высоты в восемьдесят футов, казалось, проникая в самые недра земли. Огромные корни деревьев свисали по бокам ущелья, влажные и дрожащие. Был уже закат, и слабый неверный свет, проникший в эти пещеры и чащи, напомнил, что в скором времени мы окажемся в полной темноте.

Удовлетворив свое любопытство, я пришел к выводу, что мы не могли бы выбрать более безопасное место для ночлега.

Тоби согласился со мной, и мы начали собирать ветви. В результате наша хижина, если она заслуживает того, чтобы так называться, состояла из шести или восьми самых прямых веток, которые мы только смогли найти, установленных под углом по отношению к отвесной стене скалы. В хижину, таким образом, надо было заползать, но нашим утомленным телам было не до капризов.

Никогда не забыть мне эту ужасную ночь. От Тоби я не слышал ни слова. Дождь лил так, что наш навес не спасал от него. Напрасно я старался укрыться от бесконечных потоков воды.

Как только я почувствовал, что солнце всходит, я схватил своего товарища за руку и сообщил ему об этом. Мы выползли из нашего убежища. Дождь перестал, но вокруг было мокро. Мы стащили с себя промокшую одежду.

Прошли уже сутки с тех пор, как во рту у нас не было ни крошки. Мы разделили дневные порции на две равные части и, завернув одну из них, оставив на вечер, разделили остальное как можно более поровну и стали тянуть жребий, кому выбирать. Кусочек, доставшийся мне, мог поместиться на кончике пальца, но прошло добрых десять минут, прежде чем я проглотил последнюю крошку, – я постарался растянуть скудный обед. Правду говорят, что аппетит – это лучший соус. Чистая вода, которая текла у наших ног, послужила прекрасным завершением трапезы.

Мы внимательно осмотрели место, в котором провели ночь. Было видно, что его кто-то посещал. Дальнейшие наблюдения показали, что это делалось регулярно, и как потом оказалось, – для того чтобы достать некий корень, из которого местные жители готовили целебную мазь.

Это открытие сразу заставило нас отказаться от места, так как оно не обещало безопасности. Но после некоторых поисков я предложил Тоби все-таки остаться здесь и соблюдать величайшую осторожность. Мой товарищ согласился.

Через час или около того ливень кончился. Но я стал чувствовать недомогание, которое отнес на счет прошлой ночи. Меня бросало то в жар, то в холод, а нога распухла и так сильно болела, что я подозревал, что меня укусила какая-то ядовитая змея; замечу, что впоследствии я узнал, что все острова Полинезии свободны от присутствия каких-либо змей.

Лихорадка усилилась, я метался, не желая нарушать покой своего задремавшего товарища.

Я случайно отодвинул ветку, и неожиданно передо мной разыгралась сцена, которую даже сейчас я могу вспомнить со всей ясностью первого впечатления. Если бы райские сады открылись мне, я вряд ли более увлекся видом.

Со своего места я видел, в удивлении и восторге, как внизу зеленые долины чередуются с синими водами моря. Там и сям среди листвы мелькали соломенные хижины местных жителей. Вокруг было множество покрытых зеленью скал и обрывов с бесчисленными маленькими каскадами водопадов. Но венцом красоты поистине была зелень – именно в ней заключается, на мой взгляд, своеобразный шарм полинезийского ландшафта. Везде долина представляла собой массу листвы – в таком изобилии, что невозможно было определить и описать деревья, из которых она состояла.

И, пожалуй, я не видел ничего более величественного, чем водопады, чьи тонкие струи стекали по крутым обрывам и гибли в траве, покрывавшей долины.

Вокруг царил покой. Еще долго, забыв обо всем, я глядел вокруг, боясь нарушить это спокойствие, как будто одно слово могло разрушить волшебство пейзажа – зачарованных сказочных садов.

Глава 8

Теперь самое важное заключалось в том, какая долин – Гаппар или Тайпи – была перед нами. Тоби утверждал, что это вотчина гаппаров, а я – что их врагов тайпи. Честно говоря, я не был в этом уверен, но воспротивился предложению Тоби спуститься в долину и попросить убежища у ее жителей, так как оно показалось мне рискованным.

Гаппары жили в мире с жителями Нукухивы и поддерживали дружеские отношения с ее обитателями. Их знали как добрых и человеколюбивых людей, поэтому мы надеялись встретить среди них если не радушный прием, то хотя бы убежище на то короткое время, что мы должны были оставаться на их территории.

Имя же «тайпи» тревожило мое сердце. Мысль о том, чтобы по своей воле предаться в их руки, казалась мне безумной, а предложение отправиться в долину, заселенную неизвестно каким племенем, – попросту нелепым.

Однако Тоби придерживался другого мнения. Когда я описывал ужасную судьбу, которая постигнет нас, если мы опрометчиво спустимся в долину, он отвечал, что наше теперешнее положение тоже несет множество бед и страданий.

Стремясь отвлечь товарища (я видел, что пытаться заставить его передумать – бесполезно), я обратил его внимание на длинный, покрытый лесом участок земли, который спускался в долину перед нами. Я сказал, что за пределами этого хребта может лежать просторная и населенная долина, изобилующая всевозможными вкусными плодами; я слышал, что на острове было несколько таких, и предложил укрыться в ней и оставаться там, сколько понадобится.

Тоби согласился; мы немедленно начали осматривать лежащую перд нами местность с целью определить наилучший маршрут. Но повсюду были крутые горные хребты, разделенные темными ущельями. Все это мы обязаны были преодолеть, чтобы достичь своей цели.

Утомительное путешествие! Но мы решились на него, хотя я чувствовал, что меня будут тяготить лихорадка и хромота, которые поразили меня. К тому же мы оба испытывали головокружение – как следствие нашего скудного питания.

Эти обстоятельства, однако, только вынуждали нас скорее добраться до места, которое обещало нам покой, прежде чем мы будем вообще не в состоянии двинуться в путь. Мы начали спуск по крутому узкому ущелью, поросшему густым тростником. Был только один способ спуститься. Мы уселись на землю и покатились вниз. Скорость, с которой мы, таким образом, соскользнули по склону ущелья, привела нас к месту, где уже можно было воспользоваться ногами, и мы очень быстро оказались у ручья, который стремительно катился по дну пропасти.

Освежившись в ручье, мы занялись гораздо более трудным делом, чем спуск. Нужно было подняться на противоположную сторону ущелья. Лихорадка, которая оставила меня на некоторое время, возобновилась с огромной силой, и к тому же страшно мучила жажда. Пришлось спускаться вниз со скалы, на которую мы только что с огромным трудом взобрались, в поисках воды, которая так соблазнительно текла на дне ущелья. В это время все мои надежды и страхи, казалось, слились в одном желании – пить, и мне не было дела до последствий, которые могли возникнуть в результате его удовлетворения. Я не знаю другого чувства, кроме жажды, которое так лишает возможности ему сопротивляться.

Тоби упрашивал меня продолжать восхождение, уверяя, что еще немного – и мы достигнем вершины, а потом менее чем за пять минут очутимся на берегу ручья, который наверняка течет на другой стороне хребта.

– Как! – воскликнул он. – Повернуть назад сейчас, когда мы столько прошли! Ни у одного из нас не хватит мужества повторить попытку, если мы снова окажемся там, внизу!

Я безуспешно пытался успокоить жажду, палившую меня, надеясь, что в скором времени смогу утолить ее.

Наконец-то мы оказались на вершине второй горы. Меня охватило отчаяние. Сколько хватало глаз, не было ничего, кроме страшных темных пропастей, разделенных острыми гребнями… Но мы не могли долго созерцать эту картину, так как должны были добраться до ручья. С безразличием к опасности, которое я до сих пор не могу вспоминать без содрогания, мы бросились в глубину ущелья, нарушив его одиночество эхом падающих камней. Мы хватались за небольшие корни и ветки, и они то удерживали нас, то предательски не поддавались хватке.

В несколько минут мы достигли дна ущелья, и я опустился на колени на небольшом выступе, чтобы испить воды из ручья. Как вкусна была холодная вода! Я остановился на секунду, наслаждаясь, и опять погрузил губы в ручей. Одна капля холодной воды, казалось, заморозила каждую каплю крови в моем теле; лихорадка, которая горела в моих венах, уступила место смертельному ознобу, меня трясло, ледяной пот заливал лоб. Жажда исчезла, и я возненавидел воду. От вида сырых камней, по которым сочилась темная влага, озноб усилился, и я почувствовал, как меня охватывает неконтролируемое желание подняться наверх, к добродушному солнечному свету и больше не спускаться в ущелье.

После двух часов опасного подъема мы стояли на вершине другого хребта, и с большим трудом я мог заставить себя поверить, что мы когда-то были в черной пропасти, зияющей у наших ног. Снова мы смотрели на пейзажи, которые открывались с высоты, но они удручали нас. Теперь я чувствовал, что в нашем положении нечего и думать о том, чтобы преодолеть препятствия, лежавшие на нашем пути, и отказался от мысли достичь долины, которая раскинулась за этими препятствиями; в то же время я не мог придумать никакого способа выпутаться из трудностей, с которыми мы столкнулись.

Мысль о возвращении в Нукухиву, пока мы не уверены в том, что наш корабль отплыл, ни разу не приходила мне в голову. И могли ли мы определить на таком расстоянии, покинуло ли судно бухту? Кроме того, было невыносимо думать, что все наши усилия и болезненные старания не привели ни к чему.

Существует мнение, что когда человек сталкивается с трудностями, он более склонен смотреть на все с отвращением. Однако это не так, пока остается хотя бы надежда, что усилия будут вознаграждены…

Ближе к концу этого утомительного дня мы вошли в третье ущелье, полностью обессиленные и нуждающиеся в еде и отдыхе.

Мы уселись в наименее неудобном месте, какое только смогли найти, и Тоби извлек из одежды священный пакет. В молчании мы съели небольшой кусочек, оставшийся от утренней трапезы, поднялись и начали строить убежище, в где могли бы погрузиться в сон, в котором так сильно нуждались.

К счастью, это место лучше подходило для нас, чем то, в котором мы провели прошлую ужасную ночь. Мы соорудили из тростника подобие хижины, оставив небольшое отверстие, через которое можно было вползти внутрь.

Место нашего ночлега было защищено от ветров, но скалы были влажными и до того холодными, что едва ли можно предвидеть в таком климате; наша шерстяная одежда и тонкие штаны не спасали от холода, и мы сделали все, что могли, чтобы сделать наше жилище как можно более удобным. Мы оборвали все листья в округе и набросали в кучу посреди маленькой хижины – получилось некое подобие дивана.

В ту ночь ничего, кроме боли, не мешало мне спать. Я задремал два или три раза, в то время как Тоби крепко спал. К счастью, не было дождя, и нам не довелось испытать страданий, которые причинил бы ливень.

Утром я проснулся от звучного голоса своего товарища. Я выполз из кучи листьев и был поражен тем, как он изменился после хорошей ночи. Тоби был весел и радостен и умерял аппетит, пожевывая мягкую кору. Он рекомендовал ее мне как замечательное средство заглушить чувство голода.

Я чувствовал себя лучше, чем накануне вечером, однако не мог смотреть на свои ноги, которые так сильно болели в течение последних двадцати четырех часов, без чувства тревоги, от которого напрасно стремился избавиться. Не желая портить расположение духа своему товарищу, я сумел заглушить жалобы, которым мог бы в других обстоятельствах дать волю, и, добродушно призывая его ускорить наш банкет, подготовился к нему, умывшись в ручье. Крошечные порции мы проглотили, а затем приступили к обсуждению дальнейших действий.

– Что же теперь делать? – спросил я печально.

– Спуститься в долину! Что еще нам остается? Почему мы должны голодать, оставаясь здесь? Ваши страхи перед тайпи – это все ерунда. Невозможно, чтобы обитатели такого красивого места оказались негодяями. И если вы выбираете гибель от голода в одной из этих сырых пещер, то я предпочитаю рискнуть и спуститься в долину.

– Какой же путь ты предлагаешь? – спросил я. – Должны ли мы идти снова вверх и вниз по тем склонам, которые преодолели вчера, пока не достигнем места, с которого начали, а затем спуститься со скалы в долину?

– Не думаю, – ответил Тоби. – Долина со всех сторон окружена горами, не так ли?

– Да, – сказал я, – крутыми и очень высокими.

Мой товарищ поник головой и некоторое время пребывал в глубокой задумчивости. Вдруг он вскочил на ноги, его глаза загорелись, свидетельствуя о пришедшей в голову идее.

– Да, да! – воскликнул он. – Все ручьи текут в одном направлении и обязательно достигают долины, прежде чем потекут к морю; все, что мы должны сделать, – просто следовать по течению ручья, и рано или поздно он приведет нас в долину.

– Ты прав, Тоби! – воскликнул я. – Ты прав; он должен привести нас туда, к тому же быстро.

– Да! – воскликнул мой спутник, вне себя от радости. – Да! Это ясно как божий день. Пойдемте же – и выбросим из головы все эти глупые идеи о тайпи, и будем думать о прекрасной долине Гаппар.

– Молитесь, чтобы это была Гаппар, мой дорогой друг; молитесь, чтобы мы не обманулись, – сказал я, покачав головой.

– Аминь! – закричал Тоби, бросаясь вперед. – Это Гаппар, это не может быть ничем, кроме Гаппара! Какая славная долина, какие фруктовые и кокосовые рощи, какие заросли гуавы! Ах! Не задерживаться! Какие восхитительные фрукты, я умираю от желания попробовать их! Давай, давай, напролом! Давай!

И он бросился вдоль ущелья, как сумасшедший, забыв о том, что я не поспеваю за ним. Через несколько минут, однако, его порыв утих, и, остановившись на некоторое время, он позволил мне себя обогнать.

Глава 9

Убежденность Тоби передалась мне, я стал склоняться к тому, что перед нами действительно долина Гаппар. Я не мог, однако, преодолеть чувство трепета. Наш путь, поначалу сравнительно легкий, становился все более и более трудным. Русло ручья было покрыто обломками камней, которые образовывали препятствия для путника – небольшие водопады, глубокие котловины, целые нагромождения камней.

Больше всего раздражало препятствие, состоявшее из множества кривых сучьев, которые почти горизонтально торчали из стен пропасти, скрученные фантастическим образом и образующие что-то вроде низкой арки. Мы были вынуждены проползать под ними или обходить их по скользким, покрытым мхом скалам. Иногда мы ударялись головой о какой-то выступающий корень или ветку… Но мы боролись мужественно, твердо зная, что наша единственная надежда заключается в том, чтобы идти вперед.

К закату мы остановились на ночлег. Мы построили хижину, похожую на предыдущие, и забрались в нее, стараясь забыть о своих страданиях. Мой спутник, вероятно, спал очень крепко; но я чувствовал себя почти немощным. Тоби назначил в качестве средства от моей болезни содержимое одного из наших маленьких шелковых пакетиков, которые содержали только одну порцию. Я, однако, ни в коем случае не согласился бы на такое лечение, но он настаивал; поэтому мы разделили нашу обычную порцию и молча продолжили путь.

Пошел уже четвертый день, с тех пор как мы оставили Нукухиву, и муки голода стали особенно ужасны. Мы пытались заглушить его, жуя нежную кору корней и веток, которые, если и не позволяли насытиться, то по крайней мере были сладки и приятны на вкус.

Наш путь по крутому ущелью был небыстрым – к полудню мы продвинулись не более чем на милю. Шум падающей воды, еле слышный рано утром, стал более отчетливым; через некоторое время мы достигли скалистого обрыва высотой почти сто футов. С него срывался дикий поток воды.

– Что же теперь делать, Тоби? – спросил я.

– Мы не можем отступить, – ответил он, – и я полагаю, что мы должны двигаться вперед.

– Совершенно верно, мой дорогой Тоби. Но как ты намерен это сделать?

– Хоть бы и спрыгнуть сверху, если не будет иного выхода, – без колебаний ответил мой спутник. – Это самый быстрый способ; но, поскольку вы не столь резвы, как я, постараемся найти какой-нибудь другой путь.

И, сказав так, он осторожно пополз вперед и заглянул в пропасть. Как только он закончил свои исследования, я нетерпеливо спросил о результатах.

– Вы хотите знать результат моих наблюдений, не так ли? – начал Тоби. – Его очень легко сообщить. В настоящее время неясно, какая из наших шей будет иметь честь быть сломанной в первую очередь, а справедливой будет ставка сто к одному в пользу того, кто прыгнет первым.

– То есть это невозможно, не так ли? – спросил я мрачно.

– Нет, напротив, это самая легкая вещь в жизни – только неудобная. За мной, я покажу вам единственный шанс.

Он провел меня к краю обрыва и указал на скрученные корни деревьев, около трех или четырех дюймов в толщину и нескольких футов в длину, висевшие над ущельем, как темные сосульки. Они покрывали почти всю стену ущелья, а концы их свисали до самой воды. Многие из них были покрыты мхом, а их концы в непосредственной близости от дна были скользкими от влаги.

Отчаянный план Тоби состоял в том, чтобы вверить себя этим предательским на вид корням и сползти по ним на дно ущелья.

– Вы готовы? – спросил Тоби, серьезно глядя на меня.

– Готов, – был мой ответ; ибо я понял, что это наш единственный шанс, если мы хотим двигаться вперед; мысли об отступлении уже давно были отброшены.

После того как я выразил свое согласие, Тоби, не произнеся ни единого слова, пополз вдоль выступа, пока не достиг места, откуда мог запросто дотянуться до одного из боковых корней; он сжал его, проверил прочность и, удовлетворенный, проворно вскочил на него, обвился вокруг него ногами и, словно моряк по канату, соскользнул на восемь или десять футов.

Спускаться дальше было очень рискованно; держась одной рукой, он перебрал один за другим все корни вокруг него и наконец, найдя тот, который счел заслуживающим доверия, переместился на него и продолжил спуск.

До сих пор все шло хорошо; но я не мог не сравнить мою тяжесть и болезненное состояние с его легкой фигурой и замечательной гибкостью; но выбора не было, и менее чем через минуту я качался прямо над его головой. Увидев меня, он воскликнул в своей обычной манере, как будто опасность не имела для него значения:

– Сделайте одолжение, не упадите, пока я на вашем пути! – и продолжил спуск.

Я осторожно скользил по камням, заботясь о том, чтобы рассчитать свои силы.

Вдруг, к моему ужасу, длинные корни, окружавшие меня, один за другим оторвались и упали в воду, подняв фонтан брызг.

Когда предательские корни рухнули в поток, сердце мое ухнуло. Ветви над зияющей пропастью, на которых я висел, раскачивались взад и вперед, и я каждое мгновение ожидал, что они оборвутся. В ужасе я лихорадочно попытался ухватиться за единственный крупный корень, который оставался рядом со мной, но тщетно – я не мог добраться до него, хотя он был всего в нескольких дюймах. Снова и снова я пытался добраться до него и наконец, обезумев, покачнулся, ударил ногой по противоположной скале, отчаянно поймал корень и перепрыгнул на него. Корень яростно завибрировал под моим весом, но, к счастью, выдержал.

Голова закружилась, когда я осознал страшную опасность, которой только что избежал, и я невольно закрыл глаза, чтобы не видеть глубины, зияющей подо мной. В это мгновение я был в безопасности и вознес небу слова благодарности.

– Славно! – кричал Тоби подо мной. – Вы проворнее, чем я думал! Но вы отвлеклись, я бы посоветовал вам продолжить.

– Да, да, Тоби, все в свое время; еще два-три таких корня, как этот, и я буду рядом с тобой.

Остаток пути я проделал сравнительно легко; корни были в большем количестве. Через несколько мгновений я стоял рядом со своим товарищем.

Мы продолжили путь по дну ущелья. Вскоре мы снова услышали шум водопада.

– Другая пропасть, Тоби.

– Очень хорошо; мы сможем спуститься.

Ничто, казалось, не могло запугать или привести в дурное расположение духа этого бесстрашного парня. Я не один раз поздравил себя с тем, что избрал такого спутника.

После мучительного пути мы достигли очередной пропасти, еще более крутой, чем предыдущие; однако там и сям в скале были разбросаны выступы, на которых росли разнообразные кусты и деревья, чья яркая зелень резко контрастировала с пенными водами, текущими по дну ущелья.

Тоби отправился на разведку. По возвращении он сообщил, что выступы скал позволят нам с минимальным риском достичь дна ущелья. Мы ползали по одному из уступов, пока не оказались в нескольких метрах от другого, располагавшегося под еще более резким углом, и, помогая друг другу, спустились вниз. Мы осторожно ползли, придерживаясь за корни кустарников, цеплявшиеся за кажую трещину в скале. Но, достигнув угла, где, как мы думали, выступ расширится, мы, к своему ужасу, увидели, что он сузился настолько, что нечего было и надеяться пройти.

– Ну, мой мальчик, – воскликнул я через несколько минут, в течение которых мой спутник не произнес ни слова, – что же теперь делать?

Он спокойно ответил, что, вероятно, лучшее, что мы могли бы сделать, – это уйти отсюда как можно скорее.

– Да, мой дорогой Тоби, но скажи, как мы должны уйти отсюда?

– Как-то так, – ответил он, и в тот же миг, к моему ужасу, соскользнул в сторону и оказался среди густых ветвей пальмового дерева.

Я невольно затаил дыхание, ожидая, что мой товарищ провалится вниз без их хрупкой поддержки и стремительно упадет на дно. К моему удивлению и радости, он, однако, пришел в себя и, выпутываясь из ветвей, крикнул:

– Давай, мой друг, иного выхода нет!

Он нырнул в листву и, соскользнув по стволу, через мгновение стоял по крайней мере в пятидесяти футах подо мной, на широком выступе скалы.

Чего бы я не дал за то, чтобы в этот миг оказаться рядом с ним! Его поступок казался чудом, и я едва мог поверить своим глазам, когда увидел, насколько широко расстояние, которое храбрец Тоби преодолел и которое теперь разделяло нас.

Слово «давай!» звучало в моих ушах, и, боясь потерять всякое уважение к себе, если не осмелюсь, я еще раз взглянул вниз, а затем, закрыв глаза и вознеся молитву, задержал дыхание и с шумом упал в ветви дерева, погружаясь все ниже и ниже…

Через несколько мгновений я стоял у подножия дерева, пытаясь выяснить степень полученных повреждений. На удивление, последствиями моего подвига были только несколько легких ушибов, слишком ничтожных, чтобы обращать на них внимание.

Остальную часть пути преодолеть было несложно, и через полчаса мы уже поужинали, соорудили хижину, как обычно, и уснули.

На следующее утро, несмотря на слабость, боль и голод, которые доставляли нам страшные мучения, но в чем мы никогда не признались бы друг другу, мы шли нашим трудным и мрачным путем, надеясь вскоре увидеть долину. К вечеру шум очередного водопада усилился, и мы поняли, что он уже близко.

Мы стояли на краю пропасти высотой в триста футов. Долина была внизу, перед нами; но спуск был так крут, что все наши труды показались тщетными. Однако, горько разочарованные, мы не собирались отчаиваться.

Мы решили переночевать здесь же, а на следующий день, освеженные сном, доели все запасы продовольствия – предстояло или спуститься в долину, или погибнуть.

Всю ночь мы слышали мрачный рев и стон ливня, и глубокая тьма окружала нас. Это ужасно повлияло на мое настроение. Мокрый, полуголодный и замерзший, терпящий дикую боль, я съежился на земле и переживал страшные предчувствия; мой товарищ, чей дух, похоже, был почти сломлен, за всю ночь произнес едва ли слово.

Наконец рассвело, и, поднявшись, мы размяли затекшие суставы и доели все, что осталось от наших запасов.

Я не буду пересказывать трудности, с которыми мы столкнулись, прежде чем достичь долины. Будет достаточно сказать, что после великого труда и великих опасностей мы оба – не переломав руки и ноги – пребывали в этой великолепной долине, которая пять дней назад так внезапно явилась перед моим взором.

Глава 10

Тайпи или Гаппар? Что нас ждет – страшная смерть от рук свирепых каннибалов или помощь доброго племени? Было уже слишком поздно обсуждать этот вопрос.

Часть долины, в которой мы очутились, казалась совсем необитаемой. Почти непроходимые заросли тянулись во все стороны. Мы были удивлены, не встретив открытой земли, и стали искать проход в зарослях, опасаясь в любой момент получить в грудь копье дикаря. Наконец товарищ обратил мое внимание на узкий просвет в листве. Мы расширили его с помощью ножей, и вскоре перед нами предстал относительно свободный проход, в дальнем конце которого мы увидели ряд деревьев, называемых хлебными, плоды которых очень вкусны. Я заковылял к ним, и Тоби рванул вперед, как борзая. Он быстро очистил несколько, но, к нашему огорчению, они оказались наполовину исклеваны птицами. Тем не менее мы быстро расправились с ними, и даже амброзия не показалась бы нам такой вкусной.

Мы раздумывали, куда направиться, и наконец решили углубиться в рощу. Мы немного продвинулись вперед, я нашел на опушке тонкий побег хлебного дерева, зеленый, со свежесодранной корой. Я молча протянул его Тоби – как неопровержимое доказательство непосредственной близости дикарей.

Немного дальше лежала целая связка таких побегов, перевязанная полоской коры. Была ли она брошена туземцем, бросившимся сообщить о нас своему племени? И что это за племя? Тайпи или Гаппар? Отступать было поздно, и мы снова двинулись в путь. Тоби шел впереди, внимательно вглядываясь в чащу, и вдруг отскочил, словно ужаленный. Опустившись на колено, он поманил меня рукой. Я быстро подошел к нему и, раздвинув листья, увидел две фигуры, частично скрытые густой листвой; они стояли, тесно прижавшись друг к другу, не двигаясь. Должно быть, они заметили нас и ушли вглубь леса, чтобы не столкнуться с нами.

Я решился сразу. Бросив палку и разорвав пакет с вещами, которые мы принесли с корабля, я развернул ткань и, держа ее в одной руке, другой сорвал ветку с куста и велел Тоби следовать моему примеру. Я продрался сквозь заросли, размахивая веткой в знак мира.

Это были юноша и девушка, стройные, изящные и совершенно обнаженные, на них был только пояс, сплетенный из коры, с которого спадали листья хлебного дерева. Рука юноши обвила шею девушки, а в другой руке он держал ее руку; они стояли рядом, склонив головы и прислушиваясь к нашим шагам.

По мере нашего приближения их тревога очевидно усилилась. Опасаясь, что они убегут, я остановился и жестом предложил им принять подарок. Затем я произнес несколько слов на их языке, с которым я был знаком, не надеясь, впрочем, что они поймут меня, но чтобы показать, что мы не свалились с облаков. Это, казалось, придало им уверенности, поэтому я подошел ближе, держа ткань в одной руке, а ветку в другой. Они медленно отступали. Но все же я смог приблизиться к ним настолько, чтобы набросить ткань им на плечи, давая понять, что она теперь принадлежит им, и жестами показывая, что мы относимся к ним с уважением.

Испуганная пара теперь стояла неподвижно, а мы пытались объяснить, чего хотим. Тоби проделал целый ряд пантомимических иллюстраций – открывал рот от уха до уха, показывал пальцем в горло, скрежеща зубами и закатывая глаза. Думаю, бедняги приняли нас за белых каннибалов, которые собирались ими пообедать. Когда наконец они поняли нас, то не выказали ни малейшего желания нам помочь. Но вдруг полил ливень, и мы жестами попросили их отвести нас в какое-нибудь укрытие. Они согласились выполнить эту просьбу, но ничто не могло победить их опасений; идя впереди, юноша и девушка постоянно оборачивались и наблюдали за каждым нашим движением.

– Тайпи или гаппары, Тоби? – спросил я, пока мы шли за ними.

– Конечно, гаппары, – ответил он уверенным тоном, стараясь скрыть свои сомнения.

– Скоро узнаем! – воскликнул я.

Я вышел к туземцам и, произнося оба эти имени вопросительно и указывая на долину, пытался прийти к ответу. Они повторяли за мной слова снова и снова, но без выражения, так что я был в полной растерянности и не мог понять их.

Тогда я поставил рядом в форме вопроса два слова: «гаппар» и «мотарки», что означает «хорошо». Островитяне обменялись многозначительными взглядами и не выразили удивления; но когда я повторил вопрос, они, посовещавшись, к великой радости Тоби, ответили утвердительно. Тоби был теперь в восторге, особенно когда молодые дикари повторили ответ с большей энергией, как будто желая внушить нам, что среди гаппаров мы можем чувствовать себя в абсолютной безопасности.

Хотя у меня оставались некоторые сомнения, я притворился, что разделяю радость Тоби, а мой товарищ разразился пантомимическими выражениями отвращения к тайпи и безмерной любви к долине, в которой мы были. Наши проводники тревожно поглядывали друг на друга, как будто наше поведение приводило их в недоумение.

Они поспешили вперед, и мы последовали за ними. Вдруг они издали странный крик, и в следующее мгновение им ответили из рощи, мимо которой мы проходили. Мы вступили на открытое пространство и заметили длинную низкую хижину, а перед ней – нескольких молодых девушек. Увидев нас, они с диким криком бросились в заросли, как испуганные телята. Через несколько мгновений вся долина огласилась криками, к нам со всех сторон бежали туземцы.

Даже если бы на их территорию пришел враг, они не могли бы проявить большее волнение. Вскоре мы были окружены плотным кольцом дикарей, которые, горячо желая взглянуть на нас, мешали нам двигаться дальше; окружили и наших проводников, которые с удивительной словоохотливостью описывали обстоятельства встречи с нами. Все вызывало у островитян изумление, и они рассматривали нас с любопытством.

Наконец мы добрались до большой бамбуковой хижины, и нам показали знаками, что мы можем войти. Мы, измученные, опустились на циновки, лежавшие на полу. Хижина была полна людей, а те, кто не мог войти, смотрели на нас через откинутую тростниковую завесу.

Уже наступил вечер, и в тусклом свете мы могли хорошо различить лица дикарей, собравшихся вокруг нас. Их глаза поблескивали любопытством и удивлением. Обнаженные мускулистые воины, тела которых были покрыты татуировками… Стройные фигуры девушек… Мы интересовали их – они бурно жестикулировали, кричали и танцевали, дав волю своему природному темпераменту, и почти совсем запугали нас.

Недалеко от нас сидели на корточках восемь или десять благородной наружности мужчин. Впоследствии оказалось, что они – вожди. Они вели себя сдержаннее остальных и взирали на нас внимательно и сурово.

Один из них, оказавшийся самым высоким по рангу, стал прямо передо мной, глядя на меня в упор, не говоря ни слова и с жестким выражением лица. Никогда раньше никто не смотрел на меня таким странным и пристальным взглядом. Казалось, он читал мои мысли.

Я занервничал и с целью отвлечь его, если это было возможно, и составить хорошее мнение о себе, взял немного табаку из-за пазухи и предложил ему. Он спокойно отстранил подарок и, не говоря ни слова, дал мне знак вернуть все на место.

Мой опыт общения с дикарями Нукухивы и Тайора говорил о том, что угощение табаком делает их готовыми услужить мне. Не был ли отказ вождя знаком вражды? «Тайпи или гаппары?» – спрашивал я себя. Я вскочил, так как в этот момент такой же вопрос был задан странным существом, сидевшим напротив меня. Я повернулся к Тоби и в мерцающем свете увидел его бледное лицо. Я помолчал секунду и, не знаю почему, ответил:

– Тайпи.

Мрачное изваяние кивнуло головой и проговорило:

– Мотарки!

– Мотарки, – без колебаний сказал я. – Тайпи, мотарки.

Что тут началось! Темные фигуры вскочили на ноги, захлопали в ладоши, закричали – какие-то странные слова, которые, казалось, решили все.

Когда волнение стихло, главный вождь присел еще раз передо мной и, внезапно разгневавшись, стал вновь и вновь повторять слово «гаппар», как я понял, обличая обитателей соседней долины. Мы с товарищем изо всех сил начали превозносить воинственный характер тайпи, повторяя это имя вместе с могущественным прилагательным «мотарки». Этого было достаточно, чтобы расположить к себе местных жителей.

Наконец гнев вождя утих, и через несколько мгновений он был уже спокоен. Положив руку на грудь, он дал мне понять, что его имя Мехеви и что он хочет узнать мое имя. Я колебался мгновение, думая, что ему может быть трудно произносить мое настоящее имя, и сказал, что меня зовут Том.

Но я не мог бы сделать выбор хуже. Вождь не мог выговорить это имя. «Томмо», «Томма», «Томми» – все, что угодно, кроме обычного «Том». Так как он настаивал на том, чтобы добавить дополнительный слог, я согласился на «Томмо» и под этим именем прожил все время пребывания на острове. То же пришлось пережить Тоби, чье имя дикарям было легче произносить.

Обмен именами равен утверждению доброй воли и дружбы между этими простыми людьми; зная об этом, мы были рады, что так произошло.

Туземцы стали представляться нам, называя свои имена, и, узнав наши, выходили из хижины веселые. Во время этой церемонии имели место неожиданные вспышки веселья среди островитян, которые натолкнули меня на мысль, что некоторые из них, желая повеселить компанию за наш счет, давали себе абсурдные, смешные имена, но мы, конечно, не могли оценить этого невинного юмора.

Все это заняло около часа; когда толпа рассеялась, я обратился к Мехеви и дал ему понять, что мы нуждаемся в пище и сне. Главный вождь сказал несколько слов кому-то из толпы; туземец исчез и вернулся через несколько минут с тыквенным сосудом и двумя или тремя очищенными молодыми кокосовыми орехами. Мы с Тоби немедленно поднесли эти «бокалы» к губам и осушили их в одно мгновение. Затем перед нами поставили какую-то еду в тыквенном сосуде, и, даже такой голодный, я остановился, задумавшись над тем, как мне переправить еду в рот.

Блюдо это – пои-пои – основное для островитян, изготавливается оно из плодов хлебного дерева. Оно немного напоминает клей, имеет желтый цвет и терпковатый вкус.

Мгновение я с тоской смотрел на сосуд, затем, не в силах более разводить церемонии, погрузил руку в рыхлую массу и, к шумной радости туземцев, вытащил ее, с этим пои-пои, прилипшим длинными нитями к пальцам. Масса была такая густая, что я потянул за собой всю тыкву и приподнял ее с циновки, на которой она стояла. Эта неловкость вызвала у дикарей безудержный хохот, тем более Тоби повторил ее вслед за мной.

Когда веселье улеглось, Мехеви, давая нам знак смотреть внимательно, обмакнул палец правой руки в еду и, быстро им повертев, вытащил обмазанным пои-пои. Другим своеобразным приемом он предотвратил падение пои-пои на землю, поднес ко рту и извлек совершенно чистым.

Этот спектакль был, очевидно, предназначен для нашего наставления; я повторил попытку, но она тоже не увенчалась успехом.

Голодного, однако, мало интересуют приличия, и мы с Тоби приняли участие в трапезе – неуклюже, вымазав себе лица и руки, почти до запястья. Пои-пои ни в коем случае не неприятен для европейца, хотя так может показаться на первый взгляд. По прошествии нескольких дней я привык к его особому вкусу и затем даже полюбил его.

Принесли и другие блюда, некоторые из них были очень вкусны. Мы завершили пиршество двумя молодыми кокосами, после чего насладились успокаивающими затяжками табака из причудливо вырезанной трубки, которую пустили по кругу.

Во время трапезы местные жители смотрели на нас с большим любопытством, наблюдая за малейшими нашими движениями. Особенно они удивились, когда мы стали снимать одежду, промокшую под дождем. Они разглядывали наши белые тела и, казалось, совершенно не в состоянии были объяснить, почему наши тела белы, а лица имеют смуглый оттенок (мы провели шесть месяцев до палящим солнцем экватора). Они щупали нашу кожу, а некоторые даже нюхали ее.

Их поведение едва не внушило мне мысль, что они никогда прежде не видели белого человека; однако через несколько мгновений я убедился, что так быть не могло.

Страшные истории об этой части острова привели к тому, что корабли никогда не входили в эту бухту, а тайпи не покидали свою долину, так как враждовали с соседними племенами. Однако некоторые бесстрашные капитаны рисковали все же входить в бухту, с вооруженным экипажем и в сопровождении переводчиков. Туземцы, жившие рядом с морем, замечали чужаков задолго до того, как те входили в их воды, и громко объявляли об их прибытии. Переводчик сходил на берег с товарами, предназначенными для обмена, а лодки находились на линии прибоя, и каждый человек был готов при первом знаке налечь на весла и уйти в открытое море. Как только договоренность достигалась и обмен совершался, посетители спешно удалялись от острова, который они справедливо считали опасным.

Неудивительно, что жители долины проявляли по отношению к нам такое любопытство. Я не сомневаюсь, что мы были первыми белыми мужчинами, которые когда-либо проникли таким образом на их территории, или, по крайней мере, первыми, кто когда-либо приходил в долину с гор. Что привело нас туда – должно было быть для них полнейшей загадкой, но мы не знали их языка и не могли ничего объяснить. Все, что мы могли им рассказать: мы прибыли из Нукухивы, местности, с которой они воевали. Это сообщение вызвало у них шквал эмоций.

– Нукухива мотарки? – спрашивали они.

Конечно же, мы отвечали отрицательно.

Они забросали нас тысячей вопросов, из которых мы могли понять только, что речь идет о последних передвижениях французов, к которым они испытывали, казалось, самую лютую ненависть. Они так хотели узнать об этом, что продолжали задавать вопросы даже после того, как мы показали, что совершенно не в состоянии ответить на них. Все было напрасно; в конце концов они смотрели на нас в отчаянии, как будто мы хранили бесценные для них сведения, но как узнать о них, туземцы не представляли.

Через некоторое время островитяне разошлись, и мы остались с постоянными жителями хижины. По нашим предположениям, было около полуночи. Туземцы дали нам свежие циновки, накрыли несколькими складками таппы и, потушив огонь, улеглись рядом с нами и после недолгого бессвязного разговора вскоре крепко заснули.

Глава 11

Измотанный Тоби крепко спал рядом со мной, а мне мешала заснуть боль в ноге, и я перебирал в уме страшные последствия нашего положения. Тайпи или гаппары? Я вздрогнул, осознав, что сомнений нет. Что приготовила нам судьба? Конечно, нам не причинили зла, нас гостеприимно встретили. Но можно ли положиться на изменчивые настроения островитян?

Только под утро я смог задремать. Сон мой был тревожным. Проснувшись, я увидел лица склонившихся надо мной туземцев. Был уже день: в доме было много молодых женщин и девушек, украсившихся цветами. Женщины разглядывали нас, не скрывая восторга и любопытства.

Чуть позже в дом вошел восхитительный воин. Яркие длинные перья тропических птиц были расположены полукругом на голове, а их концы закреплены полумесяцем из золотых бусин. Шею украшали несколько огромных ожерелий из клыков вепря, самые длинные из них лежали на широкой груди воина. В уши он вставил два зуба кашалота. Его чресла опоясывали тяжелые куски темно-красной таппы со сплетенными кистями, а кольца и браслеты из человеческих волос дополняли картину. В руке он держал длинное полукопье-полувесло. На поясе висела богато украшенная трубка с красным тростниковым чубуком. Все тело украшала искусная татуировка. Две широкие полосы перекрещивали глаза и спускались чуть ниже ушей, где соединялись полосой, тянущейся вдоль губ и составляющей основание треугольника.

Черты воина показались мне знакомыми. Когда он повернулся лицом и я снова увидел его украшения и встретился глазами со странным взглядом, то узнал Мехеви. Он сразу же ответил на мое приветствие, очевидно радуясь эффекту, который произвел его вид.

Нашу беседу затрудняло то, что я не понимал языка – это, казалось, очень огорчало вождя. Мехеви заметил, что моя нога распухла. Он подошел, внимательно осмотрел ногу и послал мальчика с каким-то поручением. Через несколько минут мальчик вернулся с пожилым туземцем, лысина которого блестела словно кокосовый орех, а серебряная борода доходила почти до пояса. Голову его украшала повязка, сплетенная из листьев дерева ому; она была надвинута на брови, наверное, чтобы защитить глаза от яркого солнца. Он опирался на длинную тонкую палку, похожую на жезл, а в руке держал веер из зеленых листьев кокосовой пальмы. Плащ из таппы свободно висел на сутулой фигуре.

Мехеви указал старику на место между нами и попросил его осмотреть мою ногу. Знахарь начал щипать и бить ее так, что я заревел от боли. Я попытался сопротивляться, но это было не так-то легко. Старик, бормоча заклинания, продолжал свое дело. Мехеви же удерживал меня и подбодрял злодея продолжать пытку.

Почти обезумев от ярости и боли, я оглашал криками всю хижину, и Тоби всеми способами пытался прекратить мои мучения. Наконец лекарь закончил лечение, и я упал навзничь почти без чувств. Знахарь взял из сумки, висевшей у него на груди, какие-то травы, смочил их в воде и приложил к больной ноге, шепча заклинания. Затем он перевязал ногу и удалился.

Мехеви ушел, и к закату солнца с нами осталась всего дюжина островитян, постоянно живших в хижине. Я боялся пошевелиться, чтобы не потревожить больную ногу, и рассматривал наше новое жилище. Хижина стояла на помосте из больших камней, примерно восьми футов в высоту. Спереди оставалась узкая полоса, где дом не доходил до края каменной кладки (туземцы называли ее пай-пай); огороженная тростниковым плетнем, она напоминала веранду. Хижину выстроили из бамбуковых стволов, поставленных вертикально и скрепленных поперечными балками, перевязанными ремнями из коры. Задняя ее сторона, из поставленных в ряд кокосовых ветвей, переплетенных тонкими листьями, отклонялась от вертикали и возвышалась футов на двадцать от каменной кладки; покатая крыша из пальмовых листьев круто спускалась, не доходя до земли футов на пять. С карниза свешивались кисти. Фасад был сделан из легкого тростника, украшенного пестрыми перевязками.

Длина хижины составляла почти двенадцать ярдов, а ширина не достигала и двенадцати футов. Чтобы войти в нее, приходилось нагибаться. В комнате лежали два длинных, хорошо отполированных ствола кокосовой пальмы; один из них прилегал вплотную к задней стене, а другой лежал на расстоянии приблизительно двух ярдов; пространство между ними было застлано множеством красивых циновок. Это пространство было общим ложем.

Под крышей висело несколько больших тюков, завернутых в грубую таппу; там хранились праздничные костюмы и предметы одежды. Вдоль стены были расставлены копья, дротики и другое оружие. Перед хижиной был небольшой навес, где хранилась домашняя утварь. В большом сарае из кокосовых ветвей готовили пищу.

Глава 12

Главой семейства, жившего в хижине, был Кори-Кори. Мехеви поручил меня его заботам. На вид Кори-Кори было лет двадцать пять; он был шести футов ростом, крепкий, хорошо сложенный. Голова его была обрита, оставались только два круглых местечка на темени, где волосы завязывались в два узла, напоминавших рога. Борода и усы свисали небольшими кисточками с верхней губы и с подбородка.

На лице Кори-Кори было три широкие полосы татуировки: одна шла по линии глаз, другая через нос, третья вдоль губ – от уха до уха. Тело же его было покрыто изображениями птиц, рыб и бесчисленного множества неизвестных существ.

С Кори-Кори жили его родители: старик отец, Мархейо, почти выживший из ума, и мать, добрая Тайнор, бойкая и хлопотливая старуха, всегда занятая хозяйством; трое юношей, занятых ухаживанием за девушками, питьем арвы и курением табака; несколько девушек, занимавшихся изготовлением таппы и часто убегавших пошалить и поболтать с подругами.

Моей любимицей стала Файавэй. Она была воплощением женской красоты. Легкая гибкая фигура, оливковая кожа, безупречный овал лица, полные губы, темные волосы, мягкие нежные руки… Ее странные синие глаза, в задумчивости спокойные и непроницаемые, излучали сияние, как звезды.

У Файавэй было мало татуировок, всего три маленькие точки, не больше булавочной головки, над губой, и две параллельные линии на плече, на расстоянии трех сантиметров одна от другой и примерно девяти сантиметров в длину – промежуток между ними был заполнен тонко вычерченными фигурками.

Домашняя одежда Файавэй и остальных девушек состояла из пояса, сделанного из древесной коры с висящими листьями или куска таппы. Для прогулок они надевали туники из белой таппы, спускающиеся от груди до колен, а от солнца защищались плащами из той же ткани.

Файавэй и ее подруги любили украшать себя драгоценностями: и в ушах, и вокруг шеи, и на кистях. Но их драгоценностями были цветы. Иногда девушки надевали ожерелья из мелких красных цветочков, нанизанных на волокна таппы, или втыкали белый бутон в дырочку в мочке, и нежные лепестки были похожи на жемчужину.

Кори-Кори принес нам еды и настоял на том, чтобы кормить меня из рук. Я, конечно, воспротивился, но пришлось смириться. После ужина Кори-Кори разложил циновки для ночлега, приказал мне лечь, укрыл плащом из таппы. Лишенный сна в течение предыдущих ночей, я стремился скорее воспользоваться возможностью уснуть, к тому же боль в ноге утихла.

На следующее утро я нашел Кори-Кори лежащим рядом со мной с одной стороны, а Тоби – с другой. Я чувствовал себя значительно лучше и согласился на предложение Кори-Кори помыться, хотя боялся, что ходьба причинит мне боль. Кори-Кори, пригнувшись, как носильщик, дикими выкриками и жестами дал понять, что я должен влезть к нему на спину, а он отнесет меня к ручью.

Наше появление собрало целую толпу зрителей. Как только я обхватил руками шею Кори-Кори и он потащил меня, толпа последовала за нами, крича и прыгая. Достигнув ручья, Кори-Кори прошел вброд до середины и посадил меня на гладкий черный камень. Он помогал мне мыться, окуная в воду, как нянька окунает маленького ребенка в ванну.

В тот же день после обеда Мехеви еще раз нанес нам визит. Благородный островитянин, казалось, был все в том же приятном расположении духа и был так же сердечен. Пробыв с нами около часу, он поднялся и, показывая, что хочет уйти, пригласил Тоби и меня последовать за ним. Я взглянул на ногу, но Мехеви указал на Кори-Кори. Взобравшись на спину туземца, я последовал за вождем.

Мы прошли некоторое расстояние, и Кори-Кори начал задыхаться под тяжестью. Я слез и, опираясь на копье Мехеви, стал сам переправляться через многочисленные препятствия, обходя обломки скал и карабкаясь по узким проходам над обрывами.

Взобравшись на значительную высоту, мы пришли к месту назначения. Здесь были расположены священные рощи – место празднеств и религиозных обрядов. Под густой тенью священных хлебных деревьев царствовал сумрак. Языческие божества, казалось, властвовали над местностью. Тут и там высились святилища, полускрытые ветвями. Они были построены из огромных глыб черного полированного камня, положенных одна на другую, без цемента, высотой в двенадцать или пятнадцать футов. На них покоился открытый храм, обнесенный частоколом из тростника, внутри которого виднелись остатки приношений: плоды хлебного дерева и кокосовой пальмы.

Здесь находилось священное место «Хула-хула», обширное продолговатое возвышение, сложенное из камней и кончающееся с двух сторон высокими алтарями, охраняемыми целым строем деревянных идолов; по двум другим сторонам были построены бамбуковые навесы, отверстиями внутрь. Большие деревья, стоящие в середине, были обнесены вокруг стволов легкими помостами, приподнятыми на несколько футов над землей, и опоясаны перильцами из тростника: с них жрецы обычно произносили проповеди.

Это священное место было защищено строжайшим табу, обрекавшим на немедленную смерть любую женщину, которая коснулась бы его границ или хотя бы ступила на эту землю.

Невдалеке виднелось довольно большое строение, где жили жрецы. По соседству было другое здание, построенное на каменной кладке по крайней мере в двести футов длиной, но не больше двадцати шириной. Фасад был открыт, и от одного конца до другого тянулась узенькая терраса, огражденная камышовым плетнем. Внутри пол был устлан циновками, лежащими между стволами кокосовой пальмы.

Сюда Мехеви и повел нас. Как только мы приблизились к строению, женщины отделились от толпы, следовавшей за нами, и, стоя в стороне, позволили нам пройти вперед.

Войдя в дом, я был удивлен, увидев шесть мушкетов, прислоненных к бамбуковой стене, на стволах которых висело по мешочку с порохом. Вокруг мушкетов было множество копий, весел, дротиков и дубинок.

Когда мы шли вдоль строения, нас поразили четыре или пять уродливых стариков. Тела их были того тускло-зеленого цвета, который со временем приобретает татуировка. Их кожа имела ужасный чешуйчатый вид, местами висела крупными складками. Головы их были совершенно лысы, а безбородые лица очень морщинисты. Пальцы на ногах, как линии морского компаса, указывали на все стороны света. Это, вероятно, происходило оттого, что в течение почти столетия существования пальцы на ногах никогда не были как-нибудь сжаты обувью и в старости, не желая близкого соседства друг с другом, устремились в разные стороны.

Старики, казалось, потеряли способность двигаться и сидели на полу, скрестив ноги, словно в оцепенении. Они почти не обращали на нас внимания, кажется, не сознавая нашего присутствия, пока Мехеви усаживал нас на циновки.

Через несколько минут вошел мальчик с деревянным блюдом, наполненным пои-пои; я снова вынужден был принять заботы своего усердного слуги. Последовали и другие блюда, и Мехеви гостеприимно приглашал нас есть и подавал достойный пример.

Когда пиршество было окончено, я закурил трубку, которая переходила от одного к другому. Под влиянием ее действия, тишины и теней приближающейся ночи мы с Тоби задремали. Вождь и Кори-Кори заснули рядом с нами.

Я очнулся от тревожного сна около полуночи и, приподнявшись, увидел, что мы одни. Тоби спал, но наши спутники исчезли. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было дыхание стариков. Кроме них, в хижине никого не было.

Предчувствуя недоброе, я разбудил Тоби, и мы стали шепотом совещаться. Вдруг из глубины рощи показались высокие языки пламени, в одно мгновение осветившие ближайшие деревья и погрузившие в еще больший мрак то, что нас окружало. Темные фигуры двигались вперед и назад перед пламенем, танцевали и прыгали вокруг костра; они казались демонами.

– Что это может значить, Тоби? – спросил я с ужасом.

– Ничего, – ответил он, – разводят огонь, я думаю.

– Огонь! – воскликнул я, и сердце мое отчаянно забилось. – Какой огонь?

– Огонь, чтобы зажарить нас. Ради чего еще людоеды поднимут такой переполох?

– Прекрати так шутить, Тоби!

– А ты когда-нибудь слышал, чтоб я шутил? Для чего же они кормили нас так три дня? Будь спокоен, нас съедят в эту прекрасную ночь. Вот и огонь готов… Они идут за нами! – воскликнул он, когда четверо островитян поднялись на ступени и стали приближаться к нам.

Они вошли бесшумно, даже крадучись. Холодный пот выступил у меня на лбу, и, онемев от ужаса, я ждал, что с нами будет.

Внезапно тишину нарушил голос Мехеви.

– Томмо, Тоби, кай-кай (кушать)! – обратился он к нам.

– Кай-кай! – сказал Тоби угрюмо. – Хорошо, зажарь нас. Но что это? – добавил он, когда появился еще один дикарь, несший большое деревянное блюдо с дымящимся мясом; дикарь поставил блюдо у ног Мехеви. – А, зажаренный младенец! Но я не хочу этого! Я был бы порядочным дураком, если бы дал себя разбудить среди ночи, накормить и напоить, для того чтобы стать обедом для шайки людоедов! Я лучше уморю себя голодом! Не ешь ни кусочка из того, что они тебе дают! Откуда мы знаем, что это?

– Попробую, чтобы узнать, – сказал я, разжевывая кусок, который Кори-Кори положил мне в рот. – Превосходно! Очень похоже на телятину.

– Это жареный младенец, клянусь! – вскричал Тоби. – Телятина! Почему же мы не видели на острове ни одного теленка?

Действительно, откуда они могли достать это мясо? Я решил выяснить: повернувшись к Мехеви, я скоро дал ему понять, что хочу, чтобы принесли свет. Я внимательно вгляделся в миску, но увидел только куски самого обыкновенного поросенка.

– Пуарки! – воскликнул Кори-Кори.

Так мы узнали, как называется на языке тайпи свинья.

На следующее утро, после того как нас снова угощал гостеприимный Мехеви, Тоби и я встали, чтобы уйти. Но вождь просил нас отложить уход.

– Або, або! (Подождите, подождите!) – сказал он.

Мы уселись. Кори-Kори рьяно распоряжался среди туземцев, занимавшихся непонятными нам делами.

Но мы не остались в неведении долго, через несколько минут вождь подозвал нас, и мы поняли, что он отбирал своего рода почетный караул, для того чтобы сопровождать нас обратно в дом Мархейо.

Шествие возглавлялось двумя внушительного вила дикарями, каждый из которых был снабжен копьем, с конца которого струился вымпел молочно-белой таппы. После них шли несколько молодых людей, несущих сосуды с пои-пои, а за ними – четыре дюжих парня, поддерживая на длинных бамбуковых шестах, на высоте по крайней мере двадцати футов от земли, большие корзины фруктов и печеных плодов хлебного дерева. Следом мальчики несли гроздья спелых бананов и очищенных кокосовых орехов в корзинах, изготовленных из листьев и ветвей кокосовых пальм. Последним шел здоровяк, державший над головой деревянную лопату, с помощью которой надлежало утилизировать остатки нашего полуночного праздника, скрытые от глаз, однако, листьями хлебного дерева.

Удивленный, я не мог скрыть улыбку. Мехеви, казалось, собирался пополнить кладовую старика Мархейо и, возможно, опасался, что без его предосторожности гости могут чувствовать себя не так хорошо, как только можно мечтать.

Как только я сошел со спины Кори-Кори, процессия сформировалась заново, мы оказались в ее центре. Иногда я освобождал от себя Кори-Кори, опираясь на копье.

Когда мы двинулись в указанном порядке, туземцы завели какой-то речитатив, который продолжали, пока мы не прибыли на место назначения.

Пока мы шли, молодые девушки бросались к нам от окружающих деревьев, цеплялись за нашу одежду и сопровождали нас криками веселья и радости, которые чуть не тонули в речитативе. Когда мы приблизились к хижине старого Мархейо, обитатели долины вышли приветствовать нас; дары Мехеви были приняты, воинам оказали почести и проявили самое теплое гостеприимство, словно английский сквайр угощал друзей в прекрасном старом родовом особняке.

Глава 13

Неделя прошла незаметно. Туземцы относились к нам все внимательнее, обращались с нами безупречно.

– Ведь они людоеды! – сказал Тоби, когда я их хвалил.

– Конечно, – ответил я, – но более гуманных и любезных каннибалов не существует, вероятно, в Тихом океане.

Но я слишком хорошо знал изменчивость настроений островитян, чтобы не мечтать о бегстве из долины и не чувствовать угрозы смерти. Однако я все еще хромал. Я не понимал ни причины, ни характера заболевания, отказался от надежды на выздоровление и предался унынию.

Несмотря на доброе отношение к себе, я слишком хорошо помнил о переменчивом нраве дикарей и не мог не беспокоиться о том, как покинуть долину и обезопасить себя от страшной смерти, которая, несмотря на улыбчивость туземцев, могла все еще угрожать нам. Но сначала я должен был оправиться от хромоты, поразившей меня; действительно, моя болезнь начала всерьез тревожить; несмотря на травяные лекарства, нога распухала все больше. Мягкие повязки, хотя и успокаивали боль, не устраняли заболевание, и я был убежден, что без лучшей помощи меня ожидают ужасные и долгие страдания.

Но как получить эту помощь? От хирургов французского флота, который, вероятно, по-прежнему стоит в бухте Нукухивы, их можно легко получить. Но как это сделать?

Наконец я предложил Тоби поехать на Нукухиву, и, если он не может добиться успеха в возвращении в долину водным путем, в одной из лодок эскадры, он, возможно, достанет для меня некоторые лекарства и вернется по суше.

Мой товарищ слушал меня молча и поначалу, кажется, не одобрил идею. Правда, он горел нетерпением сбежать отсюда, но не мог оставить меня в беспомощном положении и умолял сохранять хорошее настроение; он заверил меня, что я скоро поправлюсь и через несколько дней отправлюсь с ним в Нукухиву.

К тому же он не мог вынести мысль о том, чтобы вернуться в это опасное место. А что касается того, чтобы убедить французов выделить нам экипаж шлюпки, то от этого он сразу отказался.

– Даже если они согласятся, – сказал Тоби, – они только произведут шум в долине, в которой мы могли бы оба быть принесены в жертву этими свирепыми островитянами.

Возразить было нечего, но все-таки я цеплялся за мысль, что он может добиться успеха в осуществлении моего плана; и, наконец, он согласился попытаться.

Местные жители яростно воспротивились нашему намерению, и я почти отчаялся получить их согласие. Горе и ужас Кори-Kори были безграничны; он выдавал такие жесты, которые были предназначены донести до нас не только его отвращение к Нукухиве и ее нецивилизованным обитателям, но и изумление, что после знакомства с просвещенными тайпи мы хотим уйти, не дорожа их приятным обществом.

Тем не менее я возражал, намекая на свою хромоту. Я заверил обитателей долины, что смогу быстро поправиться, если Тоби разрешат принести все, что нужно.

Было решено, что на следующее утро мой товарищ отбудет в сопровождении одного или двух туземцев, которые укажут ему легкий путь, по которому бухты можно достичь до захода солнца.

На рассвете следующего дня в нашей хижине царило оживление. Тоби дали запас фруктов и кокосовых орехов.

Мы попрощались, Тоби обещал вернуться самое большее через три дня. Велев мне держаться, он скрылся из виду под руководством почтенного Мархейо. Мной овладела тоска, и в отчаянии я бросился на циновку.

Через два часа старый воин вернулся и дал мне понять, что показал ему дорогу и оставил его путешествовать.

Было уже около полудня того же дня, время, которое эти люди имеют обыкновение проводить во сне, и я лежал в окружении своих спящих соседей, мучительно страдая от странной тишины, царившей в хижине.

Я услышал слабый крик, как будто из глубины рощи, которая простиралась возле нашего жилища.

Звуки становились все громче и ближе, и постепенно вся долина проснулась с дикими воплями. Я поспешил выяснить причину волнения. Кори-Кори, который появился первым, вскоре вернулся, почти задыхаясь и почти обезумев от волнения. Все, что я мог понять, – с Тоби случилась беда. В волнении я выбежал из хижины и увидел толпу, которая с визгом и причитаниями выходила из рощи.

Когда они подошли ближе, люди удвоили свои крики, а кто-то из девушек воскликнул жалобно:

– Авха! Авха! Тоби муки мои! (Увы! Увы! Тоби убить!)

Толпа расступилась, и открылось, по-видимому, безжизненное тело моего спутника. Все лицо, шея, спина и грудь были залиты кровью, которая все еще сочилась из раны. В разгар наибольшего шума и неразберихи тело отнесли в дом и положили на коврик. Разгоняя туземцев, чтобы предоставить место и воздух, я с нетерпением склонился над Тоби и, положив руку ему на грудь, установил, что сердце бьется. Обрадованный, я схватил тыквенный сосуд с водой и обрызгал лицо товарища, а затем, вытирая кровь, с тревогой осмотрел рану. Она была около трех дюймов в длину.

Через несколько минут Тоби пришел в себя, и, открыв глаза, вновь закрыл их, не издав ни звука. Кори-Кори, который стоял на коленях рядом со мной, держал его руки в ладони, а молодая девушка поддерживала голову, я же продолжал увлажнять товарищу губы и брови. Вскоре бедняга Тоби подал признаки жизни, и мне удалось заставить его сделать несколько глотков воды из скорлупки кокоса.

Старая Тайнор появилась, держа в руке несколько простейших трав, сок которых, как она показала знаками, поможет ране затянуться. Я подумал, что лучше оставить Тоби в покое. Несколько раз он открыл рот, но, опасаясь за нашу безопасность, я велел ему молчать. В течение двух или трех часов, однако, он смог сесть и достаточно оправился, чтобы рассказать мне, что произошло.

– Выйдя из хижины с Мархейо, – сказал Тоби, – мы пошли по долине и достигли противоположной горы. Сразу за ней, как сообщил мой проводник, лежала долина Гаппар, а по вершинам гор лежал мой путь в Нукухиву. После небольшого подъема Мархейо остановился и сказал, что не может сопровождать меня дальше, и различными знаками дал понять, что он боится подойти ближе к территории врагов своего племени. Вместе с тем он отметил, что мой путь теперь лежит прямо передо мной, и, сказав «прощай», поспешно спустился с горы.

В довольно хорошем и радостном настроении я поднялся к вершине. С этих хребтов я увидел враждебные долины. Здесь я сел и немного отдохнул, освежаясь кокосовыми орехами.

Вскоре я продолжил свой путь по горам и вдруг увидел троих островитян, которые, должно быть, только что вышли из Гаппар и преграждали мне путь. Они были вооружены тяжелыми копьями, по внешности одного из них я понял, что это вождь. Они поманили меня к себе.

Без малейшего колебания я приблизился к ним, но вождь, сердито указывая в долину Тайпи и что-то восклицая, взмахнул копьем и поверг меня на землю. Удар причинил эту рану, и я потерял сознание. Как только я пришел в себя, я увидел трех островитян, стоявших на некотором расстоянии.

Мой первый порыв был бежать за ними; но в стремлении подняться я упал и скатился вниз, в пропасть. Шок, казалось, увеличил мои способности – я поднялся и со всех ног побежал по тропинке. Я знал, что враги преследуют меня. Они страшно кричали, и я, не обращая внимания на рану и на то, что сочившаяся из нее кровь почти ослепила меня, бросился вниз по склону горы со скоростью ветра. Скоро я спустился почти на треть расстояния, и дикари прекратили крики, и вдруг потрясающий вопль ворвался в ухо, и в то же время тяжелые копья пролетели мимо меня и застряли в дереве неподалеку. Последовал еще крик, и копья вонзились в землю в нескольких футах от меня. Туземцы издали рев ярости и разочарования; но они боялись, я полагаю, спускаться ниже в долину тайпи и отказались от погони. Я видел, что они возвращались, и продолжил спуск так быстро, как только мог.

Что могло стать причиной этого яростного нападения гаппаров, я не мог себе представить.

Пока я был в опасности, я едва чувствовал рану; но когда погоня прекратилась, я начал страдать от нее. Я потерял шляпу, и солнце жгло непокрытую голову. Я чувствовал себя слабым и легкомысленным; но, опасаясь упасть на землю, я, шатаясь, все-таки спустился в долину и не помню больше ничего до того момента, как обнаружил себя лежащим на циновках, а вас – склонившимися надо мной с водой.

Таков был печальный результат путешествия Тоби. Я понял, что, к счастью, он упал рядом с местом, где местные жители ходили собирать хворост. Его увидели и подняли тревогу, подобрали и поспешили с ним в долину.

Это напомнило нам, что мы были окружены враждебными племенами, на территории которых не могли надеяться пройти на нашем пути к Нукухиве, не столкнувшись с последствиями их дикой обиды.

Наши друзья тайпи воспользовались этим случаем, чтобы призывать нас и дальше наслаждаться жизнью среди них, противопоставляя свой теплый прием враждебности соседей. Они также отмечали склонность гаппаров к каннибализму, но отвергали всякие подозрения в том, что и сами принимали участие в жутком обычае. Они также не преминули подчеркнуть природную прелесть своей долины, а также обилие фруктов, превосходящее богатство всех окружающих мест.

Кори-Кори, казалось, испытывал такое искреннее желание убедить нас, что при почти полном незнании языка заставил нас понять то, что он говорил.

– Гаппар кикино нуи! – воскликнул он. – Нуи, нуи, ки, ки каннака! (Это страшные гаппары! Очень много мужчин!)

До сих пор он сам объяснял различными жестами, выскакивая из хижины и с отвращением указывая на долину Гаппар, возвращаясь к нам и показывая, как захватывает зубами мясистую часть моей руки, что люди, живущие там, ничего не имели бы против того, чтобы полечить меня таким образом.

Убедившись, что мы все поняли, он приступил к остальному.

– Ах! Тайпи муртаки! Нуи, нуи, нуи, вай нуи нуи, вай нуи нуи, нуи пои пои пои, нуи коко! (Ах, тайпи! Это прекрасное место, нет опасности голодать здесь, скажу я вам! Хлеб-фрукты-много воды-много пудинг-а-а! Много всего!)

Все это сопровождалось бурными знаками и жестами, которые невозможно было не понять.

Глава 14

За несколько дней Тоби оправился от последствий своего приключения с воинами-гаппарами. Рана на голове быстро затягивалась благодаря лечению добрейшей Тайнор. Мне повезло меньше, чем товарищу. В нынешнем состоянии я не мог оставить долину и, опасаясь какого-нибудь каприза островитян, возложил все надежды на выздоровление и стал жертвой самых мрачных мыслей.

Мной овладело глубокое уныние, и ни дружеские увещания моего спутника, ни преданное внимание Кори-Kори, ни влияние Файавэй не могло меня успокоить.

Однажды, когда я лежал на циновке, Тоби, который за час до этого ушел, вдруг поспешно вернулся и радостно сказал, чтобы я развеселился и успокоился: он предполагал, судя по поведению туземцев, что к берегу приближаются лодки.

Эта новость подействовала на меня магически. Вскочив с циновки, я убедился, что происходит что-то необычное. Доносились крики – «боти! боти!» (лодки, лодки!), сначала слабые и далекие, затем все ближе и громче. Это был голосовой телеграф местных жителей; с его помощью известие в несколько минут доходило от моря до самых отдаленных жилищ – расстояние в восемь или девять миль.

Мы никогда не видели островитян в таком возбужденном состоянии, и это доказывало, что такие события происходили редко. Когда я подумал о том, сколько еще пройдет времени, прежде чем опять представится случай бежать, стало бесконечно жаль, что нет сил воспользоваться первой возможностью.

Было ясно, что туземцы очень боятся опоздать к прибытию лодок и не сделать нужных приготовлений. Тоби, который решил сопровождать островитян, заявил, что мои надежды достигнуть берега и воспользоваться возможностью бежать – неосуществимы.

– Разве ты не видишь, – сказал он, – туземцы и те боятся опоздать. Разве ты поспеешь за нами? Если ты попытаешься казаться спокойным и равнодушным, то развеешь их подозрения, и я не сомневаюсь, что они позволят мне идти с ними на берег. Если мне удастся пробраться к лодкам, я дам знать о тебе, и тогда будут приняты меры для нашего побега.

Я согласился с его доводами и с интересом следил за туземцами. Как только они поняли, что я собираюсь остаться, они не стали возражать против его предложения и даже встретили его с радостью.

Островитяне поспешно шли по дороге, ведущей к морю. Я пожал руку Тоби и дал ему свою соломенную шляпу для защиты от солнца. Он обещал мне вернуться, как только лодки отвалят от берега, и через несколько минут исчез за поворотом.

Вскоре крики туземцев замерли вдали. В долине остались только Кори-Кори, его отец и несколько стариков.

К закату островитяне начали возвращаться, но Тоби я не видел. Я терпеливо ждал. Наконец я увидел Тайнор и девушек и юношей, живших в ее хижине. Тоби не было. Предчувствуя беду, я стал расспрашивать островитян. Одни давали понять, что Тоби вернется очень скоро, другие – что они не знают, где Тоби, а третьи – что он сбежал и никогда не вернется. Боясь, что с ним случилась беда, я отыскал Файавэй и постарался узнать у нее правду.

Мои вопросы огорчили ее. Она оглядывалась то на одного, то на другого, не зная, что ответить. Наконец она дала мне понять, что Тоби уехал на лодках, которые подходили к берегу, но обещал вернуться через три дня.

Я мысленно обвинил Тоби в вероломстве, но потом, немного успокоившись, устыдился своего подозрения. Конечно же, он отправился не дальше, чем в Нукухиву, чтобы ускорить мое освобождение, он вернется с необходимыми лекарствами, а когда я поправлюсь, для нашего бегства не будет препятствий.

Следующий день прошел без каких бы то ни было напоминаний о Тоби. Туземцы, казалось, избегали разговоров о нем. Это возбудило во мне подозрения. Но когда наступила ночь, я поздравил себя с тем, что прошел уже второй день и что завтра Тоби опять будет со мной.

Но мой товарищ не появлялся. Прошло три дня, я решил, что он приедет завтра. Но он не приехал. Однако я не отчаивался: он мог задержаться, он ждет отплытия судна в Нукухиве и через день или два появится.

Но проходил день за днем, Тоби не возвращался, и наконец надежда оставила меня.

«Он уехал и оставил меня одного, – думал я. – Но, может быть, туземцы разделались с ним? – приходила в голову новая мысль. – Может быть, этим объясняются их смущение и неясные ответы? Или его захватило другое племя?» От товарища не было никаких известий.

Ко мне теперь туземцы стали относиться еще более заботливо и внимательно, выказывая глубокое почтение.

Кори-Кори ни на мгновение не покидал меня, если только его не отвлекала необходимость исполнить мое же желание. Дважды в день, утром и вечером, он таскал меня на спине к ручью и купал.

Часто на закате он относил меня в такое место на берегу, откуда открывался вид особенно прекрасный, успокаивающе действовавший на мою душу. Вода здесь плавно текла между покрытых травой берегов, поросших хлебными деревьями, чьи развесистые ветви переплетались в пышный зеленый балдахин. В траве над водой возвышались гладкие глыбы черного камня. У одной из таких глыб была плоская верхушка, образовывавшая прекрасное ложе.

Я часами лежал под покрывалом из тончайшей таппы, и прекрасная Файавэй, сидя рядом, обмахивала меня опахалом из молодых кокосовых побегов, отгоняя насекомых, а Кори-Кори, чтобы развеять мою тоску, нырял и кувыркался в воде…

Мой взгляд останавливался на обнаженном теле юной девушки, стоящей по пояс в прозрачной воде, – тонкой сеткой она ловила крохотных рачков, излюбленное лакомство местных жителей.

Я смотрел, как стайка молодых женщин, усевшись на камне посреди реки, болтая и смеясь, полирует и истончает скорлупу кокосов – ее для этого погружают в воду и натирают камешками. Таким образом получаются легкие и изящные сосуды для питья, чем-то напоминающие кубки…

Каждый вечер девушки собирались возле меня на циновках и, отогнав Кори-Кори – тот отходил лишь чуть в сторону и наблюдал за ними с откровенной ревностью, – натирали ароматным маслом, выжатым из растолченного корня растения эйка. Крайне приятное действие оказывает сок, добытый из корня эйка, когда его втирают в кожу милые нежные руки, во время этой процедуры я забывал все беды и тоску…

Иногда прохладными вечерами Кори-Кори выводил меня на площадку перед хижиной и усаживал, обмотав целым рулоном таппы, чтобы защитить от насекомых. Потом он приносил трубку и передавал, разожженную, мне. Нередко ему приходилось добывать огонь, а проделывал он это вот каким способом.

В каждом доме можно найти сухой и гладкий полусточенный гибискусовый чурбак футов шести высотой и при нем – палочку не более фута в длину и, вероятно, толщиной в дюйм. Предметы эти так же обычны здесь, как в наших домах – коробок со спичками в кухонном шкафу.

Прислонив большой сук наклонно к какому-нибудь предмету, Кори-Кори садился на него верхом и, взяв обеими руками меньший деревянный кусок, начинал медленно водить заостренным концом вверх и вниз по большой деревяшке на протяжении нескольких дюймов. Скоро в дереве образовывалась узкая ложбинка, оканчивающаяся с одной стороны небольшой ямкой, где кучкой накапливалась древесная пыль, получаемая при трении. Кори-Кори постепенно увеличивал темп. Приближаясь к цели, он дрожал и прерывисто дышал, а глаза его готовы были выскочить из орбит. Это был самый ответственный момент: все прежние усилия пропали бы даром, если бы он не смог поддержать скорость до тех пор, пока появилась бы искра. Внезапно он останавливался и оставался совершенно недвижим. Через секунду тонкая струйка дыма спиралью взвивалась в воздух, кучка древесной пыли вспыхивала…

Мне кажется, что это было самым сложным, что доводилось делать обитателям долины Тайпи. И если бы я достаточно знал их язык, я обязательно обратился бы к влиятельным туземцам с предложением срочно создать институт благородных весталок, чтобы они поддерживали необходимое условие жизни – огонь; тогда не понадобилось бы затрачивать столько сил и терпения…

Глава 15

Все обитатели долины хорошо относились ко мне, а родственники Мархейо, с которыми я жил под одной крышей, усердно заботились обо мне. Они постоянно угощали меня разнообразными блюдами, а когда я, насытившись, отказывался от еды, говорили, что плохой аппетит можно возбуждать острыми приправами.

Для этого старик Мархейо на рассвете отправлялся к морю, чтобы собрать морские травы – некоторые водоросли считаются здесь драгоценными специями. Под вечер он возвращался и приносил несколько кокосовых скорлупок, наполненных тиной… Из этого он готовил салаты – но, попробовав их один раз, я навсегда отказался от этого угощения…

Редкость увеличивает ценность! В одном из уголков долины, вблизи моря, девушки иногда собирали пригоршню соли; это обычно являлось результатом труда шести человек в течение дня.

Это угощение они приносили в наш дом и в знак особого уважения, разложив передо мной на земле широкий лист, высыпали на него соль – крупинку за крупинкой.

Тайпи ценят соль очень высоко, и, я думаю, за бушель обыкновенной соли можно скупить всю недвижимость в долине Тайпи. С одной щепотью соли и четвертью хлебного плода в руках, верховный вождь посмеялся бы над роскошью парижан…

Хлебное дерево известно и распространено у тайпи, и я считаю нужным описать и его, и способы приготовления плодов.

Хлебное дерево – столь неотъемлемая часть островного пейзажа, как вяз в Новой Англии. Оно напоминает его и высотой, и раскидистостью ветвей, и величием.

Листья хлебного дерева большие, в зубцах и фестончиках. Осенью цвет их поистине восхитителен.

Лист, сорванный в определенный день в конце года, когда все цвета радуги как будто смешаны на его поверхности, местные жители используют в качестве роскошного головного убора. Лист разрезают, раздвигают половинки, и в него просовывается голова, спереди лист заламывается надо лбом, образуя козырек, а остальная часть составляет как бы поля шляпы.

Плоды хлебного дерева напоминают круглую дыню средних размеров. Вся его поверхность усеяна маленькими шишечками. Корка не толще одной восьмой дюйма, и очищенный от нее спелый плод представляет собой красивый шар белой мякоти, съедобный, кроме тонкой сердцевины, которую легко вынуть. Чтобы употребить в пищу, плод хлебного дерева обрабатывают огнем.

Самый простой способ – зарыть свежие, еще зеленые плоды в золу, как пекут в костре картошку. Минут через десять-пятнадцать зеленая корка чернеет и трескается, и в трещинах проглядывает молочно-белое нутро. Остынув, корка отпадает, и вы получаете мякоть в самом чистом и самом аппетитном виде. Она очень нежна и вкусна.

Иногда туземцы выхватывают испеченный плод из золы, горячим выдавливают из растрескавшейся кожуры в холодную воду и размешивают. Это называется бо-а-шо. Мне эта смесь никогда не нравилась, да и среди просвещенных тайпи она не в почете.

Существует поистине королевское блюдо из плодов хлебного дерева. Плод вынимают из огня, очищают от кожуры и сердцевины, затем горячим толкут в плоской каменной ступе. Далее спелый кокосовый орех раскалывают надвое и мелко крошат ядро – острым обломком раковины. Мякоть кокоса натирают об острые зубцы жемчужной раковины, укладывают в мешок из волокнистой сетки и выдавливают на размятый хлебный плод.

Блюдо называется коку, и ничего прекраснее я в своей жизни не ел…

Главные блюда из плодов хлебного дерева, называются эймар и пои-пои.

Когда в долине поспевают плоды хлебного дерева, островитяне собирают урожай. Плоды очищают от кожуры и сердцевины, толкут каменными пестами в тестообразную массу, тутао. Затем ее разделяют, тщательно оборачивают в несколько слоев листьев, перевязывают волокнами коры и закапывают в большие ямы, откуда достают по мере необходимости.

В земле тутао может лежать годами. Считается даже, что со временем оно становится только лучше. Однако для съедобности его подвергают еще одной процедуре. В земле роют углубление – своеобразную примитивную печь; дно выкладывают камнями и разводят огонь. Когда камни достаточно разогреваются, золу тщательно выгребают, камни застилают слоем листьев, на них тутао и покрывают еще одним слоем листьев. Затем быстро засыпают землей, чтобы получилась небольшая круглая горка.

Запеченное таким способом тутао называется эймар – в печи оно превращается в янтарную лепешку, терпковатую, но вкусную.

Из эймар готовят пои-пои. Делается это очень быстро. Лепешку помещают в сосуд с водой, размачивают, перемешивают – и пои‑пои готово. Способ, которым его едят, я уже описывал.

Хлебные деревья на Маркизских островах поистине великолепны – они разрастаются до огромных размеров и укрывают долины густыми рощами.

Глава 16

Вспоминая все знаки уважения и любви, которые оказывали мне обитатели долины, я удивляюсь: как мог оставаться во власти самых мрачных предчувствий и жить в глубокой тоске? Правда, непонятное исчезновение Тоби могло само по себе внушить недоверие к дикарям, особенно если помнить, что эти люди являлись, в сущности, каннибалами.

Боль в ноге очень беспокоила меня. Примочки доброй Тайнор, традиционное в лечение старого знахаря и заботливый уход верного друга Кори-Кори все же не смогли меня вылечить. Меня мучили приступы мучительной боли… С такой болезнью я не мог бы покинуть долину, а случай, происшедший вскоре после исчезновения Тоби, убедил меня, что тайпи по неизвестной мне причине будут этому препятствовать.

Однажды утром я заметил, что все вокруг странно взволнованы. Оказалось, прошел слух, что в залив входят какие-то лодки. Все пришли в смятение.

В тот день боль в ноге утихла, и я в радужном настроении отправился с Кори-Кори к вождю Мехеви в его дом, называемый Тай и расположенный в заповедных рощах.

Я лежал на циновках в обществе Мехеви и нескольких вождей, когда пришла весть о лодках. Сердце мое радостно забилось: может быть, это Тоби возвращался за мной…

Я вскочил, готовый бежать на берег, забыв, как это далеко, и о том, что я почти не могу ходить. Мехеви, увидев, какое впечатление на меня произвели полученные известия и как я жажду поскорее попасть на берег, принял то каменное выражение, которое поразило меня при первой встрече. И когда я заковылял к выходу, он протянул руку, положил ее мне на плечо и негромко сказал:

– Эйбо, эйбо! (Подожди!)

Занятый своими мыслями, я не обратил на него внимания, но тут он приказал:

– Мои! (Садись!)

Я двинулся дальше, хотя на моей руке повис Кори‑Кори, пытаясь меня остановить. Тогда все, кто был в доме Тай, вскочили и встали плечом к плечу на краю террасы, преградив мне дорогу, а Мехеви, грозно глядя на меня, повторил приказание.

Именно в этот момент, стоя лицом к лицу с полусотней дикарей, я впервые по-настоящему почувствовал себя пленником в долине Тайпи. Это ошеломило меня – подтверждались самые худшие мои страхи.

Сопротивляться было бессмысленно, я опустился на циновки. Тоска овладела мной.

Я видел, как туземцы спешат к морю. Они, думал я, скоро будут говорить, быть может, с моими соотечественниками, которые спасли бы меня, если бы знали, что я попал в беду. Не передать словами, что я чувствовал и сколько проклятий посылал на голову Тоби, бросившего меня. Напрасно Кори-Кори пытался соблазнить меня едой, разжечь мою трубку и развлечь. Я был подавлен – я и прежде опасался, что так и будет, но никогда не мог додумать эту мысль до конца.

Я провел в доме Тай несколько часов, пока крики в долине не известили нас о том, что люди возвращаются.

Приходили лодки или нет, мне так никогда и не удалось узнать. Дикари уверяли, что нет, но я подозреваю, что они просто хотели меня успокоить.

Этот случай показал, что тайпи намерены удерживать меня в плену. А так как обращались со мной по‑прежнему заботливо и почтительно, я не знал, что и думать. Если бы я мог обучить их чему-нибудь или быть хоть чем-нибудь им полезным, еще можно было бы предположить какой-то их расчет. Но за все время, что я пробыл на острове, местные жители, наверное, всего раза три обращались ко мне за советом. Поэтому их поведение казалось загадочным.

День проходил за днем, и постепенно я погрузился в апатию. Моя нога стала заживать, опухоль спала, боль уменьшилась, и я надеялся на скорое выздоровление. Островитяне старались развлечь меня. Я гордился тем, что мне удалось оказать им некоторые услуги благодаря вещам, привезенным с корабля, и умению пользоваться иглой и бритвой.

Когда я как-то развернул сверток с вещами, принесенными с судна, туземцы уставились на его содержимое, точно перед ними была шкатулка с драгоценностями. Они настояли на том, чтобы это сокровище было тщательно сохранено. Сверток привязали к веревке, второй конец которой перекинули через балку, и подвесили под самую крышу. При необходимости я мог легко достать свои вещи. В свертке были бритва, запас иголок и ниток, остатки табаку и несколько ярдов ситца.

Вскоре я стал осматривать свой гардероб, состоявший из рубашки и пары штанов. Я сбросил с себя матросский костюм и спрятать его на время, а пока решил следовать обычаям жителей долины Тайпи.

Как-то у меня порвался плащ, и мне захотелось показать островитянам, как легко залатать дыру. Я принялся за починку, и вдруг старик Мархейо хлопнул себя по лбу и, кинувшись в угол, вытащил оттуда грязный и рваный лоскут линялого ситца – вероятно, когда-то он получил его в торговой сделке на берегу – и стал умолять меня показать и тут свое искусство.

Я согласился, хотя еще никогда не имел дела с такими прорехами. Мархейо в благодарность обнял меня и, сняв повязку, обернул ткань вокруг бедер, вставил в уши украшения, схватил копье и выбежал из хижины.

Бритва вызывала особенное восхищение тайпи. Нармони, известный герой, тщательнее всех татуированный, как-то попросил меня провести бритвой по его уже бритой голове.

Дикари обычно бреются с помощью зуба акулы. Немудрено, что Нармони сразу оценил преимущество моей бритвы. Но я дал понять, что не могу исполнить его просьбу, не наточив бритвы. Нармони выбежал из хижины и через минуту притащил каменную глыбу величиной с жернов. Но об этот камень можно было только сломать бритву, и мне волей-неволей пришлось приступить прямо к бритью. Бедный Нармони корчился и извивался, но вытерпел боль. После того как я поработал над его головой тупой бритвой, она выглядела ужасно, но Нармони был доволен, и я не стал его разубеждать.

Глава 17

Дни шли за днями, но туземцы не меняли отношения ко мне. Постепенно я утратил ощущение времени, перестал различать дни недели и погрузился в апатию, которая обычно наступает после бурных взрывов отчаяния.

И вдруг нога моя излечилась – опухоль спала, боль утихла, и я чувствовал, что еще немного – и я совсем излечусь от невыносимого недуга.

Туземцы сопровождали меня гурьбой, куда бы я ни шел, но теперь я был недосягаем для мрачного уныния, еще недавно владевшего мною.

Теперь я ходил повсюду, и меня везде гостеприимно принимали; меня угощали вкуснейшими плодами, мне прислуживали темноглазые девушки, и я постоянно ощущал заботу и внимание Кори-Кори.

Однако мне был запрещен доступ к морю; островитяне сопровождали меня повсюду, и я не могу вспомнить ни минуты, проведенной в одиночестве. Нечего было и думать добраться до моря тайком. Но я редко теперь помышлял о бегстве. Я жил сегодняшним днем и гнал от себя мрачные мысли.

Все в долине Тайпи восхищало меня, и особенно – веселье, царившее здесь. Заботы, печали, обиды и огорчения словно не существовали… Здесь не было ни просрочек по закладным, ни векселей, ни счетов, ни долгов; не было портных и сапожников, заимодавцев и окружных прокуроров, бедных родственников, нищих и долговых тюрем.

Попросту говоря, в Тайпи не было денег – корня всех зол.

Здесь не было злобных старух, жестоких мачех, усохших старых дев, разлученных влюбленных, закоренелых холостяков и равнодушных мужей…

Здесь царила жизнерадостность.

Дети играли все дни напролет, не зная ссор. В нашей стране они уже через час передрались бы.

Молодые женщины не завидовали друг другу, не строили из себя утонченных красавиц и не ходили, затянутые в корсеты, прямые и скованные, как куклы, а были свободны, веселы и грациозны.

Были места в этой долине, где женщины обычно собирались, чтобы украсить себя гирляндами цветов. Лежа в тени роскошных рощ, они плели из только что сорванных цветов и бутонов венки и ожерелья, и казалось, что это свита самой Флоры собралась на празднество…

У юношей всегда были какие-то занятия и развлечения, но ловили ли они рыбу, выдалбливали пироги или натирали до блеска украшения – между ними никогда не возникало споров или соперничества.

Зрелые воины величаво ходили из дома в дом, и повсюду их встречали как самых дорогих гостей. А старики, которых в долине было очень много, редко когда поднимались с циновок – они часами лежали, покуривая трубки, и болтали между собой.

Болезней тайпи не знали. За все время, что прожил у них, я видел только одного больного человека. На их гладкой здоровой коже не бывает пятен и прочих следов перенесенных недугов.

Как-то раз я забрел в священные рощи, расположенные на полпути к морю, и Кори-Кори предложил мне навестить жившего там Мехеви. В полдень я вместе с Мехеви и другими вождями племени прилег отдохнуть и погрузился в дремоту. Вдруг меня разбудили дикие крики, и, поднявшись, я увидел, что туземцы хватают копья и куда-то бегут. Мехеви схватил мушкеты, стоявшие у стены, и тоже исчез в роще. Среди криков я различил слова: «Гаппар! Гаппар!»

Островитяне бежали по направлению к долине Гаппар. До меня донесся резкий звук выстрела из мушкета и шум голосов. Женщины неистово кричали. Раздался еще выстрел, и вой с холмов. Затем наступило спокойствие и продолжалось так долго, что я начал думать, будто туземцы решили отложить на время вражду. Вдруг щелкнул третий выстрел. После этого в течение двух часов не было слышно ничего, кроме отдельных криков.

Все это время рядом со мной были только Кори-Кори и старики туземцы. Кори-Кори считал, что мы находимся в центре великих событий, и пытался заставить меня осознать всю их значимость. Жестами он показывал, как тайпи карают врагов, и каждые пять минут выкрикивал имя Мехеви, давая мне понять, что под его предводительством воины проявляют чудеса храбрости.

Через некоторое время к нам явился запыхавшийся гонец и сообщил о великой победе, одержанной тайпи:

– Трусы убежали! Трусы убежали!

Кори-Кори пришел в экстаз и произнес красноречивое приветствие, из которого я понял, что таковы и были его ожидания и что совершенно бесполезно кому бы то ни было, даже войску пожирателей огня, предпринимать поход против непобедимых героев долины. Я с большим интересом ждал возвращения победителей, опасаясь, что не обошлось без потерь.

Но я ошибся. Мехеви не подвергал воинов бесполезному риску. Все потери победителей сводилась к одному указательному пальцу и ногтю большого, ушибленной руке и кровотечению из бедра у одного из вождей. Я заключил, что войны островитян не слишком кровопролитны. Впоследствии я узнал, как началась стычка. Было замечено, что несколько гаппаров бродят, очевидно с недобрыми намерениями, на склоне горы, принадлежавшем тайпи. Обитатели долины подняли тревогу, и враг был отогнан к границе. Два или три дня стычку обсуждали, но затем возбуждение спало, и долина погрузилась в обычное спокойствие.

Глава 18

Здоровье и хорошее расположение духа вернулись ко мне и заставили вновь заинтересоваться окружающим. Мне хотелось получать все возможные удовольствия.

Главным из удовольствий стало для меня купание в обществе молодых девушек. Мы обычно отправлялись к озеру почти правильной круглой формы, расположенному посреди долины. Красота его была невыразима: по берегам колыхались зеленые заросли, а над ними высились кокосовые пальмы, словно страусовыми перьями увенчанные листьями.

Девушки плавали так легко и быстро, так естественно чувствовали себя в воде, что я приходил в изумление. Они то скользили у самой поверхности, не двигая даже руками, то внезапно устремлялись вперед, и в воде мелькали их блестящие тела, то ныряя в темную глубину, то снова всплывая на поверхность.

Помню, как однажды я плюхнулся в озеро, прямо посреди их стайки, и решил затянуть одну из них под воду. Мне тут же пришлось раскаяться. Девушки окружили меня, словно дельфины, вцепились в руки и в ноги и стали топить, пока в ушах не поднялся звон, а перед глазами не поплыли видения. Я мог противостоять им не больше, чем кит – нападающим на него акулам. Наконец они меня отпустили, смеясь над тем, как я пытался их догнать.

Лодок на озере не было, но один из молодых обитателей хижины Мархейо, руководимый неутомимым Кори-Кори, принес с моря легкий, украшенный резьбой челн. Спущенный на озеро, он, подобно лебедю, плавно скользил по воде. Неожиданно прелестные девушки, прежде резвившиеся в озере вместе со мной, бежали от его берегов – табу распространялось и на челн, и на воды, в которых он пребывал.

Теперь со мной ходили купаться Кори-Кори с приятелями – я плавал в челне, а они плескались в воде и с веселыми возгласами гонялись за мной. Увы, без девушек прогулки утратили для меня все очарование.

Однажды утром я в присутствии Кори-Кори пожелал снова увидеть на озере туземок. Тот, взглянув на меня с ужасом, покачал головой и произнес:

– Табу! Табу!

Так я окончательно уверился, что нечего и думать о возвращении красавиц, пока челн на озере. Но мне не хотелось расставаться с ним, ведь я собирался не только плавать по озеру, но и катать прекрасную Файавэй. Это глубоко возмутило Кори-Кори: такое намерение не просто расходилось с местными понятиями о приличиях, но и противоречило верованиям.

Я решил проверить, насколько непреодолимо табу. Мехеви пробовал отговорить меня, но я только удвоил пыл. Видя, что от меня не отделаться, вождь поведал мне, весьма подробно, о происхождении и природе табу. Но его красноречие не убедило меня, как потому, что не понял ни слова, так и потому, что я никак не мог уразуметь, почему мужчине можно садиться в лодку, а женщине – нет. В конце концов Мехеви все же прислушался к голосу рассудка и пообещал поговорить с жрецами.

Не знаю как, но разрешение жрецы дали, и для Файавэй табу было снято. Боюсь, что ничего подобного в долине никогда не бывало, но нужно было преподать островитянам урок галантности. Как можно было оставить этих милых созданий плескаться в воде, а самим, мужчинам, скользить в челне по поверхности?

Мы устроили на озере катание с Файавэй и Кори-Кори. Мой слуга принес тыквенный сосуд с пои-пои, полдюжины молодых кокосовых орехов, три трубки, три клубня ямса, да к тому же часть пути нес меня на спине. Груз был не из легких, но Кори-Кори очень гордился своей силой.

День мы провели прекрасно. Кори-Кори управлял челном с помощью весла, и тот плавно скользил вдоль берега в тени ветвей. Мы с Файавэй сидели рядом на корме, как лучшие друзья. Время от времени она подносила к губам трубку, выдыхала ароматный табачный дым, сдобренный ее сладким дыханием. Как ни странно, мне казалось: ничто так не красит молодую девушку, как курение. Разве не очаровательна красавица, лениво качающаяся в соломенном гамаке, натянутом между апельсиновыми деревьями, и покуривающая хорошую сигару? Но Файавэй, держащая в изящной смуглой ручке длинную желтую тростниковую трубку с резной чашечкой и то и дело выпускающая из нее колечки дыма, была, на мой взгляд, еще восхитительнее.

Мы провели на озере несколько часов. Закинув голову, я смотрел в ясное тропическое небо или, перегнувшись за корму, в прозрачную воду, и, когда мой взгляд падал на татуированную грудь Кори-Кори или встречался со спокойными задумчивыми глазами Файавэй, мне казалось, что я в королевстве фей – и это было поистине удивительно.

Это красивое озеро было самым прохладным местом в долине, и я стал приходить сюда каждый день…

Однажды я высадил Кори-Кори на берег, взял весло и повернул к дальнему краю озера. Когда я начал грести, Файавэй, воскликнув что-то на своем языке, развязала на плече широкое покрывало из тапы, в которое куталась, спасаясь от солнца, и встала во весь рост на носу челна, растянув на поднятых руках покрывало, словно парус. Никогда еще ни на одном судне я не видел мачты прекраснее, чем малышка Файавэй.

Ветер раздул покрывало – длинные волосы девушки растрепались, и челн понесся к берегу. Я веслом направлял его, сидя на корме, пока он не врезался в берег откос, и Файавэй легким прыжком перенеслась на траву.

Кори-Кори на берегу восхищенно хлопал в ладоши и кричал как сумасшедший…

Я был без ума от прекрасной Файавэй и, желая выразить свою симпатию, сшил ей платье из ситца, который Тоби принес с судна. В этом наряде она была похожа на танцовщицу, но если в одеянии последней остаются открытыми локти, то наряд Файавэй, начинаясь у пояса, открывал взору две самые прекрасные в мире лодыжки.

Когда однажды после обеда я лежал в хижине, снаружи раздался сильный шум. Старик Мархейо в каком-то странном возбуждении прибежал ко мне:

– Марну пеми! (Марну пришел!)

Старик явно ожидал, что эта новость произведет на меня сильное впечатление. Но я никак не реагировал, и старик выбежал из хижины.

«Марну, Марну… Я никогда раньше не слышал этого имени…»

Шум усиливался, и имя: «Марну! Марну!» повторялось всеми.

Я решил, что какой-то воин хочет отдать мне дань уважения. Я стал таким тщеславным из-за того внимания, которым был окружен. В виде наказания за такую небрежность со стороны Марну я намеревался принять его холодно.

Марну было не больше двадцати пяти лет, он был немного выше среднего роста, прекрасно сложен, у него были изящные черты, теплое и живое выражение лица, темные волосы, которые вились на висках и у шеи мелкими колечками, нежные, как у женщины, щеки. Лицо не было покрыто татуировками, в отличие от тела, изукрашенного фантастическими фигурками. Легкий пояс из белой таппы составлял весь его костюм.

Он приближался, окруженный островитянами, неся в одной руке небольшой свернутый плащ, а в другой – длинное, богато разукрашенное копье. Ежеминутно он оборачивался к толпе и давал, казалось, блестящие ответы на непрерывные расспросы, возбуждавшие в ней взрывы неудержимого веселья.

Пораженный, я невольно поднялся и предложил ему место на циновках. Но, не удостоив меня вниманием, Марну прошел мимо и опустился на другой конец ложа.

Я был возмущен, однако страстно желал узнать, кто же этот человек.

Тайнор поставила перед ним пои-пои, и гость начал есть. Я почувствовал себя оскорбленным. «Слава Томмо прошла», – так думал я.

Марну, наевшись и затянувшись трубкой, начал что-то рассказывать и завладел вниманием слушателей. Поскольку часто повторялись слова «Нукухива» и «франи» (французы) и несколько других, значение которых я знал, я понял, что он рассказывает о нападениях французов, о притеснениях туземцев, затем, вскочив и наклонившись вперед, он осыпал французов проклятиями. Он призывал островитян сопротивляться, напоминая, что до сих пор одно только их имя удерживало французов от нападения, и насмехался над французами, не решающимися со своими пушками напасть на воинов тайпи.

Он ни разу не взглянул на меня. Я видел, что он пользуется большим влиянием, что он обладает недюжинными способностями и знаниями. Я начал побаиваться, чтобы он не обратил своего влияния против меня.

Он, несомненно, не был постоянным жителем долины, но откуда же он мог появиться? И как объяснить его необычную внешность?

Наконец я понял, что он говорит обо мне, хотя он избегал произносить мое имя и смотреть в мою сторону. Вдруг он поднялся с циновок, подошел ко мне и сел на расстоянии ярда от меня. Внезапно он повернулся и с самым благодушным выражением лица протянул мне правую руку. Как только наши ладони соприкоснулись, он наклонился ко мне и спросил по-английски:

– Как живешь? Давно ли ты здесь? Нравится тебе эта бухта?

Если бы я был одновременно пронзен тремя копьями гаппаров, я не был бы ошарашен больше. Не помню, что я ответил. Но когда самообладание вернулось ко мне, я подумал, что у этого человека я могу узнать все о Тоби. Я начал расспрашивать о своем товарище, но Марну ничего не знал. Тогда я спросил, откуда он пришел. Он ответил, что из Нукухивы.

– Я под защитой табу, я иду в Нукухиву, я иду в Тайор, я иду в Тайпи, я иду повсюду, никто не тронет меня – на мне табу.

Я спросил, где и как он выучился английскому языку. Сначала он избегал отвечать на этот вопрос, но затем сказал, что еще мальчиком был взят в море капитаном торгового судна, с которым пробыл три года, прожив часть времени в Сиднее, в Австралии.

Марну хотел узнать историю моего появления в долине Тайпи. Слушал он с интересом, но как только я упомянул о Тоби, он попытался сменить тему разговора. Я заподозрил и его в обмане, но намекнул, что хотел бы под его покровительством вернуться в Нукухиву. Он заявил, что это невозможно, уверяя, что тайпи ни за что не согласятся выпустить меня из долины. Я заклинал его заступиться за меня перед туземцами и получить от них согласие на мое освобождение. В конце концов он обратился к вождям, но ему ответили свирепым отпором и неодобрением. Марну старался успокоить толпу, и через несколько минут крики и шум стихли.

Я обратился к Мехеви, чтобы рассеять дурное впечатление. Но вождь был в гневе. Марну явно желал добиться снисхождения ко мне и старался развлечь толпу, но безуспешно. Тогда он с достоинством поднялся, чтобы уйти. Никто не удерживал его. Помахав рукой, он взглянул на меня с сожалением и упреком. Я глядел ему вслед, предаваясь мрачным размышлениям.

Глава 19

Марну пользовался среди тайпи большим уважением. Его встретили в долине очень радостно и почтительно, но, несмотря это, стоило ему только обмолвиться о том, чтобы меня отпустили, от доброжелательности не осталось и следа, да к тому же и жизнь его оказалась под угрозой!

Мехеви, стоило мне только выказать желание вырваться на свободу, отвернулся от меня, остальные туземцы негодовали, и даже Кори-Кори был возмущен…

Напрасно ломал я голову, пытаясь объяснить желание этих людей не отпускать меня…

Я надеялся, что тайпи поверят, будто я смирился с пленом. Я должен был притворяться спокойным и довольным, чтобы улеглись их подозрения. Тогда я снова завоюю их доверие и, возможно, сумею бежать.

До встречи с Марну я пробыл в долине, наверное, месяца два. Болезнь моя еще давала себя знать, но боли уже не мучили, я мог ходить и упражнять ногу. Можно было надеяться на скорое выздоровление. Успокоившись и решив бесстрашно смотреть будущему в глаза, я предался радостям жизни в Тайпи.

Знакомясь с нравами обитателей долины, я не переставал изумляться всеобщему веселью и тому, сколько восторга и счастья эти люди, не отягощенные заботами, умели получать от самых простых вещей.

Можно ли представить себе серьезных членов нашего общества, наслаждающихся стрельбой из пугачей? А все население долины Тайпи дней десять предавалось этой забаве, визжа от восторга.

Однажды я играл с забавным маленьким, лет шести, тайпи. Он бегал за мной с длинным бамбуковым шестом и, настигнув, беспощадно им избивал. Я выдернул у него шест и подумал, что из этой палки можно сделать игрушечный мушкет, каким играют дети во всем мире. Я ножом проделал в бамбуке два длинных параллельных желобка, перемычку между ними перерезал, отогнул и зацепил за зарубку. Теперь стоило отпустить полоску бамбука, как любой небольшой предмет, помещенный перед ней, летел по трубке.

Если бы я хоть немного представлял себе, какой успех будет иметь этот мушкет, я получил бы патент на изобретение! Малыш в восторге умчался прочь, и через некоторое время меня обступили туземцы старики, воины, юноши, женщины, девушки, дети – все хотели получить такой мушкет, из бамбуковых палок, которые каждый держал в руках…

Часа три или четыре я, не разгибаясь, мастерил ружья, но потом передал секрет одному сообразительному юноше…

Теперь по всей долине звучали выстрелы и происходили перестрелки и сражения. То засада располагалась в лесу, то в хижине, то за выступом террасы… Зеленые гуавы, семечки, ягоды летели отовсюду, и я начал бояться пасть жертвой собственного изобретения.

Но постепенно увлечение прошло, хотя еще долго в любое время дня можно было слышать в долине выстрелы пугачей.

Когда я покинул судно, на мне была брезентовая матросская обувь, но от лазанья по скалам и по каменным осыпям они пришли в такое состояние, что была уже ни на что не годна. Однако старик Мархейо необычайно ловко приспособил их к делу.

Любой предмет, принадлежащий мне, считался у туземцев почти священным – я, например, как-то обнаружил, что несколько дней мои старые сандалии простояли в хижине Мархейо, никем не тронутые, там, где я их бросил. Однако потом они исчезли. Я не беспокоился, решив, что Тайнор попросту вышвырнула этот хлам. Но оказалось, что я ошибся.

Однажды я заметил, что старый Мархейо хлопочет возле меня, почти превосходя услужливостью Кори-Кори. Он даже предложил отнести меня на спине к ручью, а когда я решительно отказался, продолжал суетиться вокруг, словно старая верная собака. Поначалу я никак не мог понять, что происходит. Но когда никого из домочадцев поблизости не было, он разразился целой пантомимой, то указывая мне на ноги, то поднимая руки к стропилу, с которого свисал небольшой сверток. Постепенно я начал догадываться, что означает это его представление, и знаком велел спустить сверток. Он повиновался, и, когда развернул кусок таппы, в нем, к моему изумлению, оказались мои сандалии.

Желание его было мне понятно, и я подарил ему эту рваную и заплесневевшую пару обуви, хотя зачем она ему, не имел совершенно никакого представления.

В тот же вечер старик явился во всей красе – он торжественно приближался к дому, с серьгами в ушах, с копьем в руке, а вокруг шеи, связанные полоской коры, висели, как роскошные украшения, мои ветхие сандалии… С тех пор эти брезентовые подвески стали обязательным элементом парадного одеяния Мархейо.

Наиболее важным в долине было производство местной ткани – таппы, известной по всему Полинезийскому архипелагу. Первоначальная работа состоит в сборе некоторого количества молодых побегов дерева, широко распространенного на этих островах. Верхняя зеленая кора с них сдирается, и остается тоненькое волокнистое вещество, плотно прилегающее к ветке, от которой его нужно осторожно отделить. Когда наберется достаточное количество волокон, их завертывают в широкие листья и для прочности обвязывают веревкой. Затем сверток кладут на дно какого-нибудь ручья и придавливают тяжелым камнем, чтобы его не смыло течением. Там он киснет два или три дня, после чего его извлекают для просушки на свежем воздухе. Процесс повторяют несколько раз. Волокна становятся вялыми, нежными и гибкими. Отдельные полоски раскладываются рядами на гладкой поверхности, где их колотят, не очень сильно, небольшим деревянным молотком. После битья материал смешивается в ком, который снова мокнет в воде, и из него постепенно тянут нитку любой толщины, как бы выковывая ее молотком. Из этой нитки ткут материал нужной плотности. Затем таппу расстилают на траве для просушки и беления. Скоро она приобретает ослепительную белизну. Иногда – еще в первых стадиях – материал окрашивается растительными соками; преобладают коричневый и светло-желтый цвета, но тайпи предпочитают белую окраску.

Глава 20

Мы вставали не очень рано и все вместе направлялись к ручью. Здесь мы купались. Свежий утренний воздух и прохладная вода придавали бодрость душе и телу. Обратно мы с Файавэй шли, держась за руки, с чувством необычайной доброты ко всему миру и особой благосклонности друг к другу; Кори-Кори веселил нас своими шутками. Некоторые из наших спутников, проходя мимо кокосовых пальм, останавливались, чтобы набрать плодов к завтраку, а старики подбирали по дороге сухие палочки для разведения огня.

Наш завтрак готовился быстро, аппетит приберегали для второй половины дня. Я скромно питался пои-пои, смешанным со спелым кокосом. Кусочек печеного плода хлебного дерева, закуска из кокосового ореха, два или три банана, антильский абрикос или еще какой-нибудь вкусный и питательный плод придавали разнообразие ежедневной пище, которая неизменно заканчивалась питьем сока молодых кокосовых орехов.

После завтрака зажигались трубки – и среди них моя собственная, подарок Мехеви. Островитяне, которые затягиваются раза два или три и через большие промежутки времени из трубки, постоянно переходящей из рук в руки, неизменно удивлялись тому, что я выкуриваю четыре или пять полных трубок подряд.

Затем компания начинала распадаться. Мархейо шел к маленькой хижинке, которую он строил, Тайнор осматривала свертки таппы или садилась за плетение циновок. Девушки обтирались душистыми маслами или пересматривали свои безделушки, сделанные из кабаньих клыков или китового уса. Юноши и воины вытаскивали копья, весла, дубинки и снаряжение для каноэ и вырезали на них всевозможные фигурки заостренным концом раковины или кремня, украшая их кистями из волокон коры либо человеческими волосами. Некоторые отправлялись в рощу собирать плоды, кору и листья. Иногда девушки уходили в лес за цветами или к ручью с полыми тыквами или кокосовой скорлупой, чтобы отполировать их в воде мелкими камешками.

Утро я проводил по-разному. Или просто слонялся из дома в дом, или ходил из рощи в рощу в сопровождении Кори-Кори, Файавэй и целой толпы молодых лентяев. Когда я выражал желание заняться чем-либо, восторг островитян был беспределен, и всегда набиралась целая толпа желающих обучать меня. Я скоро набил руку в изготовлении таппы, плетении плащей из травы, а однажды ножом вырезал ручку дротика так замечательно, что владелец его, Крануну, вероятно, и по сей день бережет ее.

Когда солнце в зените, едва ли можно услышать в долине хоть единый звук – надо всем царствует глубокий сон. Это продолжается часа полтора, а часто и дольше. Затем туземцы берутся за трубки и приступают к приготовлению обеда.

К закату я обычно или катался по озеру на лодке, или купался в ручье вместе с туземцами. Ночью сходились вместе все обитатели нашей хижины – зажигались светильники, начинались разговоры.

В доме старого Мархейо был странный обычай. Каждую ночь, перед тем как лечь спать, все домочадцы, усевшись на корточках, начинали тихое, жалобное и однообразное пение. Они сопровождали его игрой на инструменте из двух полусгнивших палочек, тихонько ударяемых одна о другую; такой инструмент держал в руках каждый из певших. За пением они проводили час или два, иногда и больше. Я не мог не смотреть на них, хотя это наводило на грустные размышления. Иногда, задремав, я внезапно просыпался в середине песнопений. Каковы были значение и цели этого обычая, мне так и не удалось узнать.

Часто при лунном свете девушки танцевали перед хижиной.

Движения их были резки и сильны, и в пляске участвовало все тело: ноги и руки, кисти рук, пальцы, даже, казалось, глаза. Девушки изгибались, вскидывали обнаженные руки и скользили, плыли, кружились в свободном танце. На них не было ничего, кроме цветов и коротких юбок.

Глава 21

Однажды, решив по обыкновению провести послеобеденный отдых в священной роще, я заметил, что там идут приготовления к какому-то празднеству. Я наблюдал за оживленной суетой, когда мое внимание привлек странный рев, доносившийся из рощицы. Я отправился туда и увидел целую толпу дикарей, удерживавших громадную свинью. Здоровенный парень никак не мог попасть по ее голове дубинкой. Наконец, сильно размахнувшись, он ударил последний раз – и свинья мертвой упала к его ногам.

Островитяне тотчас же потащили тушу к огню, разведенному неподалеку, и четверо мужчин, схватив ее за ноги, стали быстро раскачивать взад и вперед над пламенем, опаляя щетину. После этого они выпотрошили ее и обмыли тушу в воде. Затем расстелили на земле большую зеленую простыню, сделанную из длинных и толстых листьев пальмы, ловко скрепленных маленькими булавочками из бамбука, и, аккуратно завернув в нее тушу, понесли к печке. Там тушу положили на раскаленные камни, покрыли настилом из листьев и старательно засыпали землей.

В доме Тай и вокруг него было оживленно. В многочисленных печах готовились свинина и пои-пои. Я вошел в дом, где Мехеви наблюдал за работами и отдавал приказы. Вождь был в приподнятом настроении. Он дал мне понять, что завтра в священной роще и особенно в доме Тай будут происходить необычайные события и мне необходимо там присутствовать.

Кори-Кори тщетно пытался объяснить мне смысл праздника. Он провел меня через всю рощу, показывая мне различные вещи и пытаясь объяснить их назначение. Но говорил он на таком наречии, что я ничего не понял.

Меня поразила пирамида, имевшая три ярда в основании и около десяти футов в вышину, сложенная совсем недавно и на очень видном месте из больших пустых тыкв и немногочисленных кокосовых скорлуп. До сих пор ее назначение остается для меня неизвестным.

На следующее утро, проснувшись довольно поздно, я увидел семейство Кори-Кори все еще занятым приготовлениями к празднеству. Мархейо укладывал двумя круглыми пучками длинные седые космы своих волос, росших на макушке обритого кругом черепа. На шее в виде главного украшения висели, связанные вместе, мои старые ботинки. В этот торжественный день он снова извлек мой подарок и очень им гордился.

Я долго любовался тем, как Файавэй и ее подруги убирали цветами свои длинные волосы.

Девушки и молодые женщины этого племени обращают чрезвычайно много внимания на уход за кожей. Они почти не появляются на солнце и ежедневно втирают в нее сок корня «папа».

Мазь должна оставаться на коже в течение нескольких часов. Она светло-зеленого цвета, и покрытое ею тело приобретает такой же оттенок.

Девушки облачились в лучшие наряды и украсили себя гирляндами и ожерельями из прекрасных белых цветов, густо нанизанных на волокна таппы. Поверх коротких туник из белоснежной таппы некоторые накинули еще и плащи, собранные на левом плече и ниспадающие красивыми складками.

Все отправились в священную рощу, и мы с Кори-Кори остались вдвоем. Моему другу не терпелось двинуться вслед за остальными, и он волновался из-за моей медлительности.

Уступая его требованиям, я тронулся, наконец, в путь к дому Тай. Проходя мимо хижин, рассеянных в роще, я заметил, что все они покинуты обитателями.

Когда мы подходили к скале, скрывавшей от нас место празднества, до меня донеслись крики и шум многочисленных голосов. Кори-Кори, прежде чем подняться на возвышение, остановился на минуту, чтобы в последний раз спешно осмотреть свой наряд. Я подумал, что и мне следовало бы принарядиться. Больше всего я мог бы порадовать дикарей, одевшись как они, поэтому снял с себя длинное платье из таппы и остался в коротенькой тунике, доходившей до колен.

Кори-Кори принялся оправлять складки моей одежды. В это время я заметил девушек, которые, собравшись в кружок неподалеку на траве, плели гирлянды из цветов. Я попросил их принести мне что-нибудь, и скоро у меня было не меньше дюжины гирлянд. Одну из них я надел на голову, а несколько других обернул вокруг талии. Завершив таким образом наряд, я медленно и с достоинством взошел на скалу.

Казалось, что в роще собрались все туземцы, жившие в долине. Вдали виднелся дом Тай, на веранде которого толпились люди. Вокруг было множество женщин и девушек. Все островитяне были причудливо разукрашены, нарядно одеты, танцевали и прыгали. Меня встретили приветственными криками и, обступив, пошли со мной к дому Тай. Когда мы приблизились к нему, туземцы замедлили шаг и, расступившись, дали мне пройти.

Пир был в разгаре. Вдоль площадки перед домом Тай стояли выточенные в виде каноэ миски длиной в двадцать футов, наполненные пои-пои и накрытые листьями банана. Лежали пирамидки зеленых плодов хлебного дерева, похожие на горки ядер на арсенальном дворе. В расщелины камней были воткнуты большие ветви, с которых свешивались защищенные от солнца листьями сверточки со свиным мясом. Бамбуковые сосуды с водой, длинные и тяжелые, закупоренные снизу и заткнутые пыжом из листьев, были прислонены к перилам площадки. В каждом из них было по четыре-пять галлонов.

В доме происходило нечто необычное. Громадное ложе из циновок тянулось во всю длину здания и было занято вождями и воинами. Они курили громадные трубки, сделанные из маленьких расписанных кокосовых скорлуп. Трубка переходила от одного курильщика к другому после двух или трех затяжек. Другие, для кого табак был недостаточно возбуждающим средством, пили арву.

Арва – это корень растения, распространенного на островах Южного океана. Его сок действует на организм несколько возбуждающе, но вскоре от него слабеют мышцы, и человек засыпает. Напиток готовят так: пять или шесть парней усаживаются вокруг деревянной посудины, и у каждого из них в руках мелко наломанные корешки арвы. Все по очереди набирают в рот воду из кокосовой скорлупки и, разжевав корешок арвы, выплевывают его вместе с водой в подготовленную миску. Затем массу разбавляют водой и размешивают указательным пальцем правой руки.

Мехеви приветствовал меня. Он приберег для меня изысканное блюдо, три или четыре молодых кокосовых ореха, несколько печеных плодов хлебного дерева и ветку бананов. Кори-Кори добавил к этому пакетик со свининой, завернутой в листья.

Второй день празднества был еще более шумным. Разбуженный утром каким-то грохотом, я вскочил и увидел, что весь дом собирается немедленно куда-то отправляться. Я последовал за туземцами в священную рощу.

Открытое пространство, тянувшееся от дома Тай до скалы, с которой начинался спуск к нему, и сам дом были заняты толпами кричащих и танцующих женщин.

Меня особенно поразили несколько старух: совершенно обнаженные, они держались очень прямо и подпрыгивали на месте – серьезно, ни на минуту не останавливаясь. Оказалось, что это вдовы, мужья которых погибли в сражении много лун назад. Таким образом женщины выражали свое горе.

Мы направились к святилищу. Все мужчины были в сборе. Под бамбуковыми навесами, обращенными отверстиями к центру, возлежали главные вожди и воины; остальные туземцы разлеглись под огромными деревьями. На террасах огромных алтарей были разложены корзины с зелеными плодами хлебного дерева, большие свертки таппы, гроздья спелых бананов, связки абрикосов и печеная свинина. Перед рядами идолов лежало оружие. К верхушкам шестов, расставленных вокруг веранд, были подвешены корзинки из листьев, наполненные плодами. Возле шестов стояли в два ряда барабаны из полых стволов громадных деревьев, не меньше пятнадцати футов в высоту, затянутые акульей кожей и расписанные странными фигурами. Рядом был построен небольшой помост, на котором стояли множество юношей: они ударяли ладонями по барабанам – это и были ужасные звуки, разбудившие меня. Поколотив в барабаны несколько минут, музыканты соскакивали с возвышения, на котором стояли, в окружающую толпу, и оттуда тут же появлялись новые.

В землю было воткнуто около сотни тонких шестов с ободранной корой, верхушки которых были украшены развевающимися крыльями из белой таппы. Для чего предназначалось это сооружение, я не понял.

Старики, скрестив ноги, сидели на маленьких помостах, окружавших стволы деревьев. Я думаю, это были жрецы – они тянули без передышки какой-то однообразный напев, почти заглушаемый шумом барабанов. В правой руке они держали по сплетенному из травы вееру.

Напрасно я расспрашивал Кори-Кори и других туземцев о значении того, что происходило вокруг. В отчаянии я оставил надежду что-либо понять. Весь день барабаны трещали, жрецы гнусавили, туземцы пировали до самого захода солнца. Вечером толпа рассеялась, и священная роща погрузилась во мрак. На следующий же день празднество возобновилось и снова продолжалось до глубокой ночи.

Религия островитян была для меня полнейшей тайной, но я мог ежедневно наблюдать их обряды. Я часто проходил мимо маленьких храмов в священной роще. На алтаре лежали в висели в корзинках, сплетенных из листьев, заплесневелые плоды, но храмы выглядели заброшенными. Празднества были просто веселым сборищем, идолы – бессильными и безвредными, а жрецы – главными весельчаками.

Туземцы испытывали к своим божествам очень мало почтения. Как-то, гуляя с Кори-Кори в роще, я увидел идола шести футов в высоту, который когда-то стоял на каменной кладке под навесом полуразвалившегося бамбукового храма, а теперь был прислонен к камням. Он был изображением крупного обнаженного человека с закинутыми за голову руками, согнутыми в дугу ногами и широко раскрытым ртом. Статуя была грубо сколочена и уже почти развалилась и обросла мхом, нос у нее отвалился.

Я подошел ближе, чтобы рассмотреть статую, но почтительно держался на расстоянии, чтобы не оскорбить верований моего слуги. Кори-Кори, заметив мой интерес, подскочил к идолу и постарался заставить его стоять на ногах. Кори-Кори пытался подпереть его палкой, но статуя упала и, наверное, разрушилась бы окончательно, если бы не свалилась прямо на спину нагнувшегося Кори-Кори. Никогда раньше я не видел парня в таком бешенстве. Он вскочил на ноги и начал колотить идола палкой. Иногда он останавливался, чтобы словами выразить свое возмущение, и без всякого почтения вертел божка так, чтобы я мог видеть его со всех сторон. Я сам никогда не решился бы так вольно обращаться с божеством, и меня поразила нечестивость Кори-Кори.

К вопросам религии тайпи относились легко. В исполнении своих странных обрядов они, казалось, искали лишь детского развлечения. Думаю, у них не было даже твердого понятия о том, что такое религия.

Глава 22

Я не раз замечал простоту в обращении, свободу от условностей и известное равенство положения среди местных жителей. Никто, казалось, не пользовался никакими преимуществами. Даже разница в одежде между вождями и остальными островитянами была очень незначительной. Однако желания вождя исполнялись беспрекословно. Все охотно и радостно выражали свое уважение к нему.

Я не знаю, отличались ли вожди друг от друга властью и значением. До празднества мне было не вполне ясно даже положение, занимаемое Мехеви. Но важная роль, которую он играл, убедила меня, что нет никого выше него среди жителей долины. Удивительный костюм и величественная фигура, казалось, ставили его выше всех других. Шлем из перьев на голове возвышал его над толпой, и хотя другие туземцы тоже носили перья, убор Мехеви роскошью затмевал всех.

Мехеви действительно был первым из вождей – предводителем племени, владыкой долины. Я, пробыв несколько недель в долине и почти ежедневно встречаясь с Мехеви, до самого праздника не знал о его королевском сане. Но теперь я увидел все по-иному, в истинном свете. Дом Тай был дворцом, а Мехеви – королем. Однако все было очень просто – церемонии, которые обычно окружают трон, здесь не соблюдались.

Насколько я могу судить, правил, устанавливающих порядок жизни, в долине не существовало, – кроме, пожалуй, мистического табу. За все время, что я прожил в Тайпи, никто не подвергался суду за нарушение общественного порядка. И тем не менее жизнь в долине текла спокойно.

Каждый отдыхал под собственной пальмовой кровлей или сидел под собственным хлебным деревом, и никто не угнетал и не преследовал его. В долине не знали замкóв – но там не было и общего имущества. Это длинное копье, так изящно выточенное и гладко отполированное, принадлежит одному; оно гораздо красивее того, которое так высоко ценит другой. А вот китовый зуб, испещренный занятной резьбой, принадлежит юной девушке – это самое драгоценное из ее украшений. Наверное, она считает его гораздо более ценным, чем рубины, и все-таки оставляет в хижине, где дверь открыта, а все обитатели ушли купаться.

Вчера я видел Кори-Кори с длинным шестом, которым он, стоя на земле, сбивал плоды с самых верхних веток деревьев; потом он принес эти плоды в корзине из пальмовых листьев. Сегодня островитянин, живущий в самой глухой части долины приходит сюда и делает то же самое. На берегах ручья растут банановые деревья. Я часто видел, как молодые туземцы весело набирали большую груду бананов и разносили их по долине, крича и прыгая. У этих рощ и плодов не было владельца.

Конечно, некоторые островитяне богаче других. Например, кровельная балка в доме Мархейо сгибается под тяжестью громадных пакетов, завернутых в таппу; пол устлан циновками, семь раз наложенными одна на другую. Снаружи Тайнор выставила красивый ряд тыкв и деревянных подносов. А в доме за рощей, где живет Руаруга, – только три скромных пакетика, болтающихся над головой; только два слоя циновок, а тыквы и подносы не так многочисленны и не так красиво выточены и раскрашены. Но если дом Руаруги не такой роскошный, как у Мархейо, то столь же удобный. Если же Руаруга захочет посоперничать со своим соседом, то, думаю, это не потребует от него слишком больших усилий.

Больше всего меня восхищало в тайпи единодушие, проявляемое при любых обстоятельствах. Все жители долины думали и поступали одинаково, в согласии и дружбе.

Однажды мы с Кори-Кори проходили мимо небольшого просвета в роще, где в этот день должны были строить бамбуковый дом. По крайней мере сто человек таскали боковые столбы, тонкие прутья, пальмовые листья. Каждый чем-нибудь помогал, и дом был закончен к заходу солнца.

Ни одна женщина не принимала участия в работе. Женщинам, жившим в долине, предоставлялась полная свобода, если только не считать различных табу. Женщины и девушки долины Тайпи освобождены от труда. Легкая домашняя работа или выделка таппы, плетение циновок, полировка посуды – это их единственные обязанности. Но молоденькие девушки часто и этим не занимались. Они чувствовали настоящее отвращение к труду. Они бродили по рощам, купались в ручье, танцевали, шутили и проводили свои дни весело и беззаботно.

Я никогда не видел ни одной ссоры, ни одного спора. Обитатели долины, казалось, жили одной семьей. Все относились друг к другу, как братья и сестры.

На второй день празднеств Кори-Кори обратил мое внимание на то, что у многих женщин, особенно пожилых, правая рука и левая нога очень старательно татуированы, а остальное тело совершенно чисто, за исключением маленьких точек на губе и небольшого рисунка на плече, как у Файавэй. Рука и нога, так разукрашенные, были отличительным знаком замужних женщин.

Среди островитян существует многобрачие, но только многомужество – количество мужчин намного превышает количество женщин. Сначала за девушкой ухаживает какой-нибудь юноша, по большей части из числа живущих с ней в одном доме, и она выходит за него замуж. При этом не проводится никаких обрядов, и их связь не считается формальным браком. По прошествии некоторого времени появляется другой жених, более зрелого возраста, и берет обоих, и девушку и юношу, к себе в дом. У мужчин не бывает больше одной жены, а у женщин не бывает меньше двух мужей; иногда их бывает трое. Бывают также случаи расторжения брака.

Вероятно, у племени тайпи не существовало и похоронных обрядов. За то время, что я у них жил, я ни разу не был свидетелем погребения. Впрочем, весьма возможно, что тайпи не отличаются от остальных жителей острова, а я однажды присутствовал на похоронах в Нукухиве. На рассвете в одном из домов на берегу умер юноша. Тело, аккуратно завернутое в новую белую таппу, лежало в открытом сарае из кокосовых ветвей, на бамбуковых носилках, стоявших на шестифутовом возвышении из толстого тростника, воткнутого в землю. Рядом, по обеим сторонам, сидели две женщины, с жалобным пением махавшие большими белыми веерами. В доме собралось много людей, для них были приготовлены различные блюда. Трапеза началась около полудня, и мне сказали, что она будет длиться два дня. Все, казалось, были настроены довольно весело. Девушки танцевали, старики пели, воины болтали и курили, а молодежь пировала, как на свадьбе.

В уединенной местности, в середине пальмовой заросли, я однажды увидел могилу вождя. Она помещалась на невысокой каменной кладке и была видна издали. Легкая крыша из побеленных пальмовых листьев служила естественным навесом. Могила располагалась на помосте, лежащем на четырех бамбуковых колоннах, немного выше человеческого роста. Площадка в несколько ярдов окружала помост и была огорожена четырьмя стволами кокосовой пальмы, покоившимися на расположенных по углам больших камнях. Место было священное. Знак ненарушимого табу в виде таинственной повязки из белой таппы был подвешен к верхушке шеста. Тишина, спокойствие и одиночество были прекрасны и трогательны.

С какой бы стороны вы ни приблизились к этому месту, отовсюду был виден мертвый вождь, сидящий в каноэ, приподнятом на несколько дюймов над каменной кладкой. Каноэ имело около семи футов в длину; оно было сделано из хорошего темного дерева, красиво изогнуто и украшено инкрустациями из блестящих раковин. Фигура воина была задрапирована в тяжелый плащ из коричневой таппы, голова – искусно выточена из дерева. На голове красовался великолепный убор из перьев. Легкий ветерок ни на мгновение не оставлял их в покое. Перья трепетали надо лбом вождя. Длинные листья пальмы свешивались с краев крыши, и сквозь них было видно весло, которое воин держал в руках; он нагнулся вперед, наклонил голову и греб, точно спеша окончить свое путешествие. Лицом к лицу с воином на носу каноэ находился полированный человеческий череп…

Кори-Кори объяснил, что вождь плывет в царство блаженства, где хлебные деревья роняют на землю свои спелые плоды и где множество кокосов и бананов, красивых перьев, кабаньих клыков и китового уса. Там умершие отдыхают на тонких циновках и купаются в реках из кокосового масла.

– Так ты хочешь идти за воином, Кори-Кори? – спросил я.

– Нет! – Кори-Кори было хорошо и здесь, в долине.

Каждый раз, когда я оказывался невдалеке от могилы вождя, я сворачивал с дороги, чтобы посмотреть на нее. Место это почему-то имело для меня особую прелесть. Я любил смотреть на эту могилу и почти верил, что туземный воин поднимается к небу. И каждый раз, уходя, я желал ему удачи и приятного путешествия.

Глава 23

У жителей долины было одно излюбленное занятие – рыбная ловля. Четыре раза за время моего пребывания в долине молодежь в полнолуние отправлялась на ловлю. Островитяне редко применяют крючок и леску и почти всегда пользуются большими сетями, сплетенными из скрученных волокон древесной коры. Так как рыболовы обычно пропадали на двое суток, я полагал, что они отправлялись в открытое море.

Во время их отсутствия все население говорило только о рыбе. Ко времени их ожидаемого возвращения пускался в ход голосовой телеграф, люди с восторгом кричали о предвкушаемом угощении. Как только возвещалось приближение рыболовов, все кидались к берегу. Рыбу приносили в священную рощу в громадных свертках из листьев, привешенных к палкам, каждую из которых несли на плечах двое островитян. Свертки раскладывали в ряд и разворачивали. Рыба была очень мелкая и различных цветов. Около восьмой части всего запаса оставлялось для нужд дома Тай, а остальное делилось на ряд меньших свертков, которые рассылались в самые отдаленные части долины. Там содержимое свертков делили и поровну распределяли между домами. Рыба находилась под строжайшим табу, пока дележ не заканчивался; каждый мужчина, женщина и ребенок получали равную долю угощения.

Однажды рыболовы вернулись в полночь; но нетерпение островитян побороло даже это препятствие. Кори-Кори разбудил меня и сообщил новость:

– Рыба пришла!

Я не мог понять, почему нельзя было отложить это известие до утра. Рассердившись, я чуть не ударил туземца, но удержался и спокойно поднялся. Выйдя из дому, я очень заинтересовался иллюминацией, представшей моим глазам.

Посланцы из дома Тай разбегались по всем направлениям сквозь кусты рощи; перед каждым из них шел мальчик с пылающим факелом. Ярко пылающие факелы, их быстрое мелькание сквозь заросли ветвей, дикие крики возбужденных гонцов, дающих весть о своем приближении, и странный вид их голых тел на освещенном фоне леса производили незабываемое впечатление.

Когда старик Мархейо получил свою долю добычи, вся семья немедленно стала готовиться к банкету: тыквы были наполнены пои-пои, зеленые плоды хлебного дерева – испечены и разложены на листьях банана. Зажгли светильники, которые девушки все время держали в руках. Эти светильники сделаны довольно хитро. В долине есть дерево, на нем растут орехи, называемые тайпи «армор» и очень похожие на дикий каштан. Скорлупа ореха разбивается, ядрышко вынимается и затем нанизывается на длинное гибкое волокно, добываемое из кокосовой пальмы. Некоторые светильники достигают восьми-десяти футов в длину; они чрезвычайно гибки, один конец их сворачивается в кольцо, а другой зажигается. Орех горит неровным синеватым пламенем, и масло, в нем содержащееся, иссякает в течение десяти минут. Когда один орешек сгорает, зажигается другой, а пепел сбрасывается в ореховую скорлупу. Эта примитивная свечка требует постоянного внимания, и ее все время нужно держать в руке.

Тайпи едят рыбу сырой, с чешуей, костями, жабрами и всеми внутренностями. Рыбу держат за хвост, начинают есть с головы, и она исчезает с невероятной быстротой: можно подумать, что она целиком проскальзывает в горло. Я тоже решился отведать сырой рыбы. Она была замечательно нежная, маленькая, и я смаковал ее; но все же я сначала подвергал ее некоторой обработке ножом.

Глава 24

Однажды, когда я скитался с Кори-Кори по долине, мое внимание привлек странный шум, доносившийся из-за кустов. Пробравшись сквозь них, я впервые увидел процесс татуирования.

На земле лежал человек. Было очевидно, что он страдает, хотя он старался изобразить равнодушие. Над ним нагнулся татуировщик. В одной руке он держал короткую тонкую палочку с наконечником из акульего зуба, по верхнему концу которой ударял небольшим деревянным молоточком; он пробивал на коже дырочки, заполняя их красящим веществом, в которое обмакивал свой инструмент. Кокосовая скорлупка с жидкостью стояла возле него на земле.

Рядом, на разостланном куске грязной таппы, лежало множество странных черных инструментов из кости или дерева. Некоторые оканчивались маленьким острием и, как тонкие карандаши, служили для последних штрихов и отделки рисунка или для разрисовки самых чувствительных частей тела. Другие представляли собой ряд зубчиков, расположенных по прямой линии, как зубья пилы. Эти инструменты применялись для более грубой работы. У некоторых концы были сделаны в виде маленьких фигурок: просто приложив их к телу и ударив по ним, можно было оставить неизгладимый след.

Мастер был занят тем, что обновлял несколько поблекший рисунок на коже довольно пожилого человека. Сейчас он работал над веками, где продольная черта, похожая на ту, которая украшала Кори-Кори, пересекала лицо клиента. При этом мастер отбивал такт ногой и дико завывал.

Он был так глубоко погружен в работу, что не заметил нашего приближения. Затем, очевидно, решив, что я нуждаюсь в его услугах, с восторгом бросился ко мне, желая взяться за работу. Но когда я дал понять, что он ошибся, его разочарование было беспредельно. Он схватил инструменты и начал махать ими у моего лица, как бы выполняя работу и восхищаясь красотой своих рисунков. Я пытался отделаться от него, а Кори-Кори стал умолять согласиться на предложение мастера. Мой вторичный отказ вывел татуировщика из себя, он был в отчаянии, что потерял такой случай отличиться в своем искусстве. Он снова и снова вглядывался в мое лицо, представляя, вероятно, какой рисунок можно сделать на белой коже, и я в полном отчаянии, желая отвлечь его внимание от лица, протянул руку и предложил ему начинать операцию. Он с негодованием отверг мое предложение и стал скользить указательным пальцем по моему лицу, обрисовывая границы полос, которые должны были появиться там в результате его работы. Вне себя от ужаса, я все же вырвался и побежал домой, а мастер гнался за мной с инструментами в руках. В конце концов Кори-Кори вмешался и удержал его от погони.

Теперь я был убежден, что в один прекрасный день меня изуродуют так, что я уже никогда не посмею вернуться к своим соотечественникам, если даже и представится случай.

Эти опасения усилились, когда Мехеви и другие вожди выразили желание меня татуировать. Воля короля была впервые передана мне дня через три после случайной встречи с татуировщиком. Господи! Какими проклятиями я осыпал мастера! Несколько раз я встречал его в разных местах долины, и, где бы он ни увидел меня, он пускался в погоню с молоточком и резцом, размахивая ими около моего лица, как бы желая приступить к работе.

Вскоре Мехеви повторил уговоры и, получив отказ, выразил неудовольствие. Было ясно, что, если я не приму меры, мое лицо будет изуродовано навеки. Я собрал всю свою храбрость и согласился татуировать себе обе руки – от кисти до плеча. Вождь был доволен, и я уже поздравлял себя, когда он сообщил, что, разумеется, лицо первое подвергнется операции. Я был безутешен.

Я мог выбрать для своего лица три горизонтальные полосы или несколько косых линий, пересекающих лицо; я также мог украсить себя подобием масонского знака в виде мистического треугольника. Но я не хотел ни одного из этих узоров. Наконец, видя мое непобедимое отвращение, он перестал принуждать меня.

Но не так легко было отделаться от остальных туземцев. Едва ли проходил день без того, чтобы они не подвергали меня своим надоедливым просьбам. Желание бежать из долины вернулось ко мне с новой силой.

Вскоре я понял, что, татуировав, туземцы хотели обратить меня в свою веру.

Вождей разукрашивали очень тщательно, а простых туземцев иногда – небрежно, словно кистью домашнего художника. Я помню одного парнишку, который очень гордился большой продолговатой заплатой у себя на спине.

Принцип табуирования большинства жителей Полинезийских островов так странен и сложен, что даже люди, проживавшие годами на островах Тихого океана и изучившие местный язык, все же почти не в состоянии дать разъяснение насчет него. В долине Тайпи я постоянно наблюдал действие этой силы, но совершенно не понимал ее. Дикари постоянном выполняли законы табу, определяющие и контролирующие все их действия.

На следующий день после нашего прибытия я передал немного табаку Тоби через голову одного из туземцев, сидевших между нами. Он вскочил как ужаленный, а остальные с таким ужасом завопили: «Табу!», что я никогда больше не позволял себе этого. Но не всегда было легко угадать, где можно нарушить табу. Бывало, что я совершенно не мог понять, какой проступок совершил.

Однажды я слонялся по долине и, услышав звуки прядильных колотушек, свернул по тропинке и пришел к дому, где девушки занимались изготовлением таппы. Девушки, переглянувшись со мной и весело поболтав, снова принялись за работу. Я некоторое время молча смотрел на них и затем, подняв несколько мокрых волокон, разложенных кругом, стал рвать их. Внезапно меня оглушили вопли девушек. Они побросали работу, стояли передо мной с испуганными глазами и в ужасе показывали на меня пальцами. Их крики и панические жесты встревожили меня – я бросил таппу на землю. В ту же минуту крики прекратились. Одна из девушек, схватив меня за руку, показала на рваные волокна и шепнула мне на ухо:

– Табу!

Впоследствии я узнал, что тогда они изготовляли таппу особого рода, предназначенную для женских головных уборов, которая находилась под защитой строжайшего табу, запрещавшего мужчинам прикасаться к ней.

Часто, гуляя по роще, я видел хлебное дерево и кокосовую пальму с гирляндой из листьев, особым образом обвитой вокруг ствола. Это был знак табу. Дерево, его плоды и даже тень, отбрасываемая им на землю, – все было освящено.

Трубка, которую вождь подарил мне, тем самым стала священной в глазах туземцев, и я не мог настоять на том, чтобы кто-либо решился закурить ее. Ее чашечка была обвязана травой.

Я не могу сказать, какая сила налагает табу. Когда я думаю о незначительном неравенстве в среде туземцев, об очень ограниченных преимуществах короля и вождей, о свободных и неопределенных обязанностях жрецов, – я совершенно не понимаю, что именно регулирует эти могущественные предписания. Сегодня табу на что-нибудь налагается, завтра снимается; в других случаях его действие постоянно. Иногда ограничения касаются лишь одного лица, иногда семьи, иногда племени; в некоторых случаях – даже на жителей группы островов (как, например, закон, запрещающий женщинам входить в каноэ).

Слово «табу» имеет несколько значений. Иногда оно употребляется отцом в обращении с сыном, когда он запрещает по праву отцовства тот или иной поступок. Все что противоречит обычаям островитян, если даже и не запрещено, обозначается тем же словом – «табу».

Язык долины Тайпи очень труден. Он близок другим полинезийским наречиям, все они имеют общее происхождение. Одна из характерных их черт – удвоение слов вроде луми-луми, пои-пои или муи-муи. Другая черта – способность одного слова иметь несколько значений, причем между ними есть имеется определенная связь и разобраться в этом невозможно. Например, некая комбинация слогов выражает понятия, связанные со сном, отдыхом, лежанием, сидением и всем подобным, и нужный смысл придается в каждом случае с помощью жестов и выражения лица говорящего.

В языке тайпи сложная грамматика. В миссии на одном из Сандвичевых островов я видел таблицу спряжения гавайского глагола по всем временам и наклонениям. Она покрывала всю стену, и ума не приложу, кто был бы в состоянии ее запомнить.

Глава 25

Я пробыл в долине три месяца и стал тяготиться положением пленника. Не было ни одного человека, с которым я мог бы свободно разговаривать, делиться своими мыслями, не было никого, кто посочувствовал бы моим страданиям. Сколько раз я вспоминал о Тоби… Было ужасно сознавать свое полное одиночество. И все же я делал все, что было в моих силах, чтобы казаться спокойным и веселым. Я понимал, что стоит только показать свое недовольство или желание бежать – и я испорчу дело.

Болезнь моя вернулась с прежней силой, а врачебную помощь я мог найти только за горами. Кроме того, я был полностью зависим от людей, в руках которых находился.

К кровельной балке дома Кори-Кори были подвешены различные тючки, завернутые в таппу. Многие из них я не раз видел в руках туземцев. Но были три пакета, висевших над тем местом, где я обычно лежал, своеобразный вид которых возбуждал мое любопытство. Несколько раз я просил Кори-Кори показать мне их содержимое, но туземец отказывался.

Однажды я на удивление рано вернулся из дома Тай, и мой приход явно поверг обитателей хижины в величайшее смущение. Они устроились на циновках, и я заметил, что таинственные свертки спущены по веревкам, тянувшимся из-под крыши до пола, и туземцы рассматривают их содержимое. Кори-Кори пытался удержать меня, но я вырвался из его рук и увидел три человеческие головы.

Одна голова была в полной сохранности, и я понял, что она подверглась какому-то процессу, который придал ей вид мумии. Две длинные пряди волос были скручены пучками на макушке. Ввалившиеся щеки, ряд блестящих зубов между ссохшимися губами… Глазные впадины были прикрыты кусочками жемчужной раковины с черной точкой посредине.

Две головы принадлежали островитянам, а третья – белому человеку. Ее поспешно спрятали от меня, но одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что я не ошибся в своей страшной догадке.

Казалось, я понял, что произошло с моим товарищем. Мне хотелось сбросить куски ткани и подтвердить терзавшие меня ужасные сомнения. Но прежде чем я пришел в себя, свертки уже были подняты и болтались над моей головой. Туземцы с шумом окружили меня и старались убедить, что головы эти принадлежали трем воинам из племени гаппар, убитым во время сражения. Эта ложь увеличила мою тревогу, и я немного успокоился лишь после того, как сообразил, что все три свертка я видел еще до того, как исчез Тоби.

Мое настроение ухудшилось еще более. Я не вполне верил тайпи, когда они говорили, что не едят человеческого мяса, но поскольку ни разу за все время пребывания в долине не видел, чтобы это происходило, надеялся, что буду избавлен от ужаса быть свидетелем такого пиршества. Увы, мои надежды не оправдались.

Через неделю, когда я был в доме Тай, послышались звуки, оповещавшие о военной опасности, и туземцы, схватив оружие, устремились в бой с гаппарами. Все повторилось, только на этот раз я услышал со стороны гор по крайней мере пятьдесят мушкетных выстрелов. Через час или два громкие песнопения возвестили о приближении победителей.

Я стоял рядом с Кори-Кори, когда многочисленная толпа островитян с дикими криками вышла из рощи. В середине шли четыре человека, один впереди другого на равном расстоянии шагов в восемь или десять; они несли на плечах шесты с привязанными к ним тремя длинными узкими тюками, которые были завернуты в широкие пальмовые листья и сколоты бамбуковыми щепочками. То там, то здесь виднелись пятна крови, так же как и на голых телах воинов. Бритая голова первого воина была изуродована глубокой раной с потеками запекшейся крови. Этот туземец, казалось, падал под тяжестью, которую нес. Татуировка на его теле покрылась кровью и пылью, воспаленные глаза беспокойно бегали, и весь вид его указывал на сильные страдания. Но все же он в каком-то возбуждении довольно быстро продвигался вперед, а окружающая толпа подбадривала его криками. У остальных воинов руки и грудь были в ранах, и они выставляли их напоказ. Эти четверо, наиболее проявившие себя в последней стычке, удостоились чести нести тела врагов в дом Тай.

Мехеви шел рядом с ними. В одной руке он нес мушкет, с подвешенным к нему небольшим холщовым мешочком с порохом, а в другой – короткий дротик, который он торжественно рассматривал. Он вырвал этот дротик у знаменитого гаппарского бойца, бежавшего и настигнутого им на вершине горы.

На незначительном расстоянии от дома воин с раненой головой, два или три раза споткнувшись, упал на землю; другой успел подхватить конец его шеста и положить себе на плечо.

Возбужденная толпа островитян размахивала оружием и издавала торжествующие крики. Я хотел внимательнее приглядеться к шествию; но едва оно остановилось, как Кори-Кори дотронулся до моей руки и предложил вернуться домой. Я отказался, но Кори-Кори повторил свою просьбу – с необычной настойчивостью. Я еще раз отказался и хотел уйти, как вдруг почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку; обернувшись, я увидел Моу-Моу, одноглазого вождя. Его щека была проткнута копьем, и рана придавала еще более страшное выражение его покрытому татуировками лицу. Воин, не произнеся ни слова, указал на нашу хижину, и Кори-Кори подставил мне спину, чтобы я мог на нее забраться.

Я отклонил его предложение, но согласился удалиться и в некотором удивлении медленно пошел по площадке. Я решил, что островитяне готовились к какому-нибудь ужасному обряду, при котором мне присутствовать не полагалось.

Проходя через толпу, я со страхом и любопытством взглянул на три тюка, положенные на землю. И хоть я не сомневался в том, что в них находится, все же толстая ткань помешала мне различить в них контуры человеческого тела.

На следующее утро, как только взошло солнце, меня разбудили те же звуки, которые я слышал на второй день празднества. Все обитатели дома, за исключением Кори-Кори и стариков, облачившись в нарядную одежду, отправились в священную рощу.

Я предложил Кори-Кори прогуляться к дому Тай, но он решительно отказался и, чтобы отвлечь меня от мысли об этом, предложил отправиться к ручью. Мне пришлось согласиться.

Когда мы вернулись домой, все туземцы уже лежали на циновках, хотя звук барабанов все еще доносился из рощи.

Остаток дня я провел с Кори-Кори и Файавэй, бродя по удаленной части долины. Когда я посматривал в сторону священной рощи, Кори-Кори кричал:

– Табу! Табу!

Во многих домах, в которые мы заходили, я видел их обитателей, отдыхающих на циновках или занятых домашней работой. Но среди них не было ни одного вождя или воина. Когда я спрашивал некоторых, почему они не в святилище, они отвечали, что пиршество предназначено не для них, а для главных вождей.

Все это подтверждало мои подозрения – в Нукухиве я часто слышал, что не все племя принимает участие в людоедских пирах, а только вожди и жрецы.

Шум барабанов продолжался весь день, приводя меня в неописуемый ужас. На следующий день, когда эти звуки затихли, я решил, что пиршество окончилось.

Я снова попросил Кори-Кори пойти погулять к дому Тай. В ответ он показал пальцем на только что вставшее солнце и затем в зенит, объявляя, что наш визит должен быть отложен до полудня. Дождавшись назначенного часа, мы отправились в священную рощу. Там не было никаких признаков страшного пира. В доме Тай Мехеви и еще несколько вождей возлежали на циновках. Мехеви принял меня, как всегда, по-дружески и не сделал ни намека на недавние события.

Уходя, я заметил довольно большую, выточенную из дерева посудину, накрытую деревянной крышкой и похожую на маленькое каноэ. Она была окружена невысокой балюстрадой из бамбука, не больше фута высотой. Я не мог побороть любопытства и, проходя мимо, приподнял крышку. В тот же миг вожди, следившие за мной, громко закричали:

– Табу! Табу!

Но и одного взгляда было достаточно: я видел человеческие кости, с кусками мяса, висящими на них…

Кори-Кори обернулся, привлеченный криками вождей, и от него не укрылся мой ужас. Он поспешил ко мне и, показывая на каноэ, закричал:

– Пуарки! Пуарки!

Я сделал вид, будто поверил тому, что это кости свиньи, и несколько раз повторил его слова, как бы соглашаясь с ними. Остальные туземцы не проявили больше интереса к происшествию…

Всю ночь я не спал. Где искать спасения? Как бежать? У меня оставалась надежда, что французы не станут откладывать приход в эту бухту. Если они оставят часть своих войск в долине, то туземцы не смогут долго укрывать меня от них. Но какие основания были предполагать, что меня не прикончат раньше, чем наступит этот радостный день?

Глава 26

Дней через десять я, сидя после обеда дома, услышал крики:

– Марну! Марну пришел!

Это чрезвычайно обрадовало меня. Я снова смогу поговорить на родном языке! Кроме того, я решил во что бы то ни стало обсудить с Марну план своего спасения.

Когда он подошел ближе, я с тревогой вспомнил, как кончился наш первый разговор. Я с напряженным беспокойством следил за приемом, который ему оказывали туземцы. К счастью, его лицо было освещено радостью; он первый ласково заговорил со мной, сел рядом и вступил в беседу с туземцами, собравшимися вокруг. Но на этот раз он, казалось, не принес важных известий. Я спросил его, откуда он пришел. Он ответил, что из Пуиарка, его родной долины, и что он намерен вернуться туда сегодня же.

Мне пришло в голову, что если бы я мог достичь этой долины под его покровительством, то легко добрался бы оттуда до Нукухивы водой. Сердце мое замерло, когда Марну сказал на ломаном английском, что это невозможно.

– Они не позволяют тебе идти, – сказал он. – Ты табу. Почему ты не хочешь остаться? Много спать, много кушать, много девушек. О, очень хорошее место Тайпи! Если не нравится, зачем пришел?

Я был очень огорчен и снова рассказал ему об обстоятельствах своего появления в долине, стараясь вызвать сочувствие. Но он нетерпеливо прервал меня:

– Я не слушаю тебя больше! Скоро они разозлятся, убьют тебя и меня! Не видишь, они не хотят, чтоб я говорил с тобой? Скоро не будешь думать, они тебя убьют, они тебя съедят и повесят твою голову там, как голову гаппара! Скоро я иду; ты смотришь дорогу, где я иду, а потом одну ночь все спят, ты бежишь, ты идешь Пуиарка! Я скажу людям в Пуиарке, они не делают тебе вреда! Потом я беру тебя в каноэ в Нукухиву, и ты больше не бежишь с корабля!

Марну вскочил, оставил меня и завел разговор с несколькими вождями, вошедшими в дом.

Когда он поднялся, чтобы уходить, я вместе с туземцами пошел провожать его, рассчитывая заметить дорогу, по которой он уйдет из долины. Перед тем как выйти из дому, он схватил мою руку и, внимательно глядя на меня, воскликнул:

– Теперь ты видишь – ты делаешь, что я говорил, и ты делаешь хорошо! Ты не делаешь так! Тогда ты умираешь!

Затем он взмахнул копьем в знак прощания и, пустившись в путь по тропинке, ведущей к ущелью в горах, скрылся из виду.

Теперь следовало приступить к осуществлению плана побега.

Меня постоянно окружали туземцы. Я не мог в одиночестве даже перейти из одного дома в другой, островитяне замечали, казалось, каждое мое движение. Мне нужно было выбраться из долины по крайней мере за два часа до того, как туземцы заметят мое отсутствие. Мне необходимы были эти два часа, ведь я не знал дороги, хромал и был болен.

Бежать я решил ночью. Вход в хижину представлял собой низкое и узкое отверстие в плетеной стене, которое на время сна задвигалось тяжелым щитом из дюжины дощечек, скрепленных корой. Если кто-нибудь выходил из хижины, все просыпались, так как бесшумно отодвинуть этот щит было невозможно. Поэтому план мой был таков: ночью я встану, выйду из хижины, якобы для того, чтобы напиться воды из тыквенного сосуда, который стоит снаружи, а, возвращаясь, словно бы забуду задвинуть его; затем подожду, пока все заснут, и выберусь из хижины.

Около полуночи я поднялся и отодвинул щит. Туземцы подскочили, и кто-то спросил:

– Куда идешь, Томмо?

– Воды, – ответил я.

Туземцы улеглись на циновки, а я вскоре вернулся в хижину. Дикари заснули – наступила тишина. Я уже собрался встать, но вдруг послышалось шуршание. Темная фигура прокралась между мной и щитом, задвинула его и вернулась на циновку.

Пришлось отложить побег до следующей ночи. Но и новая попытка не увенчалась успехом. Я повторял попытки снова и снова, но так как предлог для выхода из хижины всегда был один и тот же, в конце концов Кори-Кори начал каждый вечер ставить тыквенный сосуд с водой рядом с моей циновкой.

Вскоре я мог передвигаться лишь с огромным трудом. Кори-Кори ежедневно носил меня на спине к ручью.

Часами я лежал на циновке, раздумывая над своей горькой судьбой. Меня охватывала щемящая тоска, когда я вспоминал о своих далеких друзьях и думал о том, что им ничего не известно обо мне и, вероятно, они будут надеяться на мое возвращение даже тогда, когда я буду мертв.

Я просил, чтобы циновки раскладывали возле двери. Напротив находилась хижина старого Мархейо. Мне нравилось наблюдать за ним, когда он, сидя в тени, то сплетал листья кокосовой пальмы, то скатывал волокна древесной коры. Часто он, видя мою печаль, поднимал руку, выражая свое сострадание. Затем он подходил ко мне на цыпочках, чтобы не потревожить дремлющих обитателей хижины, садился рядом и, тихо махая веером, пристально смотрел мне в лицо.

Глава 27

Однажды в полдень в нашу хижину пришел Моу-Моу. Он склонился ко мне и тихо сказал:

– Тоби пришел.

Я был взволнован до глубины души! Забыв о терзавшей меня боли, я вскочил на ноги и позвал Кори-Кори, спавшего неподалеку. Туземцы повскакали с циновок. Скоро я двигался по дороге к дому Тай на спине Кори-Кори, окруженный множеством островитян.

По дороге Моу-Моу сообщил, что мой товарищ прибыл в лодке, которая только что вошла в бухту. Я попросил отнести меня к морю, но туземцы продолжали путь к дому короля.

Мехеви и несколько вождей вышли на площадку, громко требуя, чтобы мы вошли. Мы подошли вплотную, и я попытался объяснить, что хочу идти к морю – навстречу Тоби. Король не согласился и приказал Кори-Кори нести меня в дом. Протесты были тщетны.

Я стал уговаривать Мехеви разрешить мне идти дальше, и наконец он с большой неохотой уступил мне. Я продолжил прерванное путешествие в сопровождении примерно пятидесяти туземцев, меня нес на спине то один, то другой, и я все время подгонял островитян. Я почти не сомневался в том, что известие правдиво, и надеялся на скорую встречу с Тоби – и на бегство.

Мы прошли четыре или пять миль, когда встретили человек двадцать туземцев. Между ними и теми, кто сопровождал меня, завязался оживленный разговор. Я же с нетерпением убеждал островитянина, несшего меня, продолжать путь, не дожидаясь остальных.

Вдруг подбежал Кори-Кори со словами:

– Тоби не приехал.

Все было кончено. Теперь островитяне заставят меня повернуть назад – они ведь согласились нести меня к морю только для того, чтобы я мог встретиться с исчезнувшим товарищем.

Так и вышло. Несмотря на мои протесты, туземцы отнесли меня в хижину, находившуюся неподалеку, и положили на циновки. Вскоре некоторые из них отправились к морю. Остальные, в том числе Мехеви, Моу-Моу, Кори-Кори и Тайнор, собрались возле хижины и ожидали их возвращения.

Я подумал, что какие-то чужеземцы все же вошли в бухту. Забыв о боли, которую испытывал, я поднялся на ноги и попытался выйти из хижины. Однако дорогу мне преградили несколько туземцев, приказав вернуться. Я надеялся смягчить их и обратился к Моу-Моу, пытаясь объяснить, что я все еще верю в приезд Тоби и хотел бы его приветствовать. В конце концов одноглазый вождь уступил. Он сказал несколько слов дикарям, те отступили от двери, и я вышел из хижины.

Я оглядывался по сторонам, ища Кори-Кори, но он, казалось, исчез. Тогда, не желая медлить, я попросил какого-то крепкого туземца взять меня на спину, но, к моему удивлению, он отказался. Я обратился к другому, но столь же безуспешно. К третьему – то же самое. Я понял теперь замысел Моу-Моу – он разрешил мне отправиться к морю в надежде, что у меня не хватит на это сил.

В отчаянии я схватил копье, прислоненное к стене, и, опираясь на него, вышел на тропинку. На удивление, меня никто не остановил. Туземцы остались перед хижиной, завязался какой-то громкий и оживленный разговор – и я удовлетворенно заметил, что между ними возникают разногласия. Мне это могло быть на руку.

Но не прошел я и ста ярдов, как снова был окружен островитянами. Разгоряченные спором, они, казалось, готовы были драться. Старый Мархейо благожелательно положил руку мне на плечо и произнес по-английски (этим словам научил его я):

– Дом. Мать.

Я постарался выразить ему свою благодарность. Файавэй и Кори-Кори шли рядом с ним, горько плача. Старик дважды приказал сыну взять меня на спину. Моу-Моу воспротивился, но вмешался еще кто-то, и мы отправились к океану.

Как взволновал меня шум волн, разбивающихся о берег, и гул океана!

Первое, что бросилось мне в глаза на берегу, была английская китоловная шлюпка, стоящая всего в нескольких метрах от берега. Ее снаряжали пятеро островитян. Мне показалось, что они отталкиваются от берега и что я пришел слишком поздно. Сердце замерло… Но туземцы просто пытались удержать лодку, относимую волнами.

В следующее мгновение я услышал свое имя. Обернувшись на крик, я узнал высокую фигуру Каракои, гавайца из Оаху, часто бывавшего на борту «Долли», пока та стояла в Нукухиве. Я вспомнил, что Каракои говорил мне, что находится под защитой табу и может бывать во всех долинах острова.

Каракои стоял у воды, держа в руках кусок ткани, несколько холщовых мешочков с порохом и мушкет. Он предлагал подарки вождям, собравшимся вокруг него, но они с негодованием отворачивались и требовали, чтобы Каракои вернулся в лодку. Однако тот не двигался, и я понял, что он говорит обо мне. Я громко позвал его, прося подойти, но он ответил на ломаном английском языке, что островитяне угрожают пронзить его копьями, если он сделает это. Меня окружали островитяне – они хватали меня за руки, стараясь удержать, и направляли в мою сторону копья. Однако я чувствовал, что, несмотря на враждебность, они испытывают нерешительность и смущение.

Когда я приблизился к Каракои ярдов на тридцать, туземцы заставили меня сесть на землю. Они крепко держали меня. Суматоха усилилась, несколько жрецов убеждали Моу-Моу не отпускать меня, но Каракои продолжал уговаривать, стараясь подкупить их тканью и мушкетом. Но островитяне, казалось, раздражались еще больше и готовы были столкнуть его в море. Они снова с возмущением отвергли подарки – и тогда я в отчаянии вырвался из их рук и бросился к Каракои. Они схватили меня и подняли такой шум, что Каракои вошел подальше в воду, но все же пытался их успокоить. Однако, видя, что уговоры бесполезны, и опасаясь за свою жизнь, он наконец крикнул, чтобы лодку подвели к берегу и взяли его на борт.

И в это время между островитянами завязался новый отчаянный спор и началась драка. Дикари отвлеклись от меня. Со мной рядом были только Мархейо, Кори-Кори и Файавэй, которая, рыдая, держала меня за руку. Медлить было нельзя. Я с мольбой взглянул на Мархейо и бросился к опустевшему побережью. Ни старик, ни Кори-Кори не пытались удержать меня, и я наконец добрался до Каракои. Гребцы подвели лодку близко к берегу. Через мгновение я был в ней, и гребцам был отдан приказ отплывать.

Туземцы спохватились, когда лодка была метрах в пятидесяти от берега. Моу-Моу и еще шесть или семь воинов бросились к морю и метнули в нас дротики. Некоторые пролетели совсем близко, но ни один не попал в цель. Ветер был встречный, но нам все же удалось отплыть на расстояние, недосягаемое для дротиков.

Островитяне растерялись, но Моу-Моу, громко крича и указывая копьем, помчался к мысу. Дикари, по-видимому, решили отплыть от мыса и перерезать нам путь. Ветер крепчал и дул нам в лицо, море было неспокойно. Туземцы плыли к нам с устрашающей быстротой.

Гребцы достали ножи и держали их в зубах, я схватил багор. Мы знали, что собирались сделать дикари. Если бы им удалось приблизиться к нам, они схватились бы за весла, завладели кормой и опрокинули лодку – и тогда мы были бы в их власти.

Через несколько мгновений я различил голову Моу-Моу.

Огромный островитянин с томагавком в зубах так рассекал воду перед собой, что она пенилась. Он был к нам ближе всех. Времени на раздумья не было. Я прицелился и метнул в него багор, попав в левое плечо. Одноглазый вождь погрузился в воду, затем вынырнул позади лодки… Мне не забыть его разъяренного лица!

Мы с облегчением вздохнули, только когда обогнули мыс. Дикари не настигли нас! Силы оставили меня, и, потеряв сознание, я упал на руки Каракои…

Нужно сказать несколько слов в объяснение моего неожиданного побега. Капитан одного австралийского судна зашел в Нукухиву, чтобы пополнить команду, но не нашел ни одного подходящего человека. Судно уже было готово к отплытию, когда на борт поднялся Каракои и рассказал капитану, что американский матрос задержан островитянами в бухте Тайпи. Он предложил попытаться его выкупить. Капитан же знал обо мне от Марну, и предложение Каракои было принято. Китоловная шлюпка двинулась к берегу, а судно осталось ее ждать.

На «Джулии» (так называлось судно, на которое я попал) ко мне отнеслись дружелюбно и внимательно, но состояние моего здоровья было таково, что прошло три месяца, прежде чем я поправился.

Тайна исчезновения Тоби так и осталась тайной. Я не знаю, удалось ли ему бежать из долины или он погиб от рук островитян.

История Тоби

В то утро, когда мой товарищ простился со мной, он отправился к морю в сопровождении толпы туземцев. Некоторые из них несли плоды и свиней для обмена, так как пришло известие, что к берегу приплыли лодки.

Островитяне так торопились, что Тоби с трудом поспевал за ними. Они почти бежали; те что были впереди, время от времени останавливались и потрясали оружием, чтобы подогнать остальных.

Наконец они подошли к месту, где ручей пересекал дорогу. Вдруг из рощи донеслись странные звуки. Моу-Моу, одноглазый вождь, ударял тяжелым копьем по стволу дерева. Это было сигнал тревоги.

Все слилось в крик:

– Гаппары! Гаппары!

Воины бегали с копьями, подбрасывая их в воздух, а женщины и мальчики что-то кричали, собирая камни. Моу-Моу и другие вожди выбежали из рощи, и шум увеличился.

«Ну, – подумал Тоби, – готовься к бою!»

И так как он не был вооружен, то стал упрашивать одного юношу, жившего в доме Мархейо, одолжить ему копье. Но тот отказался, заявив, что белый человек гораздо лучше дерется кулаками.

Многие из туземцев отделились от толпы и убежали в рощу. Остальные затихли. Через некоторое время Моу-Моу дал им знак идти за ним. Толпа двинулась вперед так тихо, что ни одна ветка не хрустнула, ни один камень не шелохнулся. Они вошли в лес, и вдруг раздался страшный шум и тучи стрел и камней пронеслись над тропинкой. Ни одного врага не было видно.

Наступила минута затишья, после чего тайпи с криками ринулись в чащу, держа копья наперевес. Тоби не отставал. Пока он прокладывал себе дорогу сквозь кустарник и пытался вырвать копье у молодого островитянина, туземцы вынырнули из-за кустов и деревьев, заливаясь веселым смехом.

Все это было подстроено, и Тоби страшно рассердился, что его одурачили. Вдруг он увидел двух людей, бежавших им навстречу. Началось какое-то шумное обсуждение, и не раз упоминалось имя Тоби. Через несколько минут туземцы побежали по тропинке вниз, к морю, а остальные окружили Тоби и стали уговаривать его отдохнуть. Тоби на некоторое время смирился, но потом вскочил на ноги и рванулся вперед. Его догнали, окружили, но позволили идти к морю.

Они дошли до широкой зеленой полосы между рощами и морем и двигались по тропинке у подножия горы Гаппар. Лодок у берега не было, а на берегу стояла шумная толпа мужчин и женщин. Когда мой товарищ приблизился, говоривший человек вышел вперед, и Тоби узнал старого моряка Джимми, которого мы часто видели в Нукухиве. Он был фаворитом короля и играл важную роль в совете. В этот день на нем были соломенная шляпа и костюм из таппы, открывавший вытатуированный на груди куплет английской песенки и рисунки, сделанные местными художниками. В руке он держал рыболовную уду, а на шее у него висела старая закопченная трубка.

Джимми часто служил французам переводчиком. Он постоянно являлся на суда и развлекал матросов сплетнями о придворных скандалах или островитянах. Я помню один из его рассказов – какую-то ерунду о чудесах на острове. Одним чудом был старый отшельник, славившийся святостью и колдовством и живший в пещере, где он скрывал от мира пару громадных рогов, росших у него на голове. Говорили, что он темной ночью выползает из своего убежища и охотится на людей. Вторым чудом был младший сын короля. Хотя мальчишке только что исполнилось десять лет, он был жрецом. Дело в том, что у него на голове рос гребень, как у петуха, и его суеверные соотечественники видели в этом предопределение.

Увидев старого моряка на берегу, Тоби побежал к нему: туземцы окружили их плотным кольцом.

Джимми рассказал моему товарищу, как он узнал о нашем бегстве с судна и пребывании у тайпи. Оказалось, что король приказал ему явиться в долину и забрать нас обоих с собой. Однако Джимми уверял Тоби, что с негодованием отверг это предложение. Кроме того, он рассказал, что иногда его присылают в бухту, чтобы купить фрукты для судов, стоящих в Нукухиве. С таким поручением он, по его словам, прибыл и в этот раз. Он переправился через горы, чтобы попросить туземцев приготовить фрукты, за которыми завтра приедет на лодке. Затем Джимми спросил Тоби, хочет ли он уехать с острова. В соседней гавани стоит судно, на котором не хватает людей, и он может взять его с собой и проводить на борт сегодня же.

– Нет, – сказал Тоби, – я не могу уехать с острова, если мой товарищ не уедет со мной. Я оставил его с больной ногой в долине, потому что туземцы не пустили его сюда. Давайте пойдем в долину и захватим его с собой.

– Но как же он переправится с нами через перевал? – возразил Джимми. – Лучше оставить его до завтра, и я привезу его в Нукухиву на лодке.

– Нет, – ответил Тоби, – пойдем со мной и приведем его сюда.

Тоби поспешно повернул на тропинку, ведущую в долину. Но едва он сделал несколько шагов, как его схватили. Напрасно он боролся. Поняв, что сопротивление бесполезно, он стал умолять моряка отправиться за мной. Но Джимми ответил, что тайпи не позволят сделать это.

Тоби не подумал о том, что Джимми негодяй, который хитростью заставил туземцев остановить его. Старый моряк знал, что островитяне не согласятся отпустить нас обоих, и хотел захватить с собой хотя бы Тоби.

Джимми усадил Тоби на сломанное каноэ в тени храма, сказав, что это место – под охраной табу и что никто не тронет их. Затем он заговорил с Моу-Моу и другими вождями, после чего объявил Тоби: туземцы не позволяют ему вернуться в долину, ему и мне придется плохо, если Тоби будет торчать на берегу.

– Лучше отправиться в Нукухиву, а завтра я привезу Томмо. Они обещали принести его сюда утром.

– Нет! – в отчаянии повторял Тоби. – Я не оставлю его! Мы должны бежать вместе!

– Тогда надежды нет! – воскликнул моряк.

– Но откуда вы знаете, что они принесут его завтра на берег, если они не хотят этого сделать сегодня? – возразил Тоби.

У моряка был целый запас доводов, и все они были основаны на таинственных обычаях островитян, неведомых Тоби. Ему все же приходило в голову, что старый моряк обманывает его. Но даже если это и так, думал Тоби, он сможет помочь мне, попав в Нукухиву. Однако он боялся, что туземцы прикончат меня еще до его возвращения.

Мой товарищ был в смятении. Туземцы столпились на некотором расстоянии и не спускали с него глаз.

– Если не пойдете, – сказал Джимми, – вы оба навсегда останетесь здесь.

– Ничего не поделаешь, – с тяжелым вздохом ответил Тоби. – Приходится поверить вам.

– Идем быстрее, – сказал моряк.

Появились Тайнор и Файавэй; добрая старуха, узнав, что Тоби уходит, бросилась к нему и расплакалась. А Файавэй сказала несколько английских слов, которым она научилась от нас, и показала Тоби три пальца: через столько дней он должен вернуться.

Наконец они тронулись в путь.

– Я сказал, что вы вернетесь обратно, – со смехом сказал старый матрос, когда они начали подниматься в гору. – Но им придется долго ждать.

Тоби обернулся и в последний раз взглянул на туземцев – девушки махали ему плащами, мужчины поднимали копья.

Подъем на гору был не очень труден; они шли, держась берега, где горные хребты сравнительно невысоки. Вскоре они стояли на вершине горы, и обе долины лежали у их ног. Белый пенистый водопад ярко выделялся в зелени долины Тайпи и сразу привлек к себе внимание Тоби.

Тоби увидел, что долина Гаппар не настолько заходила вглубь острова, как долина Тайпи. Этим и объяснялось то, что мы попали к тайпи, хотя рассчитывали спуститься в долину Гаппар.

Скоро путники увидели тропинку, ведущую под гору, и по ней быстро добрались до долины.

– У нас, – сказал Джимми, – людей, защищенных табу, есть жены во всех бухтах, и я хочу показать вам двух своих жен.

Они приблизились к дому у подножия горы, в тенистом уголке рощи. Как только весть об их приходе распространилась по долине и гаппары начали собираться, стало ясно, что появление белого человека не было для них редкостью. Старый моряк приказал женам приготовить что-нибудь поесть.

Туземцы отнеслись к Тоби очень хорошо и даже предлагали остаться у них на несколько дней. Однако мой товарищ отказался от приглашения.

Он начал еще больше беспокоиться, что оставил меня одного. Он заговорил о возвращении обратно в долину и хотел, чтобы Джимми довел его до вершины горы. Но моряк не слушал его и заставлял пить арву. Тоби отказывался. Наконец его уговорили выпить, и результат получился такой, какого и добивался моряк: настроение Тоби улучшилось.

– Если я доставлю вас на судно, – говорил моряк, – вы ведь дадите что-нибудь бедняге, спасшему вас?

Короче говоря, старик заставил Тоби пообещать ему пять испанских долларов; Тоби обещал наградить его еще больше, когда тот освободит и меня.

Через некоторое время путники двинулись дальше и вышли на крутую тропинку, ведущую в Нукухиву. Здесь гаппары остановились. Путники снова достигли вершины, и некоторое время путь их лежал по хребтам, покрытым папоротниками. Затем они вступили в лес и здесь наткнулись на отряд вооруженных островитян со связками длинных жердей в руках. Это были воины короля – по его приказу они собирали жерди для французов.

Путники двинулись дальше, так как солнце было уже низко над горизонтом. Они подошли к Нукухиве с той стороны бухты, где горы отлого спускались прямо к морю. Военные суда все еще стояли в гавани.

Они быстро спустились на берег и оказались в доме Джимми до темноты. Моряка приветствовали его жены; подкрепившись кокосовым молоком и пои-пои, путники сели в каноэ и стали грести по направлению к китоловному судну, стоявшему на якоре в бухте. Это и был корабль, на котором не хватало людей. Наша «Долли» ушла несколько дней назад. Капитан согласился оставить Тоби у себя и взять его товарища, как только тот прибудет.

Тоби стал умолять капитана дать ему лодку с вооруженными людьми, чтобы отправиться за мной. Но капитан убеждал моего друга быть терпеливым. Когда Тоби попросил дать ему пять долларов для Джимми, капитан не хотел давать. Но Тоби настоял на своем: он опасался корыстолюбия и вероломства Джимми и знал, что тот ничего не сделает, если ему хорошо не заплатят. Поэтому он не только отдал ему деньги, но и повторил, что как только доставит меня на борт, он получит еще большую сумму.

На следующий день перед восходом солнца Джимми и молодой тайпи отправились в путь на двух пирогах, в которых гребли туземцы, находившиеся, как и Джимми, под защитой табу. Тоби пришлось остаться.

Вечером он был на вахте и первым увидел лодки, входящие в бухту. Он напряг зрение, стараясь увидеть меня: но меня там не было. Обезумев, он спустился с мачты и схватил Джимми, крича во весь голос:

– Где Томмо?

Старый моряк испугался, но сделал все, что мог, чтобы успокоить Тоби, уверяя его, что оказалось невозможным доставить меня на берег этим утром. Он добавил, что завтра снова отправится в бухту на французской шлюпке и если опять не найдет меня на берегу – а он не сомневался, что найдет, – он прямо пойдет в долину и спасет меня во что бы то ни стало. Однако и на этот раз он запретил Тоби ехать с ним, и тому ничего не оставалось, как покориться.

На следующее утро Тоби увидел, что французская шлюпка отчалила вместе с Джимми от берега. «Сегодня вечером я увижу Томмо», – думал Тоби. Но много, много дней прошло, прежде чем это случилось…

Едва шлюпка скрылась из виду, капитан дал приказ сниматься с якоря. Напрасны были мольбы Тоби. Не успел он опомниться, как паруса были подняты и судно отошло от берега.

– Какие страшные бессонные ночи я провел! – сказал он, когда мы увиделись. – Часто я вскакивал с койки, думая, что вы стоите передо мной, упрекая меня в том, что я бросил вас на острове!

* * *

Осталось сказать всего несколько слов. Тоби покинул судно в Новой Зеландии и после множества приключений вернулся домой – через два года после того, как оставил Маркизские острова. Он считал меня мертвым, и у меня были все основания полагать, что его нет в живых. Но нам предстояла еще одна встреча, которая сняла наконец тяжесть с сердца Тоби.

Ому

Глава 1

Стояла середина яркого тропического дня. Судно, к которому мы стремились, стояло примерно в лиге от земли, и это была единственная темная точка на широких просторах океана.

По приближении стало видно, что судно невелико, экипаж неряшлив, как неряшлив и вид палубы. Такелаж дал слабину, и вообще во всем виде кораблика чувствовалось печальное положение дел. Четыре лодки висели по обе стороны бортов. Утверждали, что перед нами китобойное судно.

Небрежно опираясь, через фальшборт на нас взирали моряки – изможденные парни в шотландских матросских куртках и выцветших синих бушлатах. Лица многих покрывал пока еще робкий загар, который вскоре под беспощадным солнцем тропиков мог превратиться в ярко-бронзовый.

На юте стоял тот, кого я назвал бы первым помощником. На нем была широкополая шляпа, и он опустил подзорную трубу, только когда мы приблизились.

Когда мы подошли к судну, по палубе пронесся гул, и все с изумлением воззрились на нас. И было чему изумляться: с моих плеч свисала мантия из местной ткани, волосы и борода были не стрижены. Меня со всех сторон засыпали вопросами.

Капитан был еще совсем молодой человек, бледный и хрупкий. Он спросил, хочу ли я поступить на судно, я ответил, что, конечно, хочу, но только если он согласится взять меня на один рейс и рассчитает, если будет на то мое желание, в ближайшем порту.

Помощник капитана Джермин помог мне подняться на палубу, осмотрел мою ногу и, обработав, перевязал ее куском старого паруса. Кто-то набросил на меня синюю куртку; кто-то, желая превратить меня в цивилизованного человека, размахивал над моей головой огромными ножницами для стрижки овец, приводя в божеский вид мои волосы и бороду.

Мне дали в кубрике шаткую верхнюю полку двухъярусной койки, застланную обрывками одеяла; дали старую жестяную кружку, кусок солонины на черством сухаре, и соленый вкус этого скудного ужина показался мне восхитительным после пищи в долине…

Задолго до рассвета мы были у входа в бухту Нукухива, а утром отправили к берегу шлюпку с туземцами, которые доставили меня на судно. Когда она вернулась, мы поставили паруса и вышли в открытое море…

На судне царили беспорядок и распущенность, никто не думал о завтрашнем дне. Капитан захворал и почти не выходил из каюты. Старший помощник с лихвой восполнял его отсутствие, носясь по всем палубам. Бембо, маори-гарпунщик, мало с кем общался, часть времени ловил на бушприте тунцов, а иногда среди ночи будил команду, исполняя каннибальский танец. Он производил впечатление очень спокойного человека, хотя я подозревал, что он отнюдь не безобиден. Доктор же отказался от должности судового врача и объявил себя пассажиром, едущим в Сидней.

Еда была отвратительной. Солонина воняла, словно протухшая, говядина была жесткой и безвкусной, сухари раскрошились и были тверды как камень и источены червями. Кроме того, через день нам давали баланду – чуть теплый гороховый суп. Не было ни картофеля, ни ямса, ни бананов. Зато регулярно выдавали писко – род туземной водки, и это, по мнению матросов, искупало все неудобства.

Итак, капитан держался подальше от берега, – команда разбежалась бы, если бы очутилась в гавани. Управлять матросами очень трудно, если они знают, что поблизости земля. Именно поэтому многие китобойные суда по многу месяцев не бросают якорь. Если возникает необходимость, они ложатся в дрейф в восьми или десяти милях от берега и посылают на берег шлюпку. Матросами на таких кораблях можно управлять, только как рабами на галерах. Офицеры всегда держат наготове кинжалы и пистолеты.

Мы держали курс на Хайтайху, деревушку на одном из Маркизских островов, чтобы заполучить восьмерых матросов, несколько недель назад покинувших корабль. Надеялись, что к этому времени они уже будут готовы вернуться к своим обязанностям.

На судне был матрос, отличавшийся необыкновенным уродством и прозванный поэтому Красавцем. Он был плотником, а потому ему дали также прозвище Стружка. Ко всему, у него был ужасный характер. Он все время враждовал с Джермином и гордился тем, что только он один позволял себе не выбирать выражения в разговорах со старшим помощником.

Как-то плотника, который должен был быть на вахте, не оказалось на месте.

– Где Стружка? – заорал Джермин.

– Я отдыхаю, – ответил Красавец из кубрика.

Помощник пришел в неописуемую ярость. Но плотник молча и невозмутимо продолжал курить трубку. Надо пояснить, что ни один офицер никогда не спустится в кубрик, ему приходится ждать, пока матрос соблаговолит выйти, – в кубрике очень темно, и можно запросто, спускаясь, получить чем-нибудь тяжелым по голове, не успев даже понять, кто нанес удар.

Они обменивались репликами и бранью, пока старший помощник окончательно не потерял голову и не спрыгнул вниз. В полутьме ему удалось схватить плотника за горло. На старшего помощника набросился один из матросов, но остальные оттащили его – чтобы все было по-честному.

Завязалась потасовка, Джермин поскользнулся и упал, а Красавец, усевшись ему на грудь, не давал подняться. Старший помощник молча, отчаянными усилиями пытался подняться на ноги.

И тут сверху послышался дрожащий голос. Это был капитан, случайно увидевший схватку. Перепугавшись насмерть, он решил обратить дело в шутку.

– Что это происходит? – спросил он. – Мистер Джермин, плотник… Что вы делаете? Выходите на палубу.

– Мисс Гай, это вы? – прокричал доктор тонким голосом. – Отправляйтесь домой, а то как бы вы не пострадали.

– Как вам не стыдно, сэр? Я обращался не к вам, а к мистеру Джермину. Выйдите выйти на палубу, сэр, вы мне нужны.

– Черт побери, как я могу туда попасть? – в бешенстве завопил старший помощник. – Спуститесь вниз, капитан, и докажите, что вы мужчина. Стружка, пусти меня! Когда-нибудь я отплачу тебе за это! Ну же, капитан!

Гай совсем растерялся.

– Э-э… не стыдно ли вам? Плотник, сэр, отпустите его! Позвольте мистеру Джермину выйти на палубу.

– Проваливай, – ответил Красавец. – Убирайся на корму!

Когда капитан снова нагнулся над люком, чья-то рука выплеснула ему в лицо содержимое жестяной кружки, состоявшее из размокших сухарей и чаинок. В замешательстве, закрыв лицо руками, Гай ретировался. Джермин через несколько мгновений последовал за ним в самом плачевном виде – куртка была разорвана, лицо исцарапано…

…Наконец мы приблизились к берегу. Перед нами в бухте на якоре стоял французский корвет.

Капитан поднялся на бизань-мачту и стал рассматривать корабль в подзорную трубу. Он не собирался бросать здесь якорь, но теперь изменил свое решение, так как рассчитывал в случае затруднений на помощь корвета. Спустили шлюпку, и Гай отправился к французам – выразить почтение и, вероятно, договориться о поимке беглецов.

Он вернулся в сопровождении двух офицеров и нескольких пьяных стариков вождей; один из них был в алом жилете, другой в треуголке, украшенной пером, а третий прицепил к пяткам шпоры. Они наложили на судно строжайшее табу – церемония, впрочем, была недолгой и заключалась в том, что к мачте был прикреплен кусок таппы, оторванной от набедренной повязки одного из вождей. Это заставило группку местных девушек, которые плыли к нам, с криками «Табу! Табу!» немедленно повернуть обратно.

…Ночью вахту несли старший помощник и маори, сменяя друг друга каждые четыре часа; члены команды оставались внизу – не было сомнений, что кто-нибудь попытается совершить побег.

Когда пробило восемь склянок, то есть наступила полночь, и наступила первая вахта Джермина, тот поднялся на палубу со спиртом в руке. Вскоре он заснул – и спал очень крепко. Очнулся он на рассвете – и обнаружил исчезновение двух шлюпок.

Разбудив маори, Джермин приказал ему спустить одну из оставшихся шлюпок и кинулся в каюту предупредить капитана. Затем он бросился в кубрик за гребцами, но тут послышался крик и громкий плеск – маори в шлюпке уносило волнами. Видимо, накануне вечером кто-то подрезал удерживающие шлюпку тросы. Веса несчастного туземца Бембо оказалось для этого достаточно… В другой же, последней шлюпке, обнаружилась огромная дыра…

Джермин в бешенстве хотел уже броситься в море и поплыть к корвету за катером, как вдруг появился капитан Гай и попросил его оставаться на месте. Вахтенный офицер на борту французского корабля заметил нашу суматоху и окликнул нашего капитана, чтобы узнать, в чем дело. Гай в рупор сообщил о случившемся, и офицер пообещал дать людей для преследования. Послышались слова команды, и от корвета отвалил большой катер. Старший помощник прыгнул в него, и гребцы принялись грести к берегу. Еще один катер, с вооруженной командой, направился к острову.

Через час первый катер вернулся, ведя на буксире две китобойные шлюпки, которые были обнаружены на берегу перевернутыми. О беглецах ничего не было известно до самого вечера. Они появились без шапок, в изорванной одежде, запыленные и окровавленные, руки их были связаны за спиной прочными стеблями. Островитяне подталкивали их копьями, а французские моряки грозили тесаками.

Впрочем, беглецы, вновь оказавшись на судне, вскоре стали относиться к случившемуся, как к забавному приключению.

Глава 2

Сразу после наступления темноты капитан Гай приказал сняться с якоря. А утром мы внезапно изменили курс и направились к острову Доминика, расположенному к северу от Санта-Кристины. Гай хотел нанять там нескольких английских матросов, которые, как сказал капитан корвета, недавно сошли там на берег и желали наняться на английское судно.

После полудня мы приблизились к острову. Была спущена шлюпка. Следовало подобрать людей, наименее склонных к побегу, и были выбраны четверо матросов – не такие отъявленные негодяи, как остальные.

Вооружившись тесаками, они спустились в шлюпку. Вслед за ними спустился и капитан – с тесаком и засунутыми за пояс двумя пистолетами.

Шлюпка отчалила. Мы наблюдали за ней в подзорную трубу.

Вот она врезалась в берег, в пене и сверкающих брызгах. Вот матросы пошли вдоль берега, оставив одного возле шлюпки, оглядываясь и прислушиваясь. Вот они вступили в рощу – и скрылись из виду.

Через некоторое время матросы вернулись, сели в шлюпку и помчались по направлению к кораблю. Но вдруг капитан вскочил на ноги – шлюпка повернула и опять приблизилась к берегу. Несколько десятков туземцев, вооруженных копьями, вышли из рощи и что-то кричали. Шлюпка остановилась недалеко от берега, и капитан жестами пригласил туземцев подойти поближе. Один из них выступил вперед, настойчиво призывая чужестранцев высадиться на берег. Капитан жестами показал, что отказывается. Туземцы взмахнули копьями. Тогда он выстрелил из пистолета, и островитяне бросились бежать. Но один из них, уронив копье и прижимая руку к бедру, медленно заковылял прочь – он был ранен пулей нашего капитана. (Надо сказать, что капитаны часто стреляют в туземцев попросту для забавы, не признавая их за людей.)

По ту сторону острова находилась бухта Ханнаману. Возможно, беглецы прятались там. Но когда шлюпка подошла к кораблю, солнце уже садилось, и мы легли на другой галс и отошли от берега. Перед рассветом мы взяли курс на землю и, когда солнце стояло уже высоко, вступили в пролив, разделяющий острова Доминика и Санта-Кристина.

С одной стороны вздымались крутые утесы, покрытые буйной зеленью, с белыми хижинами туземцев в расселинах. С другой стороны до самого горизонта раскинулись залитые солнцем холмы. Вдали в ущельях сверкали водопады. Ветер наполнял паруса, море было спокойно…

Подойдя к берегу, мы остановились и стали ждать пироги, выходившей из бухты. Вдруг сильное течение подхватило нас и понесло к скалистому мысу. Ветер стих, а потому были спущены две шлюпки, чтобы повернуть судно. Но сделать это не успели: со всех сторон уже бурлили водовороты, и скалистый берег был совсем близко.

Капитан от ужаса онемел, Джермин сорвал голос, подавая команды, но матросы тянули снасти более чем медленно – одни страстно желали очутиться на берегу, другие злорадствовали, предвкушая гибель корабля. Неожиданно встречное течение пришло нам на помощь, и мы оказались в безопасности…

Вскоре пирога подошла к борту. В ней было восемь или десять юных туземцев, непрерывно жестикулировавших. С ними прибыл какой-то белый человек в набедренной повязке и с татуировкой на лице. Широкая голубая полоса пересекала его лицо, а на лбу красовалось изображение голубой акулы.

Он представился как Лем Харди, англичанин, сбежавший лет десять назад с торгового судна. Тогда у него было ружье, и он готов был в одиночку воевать с кем угодно. Он заключил союз с вождем одного из племен. С помощью своего ружья он с туземцами, вооруженными копьями и дротиками, в одну ночь покорил два племени, а утром к его ногам пали и все остальные. Теперь он почитался на всем острове как бог войны.

Через три дня после высадки он взял в жены местную принцессу. Приданое было богатым и состояло из тысячи саженей таппы, пятидесяти циновок, четырехсот свиней и десяти домов в разных концах долины. Табу сделало его навеки неприкосновенным.

По словам Харди, больше ни одного белого человека на острове не было. Капитан не имел оснований ему не верить и решил, что французы что-то напутали. Когда туземцы узнали, зачем мы приехали, один из них, рослый красавец Ваймонту, выразил желание отправиться с нами. Он потребовал лишь красную рубаху, штаны и шляпу, а также плитку прессованного табаку и трубку. Капитан немедленно согласился. Тогда Ваймонту потребовал еще десять сухарей, двадцать гвоздей и складной нож для своего приятеля. Все было принесено. Он тут же засунул гвозди в рот, так как карманов у него не имелось. Впрочем, два из них он использовал как ушные украшения.

Поднялся сильный ветер, и мы вышли в море. Прощальные крики с пироги не взволновали островитянина; но в тот же вечер, когда очертания холмов скрылись за горизонтом, Ваймонту уронил голову на грудь, безутешно горюя. К тому же судно сильно качало, а Ваймонту, как оказалось, был подвержен морской болезни.

Так как татуировка Харди привлекла всеобщее внимание, ему пришлось рассказать о ней подробнее.

Татуировщики с Доминики, или с Хива-Оа, как называли остров местные жители, считались непревзойденными мастерами. Их услуги стоили очень дорого, и позволить сбе сделать у них татуировку могли только люди высокого происхождения и богатые. Жили татуировщики в просторных домах, разделенных занавесями из таппы на множество помещений, где обслуживались клиенты (табу предписывало производить татуировки в строжайшем уединении). Людям, подвергавшимся татуированию, запрещали с кем-либо общаться и разрешали употреблять только небольшие порции пищи – это делалось для того, чтобы уменьшить количество крови и ослабить воспаление. Заживление ранок занимает иногда несколько недель – столько длится и вынужденное уединение.

Через некоторое время клиент возвращается – ведь татуировками нужно покрыть все тело, а так как это процесс очень болезненный, за один раз ему можно подвергнуть лишь небольшой участок кожи.

Наиболее подходящим для начала татуирования считается юношеский возраст. Родные приводят юношу к татуировщику, и тот делает эскиз. Это очень важно, так как татуировка наносится на всю жизнь.

Некоторые татуировщики нанимают несколько человек самого низкого происхождения и практикуются на них, оттачивая свое мастерство. После того как их спины безжалостно исколют и татуировщику они станут не нужны, они получат расчет и станут объектом насмешек и презрения соплеменников.

Существует также множество странствующих татуировщиков, которые бродят от одной деревни к другой и по дешевке обслуживают бедняков. Когда они покидают деревню, в ней остается десятка два маленьких палаток из таппы с одиноким обитателем в каждой из них; эти люди обязаны пробыть там до полного исцеления.

Глава 3

Мы покинули Ханнаману теплой звездной ночью.

Под утро я поднялся на палубу. Было тихо. Вахтенные спали. Даже рулевой и старший помощник клевали носом.

Рассвет сменился первыми проблесками зари. Прошло совсем немного времени, и кроваво-красный шар солнца выкатился из-за горизонта.

После завтрака мы решили окрестить Ваймонту и горячо обсуждали, какое имя ему дать. Одни считали, что нужно назвать его Воскресенье, так как в этот день он попал к нам; другие – Тысяча восемьсот сорок два, по текущему году; доктор же настаивал на том, чтобы островитянин не менял своего имени, которое означало, как он утверждал, «Человек, попавший в беду». Джермин положил конец спорам, наделив его морским именем Нос по ветру.

Мы находились теперь в открытом море, но куда направлялись, никто не знал. Повседневная работа сводилась к вахтам у руля и смене дозорных на мачтах. Увеличилось количество больных, и капитан тоже расхворался. Из-за этого нечего было и думать об охоте на китов. Мы шли на запад, вперед и вперед, и каждый день ничем не отличался от предыдущего. Мы не встретили ни одного корабля. Только альбатросы хлопали в небе над нами огромными крыльями…

Почему старший помощник скрывал место нашего назначения, осталось тайной. По его словам, мы направлялись в прекрасный промысловый район, который так и кишит огромными китами, которые не оказывают никакого сопротивления. Джермин никогда не сообщал нам нашего местонахождения в полдень, хотя обычно это делается.

Зато он, к всеобщему удовольствию, ухаживал за больными. Джермин готовил лекарства на шпиле в кокосовых скорлупах, на которых были написаны имена больных. Он считал также своим долгом поддерживать среди больных хорошее настроение, часами рассказывая им занимательные истории.

Из-за хромоты я не работал, только изредка бывал на вахте. Доктор старался завоевать мое расположение. Я по нескольку раз прочел от корки до корки его потрепанные книги, в том числе и трактат о желтой лихорадке, а также пачку старых сиднейских газет.

Дружба с доктором принесла мне большую пользу. Немилость капитана лишь усилила расположение к нему матросов, и они всячески проявляли свое уважение. Эти чувства распространились и на меня, как на его приятеля. Во время трапез нам всегда подавали первым и оказывали знаки внимания.

Складным ножом мы вырезали из кусочков дерева шахматные фигуры, а доской нам служила расчерченная мелом на квадраты крышка сундука. Я отметил свои фигуры, привязав к ним лоскутки черного шелка, оторванные от старого шейного платка. Матросы в шахматах ничего не смыслили; они следили за ходом игры в полнейшем недоумении.

Доски своего ложа я застелил старой парусиной и всяким тряпьем. Подушкой служил чурбан, обернутый рваной фланелевой рубахой.

В кубрике было очень грязно, и он был чрезвычайно тесен. Дерево было сырое и заплесневелое, а кроме того, искромсанное – кок часто пользовался для растопки щепками, которые откалывал от него. В покрытых копотью карлингсах виднелись глубокие дыры, когда-то прожженные пьяными матросами.

В кубрик спускались по доске, на которой были набиты две поперечные планки; люк представлял собой дыру в палубе. Приспособления для задраивания люка не имелось, его лишь прикрывали просмоленным парусом. При малейшем ветре в кубрик попадали брызги волн, и становилось ужасно мокро. А в шторм вода врывалась туда подобно водопаду.

Каждая щель на корабле кишела крысами и тараканами. Доходило до того, что мы предпочитали есть и пить в темноте, а не при дневном свете. Каждую ночь тараканы устраивали настоящее празднество. Полчища насекомых начинали проявлять необычайное оживление и гудеть. Они бегали по сундукам и доскам, носились в воздухе, слившись почти в сплошную массу. Они бегали даже по больным, обессилевшим матросам, которые не могли подняться. Все это сопровождалось страшным гулом. Крысы же стояли в норах и смотрели на нас, а нередко бросались на нас во время трапез и грызли нашу еду.

Когда крысы в первый раз приблизились к Ваймонту, тот до смерти перепугался; но вскоре стал с поразительной ловкостью хватать их за лапы и выбрасывать в море.

Как-то юнга подарил мне немного патоки; я ее очень любил. Она хранилась в жестяной банке в самом дальнем углу моей койки. Мы с доктором потихоньку лакомились сухарями, политыми ею, и не делились ни с кем – патока была в наших условиях настоящим деликатесом.

Как-то вечером, когда мы в темноте наклонили банку, вместе с патокой выскользнуло еще что-то. Сколько времени оно пробыло там, мы, слава богу, никогда не узнали, да и не хотели знать; мысль об этом мы постарались выкинуть из головы.

Доктор был непревзойденным шутником.

Особенно доставалось старому чернокожему коку. То он обнаруживал в своей койке мокрое бревно, то его голова, пока он спал, оказывалась вымазанной смолой, то он находил в котле варившийся в нем старый ботинок…

Однажды доктор вздернул на мачты, кого за ногу, кого за плечо, матросов, заснувших во время ночной вахты. Он застал их спящими, обвязал каждого веревкой, пропустил концы через несколько блоков и подвел к шпилю; несмотря на крики и сопротивление, матросы повисли кто на мачтах, кто на реях.

Как-то ночью я лежал в кубрике без сна и вдруг услышал чьи-то шаги. Боб, старый коренастый моряк, осторожно спустился в кубрик, направился к шкафу и стал на ощупь искать что-нибудь съестное. Подкрепившись, он начал набивать трубку. Закурив, через некоторое время он задремал, голова его склонилась на грудь. Погасшая трубка выпала изо рта, и он уснул глубоким сном.

Внезапно на палубе послышалась команда, за которой последовал топот ног. Боба хватились. Какая-то тень скользнула по кубрику и бесшумно приблизилась к Бобу. Это был один из вахтенных, державший в руках конец троса. Помедлив мгновение, матрос осторожно приложил руку к груди Боба, чтобы убедиться, крепко ли он спит; затем, привязав трос к его лодыжке, вернулся на палубу.

Едва он повернулся спиной, как с койки взметнулась длинная фигура, и доктор отвязал конец троса от лодыжки Боба и прикрепил его к большому тяжелому сундуку, принадлежавшему тому самому матросу, что сейчас исчез.

С грохотом подпрыгнув, ящик сорвался с места и, ударяясь обо все встречные предметы, понесся к люку. Там он застрял; думая, что Боб уцепился за балку и пытается перерезать трос, шутники принялись тянуть изо всех сил. Сундук взмыл в воздух и, ударившись о мачту, открылся, обрушив на головы моряков кучу самых разнообразных вещей.

От грохота и криков проснулась вся команда. Мы поспешно выскочили на палубу. Владелец сундука с ужасом смотрел на свои разлетевшиеся во все стороны пожитки, ощупывая огромную шишку на голове…

Глава 4

Мы находились в море дней двадцать, когда двое больных, которым становилось все хуже, умерли ночью в течение какого-нибудь часа.

Один из них занимал соседнюю койку справа от меня и последние несколько дней с нее не поднимался. Все это время он часто бредил, садясь и озираясь вокруг, а подчас дико размахивая руками.

В ночь его смерти я сразу же после начала ночной вахты улегся спать, но проснулся от какого-то смутного кошмара и почувствовал на себе что-то холодное. Это была рука больного. Вечером он несколько раз клал ее на мою койку, и я ее осторожно убирал. Но теперь я вскочил и сбросил с себя его руку. Она безжизненно упала, и мне стало ясно, что мой сосед умер.

Я разбудил товарищей. Труп сразу же завернули в обрывки одеял и вынесли на палубу. Покойника зашили в парусину, поместив в ногах вместо ядра чугунную баластину. После этого тело подняли на доску, положенную поперек фальшборта. Два человека поддерживали ее конец. Судно остановили. Старший помощник, не вполне трезвый, пошатываясь, выступил вперед и, держась за ванты, подал команду.

Доска наклонилась, тело заскользило вниз и упало в море.

– Отдать брасы!

Судно плавно двинулось вперед.

Покойный был грубым и необщительным человеком, и его не любили на корабле. Теперь всех занимал только вопрос, как распорядиться его сундуком, в котором, как думали, хранились деньги. Кто-то вызвался взломать сундук и распределить содержимое поровну между матросами.

Вдруг крик из кубрика заставил всех вздрогнуть. Там оставались лишь двое больных, которые были не в силах подняться на палубу. Мы сошли вниз и увидели, что один из них при смерти. Он был без сознания, его глаза были открыты и устремлены в одну точку, он прерывисто дышал. Матросы попятились. Доктор взял его за руку и, вдруг отпустив, воскликнул:

– Он скончался!

Тело вынесли по трапу. Опять расстелили парусину, опять зашили в нее мертвого моряка… На этот раз матросы потребовали, чтобы принесли Библию. Но ни у кого не оказалось даже молитвенника. Тогда португалец Антоне, уроженец островов Зеленого Мыса, вышел вперед, что-то пробормотал над телом земляка и пальцем начертил сверху на парусине большой крест.

Остаток ночи никто не спал. Многие провели ее на палубе, рассказывая друг другу морские истории. Сильнее всего меня потряс рассказ плотника.

…Однажды на пути в Индию у них на борту появилась лихорадка, которая за несколько дней унесла жизни половины экипажа. После этого матросы стали лазить по ночам на мачты только по двое. На палубе появлялись призраки, слышались чьи-то голоса. Самого плотника, когда он в шторм взобрался вместе с другим матросом на грот-мачту, чтобы убрать брамсель, чуть не сбросила вниз чья-то невидимая рука, а его товарища ударило по лицу мокрой парусиной…

Надо сказать, что на кораблях с особым почтением относятся к финнам. Невежественные матросы по какой-то причине считают их ясновидящими и способными каким-то сверхъестественным способом мстить за нанесенные обиды. Мне приходилось плавать с несколькими финнами, и все они легко могли произвести такое впечатление на людей, верящих в потусторонние силы.

У нас на корабле был старик финн, Ван, как мы его называли. В ночь похорон он положил руку на подкову, прибитую на счастье к фок-мачте, и торжественно объявил:

– Меньше чем через три недели здесь не останется и четвертой части из нас – остальные навсегда расстанутся с этим кораблем.

Матросы посмеялись, но оговорюсь, что предсказание полностью сбылось, хотя и не совсем в том смысле, в котором мы его поняли…

Вскоре после смерти двух матросов мы узнали, что здоровье капитана Гая ухудшается, а еще через несколько дней – что он умирает. Доктор смягчился и нанес своему заклятому врагу визит, прописав теплую ванну.

В каюту спустили бочку, а затем ведрами натаскали воду из котлов. Больного посадили в эту примитивную ванну, причиняя ему невыразимые страдания, а по истечении процедуры, полумертвого, положили на сундук.

Джермин был совершенно трезв. Он предложил доктору, мне и еще нескольким своим любимцам пройти на корму.

– Я хочу вам кое-что сказать, ребята, – обратился он к нам. – Капитан скоро испустит дух. Что будем делать? Кое-кто из команды ведь может удрать. Я придумал, как поступить. Если Гай умрет, вы согласитесь подчиниться мне, и меньше чем через три недели у нас под палубой будет пятьсот бочек китового жира. Этого хватит, чтобы каждый из нас получил звонкие монеты, когда мы придем в Сидней. А если вы не согласитесь – не получите ни гроша.

– Нечего и мечтать об этом, – сказал доктор. – Если капитан умрет, старший помощник обязан доставить судно в ближайший порт и передать его в руки английского консула. Там команду сначала высадят на берег, а затем отправят домой. Впрочем, если ребята согласятся, то и я соглашусь.

В конце концов мы решили, что если через сутки капитану Гаю не станет лучше, корабль возьмет курс на Таити. Так и случилось.

Глава 5

С нами плавал один бедняга, получивший прозвище Каболка. Был он робок, неуклюж, и бесполезно было пытаться сделать из него моряка. Его определили в помощники стюарда, но Каболка был так неловок, что был разжалован и снова вернулся в кубрик.

Никого так не презирают на корабле, как малодушных и ленивых растяп; моряки совершенно не церемонятся с ними. Таких людей рассматривают просто как механическую силу и, если необходимо выполнить какую-то простую, но тяжелую работу, приставляют их к ней как рычаг, и каждый вволю жмет на них.

На таких людей сваливаются все грязные работы – что-нибудь смолить, бегать с поручениями. Причем если старший помощник посылает такого растяпу за квадрантом, то по дороге его обязательно встретит капитан, который прикажет надрать конопати; а потом появится какой-нибудь матрос и велит убираться в кубрик.

«Выполняй последнее приказание» – вот нерушимое морское правило. И бедолага начинает метаться как угорелый, не решаясь отказаться от очередного задания и не делая ничего, и в конце концов получает побои.

Ему не разрешено открывать рот, пока с ним не заговорят, да и то лучше ему молчать. Он не может даже взглянуть на бачок с мясом раньше, чем остальные возьмут кусок.

Кроме того, он обязан принимать на себя вину за все проделки, истинный виновник которых не пожелает признаться, и отдувается в море за всякого трусливого негодяя.

Он вскоре падает духом, чувствует себя униженным и несчастным и становится крайне неряшливым. И тут на него набрасываются – тащат к подветренным шпигатам и раздевают догола. Тщетно тогда он молит о пощаде и заступничестве.

Таким и был Каболка, забитый угрюмый человек. Неизвестно, сколько ему было лет и сколько он испытал бедствий. Ему можно было дать и двадцать пять, и пятьдесят лет.

Когда-то Каболка работал пекарем в Лондоне. По воскресеньям он надевал синее пальто с металлическими пуговицами и посиживал в таверне, покуривая трубку и попивая эль. Но его убедили, что для предприимчивого юноши Австралия – земля обетованная. И вот однажды Каболка сел на корабль.

Приехав в Сидней с небольшим капиталом, он некоторое время жил спокойно, женился, но супруга, заправлявшая всеми его делами, в конце концов сбежала вместе с деньгами – и с мастером, который работал в пекарне. Каболка отправился в таверну, напился и стал подумывать о самоубийстве; на следующий день он нанялся на судно, идущее в Южные моря.

Пекарь страдал из-за своего доброго и чувствительного сердца. Шутники, зная о его слабости, постоянно втравливали его в разговоры с самыми раздражительными старыми моряками.

Например, во время завтрака матросы молча жуют сухари. Они только что проснулись, они угрюмы и небриты. И вот Жулик Джек подсаживается к Каболке с жестяной кружкой в руках.

– Невкусная пища здесь, – говорит он. – По крайней мере, для тех, кто жил в Лондоне и знал лучшие времена. Вот что бы, Каболка, у тебя было на завтрак?

– На завтрак! – восклицает Каболка.

– Чего этот парень взволновался? – свирепо рычит старый морской волк.

– Ничего, просто так, – отвечает Джек. – Каболка, говори потише.

– Ну, так вот, – горячо принимается рассказывать тот, – я пошел бы к матушке Молли, которая печет замечательные сдобные лепешки, устроился бы у камина и попросил четверть пинты чего-нибудь.

– А потом?

– А потом, Джекки… а потом… я подозвал бы Бетти, служанку. Бетти, сказал бы я ей, ты сегодня очаровательна; дай мне яичницу с копченой грудинкой, пинту эля, три горяченькие лепешки, масла и ломтик чеширского сыра…

– Бифштекс из акулы, черт побери! – рычит Черный Дан.

И парня хватают и щедро награждают тумаками на палубе.

Я всегда старался по возможности помочь бедному Каболке, поэтому он очень любил меня.

Глава 6

Мы все дальше уходили на юг и приближались к Таити, и мягкая безоблачная погода стала постепенно меняться. В этих спокойных водах ветер иногда дует с бешеной силой, хотя даже самый жестокий шторм в тропических широтах Тихого океана совершенно не похож на бурю в воющей Северной Атлантике. Вскоре мы уже боролись с волнами, а свирепый пассат дул нам прямо в лицо.

Старший помощник не приказал убрать ни одного паруса; корабль то зарывался носом между волнами, то взлетал на гребень. Его старый корпус стонал, потертые снасти натягивались, но корабль держался и несся вперед подобно скаковой лошади…

Как-то днем наверху послышался оглушительный треск, заставивший матросов разбежаться во все стороны. Грот-брам-стеньга сломалась и удерживалась такелажем, при каждом крене раскачиваясь из стороны в сторону. Рей висел на волоске, изорванный в клочья парус бился на ветру, незакрепленные тросы извивались в воздухе.

– Полундра!

Рей, просвистев, упал в море, исчез под водой и снова вынырнул. Затем на него обрушилась огромная волна, и больше мы его не видели.

Пока дул этот свежий ветерок, Балтимора, наш старый черный кок, был в полном отчаянии. Дело в том, что камбуз размещался по левому борту на баке. Корабль захлестывало волнами, и вода то и дело переливалась через поручни бака. В такие дни Балтимора всегда облачался в свой «штормовой костюм» – зюйдвестку и огромные, хорошо смазанные сапоги.

Старик так боялся, чтобы его не смыло за борт, что привязывал к поясу тонкий трос и обматывал его вокруг себя. Второй конец он закреплял за рым, и волна не могла причинить ему вреда.

Однажды вечером, когда кок готовил ужин, корабль накрыла чудовищная волна. Подгнивший фальшборт на носу с треском проломился; волна ударила в камбуз, сорвала его с места, покрутила и понесла к шпилю, где он и сел на мель. Вода рекой разлилась по палубе, увлекая за собой горшки, сковороды и котлы – и Балтимору…

Ударившись в гакаборт, волна спала и выбросила на ахтерлюк тонувшего повара, который все еще держал в зубах погасшую трубку. Те, кто был на палубе, во все горло хохотали над его бедствиями.

На следующее утро ветер стих; мы исправили, как могли, все повреждения и снова спокойно шли своим курсом.

Только сломанный фальшборт починить не удалось – нам нечем было его заменить. Теперь, когда поднимался ветер, наше судно двигалось вперед, зачерпывая воду расщепленным носом, но по-прежнему гордо взбираясь на гребни волн.

Глава 7

Иногда Джермин, будучи не вполне трезвым, расхаживал по палубе, приставив инструмент к глазу и поворачиваясь во все стороны в поисках солнца, которое пребывало в этот момент у него прямо над головой. Было совершенно непонятно, как ему удавалось при этом определять широту и долготу, но он делал вид, что время от времени вычисляет их с помощью наблюдений за луной, а не по лагу и компасу – устанавливая с помощью инструментов угловое расстояние между луной и какой-нибудь звездой. Однако эта операция требует участия двух человек, которые производят наблюдения одновременно, поэтому Джермин обычно звал на помощь доктора. Сколько веселых минут доставляли нам их манипуляции! Старший помощник с трудом мог даже навести инструмент на звезду, когда же это ему удавалось, я не мог понять, как он отличает небесные тела от астральных, вращавшихся в его мозгу…

Однако он вел судно дальше и дальше, и наконец, в один из дней, матрос, посланный наверх чинить дыру в парусе, подкинул в воздух шапку и закричал:

– Земля!

Действительно, впереди была земля. Это оказался один из островов, входящих в состав архипелага Паумоту (иногда эти острова называют Коралловыми), – пожалуй, самого замечательного во всем Тихом океане. До Таити оставались сутки пути.

Архипелаг Паумоту состоит из огромного количества островов, большей частью маленьких, низких и покрытых зеленью. Многие из них имеют форму полумесяца; другие по очертаниям напоминают подкову. Последние представляют собой лишь узкие кольцеобразные полоски земли, окружающие тихую лагуну, которая соединяется с морем одним-единственным проходом. Некоторые лагуны, имеющие, предположительно, подземные каналы, на вид кажутся совершенно замкнутыми; в таких случаях окаймляющий их остров напоминает сплошной изумрудный пояс. Другие лагуны окружены множеством маленьких зеленых островков, расположенных очень близко один от другого.

По всему архипелагу Паумоту тут и там виднеется множество отдельных голых коралловых образований, только что выступивших над поверхностью океана.

Хлебные деревья встречаются здесь в незначительном количестве. Во многих местах не растут даже кокосовые пальмы. Некоторые из островов совершенно необитаемы, другие могут прокормить лишь одну семью; ни один из них не имеет многочисленного населения. Туземцы во многом похожи на таитян; их язык также очень близок к таитянскому. Жители юго-восточной части Паумоту пользуются дурной славой людоедов.

Несколько лет назад миссионеры обосновались на подветренных островах, где туземцы отнеслись к ним дружелюбно. Многие из них формально являются теперь христианами.

Коралловые острова посещают главным образом искатели жемчуга, добирающиеся до них на маленьких шхунах с экипажем всего в пять-шесть человек. Раковины находят в лагунах и около рифов; за полдюжины гвоздей в день и даже за еще меньшую плату нанимают туземцев, и те ныряют за жемчугом.

Кое-где добывают также много кокосового масла. Некоторые из необитаемых островов покрыты густыми рощами кокосовых пальм; никем не собираемые орехи, из года в год падавшие с деревьев, валяются на земле в невообразимых количествах. Два-три человека, снабженные необходимыми приспособлениями, могут за неделю-другую выжать достаточно масла, чтобы полностью загрузить большую мореходную пирогу.

…Ветер стих, и наступил вечер, прежде чем мы успели приблизиться к острову. Он был маленький и круглый, с ровной поверхностью, без единого дерева и возвышался над водой всего на каких-нибудь четыре фута. За ним виднелся еще один остров побольше, над которым разгорался тропический закат, окрашивая багрянцем западную часть неба.

В воздухе стоял аромат тысяч цветущих кустов. Вдыхая его, один больной, у которого недавно обнаружились признаки цинги, стал кричать от боли, и его увели с палубы.

Мы медленно двигались на расстоянии меньше одного кабельтова от берега, окаймленного лентой сверкающей пены. Внутри приютилась тихая голубая лагуна. Возможно, мы были первыми людьми, посетившими эти места…

Глава 8

На следующее утро с первыми проблесками зари мы увидели горы Таити. В ясную погоду их можно различить за девяносто миль.

– Хива-Оа! – закричал Ваймонту, вне себя от радости взбегая по бушприту, как только в отдалении показались неясные очертания земли. Но когда облака разошлись, открыв нашим взорам три пика, вырисовывавшиеся подобно обелискам на фоне неба, и крутой холмистый берег, тянувшийся вдоль горизонта, слезы хлынули из глаз молодого полинезийца. То был другой остров – зеленый Хива-Оа находился на расстоянии многих лиг отсюда.

Таити – самый знаменитый остров в Южных морях. Уже по одному внешнему виду он резко отличается от окружающих архипелагов. Два высоких полуострова круглой формы, с горами вышиной в девять тысяч футов над уровнем океана, соединены низким узким перешейком; весь остров в окружности имеет около ста миль. На большем полуострове от трех центральных пиков – Орехены, Аораи и Пирохити – во все стороны расходятся к морю пологие, покрытые зеленью хребты. Между ними расположены широкие тенистые долины, орошаемые живописными потоками и поросшие густыми лесами.

С моря вид острова великолепен. От берега до горных вершин расстилается сплошной зеленый покров самых различных оттенков. Тут и там крутые вершины отбрасывают тени на хребты и лежащие глубоко внизу долины. На их склонах сверкают в солнечном свете водопады. Остров кажется сказочным миром, словно только вчера вышедшим из рук творца.

Остров так и манил нас к себе. Мы принялись обсуждать виды на будущее. Многие считали, что если капитан покинет судно, команда не будет больше связана договорами. Все были в прекрасном настроении. Больные день ото дня чувствовали себя лучше, толпились на палубе и любовались непревзойденным зрелищем – видом Таити с моря.

Джермин, погрузившись в глубокое раздумье, прохаживался взад и вперед, то и дело бросая взгляд в подветренную сторону, или же мчался в каюту и быстро возвращался на палубу.

Подняв все верхние паруса, мы продолжали идти вперед, и, наконец, в подзорную трубу доктора можно было уже различить деревню Папеэте, столицу Таити. В гавани мы увидели несколько судов и среди них темный силуэт большого фрегата. То была «Королева Бланш», которая недавно пришла с Маркизских островов. Над водой разнесся залп ее пушек. Она салютовала, как выяснилось, в честь заключенного этим утром договора о присоединении Таити к Франции.

Лишь только канонада смолкла, послышался голос Джермина:

– Приготовиться к повороту грота-рея!

– Что это значит? – закричали матросы. – Разве мы не войдем в порт?

– Выполнять! – заорал старший помощник.

Через несколько мгновений наш корабль пошел в открытое море. Озадаченные, мы ждали, что будет дальше.

Вскоре появился юнга, тащивший матрац. Он расстелил его на корме капитанской шлюпки и туда же приволок несколько сундуков и другие вещи, принадлежавшие его хозяину.

Матросам достаточно легкого намека.

Продолжая упорствовать в своем решении, несмотря ни на что, держать судно в открытом море, капитан, несомненно, намеревался высадиться на берег, с тем чтобы «Джулия» под командой старшего помощника сразу же пустилась в дальнейшее плавание, но по истечении условленного срока вернулась за ним к острову. Все это, конечно, можно было проделать, не подходя на «Джулии» ближе к берегу. Заболевшие капитаны китобойных судов нередко прибегают к такому способу действий; но в данном случае он был ничем не оправдан и противоречил при сложившихся обстоятельствах общепринятым принципам благоразумия и человечности. И хотя в этом решении Гай проявил больше смелости, чем можно было от него ожидать, оно одновременно свидетельствовало об исключительной наивности: как мог он предполагать, что его команда потерпит подобное нарушение своих прав!

Вскоре выяснилась справедливость наших подозрений, и матросы пришли в ярость. Купор и плотник вызвались возглавить бунт; и, пока Джермин был внизу, четыре-пять человек бросились на корму задраить ведущий в каюту люк, другие, отдав брасы грота-рея, звали остальных на помощь, чтобы повернуть к берегу. Все это свершилось в несколько секунд. Положение становилось критическим, когда мой приятель доктор и я принялись уговаривать матросов немного обождать и ничего не предпринимать наспех. Времени было предостаточно, и судно находилось полностью в нашей власти.

Пока в капитанской каюте шли приготовления, мы собрали матросов на баке и стали совещаться.

С большим трудом нам удалось заставить эти горячие головы спокойно обсудить создавшееся положение. Доктор заверил, что если дело предоставят ему, «Джулия» в ближайшее время станет на якорь и ни у кого не будет никаких неприятностей. Вся команда, за немногими исключениями, согласилась подчиниться его руководству. Однако матросы открыто заявили нам о своем намерении захватить судно и ввести его в гавань Папеэте, хотя бы их всех за это повесили, – но пока что пусть капитан поступает по-своему.

К этому времени сборы были закончены. Шлюпку спустили и подвели к трапу; старший помощник и юнга помогли капитану подняться на палубу. Мы не видели его две недели, и за это время он сильно изменился. Словно стремясь избежать наших взглядов, он надвинул на лоб широкополую перуанскую шляпу, так что его лицо было видно только тогда, когда ветер отгибал поля. При помощи стропа, свисавшего с грота-рея, кок и Бембо спустили капитана в шлюпку. Перелезая со стонами через борт, он, наверно, слышал произнесенные шепотом проклятия команды.

Пока юнга наводил в шлюпке порядок, старший помощник, потихоньку посовещавшись с маори, обернулся и сказал нам, что едет на берег с капитаном, но постарается скоро вернуться. В его отсутствие командование примет на себя Бембо, как следующий по рангу, ибо делать ничего не надо, лишь удерживать судно на безопасном расстоянии от земли. Затем он спрыгнул в шлюпку, где на веслах сидели только кок и юнга, и, усевшись за руль, стал править к берегу.

То, что Гай вопреки совету старшего помощника оставил судно в руках матросов, являлось еще одним доказательством его наивности, так как, не будь на борту доктора и меня, кто знает, до чего они могли бы дойти при создавшемся положении.

Итак, Бембо временно стал капитаном. Поскольку речь шла об искусстве мореплавания как таковом, он подходил для роли командира не меньше кого-либо другого. Во всяком случае матросской руганью он овладел в совершенстве. К слову сказать, этим достижением вместе с поразительной осведомленностью по части множества морских терминов и выражений исчерпывались почти все его познания в английском языке.

По морским обычаям, не терпящим исключения, этот не приобщившийся еще к цивилизации человек, будучи гарпунщиком, а потому имевший доступ в каюту, считался рангом выше, чем матросы; никто не возражал против того, что он был оставлен за старшего на судне, и ни в ком это не вызвало удивления.

Во-первых, Бембо очень недолюбливали. Все, кроме старшего помощника, не слишком доверяли этому темнокожему угрюмому парню и даже побаивались его. Нерасположение было взаимным. Гарпунщик редко появлялся среди команды, если того не требовали его обязанности. К тому же о нем ходили страшные слухи, в частности о якобы присущей ему наследственной склонности убивать людей и съедать их. Действительно, он происходил из племени людоедов, но это было все, что мы знали доподлинно.

В отличие от большинства своих соплеменников он был скорее ниже среднего роста, но зато крепко сбит, и под его смуглой татуированной кожей мышцы работали подобно стальным рычагам. Жесткие, черные как смоль волосы нависали кольцами над мохнатыми бровями и почти скрывали маленькие, напряженно смотревшие глазки, всегда сверкавшие злобой.

Среди нас был матрос, ходивший на промысел вместе с маори, когда тот совершал свое первое плавание. Он сказал мне, что Бембо с той поры ни на йоту не изменился.

Этот парень рассказал мне несколько любопытных историй. Ниже я привожу одну из них.

Во время погони за добычей Бембо приходил в полное исступление. Это свойственно всем новозеландцам, занимающимся китобойным промыслом. Из всех английских выражений, усвоенных ими в море, они лучше всего восприняли лозунг матросов китобойного судна: «Или мертвый кит, или разбитая шлюпка!» Из этих ребят, страстных охотников, обычно подбирают гарпунщиков – роль, в которой нервный, робкий человек чувствовал бы себя не на месте. Когда гарпунщик мечет свое орудие, он всегда стоит на носу шлюпки, упершись коленом в брештук. Но Бембо пренебрегал такой предосторожностью и, готовясь поразить добычу, всегда стоял, балансируя, прямо на планшире.

Как-то на рассвете шлюпка с Бембо приблизилась к большому, плававшему в одиночестве киту. Бембо метнул гарпун, но промахнулся, и животное нырнуло. Через некоторое время чудовище снова появилось на поверхности на расстоянии примерно мили, и шлюпка пустилась за ним. Но кит уже был пуганый; настал полдень, а преследование все продолжалось. На промысле погоню за китом не прекращают ни при каких обстоятельствах, разве только наступит ночь, а в наше время, когда добывать китов стало так трудно, преследование часто ведут и в темноте. Наконец, Бембо вторично оказался подле кита и метнул оба гарпуна, но по странной случайности снова промахнулся.

Насмешки матросов, вероятно, привели маори в бешенство; едва шлюпка опять приблизилась к киту, он с гарпуном в руке прыгнул зверю на спину, и какой-то головокружительный миг его видели там. В следующее мгновение вода вокруг вспенилась и яростно забурлила, и оба скрылись из глаз. Матросы отгребли в сторону, травя линь со всей быстротой, на какую только были способны. Впереди не было видно ничего, кроме красного от крови водоворота.

Но вот из глубины вынырнуло что-то темное; линь стал натягиваться, затем шлюпка с быстротой молнии понеслась по волнам. Кит был «взят на линь» и теперь со страшной скоростью тащил за собой лодку.

Смуглая рука появилась на планшире, и гарпунщика втащили в шлюпку в тот самый момент, когда вода под ее носом закипела…

Глава 9

К полудню наступил штиль. Делать было нечего. Следовало поставить нижние прямые паруса, спустить кливер и покачиваться на зыби. На судне было тихо.

Днем старший помощник, оставив капитана в Папеэте, вернулся на «Джулию». По словам юнги, после обеда шлюпка должна была отправиться на берег с остальными пожитками Гая.

Поднявшись на палубу, Джермин ушел вниз, не сказав нам ни слова. Мы с доктором старались убедить команду в том, что терпение и хитрость приведут к тому же, что и сила, однако события не примут серьезный оборот. Но я сочувствовал матросам, так как причины недовольства были понятны, а план капитана жесток и несправедлив, и при необходимости прибег бы к насилию. Некоторые матросы думали только о мятеже. В кубрике они подняли страшный шум, от которого, казалось, дрожал старый корпус корабля.

– Если после всего, что случилось, – обратился к матросам Длинный Джим, – это судно уйдет в море с нами, то мы не мужчины! Скажите одно слово, ребята, и я введу корабль в гавань. Я уже бывал на Таити и смогу это сделать.

Стук крышек сундуков и грохот жестяных мисок, раздавшиеся со всех сторон, выразили общее одобрение. Несколько больных матросов, которые ранее не поддерживали остальных, теперь согласно заворочались на досках или стали раскачивать подвесные койки.

Кто-то побежал на палубу, и казалось, что все кончено. Однако через некоторое время нам с доктором удалось восстановить спокойствие. Я предложил составить «раунд-робин», претензию, и послать его с коком Балтиморой на берег – консулу. Меня тут же попросили приступить к делу. Однако у доктора не было никаких письменных принадлежностей, не сохранилось даже форзаца ни в одной из его книг. Наконец нашли отсыревшую, покрытую плесенью «Историю самых жестоких и кровавых пиратских похождений», вырвали две оставшиеся чистые страницы и, чуть смазав смолой, склеили в длинный лист. Один из матросов изготовил чернила, собрав копоть над фонарем и смешав ее с водой. Из крыла альбатроса, которое украшало бак, вырвали большое перо.

Положив лист на крышку сундука, я написал письмо, изложив все наши жалобы и выразив надежду на то, что консул посетит нас. Под текстом я начертил круг, по которому все должны были поставить свои подписи, чтобы нельзя было определить зачинщика. «Раунд-робин» сложили и запечатали каплей смолы. Наш кок передал его консулу, как только старший помощник отправился на берег. Их шлюпка вернулась с наступлением темноты, и старый Балтимора поведал нам, что консул Причард сейчас в Англии и его замещает некий Уилсон, образованный белый, родившийся на острове, сын старого миссионера Уилсона. Этого младшего Уилсона не любили как туземцы, так и белые, считая его беспринципным человеком. Назначение его заместителем консула вызвало на острове недовольство.

Уилсон совершил несколько плаваний в Сидней на принадлежавшей миссии шхуне, поэтому мы не очень удивились, когда Балтимора сказал, что он и капитан Гай – старые знакомые и что последний поселился в доме заместителя консула. Для нас это не предвещало ничего хорошего.

Джермин сказал, что утром консул приедет на «Джулию». Мы провели ночь у входа в гавань, а утром увидели шлюпку с туземцами. В шлюпке были Уилсон и еще один белый – оказалось, что это доктор Джонсон, живущий в Папеэте. Старший помощник подошел к трапу, чтобы встретить их.

– Мистер Джермин! – надменно крикнул Уилсон, не обратив внимания на почтительное приветствие старшего помощника. – Примите командование и держите курс в открытое море! – Уилсон был очень мал ростом, имел злобно вздернутый нос и тощие ноги. У него был чрезвычайно высокомерный вид, и стоило больших усилий сдержаться и не нанести ему оскорбления. С первого взгляда он вызывал неприязнь и презрение.

Джермин немедленно подчинился консулу, и судно взяло курс в море.

Матросы кляли последними словами и корабль, и консула. Самым же красноречивым оказался купор Затычка, моливший небо когда-нибудь, если он, находясь на «Джулии», снова потеряет землю из виду, ниспослать ему… Страшную кару, о которой он просил, я не могу здесь назвать. Не забыл он и о продуктах, предназначенных для нас и не годящихся даже для собак, и о том, что нельзя доверять управление судном человеку с таким характером, как у старшего помощника, и о том, что нельзя было надеяться на ловлю китов с таким количеством больных на борту…

Затычка был прекрасным моряком и одним из старших по возрасту, а его чувства вызвали горячий отклик у команды, поэтому его немедленно назначили оратором – вопреки советам доктора и моим…

Вскоре Уилсон появился, держа в руках железный ящик с судовыми документами, а Джермин крикнул, чтобы экипаж собрался на шканцах.

Глава 10

Матросы выстроились перед консулом.

Картину они являли собой живописную: уроженцы разных стран, одетые в лохмотья… Каболка выглядел наиболее примечательно – его морской наряд уже давно был конфискован, и Каболка ходил в поношенном фраке, полученном от капитана Гая.

Старший помощник, стоя рядом с консулом, пристально вглядывался в лица моряков. Седые волосы падали ему на лоб, из-под куртки виднелись крепкая шея, волосатая грудь и короткая сильная рука в синяках и многочисленных эмблемах, нанесенных китайской тушью.

Консул медленно, со слишком величественным видом, разворачивал судовые документы.

– Мистер Джермин, сделайте перекличку!

Отозвались все, кроме двух матросов, нашедших упокоение на дне океана.

Мы ждали, что консул достанет «раунд-робин» и скажет о нем что-нибудь. Ничего подобного не произошло. Среди бумаг, лежавших в железном ящике, вроде бы было и наше письмо, но никаких комментариев не последовало. Некоторых матросов очень задело такое пренебрежение и презрение к нашей петиции.

– Ребята, – сказал Уилсон, – на вид вы все здоровы, но мне говорили, что среди вас есть больные. Мистер Джермин, вызовите тех, кто числится у вас больными, и пусть они перейдут на другую сторону палубы.

Мы все перешли к другому борту.

– Так… – продолжал консул. – Значит, вы больные? Прекрасно. Вас сейчас осмотрят. Отправляйтесь по одному в каюту к доктору Джонсону. Тех, кого он признает умирающими, я отправлю на берег; остальные получат все необходимое и останутся на корабле.

Мы уставились друг на друга, пытаясь понять, кто из нас похож на умирающего. Впрочем, некоторые догадались, что имеет в виду Уилсон, и вели себя соответствующим образом. Я собирался сделать вид, что нахожусь при смерти, – так я надеялся высадиться на берег и покинуть корабль, – и решил пока не принимать участия в назревающих событиях. Доктор же и так все время изображал больного, а сейчас, поймав его многозначительный взгляд, я понял, что ему стало еще хуже.

Когда один из больных отправился вниз, консул обернулся к нам.

– Ребята, я хочу задать вам несколько вопросов. Пусть один из вас отвечает – да или нет, – а остальные молчат. Имеете ли вы что-нибудь против мистера Джермина, старшего помощника?

Он переводил испытующий взгляд с одного матроса на другого и наконец уставился на купора.

– Сэр, – нерешительно заговорил Затычка, – мы ничего не имеем против мистера Джермина как моряка, но…

– Никаких но! – прервал его консул. – Имеете ли вы что-нибудь против мистера Джермина?

– Мистер Джермин – очень хороший человек, сэр, но с другой стороны…

Старший помощник вперил в Затычку испепеляющий взгляд. Купор что-то пробормотал, уставился в палубу и замолчал.

– Все понятно! – воскликнул Уилсон. – Я вижу, что вы против мистера Джермина ничего не имеете.

Несколько матросов, казалось, готовы были возразить, но сдержались. Консул продолжал:

– На судне хватает еды? Пусть отвечает тот, кто говорил раньше.

– Я не знаю, – смущенно произнес Затычка. Он попытался скрыться за спинами товарищей, но его вытолкнули вперед. – Например, солонина могла бы быть и повкуснее.

– Я спрашиваю не об этом! – закричал консул. – Отвечай на мои вопросы! Иначе я найду способ расправиться с тобой!

Он зашел слишком далеко. Молодой американец по имени Салем, растолкав остальных, выскочил вперед и ударил Затычку так, что тот отлетел под ноги консулу. Размахивая выхваченным из-за пояса ножом, Салем закричал:

– Я могу ответить на ваши вопросы! Спроси меня о чем-нибудь, консулишка!

Но Уилсон молча шмыгнул в каюту. Он выглянул только после того, как Джирмен заверил его в том, что все спокойно. Консул призвал матросов к порядку и повторил вопрос о том, достаточно ли еды на судне. Теперь на него обрушился целый ураган криков и ругани – говорили все вместе.

– Что такое? Вы что? – закричал консул. – Кто разрешил вам говорить одновременно? Эй, там, с ножом, не выколите кому-нибудь глаз! Кто вы такой? Где вы нанялись на судно?

– Я ничтожный береговой болтун, – ответил Салем, с пиратским видом выступая вперед. – И если вы хотите знать, я нанялся на судно на Островах месяца четыре назад.

– Четыре месяца назад? И вы осмеливаетесь отвечать за тех, кто проделал на судне все плавание! – Консул всеми силами изображал негодование. – Я не желаю ничего слышать от вас. Где этот почтенный человек, купор? Только он будет отвечать на мои вопросы.

– Никаких почтенных людей на судне нет, – возразил Салем. – Мы все – мятежники и пираты!

Джирмен молчал. Вконец растерявшийся Уилсон взял его под руку и отвел на другую сторону палубы. Посовещавшись, он вернулся и обратился к матросам:

– Судно перешло под мое управление. Капитан Гай пока останется на берегу, и до его выздоровления командовать кораблем будет старший помощник, мистер Джермин. Я не вижу причин не продолжать плавание, тем более что собираюсь прислать вам двух гарпунщиков и достаточное количество здоровых матросов. О больных позаботится доктор Джонсон. Через день или два, когда все будет сделано, вы выйдете в море на три месяца, а потом вернетесь сюда за капитаном Гаем. Надеюсь, я услышу о вас хорошие отзывы. Вы должны держаться в море и не входить в гавань. При первой возможности я пришлю вам свежие продукты. Расходитесь.

Уилсон повернулся, чтобы спуститься в каюту. Но матросы в ярости окружили его. Бешено жестикулируя, они требовали их выслушать. Они настаивали на том, чтобы войти в гавань, и консул встревожился.

– Расходитесь, ребята, – повторял он, спеша в каюту, – я все сказал. Надо было говорить раньше. – И он скрылся в люке.

Матросы последовали было за ним, но их внимание привлек Затычка, которого как раз начали награждать тумаками. Осыпая градом ударов, предателя потащили в кубрик…

Глава 11

Доктор Джонсон осматривал больных. Выходило, что все они, кроме двоих, должны оставаться на судне. Было ясно, что Уилсон дал ему четкие указания.

Меня позвали к врачу в числе последних. Моя хромота была признана притворной, и я оказался среди пригодных к любой работе. Я был в бешенстве. Долговязый доктор тоже не получил сочувствия от Джонсона, более того, он держался очень сухо, и теперь мы оба склонялись к тому, чтобы объединиться с матросами.

Мы хотели только, чтобы судно бросило якорь в тихой бухте Папеэте. Этого можно было достичь, либо подняв мятеж, либо подговорив матросов не выполнять никаких работ, кроме тех, которые необходимы для входа в гавань. Сложность состояла в том, чтобы удержать команду в нужных границах. Я шел на это с некоторыми опасениями – последствия наших действий были непредсказуемы, – но обстоятельства вынуждали меня поступать именно так. Нейтралитет был невозможен, как и безусловное подчинение.

Матросы на баке были в еще большем возбуждении. Мы с доктором немного успокоили их и стали настаивать на нашем плане отказываться от выполнения работ. Сначала никто не хотел и слышать об этом, однако мы убедили многих, хотя некоторые и продолжали упорствовать. Но даже те, кто соглашался с нами, не во всем слушались нас.

Когда Уилсон вышел на палубу, чтобы спуститься в шлюпку, его обступили, и несколько мгновений казалось, что судно захватят у него на глазах.

– Мне нечего сказать, ребята. Я отдал распоряжения. Расходитесь. Я не потерплю дерзости! – Уилсон, дрожа, перемахнул через борт, осыпаемый проклятиями.

Вскоре Джирмен приказал коку и юнге сесть на весла и, сказав, что отправляется навестить капитана, оставил нас на попечение Бембо. Сразу после его отъезда разыгралась невообразимая сцена. Матросы, словно обезумев, носились по палубе. Бембо стоял, прислонившись к гакаборту, и курил дикарскую каменную трубку, ни во что не вмешиваясь.

Купор Затычка всеми способами старался вернуть расположение матросов. Он предложил всем подходить и прикладываться к его ведерку с писко. Однако было видно, что прежде всего он хорошенько выпил сам. Но вскорости он таки добился благоволения товарищей, которые признали его отличным парнем. А нам с доктором с большим трудом удалось удержать матросов, которые собрались в трюм за дополнительной порцией выпивки.

На палубе началась кутерьма.

– Эй, на топе! Что видишь? – кричал Красавец в огромный медный рупор.

– На штагах стоять! – рычал Жулик Джек, замахиваясь топором кока, словно намереваясь перерубить крепления грота-штагов.

– Шквал идет! – орал португалец Антоне, тыча аншпугом в люк каюты.

– Пошел шпиль, веселей, ребята! – кричал Боб, отплясывая на баке матросский танец.

Глава 12

На закате Джирмен вернулся с берега. Стоя на носу шлюпки, он напевал веселую песенку, затем попытался взобраться на борт, но упал в воду. Юнга выловил его, протащил по палубе и бросил в стоявший на ней баркас. Джермин вскоре заснул. Около полуночи, проснувшись и слегка протрезвев, он направился на бак, к матросам.

Я понимал, что старший помощник только того и хотел, что вывести «Джулию» в море. Он рассчитывал, что матросы смирятся с недолгим плаванием под его командованием, так как популярность свою заработал в свое время кулаками. Теперь же он был очень разочарован, однако решил еще раз попытаться уговорить моряков, считая, что они могут изменить свою точку зрения.

Склонившись над люком, он обратился к нам самым любезным тоном, приглашая к себе в каюту. Мы последовали за ним, уселись на сундуке и стали ждать, когда юнга принесет выпивку.

Кружка переходила из рук в руки, а Джермин, сидя в капитанском кресле и облокотясь о стол, стал делиться своими мыслями. Он все еще был пьян. Если мы останемся на судне, сказал старший помощник, он устроит нам веселую жизнь; возможно, намекнул он как бы между прочим, что мы не вернемся за капитаном, да тот и не моряк вовсе; я готов, сказал он, обучить всех, кто пожелает, навигации и даже разрешит безвозмездно пользоваться своим квадрантом. Кстати, прежде, отведя доктора в сторону, он стал говорить о получении им более высокого звания, а также о моем возможном повышении в должности…

Но матросы хотели только одного – высадиться на берег, и переубедить их было невозможно.

Джермин в ярости осыпал нас проклятиями и выгнал из каюты. В самом радужном настроении, спотыкаясь, мы поднялись по трапу.

Каторжник Бен спустился с остальными матросами в кубрик, и Бембо постоянно звал его. Бен делал вид, что не слышит, однако когда крики стали повторяться, решительно отказался повиноваться, осыпав Бембо отборной бранью. Маори слишком долго жил среди матросов, чтобы не понять оскорбления, и, стоило морякам выйти из кубрика, обругал Бена на ломаном английском. Выпивка ударила Бену в голову, да и маори тоже. И не успели мы глазом моргнуть, как Бен ударил Бембо и началась драка. Они колотили друг друга, пока не упали на палубу и не покатились по ней, окруженные кольцом зрителей. Наконец голова Бена запрокинулась, его лицо побагровело. Бембо вцепился зубами ему в горло. Матросы бросились к ним и оттащили маори, который отпустил свою жертву, только когда его несколько раз ударили по голове.

С пылающими глазами, разъяренный, Бембо лежал на палубе, не пытаясь встать. Матросы отошли от него, обозвав людоедом и трусом. Бену же помогли подняться и увели в кубрик. Вскоре остальные матросы тоже спустились вниз и, так как почти не спали прошлой ночью, повалились возле сундуков и на койки. Через час наступила тишина.

Во время драки Джермин пытался разнять противников, несколько раз ударив Бембо, но безуспешно. Когда же матросы, разняв дерущихся, разошлись, старший помощник поручил юнге следить за судном и снова заснул пьяным сном.

Я побыл еще некоторое время на палубе с доктором и уже собрался было идти вниз, когда увидел, что маори встал, зачерпнул ведро воды и обрушил воду себе на голову. Он повторил это несколько раз. Это показалось мне странным. Однако я не стал задумываться над поведением маори и спустился в кубрик.

Некоторое время я дремал, то и дело просыпаясь. Дышалось в кубрике тяжело, и я, захватив старый бушлат, вышел на палубу, намереваясь поспать на свежем воздухе. Там я застал кока, юнгу, Ваймонту, Каболку и Датчанина. Все они были тихие ребята и держались особняком. Джермин приказал, чтобы до рассвета они не спускались вниз. Они лежали у фальшборта, одни спали, другие покуривали и разговаривали.

Я удивился тому, что у штурвала стоит Бембо. Мне объяснили, что людей было слишком мало и он вызвался исполнять обязанности рулевого, одновременно возглавляя вахту.

Ночь была чудесная. Было ясно, белые гребни волн сверкали под луной. Дул легкий бриз. Тишина успокаивала… Я склонился над бортом. Больше, чем когда-либо, я сожалел о своем положении. Но что толку?.. Я расстелил бушлат у шпиля и попробовал заснуть.

Когда я поднялся, мне бросился в глаза Бембо, стоящий за штурвалом. Его темный силуэт, отчетливый на фоне звездного неба, поднимался и опускался в такт с судном. Он стоял на расстоянии вытянутой руки от штурвала, одна нога была выставлена вперед; он был воплощением нетерпения и ожидания. Вахтенных не было видно.

Вдруг до меня донесся какой-то шум, и меня охватило чувство, что этот звук мне знаком. Шум усиливался. Я вскочил. Впереди виднелась полоса пенившихся бурунов. Сердце мое замерло – это были коралловые рифы. За ними поднимались горы, небо над ними уже серело – близился рассвет. Ветер посвежел. Мы неслись прямо на рифы.

В ту же секунду я все понял. Коварный замысел Бембо был очевиден. С диким криком я кинулся на корму. Разбуженные моим криком вахтенные в испуге вскочили и после короткой отчаянной борьбы оттащили маори от штурвала. Тот, никем не управляемый, закрутился в подветренную сторону и тем самым, к счастью, привел нос судна к ветру, что замедлило движение. Я положил штурвал так, что паруса были чуть наполнены, и мы теперь скользили по касательной к земле. Идти по ветру означало почти мгновенную гибель, так как рифы здесь изгибались. Датчанин и юнга все еще боролись с маори, а остальные матросы в растерянности, крича, бегали взад-вперед.

Старый кок бросился на бак и забарабанил аншпугом по кубрику.

– Буруны! Буруны рядом! У самого судна! – кричал он.

Матросы выскочили на палубу, с ужасом озираясь по сторонам.

– Брасопить передние реи! Трави подветренный фока-брас!

– По местам, к повороту! – кричали со всех сторон.

Сбитые с толку матросы в панике метались по палубе.

Казалось, все было кончено. Я собирался направить судно прямо по ветру (это спасло бы нас сейчас, но в дальнейшем означало неминуемую смерть), как вдруг раздался крик, громом отозвавшийся в моих ушах.

– К повороту, руль под ветер! – кричал Салем.

Штурвал закрутился, и «Джулия» круто повернула к ветру. Вскоре кливер-шкоты были закреплены вокруг нагелей, и матросы бросились к брасам.

– Пошел контра-брас! – послышалась новая команда, и сразу же задние реи были обрасоплены.

Мы легли на другой галс и на всех парусах стали удаляться от земли.

Когда мы совершали поворот, до рифов было уже совсем близко и, если бы море возле кораллов не было очень глубоким, нас ничто не могло бы спасти.

Глава 13

Матросы, узнав о замысле Бембо от вахтенных, с негодующими криками бросились к маори.

Он стоял у бизань-мачты – глаза были налиты кровью, в руке сверкал длинный нож.

– Бросить его за борт! Повесить на рее! – послышались крики.

Бембо не двигался с места.

Матросы остановились в нерешительности.

– Трусы! – крикнул Салем, бросаясь к маори.

Блеснула сталь, но грудь матроса уже слилась с грудью маори. Сцепившись, они покатились по палубе. В мгновение ока Бембо был схвачен, а нож отобран.

– На бак его! – раздались крики. – Бросьте его в воду! За борт!

Отчаянно сопротивлявшегося Бембо потащили по палубе.

Шум наконец разбудил Джермина. Шатаясь, старший помощник вышел на палубу.

– В чем дело? – заорал он, бросаясь в толпу.

– Маори, сэр; они хотят его убить, сэр, – ответил Каболка, всхлипывая.

– Стой! – закричал Джермин и кинулся к Бембо, расталкивая матросов.

Маори изо всех сил цеплялся за фальшборт.

– Убийство и мятеж в открытом море! – закричал старший помощник и, раскидав тех, кто удерживал Бембо, положил руку на его плечо. – Прежде чем убить его, вам придется убить меня! – воскликнул он.

– За борт их! – завопил плотник, бросаясь вперед.

Но мужество Джермина заставило остальных отступить. Бембо оставался на палубе.

– Проваливай! – крикнул ему старший помощник и повел через толпу матросов, идя вплотную за ним.

Джермин довел маори до люка и, закрыв за ним люк, остался на палубе.

– Отправляйтесь на бак! – рявкнул он.

– Маори! – заорали опомнившиеся матросы.

Доктор, выступив вперед, рассказал о том, что сделал Бембо. Несколько секунд Джермин колебался; наконец он процедил сквозь зубы:

– Вы его не получите. Я передам его консулу. Убирайтесь на бак! Если нужно будет кого-то утопить, я вам сообщу!

Матросы упрашивали и угрожали, но тщетно. Джермин стоял на своем. Через некоторое время матросы разошлись и вскоре забыли о случившемся.

Глава 14

Все следующее утро мы держались под ветром у входа в гавань, ожидая прибытия консула. Матросы заставили Затычку открыть заветный запас писко, но Джермин молчал, несмотря на то что за выпивкой последовали пляски и драки…

Старший помощник сказал нам, что надел на руки и на ноги Бембо кандалы и запер его в каюте капитана. Люк, ведущий в каюту, был заперт. Больше мы никогда не видели маори…

Наступил полдень, но консул не приезжал. Известий с берега не было. Джермин негодовал.

За два или три часа до захода солнца из гавани вышла небольшая шхуна, взявшая курс на соседний остров Эймео, или Муреа, милях в пятнадцати от нас. Ветер утих, и шхуну пронесло течением мимо «Джулии». Мы хорошо рассмотрели туземцев, находившихся на палубе. Их было, наверное, человек двадцать; они полулежали на циновках и курили трубки. Дикари, казалось, приняли нас за пиратов – схватили весла и изо всех сил стали грести прочь. При виде наших шестифунтовых орудий, которые мы шутя выдвинули из пушечных портов, они удвоили усилия. Но они не успели отойти далеко – на палубе появился белый, и туземцы прекратили грести.

Он окликнул нас и сказал, что явится к нам на борт. Со шхуны спустили маленькую пирогу, и белый прибыл к нам. Он оказался старым товарищем Джермина, Винером. Старший помощник считал его давно умершим, но Винер последние годы жил на Таити. Когда-то три шлюпки под командованием капитана, Джермина и Винера – третьего помощника – отправились к маленькому английскому поселению Бей-оф-Айлендс в Новой Зеландии. Пока было возможно, они держались вместе. Но через неделю пребывания в море индийский матрос, бывший в капитанской шлюпке, сошел с ума и его попытались выбросить за борт. Парус перебросило, и шлюпка опрокинулась. Море было неспокойно, и две другие шлюпки находились довольно далеко, поэтому подобрать удалось только одного человека. В ту же ночь начался сильный шторм. Люди в шлюпках убрали паруса, связали весла и бросили их на тросу за борт, словно плавучие якоря. Утром Джермин и его люди оказались одни посреди океана – шлюпка третьего помощника, по всей видимости, затонула. После многих испытаний выжившие моряки увидели бриг, который подобрал их и высадил в Сиднее. С тех пор Джермин ничего не слышал о своих пропавших товарищах и был уверен, что они погибли. Вообразите, что он почувствовал, когда Винер бросился горячо пожимать ему руки!

Оказалось, что во время шторма трос оборвался и шлюпку отнесло далеко в море. Терпя страшные лишения, моряки пристали к неизвестному острову. Сначала туземцы отнеслись к ним дружелюбно, но как-то один из матросов затеял ссору из-за женщины, остальные встали на его сторону, и их всех убили. Винер находился в это время в соседней деревне и потому избежал смерти. Он прожил на острове более двух лет, а затем бежал в американской китоловной шлюпке. Его высадили в Вальпараисо, и он продолжал плавать по морям в качестве матроса. Полтора года назад он поселился на Таити, приобрел шхуну и стал торговать с соседними островами.

После захода солнца поднялся ветер, и Винер покинул нас, пообещав Джермину навестить его через три дня в бухте Папеэте.

Глава 15

Весь день попойка не прекращалась. Утром почти все матросы ушли вниз. На палубе оставались юнга и двое вахтенных. Джирмен с Балтиморой и Датчанином обещал сменить их в полночь – в это время надо было повернуть на другой галс.

Вскоре после полуночи нас разбудил крик старшего помощника, приказывавшего выбрать кливер-фал. Вскоре аншпуг забарабанил по люку, и всех вызвали наверх.

Судно входило в гавань. Мы не ожидали этого, но сразу поняли, что Джермин, отчаявшись уговорить матросов, принял решение. Он собирался, лавируя против ветра, подойти к входу в гавань и еще до восхода солнца поднять сигнал вызова лоцмана.

Матросы наотрез отказались выполнять работы на судне и не обращали внимания на наши с доктором уговоры, утверждая, что и пальцем больше не шевельнут. Их упрямство в значительной степени объяснялось недавней попойкой.

Нам предстояло несколько раз менять галс в непосредственной близости от земли. Ветер был сильный, были подняты все паруса, а работать согласились всего четыре-пять человек, измотанных двухсуточной вахтой… Мы оказались в сложном положении.

Я понимал, что если с судном случится беда, в этом обвинят команду, дело дойдет до суда, и последствия могут оказаться весьма неприятными. Поэтому я обратился к матросам, обещая, что буду делать все, чтобы судно благополучно вошло в гавань. Ко мне присоединился доктор.

До самого утра было тревожно. На рассвете, оказавшись с наветренной стороны от входа в гавань, мы стали спускаться под ветер, подняв на фок-мачте английский флаг. Однако шлюпки с лоцманом мы не видели. Мы несколько раз приближались к входу в гавань, потом подняли флаг на бизань-рее, а на фок-мачте приспустили – в знак бедствия. Все было бесполезно.

Джермин в бешенстве решил заходить в гавань, полагаясь на собственные воспоминания о посещении Таити много лет назад. Такое решение было вполне в его духе. Вход в бухту Папеэте считался опасным, даже если корабль сопровождал опытный лоцман. Бухта была образована крутым изгибом берега и защищена с моря коралловым рифом, который тянулся дальше к мысу Венеры, на расстояние восьми или десяти миль. Там тоже был спокойный широкий проход, по которому суда попадали в гавань. Однако капитаны предпочитали подветренный проход, так как за рифом ветер очень изменчив, – просвет между рифами напротив бухты и деревни Папеэте. Этот проход очень узкий, корабли постоянно задевали килем коралловое дно. Но несмотря на это, старший помощник поставил матросов у брасов, вскочил на фальшборт и приказал положить руль на ветер. Через мгновение мы шли к берегу. Приближался полдень, и ветер стих. Когда судно оказалось среди бурунов, оно едва слушалось штурвала, но плавно скользило вперед, избегая подводных скал. Время от времени Джермин в полном спокойствии всматривался в воду, затем оглядывался по сторонам, но не говорил ни слова. Так мы миновали все опасности и очутились во внутреннем водоеме – старший помощник показал нам свое высокое навигационное искусство.

Мы шли по направлению к фрегату и торговым судам. Вдруг из-за них показалась пирога, в которой находились островитяне, мальчик и старик, – первый почти голый, второй в старом морском сюртуке. Они гребли изо всех сил. Время от времени старик выхватывал весло из воды и слегка бил им мальчика по голове. Как только пирога подошла поближе, старик, вскочив и размахивая веслом, принялся странным образом прыгать, что-то бормоча. Мы ничего не могли понять, но потом кое-что разобрали:

– А! Вы пеми! Вы пришел! Для чего вы пришел? Вы платить штраф, что пришел без лоцман. Я говорю, вы слышать? Вы ита маитаи (плохие). Вы не лоцман. Вы слышать?

На нашем судне расхохотались. Старик, похоже, разъярился, и мальчик, который оглядывался по сторонам с веслом над водой, получил крепкий удар по голове. В мгновение ока он снова взялся за работу и подгреб почти вплотную к кораблю. Старик снова заговорил, обращаясь к старшему помощнику.

Джермин, выругавшись, приказал старику убираться. Тот пришел в бешенство и стал осыпать нас такими проклятиями и ругательствами, каких мне еще не приходилось слышать.

– Вы слышать меня? – кричал он. – Вы знать меня? Мой – Джим, мой – лоцман… Лоцман давно-давно.

– А, так ты лоцман! – воскликнул изумленный Джермин. – Что же ты раньше не объявился?

– Мой слышать, мой знать, вы пираты… Мой видеть вас давно… Мой не пришел… Я слышать вас… Вы ита маитаи нуи (самые плохие).

– Убирайся! – закричал взбешенный Джермин. – Убирайся, или я брошу в тебя гарпун!

Однако Джим схватил весло, подогнал пирогу к трапу и в два прыжка оказался на палубе. Надвинув засаленный шелковый платок на лоб и резким жестом оправив сюртук, он подошел к старшему помощнику и решительно объявил, что перед ним – грозный Джим и судно, пока не стало на якорь, находится в полном его распоряжении.

Затем он повел нас к якорной стоянке. Покрикивая на штурвального, он требовал доклада о выполнении своих команд. Судно почти не слушалось руля, а старик создавал суматоху, не уступающую тропическому шторму.

Джим был портовым лоцманом и считал свою должность очень важной. Наш самовольный вход в бухту он счел оскорбительным.

Старик, словно колдун, читал явления природы. Казалось, он вступил в сговор со стихиями. Ясная погода с хорошим ровным ветром считалась, по его мнению, признаком приближения торгового судна; если видны были фонтаны, испускаемые китом, – это означало появление китобойца; редкие в здешних местах гром и молния – военного корабля.

Глава 16

Деревня Папеэте казалась приветливой. Дома вождей и иностранцев располагались полукругом по берегу бухты, окруженные пальмами и рощами хлебных деревьев. Бедные хижины были не видны, и ничто не омрачало очарования тропического поселения.

Вокруг бухты тянулась полоса ровного берега, покрытого галькой и обломками кораллов. Это была самая оживленная улица деревни, здесь находились самые красивые дома.

На берегу располагалось огромное здание – резиденция консула Причарда. Зеленая лужайка спускалась к морю, на крыше реял английский флаг. На противоположной стороне бухты были резиденции французского и американского консулов.

В дальнем конце гавани лежал остов большого старого судна. Корма низко сидела в воде, нос лежал на суше. Казалось, что деревья смыкали ветви над его бушпритом. Это было американское китобойное судно. Однажды в море оно дало течь и на всех парусах поспешило к берегу, однако оказалось непригодным для плаваний. Китовый жир отправили на родину на другом судне, а корпус продали за бесценок.

Прежде чем покинуть Таити, я посетил этот старый корабль. Когда я увидел на его корме название городка на реке Гудзон, меня охватило волнение: на берегах этой реки я родился, в ее водах купался сотни раз…

Исполнилось желание большинства матросов, и наш якорь был брошен в коралловых зарослях бухты Папеэте. Это случилось через сорок с лишним дней после того, как мы оставили Маркизские острова.

Паруса еще не были убраны, когда к борту подошла шлюпка с консулом Уилсоном.

– Как же так, мистер Джермин? – свирепо начал он, поднявшись на палубу. – Почему вы вошли в гавань без разрешения?

– Вы не приехали к нам, хотя обещали, сэр. Нечего было торчать в море дольше, когда на судне некому работать, – резко ответил Джермин.

– Так эти негодяи упорствуют? Я задам им трепку!

Он оглядел мрачные лица матросов неожиданно смелым взглядом. Конечно же, ведь здесь он чувствовал себя в большей безопасности, чем по ту сторону рифов.

– Соберите их на шканцах, – приказал Уилсон, – больных и здоровых. Я скажу им кое-что.

– Итак, – обратился он к нам, – я вижу, вы думаете, что добились своего. Вы хотели, чтобы судно вошло в гавань, и вот оно здесь. Капитан Гай на берегу, и вы захотели туда же. Но я вас горько разочарую. – Он именно так и сказал. – Мистер Джермин, пусть те, кто не отказывался выполнять свои обязанности, отойдут на штирборт.

Был составлен список «мятежников» – так пожелал консул назвать остальных. Мы с доктором тоже оказались в их числе, хотя он и выступил вперед, решительно требуя восстановления в должности, которую он занимал, когда судно вышло из Сиднея. Джермин, всегда относившийся ко мне дружески, заступился за меня, рассказав о том, что прошлой ночью я оказал ему услугу, а также о том, как я вел себя, когда он решил войти в гавань. Я настаивал на том, что время моего пребывания на судне истекло, так как плавание было окончено, и требовал расчета.

Уилсон спросил о моей фамилии и национальности, а затем ехидно заметил:

– А, вы тот парень, который написал «раунд-робин»? Я позабочусь о вас как следует. Отойдите, сэр.

Моего приятеля доктора он назвал сиднейским живоглотом – не понимаю, что он хотел этим сказать. Доктор в ответ высказал ему все, что он о нем думал, и консул в ярости приказал ему держать язык за зубами, иначе он велит привязать его к мачте и выпороть. Что поделать, о нас судили по компании, в которой мы находились.

Затем консул отослал всех на бак, ни слова не сказав о том, как намерен в дальнейшем поступить с нами. Он переговорил со старшим помощником, покинул корабль и отправился на французский фрегат, стоявший в кабельтове от нас. Теперь мы догадывались о его планах и обрадовались им. Через один или два дня французский корабль должен был уйти в Вальпараисо, и, без сомнения, Уилсон хотел перевезти непокорных матросов на его борт, чтобы в Вальпараисо их передали английским военно-морским властям. Если мы не ошибались в своем предположении, то нас ожидало не особенно приятное плавание на корабле ее величества и освобождение по прибытии в Портсмут.

Мы стали надевать на себя все, что только могли, – куртку поверх куртки и штаны поверх штанов, чтобы быть готовыми к отправке. На военных кораблях не разрешают держать ничего лишнего, поэтому сундуки с вещами пришлось бы оставить на «Джулии».

Через час катер с «Королевы Бланш» подошел к нам с восемнадцатью или двадцатью матросами, с тесаками и абордажными пистолетами, а также с несколькими офицерами. Консул был в официальной треуголке, у кого-то позаимствованной для этого случая. Шлюпка была выкрашена в «пиратский черный цвет», команда состояла из смуглых суровых парней, а офицеры имели чрезвычайно свирепый вид.

Нас собрали на корме и стали вызывать по одному. Каждому напоминали, что ему предоставляется последняя возможность избежать наказания, а затем спрашивали, продолжает ли он отказываться от выполнения своих обязанностей. Ответы следовали мгновенно: «Да, отказываюсь». Некоторые пытались что-то объяснить, но Уилсон обрывал их и приказывал спускаться в катер. Этот приказ немедленно выполнялся, а некоторые матросы, словно показывая, что готовы подчиниться любому разумному требованию, начинали прыгать и скакать.

Все больные матросы, кроме двух, которых отобрали для отправки на берег, заявили, что никогда не притронутся к снастям «Джулии», даже если поправятся, и спустились вслед за нами в катер. Они пребывали в таком прекрасном расположении духа, что возникали сомнения: действительно ли они больны.

Купора вызвали последним. Мы не слышали, что он ответил, но он остался на корабле. О Бембо никто не вспомнил.

Отойдя от корабля, мы троекратно прокричали «ура!», за что получили от консула строгое взыскание.

– Не упади за борт! – сказал кто-то из матросов Каболке, который вместе с оставшимися на судне смотрел на нас с бака.

– Прокричим в честь «Джулии» еще трижды! – воскликнул Салем, вскочив и размахивая шапкой.

– Эй, ты, – заорал офицер, ударив его шпагой по спине, – сиди смирно!

Мы с доктором спокойно сидели на носу катера. Я не жалел о случившемся, но меня одолевали невеселые мысли.

Глава 17

Спустя несколько минут мы поднимались по трапу фрегата. Старший офицер, пожилой желтолицый моряк в плохо сшитом сюртуке с потускневшими золотыми галунами, неодобрительно смотрел на нас, стоя на палубе. Нас пересчитали, он вызвал мичмана, и нас передали в руки солдат, в матросской форме, вооруженных ружьями.

Под конвоем мы отправились вниз, на жилую палубу. На руки нам всем надели кандалы; матросский старшина подобрал каждому по размеру из большой корзины – там был их полный набор. Затем наши ноги просунули в тяжелые железные кольца, висевшие вдоль металлической полосы, прикрепленной к палубе.

К нам был приставлен часовой. Он ходил взад и вперед с огромным старым зазубренным тесаком. Мы решили, что такой длинный тесак предназначен специально для того, чтобы поддерживать порядок в толпе – им можно через головы пяти-шести человек и ударить стоящего сзади.

Только вечером юнга принес два бачка с жидкой похлебкой, на ее поверхности плавали капли жира. Парень сказал нам, что это суп, но это оказалась маслянистая теплая вода. Пришлось ею удовольствоваться – часовой, чтобы мы могли поужинать, снял с нас кандалы…

На следующее утро, когда часовой отвернулся, кто-то бросил нам несколько апельсинов. В дальнейшем их корки мы использовали в качестве чашек.

На второй день ничего особенного не произошло.

На третий день человек, которого мы приняли за боцманмата (на шее у него висел серебряный свисток), спустился к нам, подталкивая двух юнг, за ними шла целая толпа мальчишек. Все они рыдали. Юнги, по-видимому, были сосланы вниз в наказание, остальные же были сочувствующими.

Боцманмат немедленно, схватив юнг за широкие куртки, принялся безжалостно орудовать тростью. Остальные парнишки плакали, умоляя о пощаде, опускались на колени… Но все было тщетно. Боцманмат доставал тростью и до них, и тогда они кричали еще громче.

Мичман спустился вниз и приказал боцманмату отправляться на палубу. Затем кинулся на юнг, и те бросились врассыпную…

Глава 18

Насколько я помню, на фрегате мы провели пять дней и пять ночей. На пятые сутки нам сказали, что следующим утром «Королева Бланш» уходит в Вальпараисо. С радостью мы возносили молитвы о быстром плавании. Однако консул не мог отпустить нас так легко. К огромному нашему удивлению, к вечеру появился офицер и велел снять с нас кандалы. Затем нас собрали у трапа, посадили на катер и повезли на берег.

Нас встретил Уилсон – и тут же передал отряду туземцев. Те отвели нас в какой-то дом, приказали сесть поблизости в тени, а консул и двое пожилых европейцев прошли в дом. Через некоторое время одного из нас позвали в дом.

Вернувшийся рассказал, что его спросили, не меняет ли он своего решения, – когда же он сказал, что не меняет, что-то записали и велели ему выйти.

В дом приглашали всех по очереди. Наконец дошло до меня.

Уилсон и два европейца восседали за столом. Когда я подтвердил свое решение не прикасаться к снастям, один из них обратился ко мне:

– Минуту, мистер Уилсон. Позвольте мне поговорить с этим молодым человеком. Подойдите, мой друг. Очень огорчительно, что вы связались с такими дурными людьми. Вы знаете, чем это закончится?

– Этот парень написал «раунд-робин», – вмешался консул. – Они с доктором и заварили кашу… Выйдите, сэр.

Я вышел, кланяясь, словно перед особами королевских кровей…

По окончании допросов Уилсон и его приятели подошли к двери. С суровым видом консул стал говорить о нашей порочности и безрассудстве. Надежды не было. Если бы мы сейчас раскаялись и стали просить о разрешении вернуться на корабль, нам этого не позволили бы.

– Катись отсюда, консулишка! – воскликнул Черный Дан.

Разъяренный Уилсон приказал ему молчать. Затем, подозвав толстого старика туземца, он велел увести нас и посадить в надежное место. Нас построили, и мы, громко крича, отправились в путь по тропе, вьющейся среди кокосовых пальм и хлебных деревьев. Наши конвоиры, пребывая в прекрасном расположении духа, шли по сторонам, болтая и давая нам понять, что не любят Уилсона и что мы молодцы…

День близился к закату. Косые лучи солнца пробивались сквозь деревья. Воздух был полон запахов пряностей. Журчали ручьи, тихо покачивались ветви. В глубине острова круто вздымались горы.

Эту дорогу чужестранцы почему-то называют Ракитовой. Ее проложили для того, чтобы облегчить путешествия миссионеров. Она тянется вдоль полуострова по меньшей мере миль на шестьдесят и недалеко от Таиарапу, меньшего из полуостровов, сворачивает в узкую долину. По этой дороге ходят туземцы из одной деревни в другую, обходя лесистые ущелья, жуткие пропасти и горные хребты. Я много миль прошел по ней, и мне никогда не надоедало любоваться пейзажем, который постоянно менялся. Но всюду, в равнине ли, в ущельях, на холмах, с одной стороны было ярко-синее море, а с другой – покрытые зеленью вершины гор.

Глава 19

Мы остановились приблизительно в миле от деревни.

У подножия зеленого склона текла горная речка. В одном направлении она тонкими струями впадала в море, в другом – тянулась извилистой блестящей нитью по тенистому ущелью.

На склоне стояла большая овальная хижина с белой тростниковой крышей.

– Калабуса беретани (английская тюрьма)! – крикнул наш проводник.

Хижина была недавно построена и почти непригодна для проживания. Она была открыта всем ветрам. Везде, даже под крышей, росла трава. Единственной мебелью были колодки – два деревянных бруса длиной приблизительно в двадцать футов. Один лежал на земле, а второй сверху, в них через равные промежутки имелись совпадавшие полукруглые отверстия.

Наш сопровождающий сказал, что его зовут капитан Боб. Он оказался очень милым и добродушным человеком… Когда мы вошли в хижину, он заставил нас натаскать охапки сухих листьев и устроить из них ложе. Затем ствол небольшой кокосовой пальмы приспособили в качестве изголовья. Оно было, правда, достаточно жестким (кстати, туземцы вместо подушки пользуются чуркой с выдолбленным углублением, стоящей на четырех ножках, – что-то наподобие скамеечки). Верхний брус приподняли и уложили нас так, что лодыжки очутились в выемках нижнего бруса; верхний опустили; брусы скрепили железными кольцами.

Принесли корзину печеной индийской репы, и всем нам досталось по одной. Затем всех накрыли покрывалом из грубой коричневой таппы и оставили в покое.

Начались оживленные разговоры – матросы гадали, что нас ожидает. Мы с доктором молча лежали рядом. Вскоре ребята крепко заснули. Я легонько ущипнул доктора, но он спал и я больше не тревожил его, решив последовать его примеру.

Я никак не мог заснуть. Осознание того, что невозможно изменить положение ноги, было крайне неприятно. Кроме того, лежать можно было только на спине. Я задремал в таком неудобном положении, и мне приснился кошмар: я собирался выполнять какое-то гимнастическое упражнение. Дернув ногой, я проснулся с мыслью о том, что кто-то пытается утащить колодки.

Когда заалела заря, капитан Боб громко приветствовал нас, освободил от колодок и велел раздеться и выкупаться в реке. Он был один, и мы легко могли бы сбежать. Однако такая мысль, должно быть, не приходила ему в голову; к тому же он относился к нам так хорошо, что нам было бы стыдно совершить побег.

Боб был толст, ростом более шести футов. Он имел небольшое хозяйство – несколько рощ хлебных деревьев и кокосовых пальм, а также грядки индийской репы. Он был знатным обжорой, и один из его друзей рассказывал мне, что туземцы бывали очень недовольны, если он приходил в гости, так как таитяне по обычаю бесплатно кормят всех гостей. За визит он наносил островитянинам такой ущерб, какого не мог бы нанести даже за все праздники. Когда-то он совершил несколько плаваний на китобойном судне и очень гордился своим знанием английского языка. Правда, он знал только крепкие матросские выражения…

Как-то я спросил, сколько ему лет.

– Лет? – воскликнул он, задумавшись. – Много лет… Тысяса лет… Бользе… Бользой селовек, когда капин Тути (капитан Кук) вызел на траверс…

– Ты видел капина Тути…

– Он маитаи (хороший) и знать мой жена.

Я стал доказывать, что в то время Боб еще не родился, и он тут же ответил, что говорил не о себе, а о своем отце, который и правда мог встречать Кука.

Все таитяне говорят, что знакомы с великим мореплавателем. Если собеседник слушает, они входят во вкус и начинают рассказывать об этом бесконечные истории. Что же до несовпадений во времени, то дни и годы для островитян – одно и то же.

После купания Боб снова посадил нас в колодки. Сколько времени нам предстояло здесь пробыть и что с нами сделают, он не знал.

Приближался полдень, и появился Каболка с бадьей отвратительных сухарей. С ухмылкой он сказал, что сегодня нам больше ничего не положено. Поднялся шум, и, на счастье Каболки, закованные матросы не могли его догнать. Мы решили, что не притронемся к сухарям, о чем и объявили островитянам. Те обрадовались и предложили давать нам немного плодов хлебного дерева и индийской репы в обмен на сухари. Мы согласились, и каждое утро отдавали их Бобу и его приятелям. А по приказу Боба я и еще один матрос набирали в роще апельсинов. Сад был великолепен, спелые ароматные плоды, свисавшие с переплетенных ветвей, напоминали золотые шары. Чтобы плоды не бились, Боб, зацепляя ветку жердью, стряхивал их в корзину. А мы, схватив ветку, обрушивали целый град плодов, а затем, усевшись в тени, наедались – и возвращались к товарищам с полными корзинами; за короткое время от апельсинов оставалась только кожура.

Апельсины на Таити мелкие и сладкие. Их не знали до прибытия кораблей Кука. Он завез и инжир, и ананасы, и лимоны. Некоторые бедные туземцы выжимают из них сок и продают морякам торговых судов – он очень ценится как противоцинготное средство.

Приезжие оставили здесь также коров и овец.

Глава 20

Тюрьма была открыта со всех сторон и расположена недалеко от Ракитовой дороги, и все прохожие, конечно же, хорошо видели нас. Поэтому в течение нескольких дней таитяне постоянно приходили к нам и уходили, а мы были вынуждены встречать их лежа, в колодках. Мы были известны на всю округу, жители дальних поселений ходили посмотреть на нас, как в городе на зверей – в зоологическом саду.

Благодаря этому мы смогли хорошо изучить островитян. Грустно было оттого, что среди них так много больных и уродов – это были жертвы какой-то опасной болезни, которая при местном лечении почти неизбежно поражала мышцы и кости. Очень часто встречалось искривление спины, придававшее человеку отвратительный вид, – это было последствие тяжелой формы болезни. Это заболевание, как и многие другие, не было известно здесь до прихода белых, но среди туземцев бывали случаи «фа-фа» – элефантиазиса, недуга, распространенного тут издавна. Эта болезнь поражает только ноги, они распухают иногда до невероятных размеров и словно покрываются чешуей. Казалось бы, заболевшие не могут ходить, однако это не так, они подвижны, не терпят боли и изумительно бодры. «Фа-фа» развивается очень медленно, и нога полностью распухает через годы. Такое впечатление, что обычно эту болезнь вызывает употребление незрелых плодов хлебного дерева и индийской репы. По наследству «фа-фа» не передается; ее не лечат, считая это бесполезным.

Хочу вспомнить одного матроса, которого я видел на Руруту, островке в двух днях пути от Таити. Этот островок очень маленький, и население его почти вымерло. Мы отправили к берегу шлюпку – узнать, не удастся ли достать немного ямса. Когда мы сошли на берег, неподалеку от жалкой церквушки к нам обратился белый человек. Волосы и борода его были не стрижены, изможденное лицо страшно бледно, нога чудовищно распухла. Этот человек жил на острове много лет. Когда появились симптомы, он не хотел верить, что подхватил «фа-фа», и надеялся на скорое выздоровление. Однако вскоре он понял, что единственный шанс поправиться – немедленно сменить климат. Ни один капитан не взял его в команду, а уехать в качестве пассажира было невозможно. Я от всей души сочувствовал ему, но ничем не мог помочь, так как наш капитан оставался глух к мольбам.

– Мы только начали плавание… – говорил он. – Я не могу вернуться, а на острове ему лучше, чем в море. Пусть умирает на острове.

Позже я слышал продолжение этой истории. Бедняга не мог покинуть остров, и страшная развязка приближалась.

Таитяне вырождаются, но среди вождей часто можно встретить очень привлекательных людей. Мужчины величественны, а женщины миниатюрны и красивы, словно нимфы, плававшие сто лет назад вокруг кораблей Уоллиса. Кожа у них от природы довольно светлая, но мужчины много бывают на солнце, поэтому она темнеет. Смуглая кожа у мужчин считается достоинством, доказательством физической и душевной силы. Неудивительно, что таитяне считают всех бледных европейцев слабыми и женственными и только моряков, у которых щеки напоминают жареную грудку индейки, признают силачами или, как они говорят, людьми с широкими костями.

Мы чрезвычайно интересовали островитян. Множество их навещали нас, они могли часами стоять, разговаривая и танцуя вокруг нас. Они всегда были на нашей стороне, ругали консула и называли его очень плохим. Женщины выказывали даже больше интереса, были любопытны и сострадали нам, но многие в открытую смеялись над нами. Помню, на второй день нашего заключения какая-то красивая девушка примчалась к тюрьме и остановилась на некотором расстоянии от нас. Она хохотала, глядя на Черного Дана, который поглаживал свою натертую лодыжку, затем стала осматривать нас одного за другим самым откровенным образом. Если что-то казалось ей смешным, она тут же тыкала пальцем и начинала хохотать – смех ее был странным, глухим, словно звук музыкального ящика.

Я знал, что и в моей внешности не было ничего, что могло бы обезоружить насмешницу – трудно в таких обстоятельствах сохранить подобие геройского вида. И все же было очень досадно, когда я думал, что и до меня дойдет очередь быть осмеянным озорной островитянкой. Прежде чем она взглянула на меня, я принял самую изящную позу, какую только мог, подпер голову рукой и напустил на себя задумчивый вид. Я не смотрел в ее сторону, но вскоре почувствовал, как начинают гореть щеки, и понял, что она смотрит на меня. Щеки горели все сильнее, но она не смеялась. Видимо, она испытывала сочувствие. Я поднял глаза. Ее огромные темные глаза все больше округлялись, она дрожала от смеха, а на губах ее играла улыбка… Через мгновение она развернулась и, хохоча, выбежала из нашей тюрьмы. К счастью, она больше не возвращалась.

Глава 21

Прошло несколько дней. Мы вели себя смирно, и капитан Боб сделал нам некоторое послабление. Он разрешил ходить целый день на свободе, но мы не должны были отходить далеко – чтобы в любой момент нас можно было позвать.

Об этом не должен был ни в коем случае узнать Уилсон, туземцы не могли ему рассказать, но белые, проезжавшие по Ракитовой дороге, – вполне. Поэтому из осторожности вдоль дороги расставили дозорных, которые, увидев белого человека, поднимали тревогу. Тогда мы бросались к своим колодкам и брус опускался. Как только чужестранец удалялся, нас освобождали.

Капитан Боб ежедневно приносил нам еду, но ее было мало, и мы чувствовали невыносимый голод. Но мы не могли упрекнуть наших тюремщиков: им приходилось даже ограничивать себя, чтобы кормить нас – хоть и так скудно. У таитян тяжелое время выражается только в недостатке пищи, но среди простых туземцев огромное число нуждающихся. Цивилизация оказалась для них бедствием. Земля принадлежит вождям, и обычные островитяне умирали бы от голода, если бы не могли ловить рыбу.

Бдительность капитана Боба постепенно слабела, и мы стали уходить от тюрьмы все дальше и дальше. Мы искали пропитание по всей округе, и, к счастью, хижины туземцев, как зажиточных, так и бедных, были всегда открыты для нас и мы встречали в них самый теплый прием. Иногда мы попадали в хижину к вождю, когда закалывали свинью. Тогда собирались все соседи, и происходило настоящее пиршество, на котором мы становились желанными гостями. Бывало, что мы приходили, когда свинья была еще жива и сопротивлялась. В таком случае о ней просто забывали, так как мы всегда производили большое впечатление своим появлением. Поэтому Жулик Джек приходил с большим ножом и с дубинкой, а другие матросы участвовали в опаливании щетины и потрошении свиньи. Только мы с доктором не вмешивались в приготовления, а приходили непосредственно к пиршеству. Доктор обладал необыкновенным аппетитом. Островитяне редко солят пищу, поэтому он попросил Каболку принести с судна немного соли и перца. Растяпа просьбу выполнил. Доктор высыпал специи в маленький кожаный мешочек, который носил на шее.

– Насколько я могу судить, – сказал он, пряча мешочек, – белому человеку на Таити нужно всегда держать нож и солонку при себе.

Глава 22

Через несколько дней дозорные предупредили, что по Ракитовой дороге едет доктор Джонсон. Кто-то насмешливо предложил дать ему войти, а затем засадить в колодки. Мы слышали о том, что он собирается посетить нас, и догадывались зачем. Мы были в ведении консула, и наше содержание оплачивалось из казенных сумм, поэтому портовой врач, желая хорошо заработать, решил позволить нам воспользоваться его услугами. Правда, в лекарствах, по его утверждению, мы не нуждались, но он решил все же навестить нас.

Доктор Джонсон подошел к нам с дружелюбным видом, положил трость на колодки и стал осматривать нас, лежащих в колодках.

– Ну, – сказал он, – как вы себя чувствуете?

Матросы что-то ответили с самым серьезным видом. Доктор продолжал:

– А те, кого я на днях осматривал… больные… как они?

Он переводил взгляд с одного на другого, пока не остановился на матросе, стоявшем с самым страдальческим выражением лица.

– У вас очень больной вид, – сказал он.

– Да, – печально ответил матрос, – боюсь, доктор, что скоро я отдам концы! – Он закрыл глаза и глухо застонал.

– Что он сказал? – переспросил Джонсон, оживившись.

– Он хотел сказать, что скоро загнется! – воскликнул Жулик Джек.

– Что это значит – загнется?

– Это значит, что он скоро умрет, доктор.

– Понимаю, – сказал он и проверил у матроса пульс. – Как его фамилия? – спросил Джонсон, обернувшись к Бобу.

– Звонарь Джо, – ответил тот.

– Ребятки, вы должны хорошо заботиться о нем! Я пришлю ему лекарства с объяснением, как их пить. Кто-то из вас умеет читать?

– Вот он умеет, – ответил Боб, указав на меня.

Осмотрев остальных узников, некоторые из которых уже шли на поправку, а другие лишь притворялись больными, Джонсон обратился к нам:

– Ребята, если еще кто-нибудь заболеет, сообщите мне, я выпишу лекарство. Консул распорядился, чтобы я навещал вас каждый день. Очень опасно резко менять рацион, как произошло с вами после высадки на берег. Будьте осторожны, употребляя фрукты. Прощайте! Утром я пришлю вам лекарства.

Я полагаю, что Джонсон, хоть и не отличался проницательностью, все же понимал, что мы над ним издеваемся, однако решил не обращать на это внимания – его планов ничто не нарушало, поэтому лучше было не подавать виду, что насквозь нас видишь.

На следующее утро появился подросток островитянин. Он принес маленькую корзинку из пальмовых листьев, полную порошков, таблеток и пузырьков. К каждому лекарству был прикреплен листок бумаги с указаниями по применению и с именем пациента. Матросы почему-то решили, что в некоторых бутылочках – спиртовые настойки, и набросились на корзинку. Однако доктор настоял на своем праве врача первым прочесть инструкции.

Первой достали большую бутылку с надписью: «Для Уильяма – хорошо втирать». От бутылки пахло спиртным. Доктор, прежде чем отдать ее больному, проверил, можно ли употреблять содержимое внутрь, и был поражен результатом.

Матросы разволновались. Порошки и таблетки никого не впечатлили, а вот тех, кому остались пузырьки, теперь считали счастливцами. Думаю, доктор Джонсон неплохо знал матросов и некоторые лекарства приготовил согласно их предпочтениям. Но из бутылок пили все. Если запах был приятный, то на инструкции по применению не обращали внимания, а отправляли содержимое по лучшему назначению.

От самой большой бутылки шел сильный запах жженого бренди. На бутылке было написано: «Для Даниэля, пить без ограничений, до выздоровления». Черный Дан немедленно принялся выполнять предписание и покончил бы с лекарством в одно мгновение, но бутылку вырвали у него из рук – после жестокого сопротивления – и пустили по кругу…

На следующее утро Джонсон снова навестил нас, лежащих в ряд в колодках, и нашел, что мы чувствуем себя гораздо лучше – как и следовало ожидать, добавил он.

Однако порошки и пилюли пользы не принесли – вероятно, потому, что их никто не принимал. Матросы предложили доктору впредь присылать их нам с бутылочкой писко – для усиления действия. К тому же, добавил Жулик Джек, лекарства слишком сухие, и их нужно запивать чем-нибудь вкусным.

Мой друг врач, когда Джонсон появился у нас в третий раз, подозвал его для личного разговора. О чем они говорили, нам было неизвестно, но я предположил, что мой приятель описывает признаки каких-то таинственных нарушений в организме, которые вот-вот произойдут. Поскольку доктор употреблял медицинские термины, ему удалось произвести впечатление, и Джонсон удалился, пообещав прислать моему другу то, о чем он просил.

Утром доктор первым бросился к мальчику туземцу и получил маленькую бутылочку с какой-то пурпурного цвета жидкостью. В корзинке почти ничего не было, кроме фляги жженого бренди. После долгих пререканий один из нас стал наливать бренди в скорлупу кокосового ореха, и все желающие могли приложиться к ней. Выпив все лекарство, предназначенное для поддержания сердечной деятельности, матросы разошлись.

Часа через два Жулик Джек обратил внимание на моего друга доктора – он лежал с закрытыми глазами за колодками. Джек поднимал его руку и опускал, и каждый раз она безжизненно падала.

Мы подбежали. Вероятно, все дело было в таинственной бутылочке. Найдя ее, я понюхал содержимое. Это был настой опия.

Жулик Джек с восторгом вырвал бутылочку у меня из рук и сообщил о том, что в ней, всем присутствующим. Он предложил всем вздремнуть, но не все его поняли. Тогда мы стали ворочать доктора с боку на бок, чтобы показать все достоинства нового лекарства. Доктор же казался совершенно бесчувственным и лежал так неподвижно, что я заподозрил его в притворстве.

Идея пришлась всем по вкусу, матросы улеглись, и чудесное лекарство пошло по кругу. Каждый, думая, что сразу же придет в бесчувственное состояние, выпив немного, закрывал глаза.

Опий распределили поровну, поэтому последствий можно было не бояться. Но все-таки я хотел понаблюдать за его действием, осторожно привстал и огляделся. Был почти полдень, стояла полная тишина. Матросы лежали не шевелясь. Впрочем, мне показалось, что некоторые подсматривали.

Вскоре я услышал приближающиеся шаги и увидел доктора Джонсона. Ну и растерялся же он, увидев своих пациентов спящими!

– Даниэль, – крикнул он, ткнув моряка тростью в бок. – Проснитесь! Вы меня слышите?

Черный Дан лежал неподвижно.

– Джозеф, Джозеф! – закричал доктор следующему. – Проснитесь! Это я, доктор Джонсон!

Звонарь Джо лежал с открытым ртом и закрытыми глазами и не шевелился.

– Господи! – воскликнул Джонсон. – Что с ними? Эй, ребята! – кричал он, бегая взад и вперед. – Очнитесь! Да что с вами? Черт побери!

Он стучал тростью по колодкам и кричал все громче. Наконец, успокоившись, он оперся на набалдашник трости и уставился на нас. Со всех сторон раздавался храп.

– Они просто перепились, – решил Джонсон. – Негодяи! Ну, да это меня не касается…

Он ушел, и в то же мгновение все вскочили на ноги, хохоча во все горло.

Большинство матросов, как и я, наблюдали за доктором сквозь неплотно сомкнутые веки. Мой друг доктор проснулся, но что заставило его принять опий, если только он и правда его принимал, знал только он сам. Не будем больше об этом говорить, так как ни меня, ни читателей его мотивы не касаются.

Глава 23

Мы жили в тюрьме уже почти две недели, когда однажды утром вошел капитан Боб, вернувшийся после купания. В руке он держал длинный тяжелый кусок старой таппы и начал одеваться. Одним концом он прикрепил полотнище к стволу гибискуса, затем отошел на несколько шагов, обернул другой конец ткани вокруг талии и, вертясь, чтобы заворачиваться в нее, снова приблизился к стволу. Одежда напоминала юбку, и Боб казался в ней еще толще.

Капитан Боб сказал, что консул приказал нам прибыть к нему. Мы построились и в сопровождении Боба и двадцати туземцев направились в деревню.

Уилсон и несколько европейцев ждали нас, усевшись в ряд. Сбоку на кушетке полулежал капитан Гай. Он выздоравливал и, как оказалось, собирался в скором времени вернуться на корабль. Он хранил молчание. Консул же встал, достал какой-то документ и начал читать вслух.

Это оказались показания Джона Джермина – подробный рассказ о событиях, происшедших с нами от выхода из Сиднея до прихода в Папеэте. Документ был составлен очень хитро, в нем правильно были отражены подробности плавания, однако содержался и материал на каждого из нас. Однако о нарушениях старшего помощника в документе ничего сказано не было.

Мы молчали.

Джермина в комнате не было.

Консул прочел следующий документ – показания капитана Гая. Однако, как всегда, он сообщил немногое.

Третий документ оказался показаниями матросов, оставшихся на корабле, в том числе Затычки, который, очевидно, стал доносчиком. Все было преувеличено донельзя. Я сомневался, что подписавшие понимали, о чем говорили.

Каждый пункт этого документа вызывал громкие протесты, и консул безуспешно призывал сохранять тишину. Затем он торжественно вытащил из железного ящика судовой договор, с трудом прочитал, так как бумага выцвела и пожелтела, а затем указал на стоявшие внизу подписи членов команды, спросив:

– Признаете ли вы эти подписи своими?

– Зачем спрашивать? – ответил Черный Дан. – Капитан Гай отлично знает, что это наши подписи.

– Молчать! – закричал Уилсон.

Было видно, что он хотел произвести впечатление и прямота старого моряка его раздосадовала.

Некоторое время было тихо. Наши судьи совещались с капитаном Гаем, а мы строили предположения, зачем было читать нам все эти показания. Мы пришли к мысли, что это было сделано для того, чтобы запугать нас и заставить подчиняться. Так и оказалось.

– Вы видите, матросы, – встав, обратился к нам Уилсон, – что приняты все меры для того, чтобы отправить вас в Сидней на суд. Шхуна «Роза» пойдет туда не позже чем через десять дней. «Джулия» отправится в плавание через неделю. Вы снова отказываетесь от выполнения своих обязанностей?

Мы отказывались.

Консул и капитан переглянулись. На лице Гая отразилось разочарование. Взглянув на меня, он приказал подойти. Я приблизился.

– Это вас мы подобрали на острове?

– Да.

– Значит, вы обязаны жизнью моему человеколюбию? И какова же ваша благодарность!

– Вы не правы, сэр. – И я сразу выложил ему все, что знал. – Мне известно, что вы послали шлюпку в бухту, потому что надеялись найти нового матроса, и своим спасением я обязан судну, а не вашей доброте.

Доктор также от души высказался, охарактеризовав капитана Гая двумя меткими фразами – к вящему удовольствию всех матросов.

– Не захватить ли нам и консула с капитаном с собой в тюрьму? – заговорили моряки между собой.

Дело принимало серьезный оборот. Судьи разволновались и стали призывать нас к тишине. Когда все успокоились, Уилсон напомнил о «Розе» и сиднейском суде, а также о том, что до отплытия «Джулии» остается неделя. После этого он отпустил нас – и мы отправились обратно в тюрьму в сопровождении Боба и туземцев.

Глава 24

Через несколько дней нас посетили трое французских священников. До сих пор английские миссионеры прислали нам только какие-то брошюрки, а потому мы решили, что французы гораздо лучше.

Священники поселились недалеко от нас, в замечательно красивом месте. На пологом холме росли хлебные деревья, саванна спускалась к роще кокосовых пальм, а между ними синело море.

На вершине холма стояла построенная из бамбука часовня, увенчанная крестом. Она была простой и очень маленькой. Туземцы из любопытства иногда вечерами заглядывали в щели, любуясь алтарем с распятием, позолоченными подсвечниками и кадилами, но ничто не могло заставить их посещать богослужения. Службы казались им дьявольскими заклинаниями, а священники – злыми колдунами.

Недалеко от часовни стояли уютные хижины, в которых жили священники. Набожные на людях, дома они устраивали развеселые попойки и подолгу не вставали по утрам с постели. К тому же они держали при себе множество молоденьких туземных служанок…

…Двое из пришедших к нам священников были в длинных прямых рясах черного сукна и уродливых треуголках. Третий же был облачен в какое-то подобие шлафрока и соломенную шляпу. У него был яркий цвет лица, красивые голубые глаза, прекрасные зубы и кельтский акцент. Он был ирландец. Его звали отец Мэрфи – это был известный и нелюбимый во всех протестантских миссиях священник…

Отец Мэрфи быстрым шагом подошел к нам и спросил, нет ли среди нас его земляков. Их было двое. Один – шестнадцатилетний парень, рыжий курчавый проныра Пат. Второй – мерзавец Мак-Ги, оказавшийся в молодости на каторге в Сиднее (так, по крайней мере, гласили слухи). Он не имел ни одного положительного качества, которое бы искупало его недостатки, и я тысячу раз жалел о том, что он до сих пор не болтается на виселице. Взглянув ему в глаза, вы сразу же понимали, что это за человек: они мерзко косили и, кажется, подозревали в чем-то друг друга.

Священник остановил свой взгляд на веселом лице Пата и засыпал юношу вопросами. Пат казался ему ниточкой, связывающей его с родиной, – уехав в миссию в молодости, Мэрфи побывал с тех пор в Ирландии лишь два раза. Они долго разговаривали, остальные же французы сказали всего несколько слов на ломаном английском…

Наконец, наши гости попрощались и собрались уходить, но отец Мэрфи вернулся, не пройдя и ста шагов, и спросил, не нужно ли нам чего-нибудь.

– Нужно! – выкрикнул кто-то. – Чего-нибудь поесть!

Отец Мэрфи пообещал прислать нам свежего пшеничного хлеба собственной выпечки – это было большой роскошью на Таити.

Мы осыпали Пата поздравлениями с приобретением такого друга. Теперь его судьба была обеспечена.

На следующее утро француз, слуга священника, принес узелок одежды для Пата и хлеб для всех нас. Все это было очень кстати. А днем появился сам отец Мэрфи и дал Пату множество советов. Он пообещал также поговорить с консулом о его освобождении.

Через несколько дней он снова навестил нас и сообщил, то консул неумолим и согласен дать ему свободу лишь при условии, что тот вернется на судно. Однако молодой ирландец заявил о горячем намерении держаться до конца. Священник больше не настаивал.

На следующий день Уилсон прислал за Патом. В сопровождении капитана Боба юноша отправился в деревню и вернулся только через три дня. Оказалось, что его привели на судно и хорошо угостили в каюте, чтобы склонить к согласию. Когда же поняли, что ничего не добились, сковали ему руки и ноги и посадили в трюм на хлеб и воду. Но ничто не помогло, и он был отправлен обратно в тюрьму.

Внимание отца Мэрфи к Пату пошло на пользу нам всем – особенно после того, как мы превратились в католиков и стали по утрам посещать мессу. Это приводило в ужас капитана Боба. Он грозился не выпустить нас больше из колодок, если мы будем ходить в часовню. Однако угрозы остались угрозами, и каждые несколько дней мы отправлялись к жилищу священника, где нас кормили и давали выпить. Мы с доктором особенно пришлись по душе отцу Мэрфи. Он был неплохим человеком, этот старый ирландец, но были у него и слабости: часто заплетался язык, а походка становилась нетвердой…

Глава 25

Через несколько дней консул снова призвал нас к себе. Церемония повторилась, но ничего не добившись, он отослал нас обратно.

Мы понимали, что Уилсон пообещал своему приятелю Гаю усмирить нас и вернуть ему в подчинение, однако ничто не возымело действия – ни кандалы, ни колодки, ни угрозы, ни показания под присягой. В наших обстоятельствах было очевидно, что серьезных последствий для нас не будет, и мы, полагая, что на самом деле никто никогда не собирался предавать нас суду, от души потешались над тщетными стараниями консула.

Со времени отъезда с корабля мы так ни разу и не видели Джермина, но часто слышали о нем. Будто бы он оставался на борту и жил в каюте с Винером, который навестил его и остался в гостях. Друзья хорошо проводили время, угощаясь вином, играя в карты и устраивая вечеринки с местными дамами. Миссионеры нажаловались на них консулу, и старший помощник получил суровое взыскание. Однако он стал пить еще больше и как-то, будучи очень нетрезв, окликнул проплывавших мимо в пироге туземцев, предложил им подняться на борт и предъявить документы. Те испугались и погребли к берегу. Джермин спустил шлюпку, вооружил Ваймонту и Датчанина тесаками, и они пустились в погоню. Несчастные островитяне вытащили пирогу на берег и с громкими криками помчались прочь, а старший помощник бежал за ними, размахивая тесаком. Собралась толпа, и чужестранца, которого сочли сумасшедшим, доставили к Уилсону. В это время консул и капитан Гай играли в крибидж, а на столе было бренди. Ввели Джермина, он сразу успокоился и стал настаивать на участии в игре и попойке. Консул был почти так же пьян, как старший помощник, а капитан побоялся возражать, и они втроем просидели весь вечер за картами и бутылкой. Задержавших Джермина туземцев отправили восвояси.

Надо сказать, что в это время в окрестностях Папеэте жила ссохшаяся от времени англичанка, прозванная матросами «старая матушка Тот». От Новой Зеландии до Сандвичевых островов она устраивала в простых хижинах кабаки для моряков. Здесь они могли выпить рому и сыграть в кости. На островах, где обосновались миссионеры, ее заведения закрывали, а матушку Тот заставляли покинуть остров с первым же судном. Однако она и на новом месте бралась за свое – и повсюду пользовалась большой популярностью. За ней всюду следовал терпеливый одноглазый сапожник, который чинил обувь белым, готовил для старухи еду и терпел ее ругань. Как только у него появлялась свободная минутка, маон читал старенькую потрепанную Библию. Это приводило старуху в ярость, она била его священной книгой по щекам и даже как-то пыталась ее сжечь.

Так вот, приблизительно через неделю после нашего прибытия матушку Тот опять поймали на месте преступления и заставили отказаться от своего занятия. Настаивал на этом главным образом Уилсон. Вечером, проходя мимо хижины, где веселился консул с капитаном Гаем и Джермином, она заглянула в щель и решила отомстить.

Ночь была очень темная. С большим корабельным фонарем старуха ждала. Наконец около полуночи появился Уилсон, его вели под руки двое туземцев. Как только они вступили в густую тень, на расстоянии дюйма от носа Уилсона вспыхнул яркий свет. Матушка Тот стояла перед ним на коленях, держа фонарь в поднятых руках.

– Ха, ха, ха! Консулишка, – закричала она, – вы тираните одинокую старую женщину за продажу рома! А теперь и вас ведут домой пьяного… Вы негодяй! Я вас презираю!

И она плюнула в Уилсона.

Туземцы в ужасе бежали, полагая, что встретили привидение, и бросив дрожавшего консула. Матушка Тот захромала прочь, а собутыльники кое-как побрели домой.

…На следующий день после встречи с Уилсоном мы узнали, что капитан Гай отправился на судно и будет набирать новую команду. Матросам обещали хорошее жалованье.

На берегу было немало безработных матросов. Большая часть их была членами шайки шотландца Мака. По законам товарищества, никому не позволялось наняться на судно без согласия остальных. Шайка держала в руках весь порт, и всем безработным матросам приходилось присоединяться к ней. Ребята Мака прекрасно знали о нас, даже несколько раз навещали. И, конечно, они очень не любили капитана Гая. Поэтому они все пришли к нам и спросили, как мы отнесемся к тому, если кто-то из них наймется на «Джулию».

Мы ответили, что возражений не имеем, более того, стали превозносить судно до небес, называя его лучшим на свете, Джермина – хорошим парнем, а капитана – тихим и недокучливым человеком. В результате новая команда была набрана… Корабль починили. Но вот Бембо власти не разрешили высадить на берег, и он в трюме, в кандалах, отправился в дальнейшее плавание. Что с ним случилось, мы никогда не узнали. А Каболка, тяжело заболев за несколько дней до того, остался на берегу в матросском госпитале и в скором времени умер. Некоторые из нас присутствовали, когда его зарывали в песок, и я поставил простой столб на этом месте.

Купор же и остальные моряки, остававшиеся на судне, вошли в состав новой команды.

…Было прекрасное воскресное утро, когда капитан Боб сообщил нам поразительную новость:

– Мои мальчик… Ваза зудно зпезить… зтавить паруса…

Итак, «Джулия» снялась с якоря.

Берег был совсем близко. Мы побежали к морю и увидели в кабельтове наше судно, медленно проходившее мимо. На палубе царили оживление и суматоха; матросы крепили якорь, а Джермин с непокрытой головой отдавал на бушприте приказы. Рядом со штурвальным стоял капитан Гай, спокойно покуривая сигару. Судно приблизилось к рифу, проскользнуло сквозь проход и ушло в море.

Больше никогда я ничего не слышал о «Джулии».

Глава 26

Мы горячо желали узнать, как поступят с нами. Капитан Боб ничего не мог сказать, но теперь мы были полностью предоставлены самим себе.

На следующий день после отплытия «Джулии» он пришел грустный и сообщил, что Уилсон отказался присылать нам что-либо вместо бадьи с сухарями, которая больше не будет доставляться. Мы решили, что можем спокойно разойтись. Но так легко врагу от нас было не избавиться, мы решили пока оставаться на месте и при случае досадить ему.

У нас не было никаких средств к существованию, и мы не могли рассчитывать на лучшее жилье, чем у капитана Боба. К тому же мы искренне полюбили его и не представляли себе, как сможем расстаться с ним. Мы решили теперь сами добывать себе все необходимое.

На прощание Джермин оставил нам подарок – наши сундуки со всем их содержимым. Их передали на хранение одному вождю. Консул приказал, чтобы сундуки нам не отдавали, но мы могли приходить и брать что-нибудь из одежды.

Мы отправились к вождю. Капитан Боб пошел с нами и потребовал, чтобы нам выдали наше имущество. Это было сделано, и мы со вкусом расставили сундуки в нашей тюрьме. Помещение оказалось, в глазах Боба и туземцев, верхом изысканности, и здесь даже проходили заседания туземного суда. Судья Махини и его коллеги сидели на одном из сундуков, а обвиняемые и зрители лежали на земле, кто внутри здания, кто снаружи.

Чего только не было в сундуках: принадлежности для шитья, отрезы ситца, обрывки веревки, складные ножи… Но из одежды не осталось ничего, кроме старых курток, остатков фланелевых рубашек, отдельных штанин и рваных чулок. Все это было, впрочем, довольно ценно, так как бедные таитяне падки на любые европейские вещи.

Сундуки считались большой ценностью, особенно если замок не был сломан, щелкал и владелец мог ходить с ключом. Царапины и вмятины считались крупными изъянами. Одного старика, очарованного большим сундуком красного дерева, принадлежавшим доктору, как-то застали за тем, что он прикладывал целебную мазь к царапине на крышке.

Сундуки считаются лучшим украшением таитянского дома, женщины, получившие его, приходят в неописуемый восторг.

…Новость о том, что мы разбогатели, принесла нам множество «тайо», или друзей, желавших заключить с нами союз и исполнять наши малейшие желания.

Полинезийцы вступают в тесную дружбу при первом же знакомстве. Когда их посетили первые европейцы, туземцы так восхищались ими, так хорошо относились к ним, что тут же предлагали дружбу. Именно поэтому даже вожди приезжали на корабли с берега – чтобы подружиться. Их подданные так же приветствовали матросов. Этот обычай сохранился на некоторых островах и до нашего времени.

У каждого из нас сразу появился друг туземец. Я подружился с красивым юношей по имени Поки. Каждое утро на рассвете появлялась его пирога, нагруженная разнообразными плодами.

Разгрузив, он привязывал ее к бушприту, где она покачивалась весь день, готовая к тому, что хозяин в любой момент отправится на берег с каким-нибудь поручением.

Как-то я обмолвился, что я любитель раковин и разных редкостей. Поки отправился на пироге вглубь бухты и сутки не возвращался. Затем показалась его пирога, медленно скользившая вдоль берега. Чтобы не намочить груз, он построил ближе к носу пироги что-то наподобие помоста с перилами из прутьев. На помосте лежали желтые бананы, раковины каури, кокосовые орехи и красные кораллы, несколько кусков дерева с резьбой, маленький идол, свертки таппы…

На острове Поки везде сопровождал меня. Он останавливал всех встречных туземцев и торжественно представлял их мне – «тайо кархоури», или своему лучшему белому другу.

Он даже показал мне молодую девушку, дочь вождя, слава о красоте которой распространилась и на соседние острова. В числе ее поклонников был и Тубои, наследник Таматоя, короля одного из островов. Девушка была и вправду очень хороша. Глаза ее были лучисты, а гибкая тонкая рука, выглядывавшая из-под одеяния, казалась самим воплощением красоты.

Поки ни разу не попросил о вознаграждении, но иногда выражение его лица выдавало плекаемые им надежды…

Глава 27

На дружбу со мной претендовал некий Кулу, довольно красивый юноша, в своем роде франт. Я согласился на дружбу с ним и тем избежал приставаний остальных туземцев – они не ревнивы в любви, однако совершенно не терпят соперников в дружбе.

Перечисляя свои достоинства как друга, Кулу сообщил мне, что он приобщен к христианству. Он без конца повторял, что безгранично любит меня («нуи, нуи, нуи», – говорил он). Слово «нуи» означает «большое количество», и его повторение равносильно приписыванию нолей справа от цифры – чем их больше, тем больше число. Вот как относился ко мне Кулу. Однако его слова на поверку оказались ничего не значащими, он откликался только на звон монет.

За несколько дней у нас всех туземцы выманили последнее имущество, и наши «тайо» – друзья – заметно охладели к нам. Мы не могли больше рассчитывать на ежедневную доставку продуктов, обещанную ими. А Кулу как-то утром сообщил мне, что его чувства изменились: он полюбил с первого взгляда матроса, который недавно высадился на острове с набитым кошельком. Больше мы не общались. И я бы не слишком печалился, если бы не встречал его каждый день на Ракитовой дороге, разгуливающим в моих подарках, например в полосатой фуфайке, которую я отдал ему. Кулу неторопливо проходил мимо, с улыбкой смотрел мне в глаза, и мы обменивались холодным приветствием. Через неделю он уже меня не замечал и проходил, даже не кивая…

Прежде чем сундуки опустели, мы устроили в реке большую стирку нашей лучшей одежды. Мы хотели в опрятном виде посетить европейскую церковь в деревне. Каждое воскресное утро там бывало богослужение, которое совершал кто-нибудь из миссионеров.

Впервые мы появились в Папеэте без сопровождения.

В церкви было человек сорок, в том числе несколько морских офицеров. Проповедник говорил горячо, стуча кулаком по кафедре. На почетном месте сидел Уилсон. Никогда не забуду его изумления, когда мы вошли в церковь и заняли места напротив него.

Когда служба окончилась, мы подождали снаружи, надеясь увидеть Уилсона. Однако он только следил за нами через окно и не вышел, пока мы не отправились домой.

Глава 28

Не прошло и недели после отплытия «Джулии», как некоторые матросы отправились в порт – предлагать свои услуги. Однако, несмотря на рекомендации Мака, капитаны неизменно говорили, что наши матросы не подходят, так как их репутация далеко не лучшая. Отказов было много, поэтому мы махнули рукой на то, чтобы покинуть остров таким способом, и спокойно жили у капитана Боба.

Закончился промысловый сезон, и в бухту стали прибывать китобойные суда. Матросы частенько навещали нас. Так как мы одержали победу и над консулом, и над капитаном, то они проявляли к нам особенно большой интерес и одобряли наше поведение. Они всегда приносили с собой табак, а иногда – даже немного писко. Однажды, когда было много народу, они пустили по кругу тыквенный сосуд и устроили сбор денег в нашу пользу.

Как-то один из гостей предложил, чтобы двое или трое из нас навестили его ночью на судне, и пообещал нагрузить их провизией. Мысль была хорошая, и мы немедленно воспользовались приглашением.

С тех пор каждую ночь мы втайне навещали стоящие в гавани суда на пироге капитана Боба. Делали мы это по двое. Настал и наш с доктором черед.

Надо сказать несколько слов о пирогах. На островах искусство их постройки в большом упадке. Пироги там неизящные и ненадежные. Во времена Кука королевский флот на Таити насчитывал семьсот двадцать больших военных пирог, покрытых красивой резьбой и украшениями. Теперь в ходу лишь маленькие – выдолбленные бревна, заостренные с одного конца.

Чтобы придать пирогам устойчивость, таитяне, как и все полинезийцы, прикрепляют к ним так называемый балансир – жердь, лежащую на воде параллельно пироге и прикрепленную к ней двумя деревянными поперечинами. Такая пирога может опрокинуться лишь в том случае, если жердь перестанет держаться на воде или окажется полностью в воздухе.

Пирога капитана Боба была очень мала и такой чудной формы, что матросы называли ее коробочкой для таблеток. Она была рассчитана на одного гребца, но была способна в случае надобности выдержать двоих или троих. Балансиром служила тонкая жердь, которая то выскакивала из воды, то погружалась в нее.

Я усадил доктора с веслом на носу, а сам, оттолкнувшись, вскочил на корму. Вся работа досталась доктору, а для себя я сохранил должность рулевого. Все шло хорошо, но доктор греб так неуклюже, что вода, взлетая фонтанами, постоянно обдавала нас брызгами с головы до ног. Тем не менее доктор усердно работал. Я не мешал ему. Но вскоре, насквозь промокнув, я стал умолять своего спутника остановиться и дать мне возможность выжать одежду. Тут он резко и неудачно повернулся, пирога накренилась, жердь взмыла вверх, задела доктора по черепу, и мы оба очутились в воде.

К счастью, мы находились над коралловым рифом, и глубина там не достигала и полусажени. Наклонив набок затонувшую пирогу, мы быстро отпустили ее, она подпрыгнула, и почти вся вода из нее вылилась. Остальную воду мы вычерпали и снова уселись в пирогу. Мой товарищ скрючился, заняв очень мало места: я приказал ему не делать ни одного лишнего вздоха и принялся сам управлять пирогой. Меня удивило послушание доктора, который не произнес ни слова и не шевелил ни рукой, ни ногой. Объяснялось все тем, что он не умел плавать, а в случае еще одной неудачи коралловых рифов под ногами могло не быть.

– Утонуть – это очень жалкий способ расстаться с жизнью, – воскликнул он, когда я стал над ним подшучивать, – и я не собираюсь так опозорить себя.

Наконец, гребя очень осторожно, чтобы нас не окликнули со шканцев, мы приблизились к судну. Проскользнув под его носом, мы услышали тихий свист, и вскоре нам спустили мешок основательных размеров. Перерезав конец, мы принялись как можно скорее грести к берегу и вскоре благополучно прибыли домой. Там нас с нетерпением ждали остальные.

Мешок оказался полным вареного сладкого картофеля, соленой говядины и свинины и знаменитого матросского пудинга, который делается из муки и воды и по твердости напоминает плохо обожженный кирпич.

Мы вышли из тюрьмы и устроили пиршество при лунном свете.

Глава 29

Коробочкой для таблеток мы иногда пользовались и ради развлечения.

Посредине бухты Папеэте лежит круглый зеленый островок – здесь растет пальмовая роща, в поперечнике не больше сотни ярдов. Островок кораллового происхождения, его окружает бухта настолько мелкая, что ее можно перейти вброд. В прозрачной воде колышутся кораллы различных оттенков и форм: оленьи рога, лазурные кусты, изумрудные тростинки, бледно-зеленые бутоны, темно-зеленые мхи. Кое-где проглядывает белоснежное песчаное дно, усеянное каменными выступами, по нему ползают странные существа: одни с шипами, другие в блестящих панцирях…

Остров этот называется Моту-Оту. Ясными лунными ночами я часто плавал на пироге вокруг, то и дело останавливаясь и любуясь подводными садами.

Моту-Оту – собственность королевы, там расположена ее резиденция – ряд унылых бамбуковых хижин, прячущихся среди деревьев и постепенно разрушающихся.

Ее величество сделала все возможное, чтобы превратить островок в крепость. Берег подняли и выровняли, возвели на нем вал из обтесанных коралловых глыб. Позади вала на большом расстоянии друг от друга поставили ржавые старые пушки разного калибра на ветхих лафетах, готовых обрушиться под тяжестью бесполезного груза. Некоторые лафеты уже рассыпались, и пушки, на которые они когда-то опирались, лежат полузасыпанные песком. Часть пушек заряжена, но они совершенно безобидны и обречены на гибель, а ведь когда-то на английских военных кораблях они были грозой всех морей!

Моту-Оту поразило мое воображение, и я поклялся ступить на его землю, несмотря на старика часового, который грозил своим безобразным ружьем. Моя пирога сидела в воде не глубже чем на три дюйма, поэтому я мог подгрести к самому валу, не опасаясь сесть на мель. Однако каждый раз, когда я приближался, суровый страж бежал ко мне с ружьем наперевес (он никогда не прикладывал его к плечу). Думая, что он только пугает, я в конце концов решился подогнать пирогу к стене и собирался прыгнуть. Это оказался глупый поступок: никогда еще человеческая голова так не рисковала. Часовой замахнулся прикладом, и я едва успел уклониться от удара. Я обратился в бегство и отплыл на безопасное расстояние.

Часовой во время этого «сражения» не проронил ни слова. С широкой улыбкой, в белом хлопчатобумажном одеянии, залитый лунным светом, он походил скорее на дух, чем на человека.

Я попытался достигнуть цели с тыла, но часовой всегда вырастал передо мной, перебегая по берегу, пока я греб, и грозя мне ружьем. В конце концов я отступил, и моя клятва осталась невыполненной…

Через несколько дней я присутствовал при забавном споре между одним из самых умных таитянских туземцев по имени Архиту и нашим ученым доктором.

Вот о чем шла речь: имеет ли право туземец праздновать европейское воскресенье вместо дня, установленного миссионерами в качестве воскресенья для всех островитян. Надо сказать, что миссионеры с корабля «Дафф», которые больше полувека назад принесли наше летосчисление на Таити, прибыли туда, огибая мыс Доброй Надежды. Плывя на восток, они потеряли один день жизни. Поэтому корабли, идущие вокруг мыса Горн, обнаруживают, что на Таити воскресенье наступает в субботу. Но исправлять даты в судовом журнале не положено, и потому у моряков свое воскресенье, а у островитян – свое.

Это очень озадачивает туземцев, но растолковать им, что к чему, совсем непросто.

Однажды почтенный старик миссионер при мне пытался прояснить этот вопрос для островитянина. Смысл его объяснений сводился к следующему.

– Вот видите, – говорит миссионер, – это круг, – он чертит палкой большой круг. – Видите вот это место, – ставит точку на окружности, – это Англия, и я плыву по кругу на Таити. Итак, я двигаюсь, – он идет по кругу, – а вот движется солнце, – он подбирает другую палку и поручает кривоногому туземцу идти с ней по кругу в обратном направлении. – Мы оба отправились в путь и уходим все дальше друг от друга. Вот видите, я прибыл на Таити, – внезапно останавливается, – а посмотрите, где он!

Однако туземцы упорно считали, что островитянин должен находиться где-то в воздухе над ними, ибо, по легенде, когда люди «Даффа» высадились на берег, солнце стояло высоко, – и старый джентльмен был вынужден отказаться от дальнейших объяснений.

Хотя Архиту был членом церковной общины и очень тревожился, какое именно воскресенье ему следует соблюдать, в других вопросах он был не слишком щепетилен. Узнав, что я «миконари» (то есть человек, умеющий читать и писать), он попросил подделать для него несколько документов, пообещав за это накормить меня обедом из жареной свинины и индийской репы.

Архиту хотел, чтобы я подделал рекомендации капитанов военных и торговых кораблей, бывавших на Таити. В этих рекомендациях он должен был выглядеть лучшим специалистом по стирке тонкого белья (за это вожди платили хорошие деньги).

Я посчитал его просьбу достаточно наглой и сказал ему об этом. Впрочем, в своей правоте он не усомнился, а я не стал на него обижаться и просто отказался.

Глава 30

Жизнь у капитана Боба некоторое время доставляла удовольствие, но в ней были и неудобства, с которыми мы никак не могли смириться.

Иностранцы, предубежденные консулом, смотрели на нас, как на шайку разбойников и бродяг, хотя, говоря по чести, сюда никогда не приплывали матросы, которые вели бы себя лучше, чем мы, и которые причинили бы туземцам так мало неприятностей. Но, если мы встречали прилично одетого европейца, тот обычно старался перейти на другую сторону дороги. Это было неприятно, по крайней мере мне; однако других угнетало не слишком.

На Таити в хороший вечер можно увидеть процессию шелковых капоров и зонтиков, двигающуюся по Ракитовой дороге, или группу белых болезненных мальчишек, а еще чаще – пожилых джентльменов с тросточками. Завидев их, туземцы скрывались в хижинах. Это миссионеры с женами и детьми, совершавшие семейную прогулку. Бывало, что они ехали верхом на лошадях до мыса Венеры и обратно, что составляет несколько миль. На мысе Венеры жил в то время единственный оставшийся в живых из первых миссионеров – старик Уилсон, отец консула.

Небольшие пешие компании встречались нам часто; они вызывали у меня столько хороших воспоминаний, что я мечтал о фраке и шляпе, чтобы и мне можно было подойти к ним и засвидетельствовать свое почтение. Но сейчас об этом не могло быть и речи. Впрочем, как-то дама в клетчатом платье доброжелательно взглянула на меня. О, милая женщина! Я ее помню. Платье на ней было из шотландки.

Как-то вечером я проходил мимо дома миссионера. На веранде сидели его жена и привлекательная светловолосая девушка. Они наслаждались бризом, полным освежающей прохлады. Старая дама сурово следила за мной, пока я приближался, и даже ее чепчик, казалось, выражал негодование. Голубые глаза ее мужа тоже были устремлены на меня. Но каким взглядом смерило меня прелестное создание! Она принимала меня за человека, недостойного ее общества, и я не мог этого вынести.

Я вежливо приветствовал дам, выказывая свою воспитанность. Однако поскольку на мне было что-то вроде чалмы, снять это и снова надеть, сохранив достойный вид, было невозможно. Пришлось ограничиться поклоном. На мне была широкая куртка таких размеров, что я усомнился в том, что поклон будет заметен.

– Добрый вечер, – сказал я наконец. – Чудесный ветер с моря, леди…

Девушка завизжала, ее мать едва не лишилась чувств. Я поспешно ретировался и перевел дух, только добравшись до тюрьмы.

Глава 31

По воскресеньям я ходил в главную туземную церковь на окраине Папеэте, неподалеку от тюрьмы. Она считалась лучшим образцом местного зодчества.

В последние годы туземцы стали больше заботиться о прочности храмов. А когда-то они строили до сорока церквей на одном острове – простых сараев, скрепленных гибкими стеблями, которые разрушались через год или два.

Одна из них, построенная в таком стиле много лет назад, представляла собой в высшей степени замечательное сооружение. Она была воздвигнута королем Помаре II, проявившим поистине царственное рвение. Здание было длиной более семисот футов при соответствующей ширине; огромная коньковая балка поддерживалась тридцатью шестью цилиндрическими стволами хлебного дерева, стоявшими в ряд на некотором расстоянии друг от друга; верхняя обвязка опиралась на стволы пальм. Крыша, круто спускавшаяся до высоты человеческого роста, была из листьев, а стен не существовало вовсе. Вот такой просторной была королевская церковь, построенная при миссии в Папоаре.

В день торжественного открытия перед огромной толпой, собравшейся со всех концов острова, миссионеры произнесли одновременно три проповеди с трех кафедр.

Так как церковь сооружалась по распоряжению короля, то в ее строительстве принимало участие почти столько же народу, как и при возведении большого иерусалимского храма. Однако времени потребовалось все-таки меньше. Не прошло и трех недель после установки первого столба, как последний ярус пальмовых листьев уже свисал с карнизов.

Эту огромную работу распределили между несколькими вождями, которые приспособили к делу своих подданных; она значительно облегчалась тем, что каждый участник стройки приносил с собой столб, стропило или жердь с укрепленными на ней пальмовыми листьями. Подготовленный таким образом материал оставалось только скреплять прочными гибкими стеблями.

Но о самой замечательной особенности этого полинезийского собора я еще не рассказал. Островитяне любят селиться близ горных рек, руководствуясь при этом соображениями и красоты и преимуществ такого местоположения. Поэтому довольно большой ручей, спускавшийся с холмов и орошавший долину, перекрыли ниже ее в трех местах и направили прямо через церковь.

Но храм полинезийского Соломона давно заброшен. Его тысячи стропил из гибискуса сгнили и упали на землю. Теперь они загромождают русло ручья, который с журчанием пробегает над ними.

Нынешняя епархиальная церковь Таити совершенно не похожа на только что описанную. Она средних размеров, сплошь обшита досками и выкрашена в белый цвет. Оконные проемы не имеют рам, но закрываются ставнями; если бы не лиственная крыша, она напоминала бы простую церковь в каком-нибудь американском городке.

Все деревянные части здания были сделаны приезжими плотниками, которых всегда можно встретить в Папеэте.

Внутренний вид церкви весьма своеобразен и не может не заинтересовать чужестранца. Стропила обернуты тонкими пестрыми циновками; вдоль всего конька свисают украшения – то пучки кистей, то широкая бахрома из окрашенной травы. Пол настлан из нетесаных досок. Между рядами скамей с плетеными из волокон кокосовой пальмы сиденьями и спинками идут прямые проходы.

Но больше всего поражает кафедра из темного блестящего дерева, стоящая в одном конце храма. Она несоразмерно высока; взобравшись на нее, вы можете окинуть всю паству единым взглядом.

Есть в церкви и галерея, которая тянется с трех сторон и поддерживается колоннами из стволов кокосовых пальм. Тут и там она раскрашена в ярко-синий цвет; такие же пятна можно увидеть и в других местах (без всякой заботы о симметрии). В своем рвении украсить святилище новообращенные, должно быть, раздобыли каждый по кисти и усердно малевали где попало.

Как я уже упоминал, церковь производит весьма странное впечатление. Света в нее проникает мало, внутри все выдержано в темных тонах и потому мрачный языческий сумрак царит в ее стенах. К тому же стоит вам войти, как вы сразу же ощущаете странный запах древесины, которым пропитаны все большие строения в Полинезии. Он наводит на мысль об источенных червями идолах, спрятанных в чулане где-то поблизости.

Прихожане папоарской церкви принадлежат к высшим и более зажиточным сословиям; это вожди и их вассалы, короче говоря – аристократия острова. Они значительно превосходят красотой и физическим развитием простой народ, или «маренхоар», ведь на последних сильнее отразилось общение с иностранцами, которые завезли отвратительные, ведущие к вырождению болезни. По воскресеньям знатные люди наряжаются в самые пышные одеяния и появляются во всем великолепии. Их не приходится силой загонять в храм, как простолюдинов в другие церкви; напротив, чтобы щегольнуть красивой одеждой и обладая более высоким умственным развитием, они сами охотно проходят сюда.

Из-за колоннады, поддерживающей галереи, я прозвал этот храм Церковью кокосовых пальм.

Здесь я впервые увидел христианское богослужение на островах Полинезии: впечатление, когда я вошел уже после начала службы, было очень сильное. Там собрались величественные вожди, чьи отцы бросали боевые дубинки, и старики, видевшие, как дымились жертвы на алтарях бога войны. Но что это? Раздался звон колокола; он висит снаружи на ветви хлебного дерева, и юноша туземец ударяет по нему железным прутом. Когда-то именно здесь слышались трубные звуки раковин, призывавшие к войне. Но вернемся к тому, что происходит внутри.

Церковь полна. Повсюду видны яркие ситцевые одеяния самых различных фасонов и цветов – воскресные наряды высших сословий. У некоторых они скроены так, чтобы возможно больше походить на европейские костюмы, и свидетельствуют об исключительно дурном вкусе. Можно увидеть куртки и брюки, но они как-то не к месту и нарушают общее впечатление.

Но больше всего вас поражают лица. У всех они раскраснелись от особого возбуждения, в какое приходят полинезийцы, когда собираются толпой. Одежды шелестят, руки и ноги в движении, и непрерывный гул перекатывается по рядам сидящих. Шум так велик, что ровного голоса старого миссионера, поднявшегося на кафедру, почти не слышно. Относительная тишина, наконец, устанавливается благодаря стараниям полудюжины рослых парней в белых рубахах, но без брюк. Бегая туда-сюда по проходам, они стараются убедить прихожан в недопустимости шума, причем сами шумят невыносимо. Эта часть службы производит весьма комичное впечатление.

При церкви существует очень своеобразная воскресная школа; в тот день ее ученики, живая шаловливая компания, занимали часть галереи. Меня забавляла эта группа, разместившаяся в углу. На краю скамьи сидел учитель, а рядом с ним кроткий паренек. Когда другие нарушали порядок, этот юный мученик получал подзатыльник – очевидно, для примера остальным, чтобы те знали, что их ожидает, если они не угомонятся.

Посреди церкви стоял, прислонившись к столбу, какой-то старик, сильно отличавшийся от своих земляков. На нем ничего не было, кроме грубой короткой мантии из выцветшей таппы; по его изумленному и смущенному виду я понял, что это крестьянин из внутренней части страны. О таких говорят: совершенно неотесанный и непривыкший к странным зрелищам и шуму столицы. Кто-то сделал ему замечание за то, что он стоит и мешает смотреть сидящим сзади. Почтенный старец не понял толком, чего от него хотят, и тогда один из одетых в белое молодцов бесцеремонно схватил его за плечи и силой усадил на место.

Во время этой сцены старый миссионер на кафедре – как и его товарищи, стоявшие внизу, – не сделал никакой попытки вмешаться, предоставив распоряжаться туземцам. Только так и можно себя вести с островитянами Южных морей, когда они собираются более или менее значительной толпой.

Глава 32

Когда восстановился некоторый порядок, служба продолжилась и приступили к пению. Двенадцать-пятнадцать дам из миссии составляли хор и занимали длинную скамью слева от кафедры. Им подпевали почти все прихожане.

Первая мелодия удивила меня – это было старинное славословие в качестве таитянского псалма. Пение и вся обстановка показались мне очень трогательными.

У островитян очень приятные голоса богатого диапазона. Певцы и сами получали огромное удовольствие. Некоторые из них иногда замолкали и оглядывались, словно стараясь глубже воспринять происходящее.

Таитяне одарены хорошими музыкальными способностями и очень любят петь. Я часто слышал, как молодые туземцы напевали несколько строф псалма, будто отрывок из оперы. Кстати, в отличие от них, жители Сандвичевых островов скорее блеют, чем поют.

Когда пропели псалом, перешли к молитве. Опытный старый миссионер не затягивал ее, так как прихожане сразу же стали проявлять беспокойство и невнимание. Затем была прочитана глава из Библии на таитянском языке, выбрали текст, и началась проповедь. Ее слушали с гораздо большим интересом, чем я ожидал.

Я слышал от многих, что проповеди, рассчитанные на простодушных туземцев, иностранцам кажутся забавными: миссионерам приходится описывать пароходы, кареты и лондонские фейерверки. Поэтому я обзавелся хорошим переводчиком – матросом-гавайцем, с которым недавно познакомился.

– Ну, Джек, – сказал я перед тем, как войти в церковь. – Слушай внимательно и переводи как можно подробнее.

Вероятно, Джек переводил проповедь не идеально, к тому же я не записал ее. Однако постараюсь передать то, что запомнил, пользуясь выражениями Джека, чтобы ничего не исказилось от двойного перевода.

– Мои добрые друзья, я рад видеть вас и очень рад, что могу сегодня с вами побеседовать. Добрые друзья, на Таити очень плохие времена. Это заставляет меня плакать. Помаре ушла… Остров больше не ваш, а французов. Не говорите с ними, не смотрите на них… Да, я знаю, вы не будете… Они шайка разбойников, эти злые французы. Их очень быстро заставят уйти. Приплывут из Англии корабли с громом, и они уйдут. Но пока хватит, потом я скажу об этом еще. Здесь теперь много китобойных судов, и на них пришло много плохих людей. Хороших матросов нет – вы знаете. Они приезжают сюда, потому что таких плохих дома не держат. Дорогие девушки, не бегайте за матросами… Не ходите там, где они ходят. Они причинят вам зло. Добрые друзья, в моем доме осталось мало еды. Шхуны из Сиднея не везут муку, а канаки не приносят свиней и плодов. Миконари много делают для канаков, канаки мало делают для миконари. Добрые друзья, сплетите побольше корзин из листьев кокосовых пальм, наполните их и завтра принесите.

Такова суть проповеди. Но что ни говорите, она полностью отвечает образу мышления островитян, которые воспринимают лишь то, что осязаемо или ново и поражает их воображение. Сухая проповедь была бы для них невероятно скучна. Таитяне почти никогда не размышляют, они очень импульсивны. Поэтому миссионеры разъясняют им не догматы, а простые истины. В результате им никогда или почти никогда не удается пробудить в туземцах что-либо похожее на религиозное чувство.

Внешняя мягкость таитян, кажущаяся бесхитростность и кротость вначале вводят в заблуждение. Эти качества сочетаются в туземцах с ленью, сладострастием и отвращением к принуждению. К тому же полинезийцы от природы лицемерны. Они делают вид, будто очень горячо интересуются тем, что на самом деле для них безразлично, но может иметь значение для людей, которых они боятся или чьего покровительства хотят добиться. Например, бывали случаи, когда жители Сандвичевых островов выбивали себе зубы, вырывали волосы и наносили раны острыми раковинами, горюя по умершему вождю или члену королевской семьи. Однако Ванкувер пишет, что однажды туземцы сразу же повеселели, получив в подарок свисток и зеркальце.

Подобные случаи наблюдал и я.

На одном из островов туземцы очень старались заслужить благосклонность миссионеров. Поэтому они вели себя во время богослужения так, как привыкли будучи язычниками. Они закатывали глаза, пускали пену изо рта, падали и корчились. Это провозглашалось проявлением силы Всевышнего…

Но вернемся к нашему рассказу. Прочитали последнюю молитву, и прихожане стали расходиться. Постепенно они скрылись из глаз, свернув с Ракитовой дороги на тенистые тропинки, ведущие к затерявшимся в рощах деревушкам или к хижинам на берегу моря…

Островитяне, возвращающиеся со службы, очень веселы, и можно даже подумать, что они идут с языческой пляски. Библия на шнурке небрежно свисает у них с руки.

Воскресенье горячо соблюдается, поскольку речь идет о том, чтобы не выполнять никаких работ. Пироги на берегу, сети сушатся. Обитатели хижин болтают гораздо меньше. После богослужения над островом царит покой и тишина…

Воскресенье – это день табу таитян. Слово, которое раньше выражало священный характер обрядов, теперь выражает святость христианского праздника.

Глава 33

Мой бывший друг Кулу жил в «мару боро», то есть под хлебным деревом, на полпути между нашей тюрьмой и церковью, которую он ревностно посещал. Стоя в церкви в полосатой ситцевой рубахе, выпущенной поверх белых матросских брюк, со смазанными кокосовым маслом волосами, он поглядывал на девушек, и его взгляды не оставались без ответа.

Но какими взглядами награждают таитянки друг друга, как негодуют, когда видят на ком-нибудь новую одежду, прибывшую в сундуке любвеобильного матроса!

Как-то я увидел на группу девушек в туниках из грубой ткани. Они возмущенно показывали на девушку в ярко-красном платье.

– Ои тутаи оури! (Ты негодная тварь!) – презрительно говорили они. – Итаи маитаи! (Хуже некуда!)

При этом некоторые из таких девушек после посещения церкви и причащения плодом хлебного дерева в тот же вечер совершали самые постыдные грехи. Поэтому я недоумевал и решил выяснить, какое представление они имели о религии, если вообще имели. Дело было деликатное, и следовало действовать осторожно.

Ярдах в трехстах от нашего жилища в маленькой хижине поселился старый туземец Фарноу, оставивший недавно должность скорохода королевы. Возможно, он выбрал близкое соседство с нами, так как хотел приобщить троих дочерей к хорошему обществу. Сестры эти, ревностные христианки, ничуть не возражали против ухаживаний доктора, кавалера услужливого и галантного, и разрешили ему навещать их в любое время.

Как-то вечером мы с ним отправились к Фарноу и застали девушек дома. Мой приятель стал играть с двумя младшими в разыскивание камешка под кучами таппы. Я сидел на циновке со старшей, Айдией, забавляясь ее травяным веером и расширяя свои познания о таитянах.

– Айдиа, ты миконари? – спросил я. Это было все равно что сказать: – Мисс Айдиа, вы принадлежите к церковной общине?

– Да, мой миконари, – ответила она.

Но вслед за этим утверждением последовали другие.

– Миконари эна (член церковной общины здесь), – воскликнула она, приложив руку к губам и сделав сильное ударение на «здесь».

Так же и с теми же словами она прикоснулась к глазам и рукам. Затем преобразилась и дала понять, что в других отношениях она не совсем миконари. Она прыснула, за ней расхохотались сестры, и мы с доктором, опасаясь показаться глупцами, тоже засмеялись. Как только позволили приличия, мы простились.

По воскресеньям, если в церквях не насчитывается большого числа прихожан, по деревням рассылают здоровых парней с дубинками – загонять паству. Это, так сказать, церковная полиция, этих ребят можно узнать по большим белым шарфам. В будни они тоже рыскают по всему острову и выслеживают, не совершил ли кто преступлений против нравственности. Они собирают штрафы, обычно травяными циновками, за уклонение от богослужения и за другие проступки. Боб называл их каннакиперами, я думаю, это искаженное слово «констебль».

Однажды, возвращаясь домой, Боб узнал, что двое каннакиперов делают у него обыск, и спрятался за кустом. Когда они вышли, он метко запустил им в спину два зеленых плода хлебного дерева. Свидетелями были наши матросы и несколько туземцев. Островитяне, когда непрошеные гости скрылись, стали восторженно расхваливать капитана Боба за храбрость, и их поддержали женщины, которые особенно ненавидели каннакиперов, – те постоянно совали нос в их личные дела и имели наглость заглядывать к ним в любое время.

Кроме того, каннакиперы привыкли каждый день обедать в одной из хижин. Хозяин относился к таким вещам кротко, но только это ему и оставалось.

Каннакиперы ночью рыскали вокруг домов, а днем выслеживали влюбленные парочки в пальмовых рощах.

Впрочем, однажды охота кончилась для них неудачей.

За несколько недель до нашего прибытия на остров женатый мужчина и замужняя женщина отправились на прогулку. За ними пустились в погоню, однако так и не нашли. Месяца три о них никто не слышал. Но как-то нас позвали посмотреть на огромную толпу, которая сопровождала этих любовников в деревню на суд.

Они были совершенно обнажены, если не считать набедренных повязок, с длинными, выгоревшими, спутанными, полными колючек волосами, покрыты царапинами и рубцами. Как оказалось, они отправились вглубь страны и, построив хижину в необитаемой долине, жили там, пока их не заметили и не схватили. Суд приговорил их проложить сто саженей Ракитовой дороги – работа на шесть месяцев, а то и больше.

Часто я видел, как волновались обитатели хижин, если им сообщали о приближении каннакиперов. Они страшно боялись быть причисленными к «тутаи оури» (плохой или неверующий человек). Правда, островитяне потихоньку мстили своим обидчикам. Войдя в чью-нибудь хижину, каннакиперы обычно устраивали молитвенное собрание, поэтому их за глаза называли «бура артуа», что означает «Господи помилуй».

Глава 34

Изготовлением «таппы» уже превратилось в наказание. В обыденные дни звуки деревянной колотушки уже не разносятся по сонным долинам Таити. Когда-то здешние девушки все утро трудились, подобно нашим женщинам, склоняющимся над пяльцами; теперь они проводят время почти в полной праздности. Правда, островитянки сами мастерят себе одежду, но для этого достаточно нескольких стежков. Дамам из миссии, к слову, ставят в заслугу, что они научили их шить.

«Кихи уихени», то есть юбка, представляет собой полотнище белой хлопчатобумажной ткани или ситца, обернутое вокруг талии и свободно свисающее от пояса до ступней. Чтобы это одеяние не спадало, его закрепляют самым простым способом, подворачивая один конец или связывая верхние углы; конечно, оно быстро приходит в беспорядок, давая возможность кокетливо поправлять его. Поверх «кихи» таитянки носят нечто вроде платья, открытого спереди, очень широкого и накинутого крайне небрежно. К обеду дамы здесь никогда не переодеваются.

Но что можно сказать об этих ужасных шляпах! Представьте себе пучок соломы, сплетенный в форме ведерка для угля и торчащий дном вверх на макушке; несколько ярдов красной ленты развевается вокруг, точно хвост бумажного змея.

Парижские модистки, что сказали бы вы о них! Нынче сделанные руками островитянок, эти шляпы, как говорят, были изобретены и рекомендованы женами миссионеров; впрочем, я уверен, что это лишь лживые сплетни.

Забавно, что подобные головные уборы считаются очень изысканными. Плетение – одно из немногих занятий, к каким еще снисходят женщины высших сословий; и лишь для удовлетворения глупейшего тщеславия. Впрочем, девушки совершенно не признают шляп, предоставляя матерям, лишенным всякого вкуса старухам, изображать из себя огородные пугала.

Что касается мужчин, то те из них, кто жаждет быть одетым по-европейски, не имеют, должно быть, никакого представления о связи между отдельными частями, составляющими костюм джентльмена. Обладатель куртки, к примеру, вовсе не считает обязательным надевать брюки, шляпа с тульей в виде колокола и набедренная повязка – вполне законченный наряд. Молодой моряк, ради которого Кулу покинул меня, подарил ему старую матросскую двубортную куртку из мохнатого грубого сукна. И Кулу, застегнувшись на все пуговицы, в полном восторге разгуливал в ней по Ракитовой дороге под тропическим солнцем. Доктор, увидев его в таком виде, решил было, что тот проходит курс лечения – как выражаются врачи-шарлатаны, «изгоняет болезнь потением».

Некий холостяк, приятель капитана Боба, к величайшей своей радости, имел полный европейский костюм, в котором часто брал штурмом дамские сердца. Обладая военными склонностями, он украшал куртку алым лоскутом, прицепленным к груди; пришивал тут и там форменные пуговицы, тайком срезанные с мундиров пьяных моряков, отпущенных на берег с военных кораблей. Однако, несмотря на все эти украшения, его костюм как-то не имел вида. Он был слишком узок в плечах, локти торчали в стороны, как у неуклюжего всадника; а узкие брюки так обтягивали толстые ноги, что видны были нитки всех швов, и при каждом шаге можно было ждать катастрофы.

Одним словом, определенного стиля одежды для мужчин, по-видимому, не существует. Они носят все, что могут раздобыть, иногда безвкусно переделывая старинные одеяния, чтобы приспособить их к своим понятиям о моде.

А ведь таитяне, кажущиеся смешными в чужеземных нарядах, имели совершенно иной вид в своих национальных костюмах, отличавшихся исключительным изяществом, скромностью – на взгляд всех, кроме чрезмерно стыдливых, – и прекрасно приспособленных к климату. Но короткие юбочки из крашеной таппы, набедренные повязки с бахромой и другие предметы одежды, которые носили прежде, нынче запрещены законом, как нарушающие приличия. Почему женщинам не разрешается надевать ожерелья и венки из цветов, я так и не смог установить; говорят, что они каким-то образом связаны с забытыми языческими обрядами.

Многие веселые и как будто невинные игры и развлечения также находятся под запретом. В старину устраивались атлетические соревнования в борьбе, беге, метании дротиков и стрельбе из лука. Во всем этом таитяне были очень искусны; состязания нередко сопровождались великолепными празднествами. К числу же повседневных развлечений относились танцы, игра в ножной мяч, пускание змеев, игра на флейте и пение старинных легенд; теперь все эти забавы считаются деяниями наказуемыми; впрочем, от большинства из них давно отвыкли, так что о них почти никто и не помнит.

Точно так же был положен конец «опио», или празднику урожая плодов хлебного дерева, хотя, судя по описанию капитана Боба, он носил совершенно невинный характер. Существует и строгий закон против всякого рода татуировок.

Отмене всех национальных развлечений и обычаев островитяне подчинились с большой неохотой. Об этом свидетельствуют многочисленные случаи нарушения запрещающих их законов, в особенности то, как часто, пусть и тайком, устраиваются «хевары», или танцы.

Подавляя национальные традиции, миссионеры несомненно искренне стремились к благу, но результат оказался прискорбным. Не имея никаких развлечений взамен подвергнутых запрету, таитяне, нуждающиеся в увеселениях больше, чем какой-нибудь другой народ, погрузились в апатию или стали предаваться чувственным удовольствиям, в сто раз более пагубным, чем все игрища, когда-либо устраивавшиеся в храме Тане.

Глава 35

Таити во многих отношениях несомненно может считаться наилучшим примером того, к какому результату приводит общение иностранцев с полинезийцами, включая попытки миссионеров цивилизовать их и обратить в христианство. Теперь мы вправе утверждать, что опыт обращения таитян в христианство и улучшения условий их жизни путем введения чужеземных обычаев был произведен в полном объеме. Современное поколение выросло под влиянием своих духовных наставников. И хотя некоторые будут утверждать, что трудам последних иногда в той или иной степени препятствовали беспринципные иностранцы, все же из-за этого Таити не перестает быть прекрасной иллюстрацией; ведь с подобными трудностями приходится бороться в Полинезии всегда и повсюду.

Прошло почти шестьдесят лет с того дня, как миссионеры обосновались на Таити; все это время они непрерывно получали нравственную и материальную поддержку от друзей во всем мире. Ни одно начинание подобного рода не вызывало такого рвения со стороны тех, кто непосредственно его проводил.

Что за беда, если в начале работники при всей их добросовестности были в большинстве невежественными и во многих случаях отличались, к сожалению, фанатизмом: такими свойствами в известной мере обладали распространители всех религий. И хотя в смысле усердия и бескорыстия миссионеры, находящиеся в настоящее время на острове, пожалуй, уступают своим предшественникам, они, на свой манер, во всяком случае, много потрудились, чтобы сделать из своей паствы христиан.

Разберемся, в чем состоят наиболее заметные перемены в положении островитян.

С системой идолопоклонства покончено, равно как и с некоторыми варварскими обычаями, с ней связанными. Но этот результат нужно приписать не столько деятельности миссионеров, сколько цивилизующему влиянию длительного и постоянного общения с белыми всех национальностей, для которых Таити уже много лет является одним из излюбленных мест в Южных морях. На Сандвичевых островах могучий институт табу, как и весь языческий уклад страны, был полностью уничтожен по доброй воле самих туземцев еще до прибытия к ним первых миссионеров.

Другая наиболее разительная перемена в жизни таитян заключается в следующем. Благодаря постоянному пребыванию на острове влиятельных и почтенных иностранцев, а также благодаря частым заходам военных кораблей, признающих национальный суверенитет острова, по отношению к его жителям больше не считают возможным допускать те жестокости, к каким прибегают, когда имеют дело с дикарями; поэтому различные суда, не опасаясь мщения, совершенно спокойно заходят во все гавани Таити.

Но какие достижения могут быть приписаны исключительно миссионерам?

Во всяком случае, они усиленно старались смягчить то зло, которое неизбежно приносит общение с белыми. Эти попытки проводились, порой, довольно неразумно и часто оставались безуспешными; почти непреодолимое препятствие заключается в самых склонностях народа. Все же присутствие миссионеров привело к тому, что поведение островитян стало менее безнравственным.

Но наиболее значительное достижение миссионеров, само по себе крайне обнадеживающее, состоит в том, что они перевели всю библию на таитянский язык – я знал нескольких туземцев, которые без труда могли ее читать. Были построены церкви и учреждены школы для детей и для взрослых: должен с сожалением отметить, что теперь школам уделяют очень мало внимания, и это следует в значительной мере приписать неурядицам, возникшим в результате действий французов…

Обращение полинезийцев в христианство большей частью было достигнуто не разумными доводами, а путем давления на туземцев их вождями, которыми двигала надежда на всевозможные мирские выгоды.

Даже в тех нескольких случаях – так часто приводимых в качестве примеров божественного промысла, – когда туземцы по мгновенному побуждению сожгли своих идолов и приняли крещение, самая внезапность перемены указывает лишь на ее несерьезный характер. Уильямс, мученик Эрроманго, приводит случай, когда жители некоего острова, исповедовавшие христианство, собрались по собственному почину и торжественно восстановили все языческие обычаи.

Факты всегда красноречивее слов; приведенное ниже показывает, как расценивают сами миссионеры современное состояние христианства и морали среди обращенных полинезийцев.

На острове Эймео (обслуживаемом таитянской миссией) учреждена школа только для детей миссионеров; ею руководят преподобный мистер Симпсон и его жена. Там ученики (для завершения образования отправляемые в Англию, во многих случаях в очень раннем возрасте) получают лишь самые начатки знаний, не больше того, чему они могли бы научиться в туземных школах. Тем не менее принимаются все меры, чтобы две расы как можно меньше общались между собой и причиной этого открыто признается стремление предохранить белых детей от заражения безнравственностью. Для лучшего достижения этой цели стараются воспрепятствовать тому, чтобы дети европейцев научились местному языку.

На Сандвичевых островах идут еще дальше; там несколько лет назад площадка для игр детей миссионеров была обнесена высоченным забором, чтобы надежно оградить ее от маленьких безнравственных гавайцев.

А между тем, сколь ни странным это может показаться, развращенность полинезийцев, делающая такие меры предосторожности необходимыми, до общения с белыми была далеко не так велика.

Глава 36

Как-то была высказана мысль, что единственный способ для приобщения к цивилизации народа состоит в приучении его к труду. Если исходить из этого принципа, то таитяне теперь менее цивилизованны, чем прежде. Правда, их природная лень чрезмерна; однако, если они прониклись духом христианства, то, конечно, от столь несовместимого с ним порока они должны были бы хоть частично излечиться. Мы же наблюдаем обратное. Вместо того чтобы приобрести новые занятия, они позабыли старые.

Как я уже упоминал, изготовление таппы во многих частях острова почти прекратилось. То же относится к местным орудиям и домашней утвари; их теперь изготовляют очень мало, так как превосходство европейских изделий стало вполне очевидным.

В этом не было бы ничего плохого, если бы туземцы принялись за занятия, которые дали бы им возможность обеспечивать себя тем немногим, в чем они нуждаются. Но они и не помышляют об этом: большинство из них не в состоянии приобретать европейские товары взамен вещей, которые они прежде изготовляли сами; неизбежным следствием является та полная лишений и нужды жизнь, какую ведет теперь простой народ.

Мне, столь недавно покинувшему первобытную долину на одном из Маркизских островов, жилища большинства бедных таитян и общий уклад их жизни казались чрезвычайно убогими, и я не мог воздержаться от сравнения, которое было отнюдь не в пользу полуцивилизованных островитян.

Жителям Таити нечего делать, а безделье везде мать пороков. «Вряд ли есть на свете что-либо, – пишет почтенный квакер Уилер, – удивительнее и прискорбнее их бесцельного образа жизни, лишенной каких бы то ни было интересов».

Попытки вывести их из состояния бездействия делались неоднократно, но оказались тщетными. Несколько лет назад на острове стали культивировать хлопок; с обычной любовью ко всему новому туземцы взялись за дело очень охотно, но интерес быстро прошел, и теперь здесь не выращивается ни одного фунта.

Примерно в это же время из Лондона прислали ткацкие станки и в Афрехиту на острове Эймео была пущена фабрика. Жужжание колес и веретен привлекло со всех концов острова добровольцев, считавших за честь быть допущенными к работе; но через шесть месяцев уже нельзя было нанять ни одного мальчишки. Станки разобрали и отправили в Сидней.

То же повторилось с возделыванием сахарного тростника – растения, которое встречается на острове в диком состоянии, особенно подходит к его почве и климату и отличается столь высокими качествами, что Блай захватил несколько побегов для доставки в Вест-Индию. Некоторое время плантации процветали; туземцы копошились на полях, как муравьи, и относились к делу с огромным интересом. Немногие плантации, продолжающие существовать ныне, принадлежат белым и ими обрабатываются; хозяева предпочитают платить восемнадцать-двадцать испанских долларов в месяц какому-либо пьянице матросу, чем нанимать непьющего туземца за «рыбу и таро».

Вообще надо сказать, что все признаки цивилизации на островах Южных морей связаны с пребыванием иностранцев, хотя сам факт появления этих признаков обычно выставляют в доказательство возросшего благосостояния туземцев. В Гонолулу, столице Сандвичевых островов, есть красивые жилые дома, несколько гостиниц, парикмахерские и даже бильярдные; однако, заметьте, все они принадлежат белым, и ими пользуются белые. Там вы встретите портных, кузнецов и плотников, но среди них ни одного туземца.

Дело в том, что работа на фабриках и полях, без которой немыслима цивилизованная жизнь, требует слишком упорных и длительных усилий, совершенно не привычных для такого народа, как полинезийцы. Созданные, чтобы существовать в естественном состоянии – на лоне природы, в чудесном климате, они не могут приспособиться ни к каким переменам. Более того, в других условиях они как народ будут обречены на скорую гибель.

Судите сами. В 1777 году капитан Кук определял население Таити примерно в двести тысяч человек. По очередной переписи, проведенной четыре-пять лет назад, оно составляло всего девять тысяч.

Такая поразительная убыль не только показывает, как велики вызвавшие ее пороки, но и приводит к выводу, что по сравнению с ними все войны, убийства детей и другие причины сокращения численности населения, будто бы широко распространенные в прежние времена, имеют совершенно ничтожное значение.

Пороки, без сомнения, вызваны исключительно появлением чужестранцев. Оставляя в стороне результаты пьянства, периодических эпидемий оспы и других явлений, о которых можно было бы упомянуть, я ограничусь указанием на ту заразную болезнь, которая проникла в кровь по меньшей мере двух третей таитян-простолюдинов и в той или иной форме передается от отца к сыну.

Панический страх, охвативший островитян, когда они впервые столкнулись с ударами этого бича, вызывает чувство неимоверной жалости. Самое название, данное ему, представляет совокупность всего, что должно наполнить невыразимым ужасом цивилизованного человека.

Обезумев от мучений, они приводили больных к миссионерам, когда те произносили проповеди, и кричали: «Ложь, ложь! Вы говорите нам о спасении, но мы умираем. Мы не хотим иного спасения, кроме сохранения нашей жизни. Где те, кого спасли ваши речи? Помаре умер, и мы все умираем от ваших проклятых болезней. Когда вы оставите нас в покое?»

Теперь болезнь в отдельных случаях протекает не так тяжело, как раньше, но это ведет лишь к более широкому распространению заразы.

«Как ужасна, – вырывается у старого Уилера, – мысль о том, что общение с чужеземными народами навлекло на этих несчастных островитян неслыханное бедствие, не имевшее себе равного в анналах истории».

В свете этих фактов никто не может закрывать глаза на то, что участь таитян, если говорить о чисто мирском благополучии, сейчас гораздо тяжелее, чем прежде; присутствие миссионеров безусловно принесло пользу, ее приходится считать крайне незначительной при сопоставлении с тем огромным злом, какое было им причинено прочими факторами.

Будущее таитян безнадежно. Самые ревностные старания уже не могут избавить их от уготованной им судьбы стать яркой иллюстрацией исторического закона, который всегда подтверждался. Вот уж много лет, как они пришли к тому состоянию, когда все, что есть отрицательного в варварстве и цивилизации, соединяется, а добродетели, присущие каждой из этих общественных формаций, утрачиваются. Подобно другим первобытным людям, вступившим в общение с европейцами, таитяне обречены оставаться в этом положении до тех пор, пока окончательно не исчезнут с лица земли.

Островитяне сами с грустью наблюдают за приближением нависшей над ними гибели. Несколько лет назад Помаре II сказал Тайреману и Беннету, представителям Лондонского миссионерского общества: «Вы приехали ко мне в очень плохие времена. Ваши предки прибыли тогда, когда на Таити жили настоящие мужчины, вы же видите лишь остатки моего народа».

Такой же смысл заключен в предсказании Тиармоара – верховного жреца Паре, – жившего свыше ста лет назад.

Глава 37

Накануне отплытия «Джулии» доктор Джонсон навестил нас в последний раз. Он вел себя не так вежливо, как всегда. Ему нужны были подписи на документе, подтверждавшем получение нами различных лекарств. Такая расписка, заверенная капитаном Гаем, обеспечивала Джонсону оплату. Если бы доктор или я присутствовали при этом, вряд ли ему удалось бы уговорить матросов подписать этот документ.

Мой приятель доктор не любил Джонсона, более того, по одному ему известным причинам ненавидел его всем сердцем. Я же относился к Джонсону безразлично и презрительно, считая его корыстолюбцем. Поэтому я часто усмирял своего друга, когда тот осыпал Джонсона ругательствами. Впрочем, в присутствии Джонсона он никогда не вел себя так и проявлял показное дружелюбие, чтобы с большим успехом подстраивать каверзы.

Через несколько дней после того, как Джонсон представил счет, доктор высказал мне свое сожаление по поводу того, что он (Джонсон) умудрился на нас заработать. Интересно, добавил доктор, придет ли он к нам еще раз, ведь на оплату теперь не приходится рассчитывать.

Менее чем через пять минут доктора постиг какой-то странный приступ, и капитан Боб, никого не спросив, послал за Джонсоном. Мы перенесли доктора в помещение, и туземцы стали предлагать различные способы лечения. Один из них предлагал, чтобы больного держали за плечи, а кто-нибудь тянул его за ноги. Это называлось «потата». Однако мы отказались «потатировать» доктора, решив, что он и так достаточно долговяз.

Вскоре нам сообщили о том, что по Ракитовой дороге идет Джонсон. Он шел очень быстро – видимо, забыл, как неблагоразумно торопиться в тропиках. Он обливался потом – вероятно, от теплоты чувств, а ведь мы считали его бессердечным. Впрочем, в дальнейшем мы поняли причину спешки: Джонсон из профессионального любопытства желал увидеть небывалый в его полинезийской практике случай.

Иногда матросы, обычно безалаберные, чрезвычайно заботятся о том, чтобы все делалось по правилам. Поэтому они предложили мне занять место у изголовья доктора, быть готовым выступить в роли оратора и ответить на все вопросы врача. Остальные собирались хранить молчание.

– В чем дело? – с трудом переводя дыхание, воскликнул Джонсон. – Как это случилось? Отвечайте!

Я рассказал, как начался приступ.

– Странно, – заметил врач, – пульс довольно хороший.

Он положил руку на сердце больного.

– Но что означает пена на губах? Боже мой! Взгляните на его живот!

В животе слышалось глухое урчание, и под тонкой рубахой можно было различить какие-то волнообразные движения.

– Колики! – предположил один из зрителей.

– Какие колики! – крикнул Джонсон. – Когда от колик впадали в каталептическое состояние?

Больной лежал на спине, неподвижно вытянувшись и не подавая никаких признаков жизни.

– Я пущу ему кровь! – воскликнул наконец Джонсон. – Сбегайте за тыквенным сосудом!

Рот больного судорожно скривился.

– Что это с ним?! – воскликнул врач.

– Пляска святого Витта? – предположил Боб.

– Держите сосуд!

В мгновение ока доктор достал ланцет, но, прежде чем он начал операцию, гримаса на лице больного исчезла, послышался вздох, веки задрожали, глаза открылись, снова закрылись, и мой приятель, дернувшись, повернулся на бок и громко задышал.

Постепенно ему стало настолько лучше, что он обрел способность говорить. Правда, он не поведал ничего вразумительного, и Джонсон ушел в горьком разочаровании.

Вскоре после его ухода доктор сел, и когда его спросили, что с ним приключилось, таинственно покачал головой. Затем он пожаловался, как тяжело ему, больному, находиться в таком месте, где нет подходящего питания.

Капитан Боб, исполненный сочувствия, предложил отправить моего друга туда, где о нем будут заботиться лучше. Тот согласился, и четверо помощников капитана Боба сразу же понесли его на плечах, словно тибетского ламу.

Я подозреваю, что причиной странного приступа доктора явилось желание обеспечить себе регулярное питание. По всей видимости, он надеялся на хорошее угощение у туземцев.

На следующее утро, когда мы все завидовали удаче доктора, он ворвался к нам явно в дурном расположении духа.

– Черт побери! – кричал он. – Я чувствую себя хуже, чем когда-либо! Дайте чего-нибудь поесть!

Мы сняли подвешенный к стропилам мешок с продуктами и протянули ему сухарь. Доктор с жадностью набросился на него.

– Они отправились со мной в долину и оставили в хижине, где живет какая-то старуха. Я попросил ее зарезать и зажарить свинью. «Нет, нет; ты слишком болен!» – заявила она. «Сама ты больна, черт тебя дери, – сказал я, – дай мне поесть!» Но у нее ничего не было. Ночью я попытался уснуть, но у старухи, наверно, была ангина или еще что-то такое, и она всю ночь дышала так тяжело, что я вскочил и стал подбираться к ней в темноте. Но она бросилась прочь, и больше я ее не видел. Когда взошло солнце, я поспешил вернуться, и вот я здесь.

Доктор больше не уходил от нас, и приступы у него не повторялись.

Глава 38

Недели через три после ухода «Джулии» мы очутились в неприятном положении. У нас не было постоянного источника пропитания, ведь суда теперь реже заходили в бухту, и всем туземцам, кроме капитана Боба, мы стали в тягость.

Мы были так голодны, что даже воровали свиней и жарили их в лесу, чем владельцы, конечно, были очень недовольны.

Мы решили пойти к консулу и потребовать обеспечения наших нужд, так как мы дошли до такого состояния по его вине.

Когда мы собрались уходить, помощники капитана Боба подняли страшный крик и попытались нас никуда не пустить. Наверное, они разволновались из-за того, что мы выступали все вместе. Мы заверили, что не будем нападать на деревню, и в конце концов они позволили нам уйти.

Мы отправились к резиденции Причарда, где жил Уилсон. Дом этот был очень удобный, с верандой и застекленными окнами. На лужайке стояли, подобно часовым, стройные пальмы.

Канцелярия консула, маленькое отдельное здание, оказалась запертой, но на веранде мы заметили даму, которая стригла волосы пожилому джентльмену в белом галстуке. Такой мирной картины мне не доводилось видеть с тех пор, как я покинул родину.

Матросы во что бы то ни стало хотели увидеть Уилсона и поручили доктору подойти и вежливо спросить о его здоровье.

Джентльмен и дама не спускали с доктора сурового взгляда, пока он приближался. Но он, не смущаясь, поклонился и спросил о консуле.

Узнав, что Уилсон пошел к морю, мы направились за ним. Вскоре встречный туземец рассказал нам, что тот, узнав о нашем приходе, вероятно, захотел избежать встречи. Мы решили разыскать его и в деревне неожиданно столкнулись с ним. Очевидно, он понял, что его попытки ускользнуть бесполезны.

– Чего вам надо? – воскликнул Уилсон.

В ответ на такое приветствие на него обрушился град крепких ругательств. Вокруг нас стала собираться толпа туземцев. Подошло и несколько белых. Застигнутый за разговором с людьми, пользующимися столь сомнительной репутацией, Уилсон забеспокоился и быстрыми шагами направился к канцелярии. Матросы последовали за ним.

– Убирайтесь! – в бешенстве крикнул Уилсон. – Мне не о чем разговаривать с вами!

Затем он быстро что-то сказал капитану Бобу по-таитянски, поспешил дальше и не останавливался, пока за ним не захлопнулись ворота резиденции.

Капитан Боб в волнении бегал туда-сюда и умолял нас вернуться.

После недолгих споров мы согласились.

Понимая, что обвинения против нас ложны, но не желая от них отказываться, консул стремился избавиться от нас, но так, чтобы никто не заподозрил его в потакании нашему побегу. Никак по-другому объяснить его поведение мы не могли.

Кое-кто из нас поклялся, что бы ни случилось, никогда не расставаться с консулом. Принципиальность была поистине героической. Но я мечтал о переменах. Наняться на судно надежды не было, и нужно было поискать другой выход. В товарищи я выбрал доктора. Мы сразу же принялись обдумывать план, решив пока не посвящать в него остальных.

За несколько дней до этого я встретился с двумя молодыми американцами. Сбежав с судна на необитаемом, но богатом различными плодами острове Фаннинг, они прожили там довольно долго, а затем стали скитаться по островам. Сюда они прибыли с Эймео – ближайшего к Таити острова, где работали у двух иностранцев на плантации. По словам моих земляков, эти люди поручили им прислать, если будет возможно, из Папеэте двух белых для работы на полях.

Ковыряться в земле нам казалось совершенно неподходящим занятием, но случай покинуть Таити представлялся отличный. Мы стали готовиться к тому, чтобы уехать с плантаторами, которые через несколько дней должны были прибыть в Папеэте на шлюпке.

Встреча состоялась, нас представили им под именами Питер и Поль. Они согласились платить нам пятнадцать серебряных долларов в месяц, пообещав прибавку, если мы останемся навсегда. Им нужны были постоянные работники.

Отъезд был назначен на полночь. Мы не хотели столкнуться с туземцами – не все они понимали наши отношения с консулом, и их мог насторожить наш внезапный отъезд.

Мы рассказали товарищам о своем намерении перед самым отъездом. Одни стали укорять нас, другие хвалили и уверяли, что при первой же возможности поступят так же.

Мы простились и больше никогда не видели наших друзей. Но трогательная сцена была омрачена Мак-Ги – обнимая доктора, он вытащил у него из кармана складной нож.

Мы крадучись спустились к берегу, где уже ожидала шлюпка. На веслах прошли рифы, поставили парус и с попутным ветром поплыли к Эймео.

Путешествие было приятным. Взошла луна, воздух был теплым, волны плескались, а фиолетовое тропическое небо было усеяно мерцающими звездами…

Плантаторы оказались общительными. Они были моряками, и это сближало нас. Чтобы скрепить дружбу, они достали бутылку вина – одну из тех, что им удалось раздобыть у буфетчика французского адмирала; в предыдущее посещение они оказали этому буфетчику немалую услугу, познакомив с местными девушками. Кроме того, у наших новых друзей был тыквенный сосуд, полный мяса дикого кабана, печеного ямса, сладкого картофеля и плодов хлебного дерева. Затем появились трубки и табак. Пока мы покуривали, прозвучало много историй о соседних островах.

Наконец послышался грохот волн у рифов Эймео. Проскользнув через проход, мы пересекли гладь внутренней лагуны и пристали к берегу.

Глава 39

Пройдя несколько рощ, мы вышли на поляну, где слышались голоса и мерцал свет в бамбуковой хижине. Это было жилище плантаторов. В их отсутствие хозяйство вели несколько девушек под присмотром старого туземца, который сейчас, завернувшись в таппу, лежал в углу и курил.

Приготовили еду, а затем мы попытались вздремнуть. Увы! Нам помешал неожиданный бич. Москиты, неизвестные на Таити, крутились вокруг нас несметным роем…

Рано проснувшись, мы вышли побродить и осмотреть остров. Мы находились в долине Мартаир, с обеих сторон окруженной высокими холмами. Тут и там виднелись крутые утесы, покрытые цветущими кустами или увитые виноградом. Довольно широкая у моря, долина, уходя вглубь страны, постепенно становилась более узкой. На расстоянии нескольких миль от берега она заканчивалась среди цепи гор, словно увенчанных крепостными башнями, которые заросли кустами и деревьями. Долина представляла собой чащу, прорезанную ручьями и тропинками, извивающимися в сплошной массе листвы.

Дом плантаторов стоял в полном одиночестве, так как ближайшие соседи – несколько рыбаков с семьями – жили в пальмовой роще у моря.

Расчищенный участок земли составлял акров тридцать. Вокруг плантации высился частокол из прочно вкопанных стволов и ветвей. Ограда была необходима для защиты от диких быков и кабанов, во множестве водившихся на острове.

Основной культурой был тумбесский картофель. Чуть дальше лежало небольшое поле индийской репы, поле ямса и прекрасные посевы сахарного тростника, начавшие созревать.

Внутри ограды, ближе к морю, стоял дом, выстроенный из бамбука в туземном стиле. Домашняя утварь состояла из нескольких матросских сундуков, старого ящика, немногочисленных кухонных принадлежностей и земледельческих орудий, а также трех охотничьих ружей, подвешенных к стропилам, и двух огромных гамаков, изготовленных из высушенных бычьих шкур.

Плантацию обступал густой лес, а около дома были карликовые «аоа» (разновидность баньяна), ветви которых давали приятную тень. Нижние сучья этого дерева служили удобными сиденьями, на которых туземцы часто пристраивались на корточках и болтали часами.

Мы позавтракали рыбой и пудингом из индийской репы, жареными бананами и печеными плодами хлебного дерева. Новые приятели держались очень дружелюбно. Выяснилось, что они когда-то сбежали с корабля и, наслушавшись рассказов о богатствах, нажитых от продажи продуктов для китобойных судов, решили стать владельцами плантации. Скитаясь, они добрались наконец до долины Мартаир и взялись за дело, решив, что почва подходящая.

Прежде всего они разыскали владельца понравившегося участка и постарались с ним подружиться.

Это был Тонои, вождь рыбаков, который как-то, находясь под действием спиртного, сорвал с себя повязку из таппы и поведал мне, что он связан кровным родством с самой Помаре и что его мать происходила из рода жрецов, чья власть простиралась в старину на весь остров Эймео. Но поскольку теперь темнокожий аристократ находился в стесненных обстоятельствах, он охотно согласился уступить десяток-другой акров не нужной ему земли. Взамен он получил два или три старых ружья, несколько красных шерстяных рубах и обещание заботиться о нем, когда он состарится.

Тонои предложил двух своих дочерей плантаторам в жены, но они вежливо отказались.

Подданные Тонои рыбаки были ленивы и порочны. Бродя утром по поляне, вы то и дело натыкались на них. Одни дремали в пирогах в тени кустов, другие лежали под деревьями и курили, но чаще играли в камешки. Были у них и другие нехитрые развлечения, по-своему доставлявшие им большое удовольствие. Ловле рыбы они уделяли лишь незначительную часть времени. В общем же это был веселый народ, живший в бедности и безбожии.

Тонои каждое утро обязательно играл в камешки, прислонившись к упавшему стволу кокосовой пальмы, причем седой шулер-туземец постоянно обжуливал его и отбирал половину табаку, который тот получал от плантаторов. Под вечер Тонои брел к их дому, где проводил время до утра, то покуривая, то иногда дремая, рассказывая о тягостной судьбе своего рода. Но подобно другим беспечным старикам, он бывал совершенно доволен своей привольной жизнью.

Глава 40

Плантаторы были прямодушные парни, но во всем остальном совершенно не походили друг на друга.

Один был высокий и крепкий американец с желтоватым длинным лицом, родившийся в лесной глуши штата Мэн, другой – низенький лондонец.

Зик, американец, гнусавил, а Коротышка (как называл его товарищ) произносил слова, как настоящий кокни. Он был красивым парнем лет двадцати пяти. На его щеках играл прекрасный румянец, у него были голубые глаза и густые вьющиеся светлые волосы.

Зик красотой не отличался, но был силен и мог справиться с любой физической работой. Глаза ему служили для того, чтобы смотреть, а не строить глазки. Он казался серьезным и молчаливым, но отличался добродушием, умом, решительностью и, как и Коротышка, полной безграмотностью.

Эти парни прекрасно ладили между собой, но так как никогда не бывает, чтобы из двух человек в совместном деле один не взял верх над другим, то в большинстве случаев распоряжался Зик. Коротышка тоже проникся духом несокрушимого трудолюбия и идеей нажить состояние на плантации.

Нас это беспокоило, так как мы без всякого удовольствия предвидели, как наши хозяева на собственном примере будут учить нас работать не щадя себя. Но было слишком поздно.

В первый день, благодарение Богу, мы ничего не делали. Считая нас пока что гостями, Зик и Коротышка, конечно, думали, что было бы неделикатно предложить нам работать, не отпраздновав должным образом наш приезд. Но на следующее утро оба плантатора уже приняли деловой вид, и нам пришлось начать работать.

– Ребята, – сказал Зик, выбивая после завтрака трубку, – надо приступать. Коротышка, дай вот ему, Питеру (доктору), большую мотыгу, а Полю (мне) другую, и идем.

Коротышка принес из угла три мотыги и, раздав их, зашагал вслед за компаньоном, который пошел вперед с чем-то вроде топора в руках.

Мы на мгновение остались в доме одни и обменялись испуганными взглядами. Мы были вооружены большими неуклюжими дубинами с тяжелым плоским куском железа на конце. Металлическую часть орудия, специально приспособленную к девственной почве, привезли из Сиднея, палки, наверное, изготовили на месте. О мотыгах мы слышали и даже видели их, но они были совершенными игрушками по сравнению с теми орудиями, которые мы сейчас держали в руках.

– Что с ними делать? – спросил я у Питера.

– Поднимать и опускать, – ответил он, – или как-нибудь размахивать ими. Поль, мы попали в переделку… Они зовут нас.

Взвалив мотыги на плечи, мы двинулись в путь.

Мы отправились к дальнему концу плантации, где земля была частично расчищена, но не взрыхлена. Зик и Коротышка принимались за эту работу. Когда мы остановились, я спросил, почему они не пользуются плугом. Почему бы не поймать молодого дикого быка и не приучить его тащить плуг?

Зик ответил, что нигде в Полинезии крупный рогатый скот для этой цели не применяется, а в почве очень много переплетенных корней, и ни один плуг ее не возьмет. Для такой земли годятся только тяжелые сиднейские мотыги.

Итак, прежде чем приступить к работе, я попытался вовлечь янки в разговор о характере девственных почв вообще и почвы долины Мартаир в частности. Хитроумная уловка оживила доктора, и он стоял рядом, готовясь поддержать беседу. Но все, что Зик посчитал нужным рассказать об обработке земли, относилось лишь к той части плантации, где мы находились. Он приступил к работе, и Коротышка последовал его примеру.

Местами из земли выступали низко обрубленные стволы кустарника, который когда-то рос там сплошной чащей. Казалось, их намеренно оставили торчать, чтобы было за что ухватиться, вытаскивая корни. Разрыхлив твердую землю многочисленными ударами мотыги, американец принялся выдергивать один из корней. Он крутил его и туда, и сюда, а затем стал тянуть в горизонтальном направлении.

– Помогите! – воскликнул он наконец.

Мы подбежали и ухватились за корень все вчетвером. Земля дрожала и судорожно корчилась, но упрямый корень не поддавался.

– Проклятье! – крикнул Зик. – Надо было взять веревку. Сбегай за ней, Коротышка.

Мы привязали принесенную веревку, ухватились за нее на некотором расстоянии друг от друга и снова стали тащить.

– Затяни-ка песню, Коротышка, – сказал доктор, становившийся более общительным при близком знакомстве.

Среди матросов такой способ облегчения работы дает прекрасный результат.

Коротышка затянул «Были ли вы когда-нибудь в Дамбартоне?» – чудесную, подбадривающую, но непристойную матросскую песню.

Однако американец охладил его, крикнув:

– К черту твое пение! Умолкни и тяни!

Мы тянули в унылом молчании. Наконец, рванув так, что затрещали кости, мы вытащили корень, а сами попадали на землю. Доктор, совершенно обессиленный, оставался лежать. Наивно полагая, что после такого подвига нам разрешат прервать работу, он снял шляпу и стал ею обмахиваться.

– Довольно тяжелый был корень, правда, Питер? – произнес американец, подходя к доктору. – Но они зря упираются. Будь я проклят, если им не придется всем вылезти. Ура! Беремся за следующий!

– Помилуйте! – воскликнул доктор, поднимаясь и оборачиваясь ко мне. – Он уморит нас!

Снова взявшись за мотыги, мы работали то поочередно, то вместе, пока не настало время полуденного отдыха.

Этот период, называемый так плантаторами, занимало около трех часов в середине дня, когда в тихой долине, защищенной от пассата и открытой только в подветренную сторону острова, было невыносимо жарко и о работе не могло быть и речи. Как выражался Коротышка, «жара такая, что у медной обезьяны вот-вот нос расплавится».

Дома Коротышка с помощью Тонои приготовил обед, и когда все мы отдали ему должное, вместе с Зиком завалился в гамак, предложив нам занять второй. Мы так и сделали, и после небольшой стычки с москитами удалось задремать. Что касается плантаторов, то, более привычные к полуденному отдыху, они сразу же повернулись друг к другу спиной и захрапели. Тонои дремал в углу на циновке.

Нас разбудил крик Зика:

– Вставать, ребята, вставать! Подъем! За дело!

Взглянув на доктора, я понял, что он придумал какую-то уловку.

Нетвердым голосом он сказал Зику, что чувствует себя не очень хорошо; что уже некоторое время сам не свой и что небольшой отдых, несомненно, поставит его на ноги. Янки, испугавшись, как бы, насев на нас с самого начала, вовсе не лишиться помощи, сразу же стал говорить, что мы не должны перетруждаться, если пока что не склонны работать. Пропустив мимо ушей слова доктора, что ему на самом деле нездоровится, Зик посоветовал ему полежать весь остаток дня в гамаке. А я, если это доставит мне удовольствие, могу пойти вместе с ним на прогулку к соседним холмам – поохотиться на быков. Я с готовностью согласился, хотя у Питера, заядлого охотника, вытянулось лицо.

Сверху достали ружья и огнестрельные припасы. Когда все было готово, Зик крикнул:

– Тонои! Пошли! Ты нужен нам в качестве лоцмана. Коротышка, друг, присмотри здесь за всем; и если не прочь, то на поле остались еще корни.

Уладив домашние дела к собственному удовольствию, но, как мне показалось, не к слишком большой радости Коротышки, Зик повесил на плечо пороховницу, и мы отправились в путь.

Тонои послали вперед; миновав плантацию, он зашагал по тропинке, ведущей к горам.

Некоторое время мы пробирались сквозь заросли, а затем вышли на залитую солнцем поляну у подножия холмов. Зик указал в сторону далекой нависшей скалы, где стоял бык с направленными назад рогами.

Глава 41

Лет пятьдесят назад Ванкувер оставил в различных местах на островах Товарищества по нескольку голов крупного и мелкого рогатого скота. Он наказал туземцам заботиться о животных и ни в коем случае не убивать их, пока не наберется большое стадо.

Овцы, должно быть, скоро вымерли: нигде в Полинезии я не видел ни одной овчины. Возможно, оставленная пара была плохо подобрана; питая друг к другу отвращение, самец и самка расстались и умерли, не оставив потомства.

Козы иногда попадаются – черные, меланхолично щиплющие где-нибудь в горах, недоступных для человека, скудную траву, которую они предпочитают сочной траве долин. Коз не очень много.

Быки, полные жизни потомки плодовитой пары, носятся по острову Эймео большими стадами, но на Таити они встречаются редко. На Эймео первая пара, вероятно, удрала вглубь страны, а ее потомство в настоящее время густо заселяет весь остров. Стада составляют личную собственность королевы Помаре: наши плантаторы получили от нее разрешение убивать животных для собственных нужд столько, сколько им заблагорассудится.

Туземцы очень боятся быков и поэтому крайне неохотно пересекают остров, предпочитая добираться до деревни, расположенной на противоположном берегу, на пирогах.

Тонои знал бесчисленные истории о быках, носившие большей частью сказочный характер. Приведу одну из них.

Однажды он вместе с братом – теперь покойным – шел через холмы, как вдруг большой бык с громким мычанием выбежал из лесу и заставил их пуститься наутек. Старый вождь вскочил на дерево; бык помчался за его спутником, побежавшим в противоположную сторону, и, догнав его, когда тот ухватился уже за сук, стал топтать ногами. Потом животное вонзило в жертву рога, подняло ее на воздух и унесло прочь. Тонои, ни жив ни мертв, выждал, пока все не кончилось, а затем опрометью помчался домой. Соседи, вооружившись несколькими ружьями, немедленно пустились в путь, чтобы отыскать, если удастся, останки его несчастного брата. К ночи они вернулись, не обнаружив никаких следов его; однако на следующее утро Тонои сам увидел быка; тот шел по крутому склону горы, держа на рогах какой-то длинный темный предмет.

Гавайи имеет в окружности около ста лиг, а площадь его составляет свыше четырех тысяч квадратных миль. До недавнего времени внутренняя часть острова оставалась почти неизвестной даже местным жителям, на протяжении столетий избегавших заходить туда из-за странных суеверий. По их представлениям, Пеле, страшная богиня вулканов Мауна-Роа и Мауна-Кеа, охраняет все ущелья, ведущие к обширным долинам, расположенным вокруг. Из уст в уста передают легенды о том, как богиня потоками огня прогнала нечестивых смельчаков. Вблизи от Хило показывают черную как смоль скалу: по ее склону словно изливается в море поток стекловидной массы – в том самом виде, в каком он застыл после одного из чудовищных извержений.

В эти внутренние долины и на примыкающие к ним склоны, покрытые самой роскошной растительностью, вскоре и перебрались высаженные Ванкувером коровы и быки; там их долгое время никто не тревожил, они расплодились, и их потомки составили большие стада.

Лет двенадцать-пятнадцать назад туземцы, позабыв о предрассудках и узнав, что бычьи шкуры – ценный предмет торговли, принялись охотиться на их обладателей, но, будучи весьма трусливыми и не обладая сноровкой в новом деле, больших успехов не достигли. Только после прибытия испанских охотников, людей, постоянно практиковавшихся в своей профессии на равнинах Калифорнии, началось настоящее избиение.

Испанцы были щеголеватые ребята, в причудливых ярких плащах, с крагами, отделанными иглами дикобраза, со звенящими шпорами на ногах. Верхом на выезженных индейских лошадях эти герои преследовали добычу до самого подножия огнедышащих гор, нарушая громкими криками глубокую тишину уединенных долин и бросая лассо перед самым носом злой богини Пеле. Хило, прибрежная деревня, служила им местом отдыха, и туда стекались белые бродяги со всех островов архипелага. Переняв повадки лихих испанцев, многие из этих беспутных парней, осушив слишком много прощальных кубков, скакали сломя голову за стадами, нетвердо держась в седле, падали с лошадей и разбивались насмерть.

Это было примерно в 1835 году, когда теперешний король Камеамеа III был юношей. С истинно царственным бесстыдством объявив себя единственным владельцем всего рогатого скота, он в восторге ухватился за возможность удерживать в свою пользу по одному из каждых двух серебряных долларов, уплачиваемых за шкуру. И вот, не заботясь о будущем, люди продолжали безрассудное истребление коров и быков. За три года их убили восемнадцать тысяч, притом почти исключительно на острове Гавайи.

Когда стада были почти полностью уничтожены, проницательный молодой государь сроком на десять лет наложил строгое «табу» на немногочисленных оставшихся в живых быков. В течение этого периода, который и сейчас еще не окончился, была запрещена всякая охота без специального разрешения короля.

Вместе с крупным рогатым скотом избиению подверглись и несчастные козы. За один год купцам из Гонолулу было продано три тысячи козьих шкур по одному квартильо или шиллингу за штуку.

Глава 42

Вверх вела крутая, окаймленная кустами тропинка, огибавшая скалы и расселины. Тут и там зияли пропасти: стоило в них заглянуть, и начинала кружиться голова. Наконец мы добрались до лесистого гребня на вершине горы; вдоль него тропинка шла в густой тени.

Во все стороны открывался очаровательный вид. Дул легкий ветерок, шелестя среди деревьев, а внизу, в долине, трепетали листья. Дальше расстилалось синее безмятежное море. Горы купались в призрачной дымке. Вдали лежали тихие долины; кое-где шумел уединенный водопад. В центре острова вздымался пик Свайка. На склонах гор видны былы небольшие стада быков – некоторые паслись, другие спускались в долину.

Мы шли все дальше, направляясь к склону холма милях в двух впереди, к ближайшим быкам.

Мы предусмотрительно приближались к ним против ветра – подобно всем диким животным, они обладают исключительно тонким нюхом и острым слухом.

К тому же, пробираясь сквозь чащу, мы легко могли спугнуть других лесных обитателей, а потому подкрадывались очень осторожно.

Дикие кабаны на Эймео чрезвычайно свирепы, и так как они часто нападают на туземцев, то, следуя примеру Тонои, я время от времени заглядывал под листву и часто оборачивался, чтобы проверить, не отрезан ли путь к отступлению.

Когда мы огибали кусты, тишину нарушил шум, напоминавший треск сухой ветки. Тонои схватился за сук, приготовившись к прыжку, а Зик положил палец на курок. Снова послышался треск, и я приложил ружье к плечу.

– Смотрите в оба! – крикнул янки и, опустившись на колено, раздвинул ветви.

Сразу же раздался выстрел, и черный разъяренный кабан с двумя блестящими клыками с диким хрюканьем ринулся, невредимый, через тропинку и с шумом скрылся в зарослях. Я выстрелил вдогонку, но безуспешно.

Тонои, славный потомок аристократов Эймео, находился на высоте двадцати футов над землей.

– Арамаи! Спускайся! – крикнул американец. – Противное животное уже на другой стороне острова. Сдается мне, – сказал он, когда мы стали перезаряжать ружья, – зря мы стреляли по этому кабану; только охоту испортили. Быки услышали шум и теперь убегают вовсю, задрав хвосты. Быстрее, Поль, полезем вон на ту скалу и взглянем, все ли они убежали.

Но быки были уже так далеко, что казались не больше муравьев.

Приближался вечер, и мой спутник предложил вернуться домой, а утром, выспавшись, отправиться на охоту на целый день.

Спускаясь в долину по другой тропинке, мы пересекли несколько горных склонов, поросших чудесными деревьями.

Одна из древесных пород привлекла мое особенное внимание. Толстый, покрытый мхом ствол высотой в семьдесят с лишним футов вначале шел без единого сучка, и лишь на высоте многих футов над землей от него отходили толстые ветви, покрытые глянцевой темно-зеленой листвой. Вокруг нижней части дерева торчали тонкие, совершенно гладкие подпорки из коры, росшие из одного центра и уходившие в землю на расстоянии по меньшей мере двух ярдов от основания ствола. Кверху они суживались и постепенно переходили в ствол. Некоторые признаки указывали на то, что среди них укрывались быки. По словам Зика, это дерево в старину использовалось для строительства флотилий таитянских королей, а теперь шло на пироги. Древесина у него очень плотная и прочная, ее не берет червь.

Спустившись до половины холма, мы вышли из лесу и очутились на открытом месте, поросшем папоротником и травой. Несколько деревьев отбрасывали длинные тени.

Мы обратили внимание на участок земли в сотню квадратных футов, заросший дикими травами и терновником и издававший глухой звук под нашими ногами. Он был окружен разрушенной каменной стеной. Тонои сказал, что это заброшенное и всеми забытое место древнего погребения, где никого не хоронят с тех пор, как островитяне приняли христианство. Там много мертвых язычников, замурованных в глубоких склепах.

Мне захотелось проверить его слова, и я попытался было осмотреть катакомбы, но растительность образовала поверх них сплошной покров, и я не смог обнаружить ни одного отверстия.

По дороге в долину мы прошли мимо ручья, возле которого когда-то была деревня. Жители покинули ее, и не осталось ничего, кроме каменных стен и полуразрушенных грубых фундаментов. Среди них буйно разрослись деревья и кусты.

Я спросил Тонои, сколько времени здесь никто не живет.

– Мой таммари (мальчик). Мартаир много каннака (людей), – ответил он. – Теперь остался только бедный пехе каннака (рыбаки). Мой здесь родился.

Внизу, в долине разнообразная растительность была не похожа на ту, что мы видели в горах.

На равнинах Эймео самое распространенное дерево ати – очень высокое, с толстым стволом и широкими листьями, напоминающими лавровые. Древесина у него прекрасная. На Таити мне показывали узкую полированную доску, достойную того, чтобы из нее сделали шкатулку для короля. Вырезанная из сердцевины ствола доска была ярко-алого цвета с желтыми прожилками, а местами дымчатого оттенка.

Рядом с ати можно увидеть прекрасное дерево хоту, на нем множество мелких белых цветов.

Почти вся долина поросла густым лесом, но, на удивление, я обнаружил в ней очень мало деревьев, приносящих пользу. Едва ли одно из сотни было кокосовой пальмой или хлебным деревом.

Но и тут Тонои пояснил, что во время кровавых религиозных войн, начавшихся после обращения в христианство первого Помаре, военный отряд с Таити погубил целые рощи этих деревьев. Потом они еще долго стояли на солнце сухие, без листьев – печальные памятники, словно олицетворявшие судьбу жителей долины.

Глава 43

В ночь после моего возвращения с охоты мы с доктором вынуждены были покинуть дом из-за москитов.

Несколько лет назад капитан китобойного судна, зашедшего в соседнюю бухту, столкнулся с местными жителями и в конце концов обратился с жалобой в один из туземных судов. Не получив удовлетворения, он решил отомстить.

Как-то ночью он привез на берег старую сгнившую бочку из-под пресной воды и оставил ее на заброшенном поле индийской репы, где почва теплая и влажная. Так на острове появились москиты.

Я сделал все возможное, чтобы выяснить фамилию этого человека, и считаю своим долгом увековечить ее для потомства. Его звали Колман, Натан Колман. Судно было приписано к Нантакету.

Когда меня мучили москиты, я находил большое облегчение в том, что к слову Колман прибавлял еще одно и произносил их вместе.

Доктор предложил прогуляться к берегу, где стоял длинный низкий полуразрушенный сарай, насквозь продуваемый сквозняком, который, по его мнению, мог спасти нас от москитов.

Туда мы и отправились.

Под развалинами мы нашли памятник давно прошедших времен. Через несколько дней мы его с большим интересом осмотрели. Это была полуистлевшая военная пирога. Она стояла, очевидно, на тех же грубых колодах, что служили подпорами, когда много лет назад ее выдалбливали, и, вероятно, никогда не плавала.

Снаружи пирога была, по-видимому, окрашена в зеленый цвет, ныне местами превратившийся в темно-багровый. Нос заканчивался высоким тупым выступом, борта украшала резьба, а на корме сохранилось что-то вроде герба королевского дома Помаре. Эмблема действительно напоминала геральдическую – две акулы с соколиными когтями, вонзившимися в сучок, торчавший наружу.

Пирога была в длину около сорока футов, около двух в ширину и четыре в глубину. Верхняя часть бортов, состоявшая из узких досок, скрепленных шнурами из растительного волокна, во многих местах обвалилась и лежала на земле. Места было достаточно; мы забрались в пирогу, и вскоре я уснул, но внезапно проснулся от вызванных неудобным положением судорог во всех суставах и на мгновение подумал, что меня, должно быть, заживо запихнули в гроб.

Я поинтересовался, как поживает доктор.

– Довольно плохо, – ответил тот, ворочаясь на хламе, валявшемся на дне пироги. – Фу! Как воняют эти циновки!

Некоторое время он продолжал что-то говорить в таком же тоне, и я перестал отвечать, занявшись, чтобы поскорей уснуть, математическими расчетами. Но так как таблица умножения не помогала, я постарался представить себе туманную картину хаоса в виде скользящей жидкости и только начал благодаря этому задремывать, как вдруг услышал отчетливое одинокое жужжание. Час моих мучений приближался.

С гудением москит, подобно маленькой меч-рыбе, ринулся в пирогу, а я – из пироги.

Очутившись под открытым небом, я с удивлением увидел доктора, который дико размахивал старым веслом. Он только что сбежал от роя москитов, атаковавших его.

Мы решили поискать спасения в море и быстро спустили на воду маленькую рыбачью лодку, лежавшую поблизости; мы отгребли на приличное расстояние и бросили за борт туземное устройство, заменяющее якорь, – тяжелый камень, привязанный к веревке из плетеной коры. С этой стороны острова риф тянулся совсем близко от берега, и море было тихое и очень мелкое.

Мы проспали до самого рассвета, когда нас разбудило движение нашей плавучей койки. Я открыл глаза и увидел Зика, который брел по воде к берегу и тащил нас за собой на веревке из коры. Указав на риф, он объяснил, что мы были на волосок от гибели.

Так оно и было – водяные вытащили камень из петли, и нас стало относить от берега.

Глава 44

Над холмами занималось ясное утро, обещая прекрасный день для охоты.

Все приготовления были сделаны накануне, и когда мы вошли в дом, Коротышка угостил нас хорошим завтраком, а старый Тонои суетился, словно хозяин гостиницы. Несколько его подданных ждали, чтобы сопровождать нас и нести тыквенные сосуды с едой. Если охота окажется успешной, они будут на обратном пути выступать в роли носильщиков и тащить добычу.

Узнав накануне вечером о замышляемой охоте, доктор пожелал принять в ней участие.

Последовавшие события заставили нас заподозрить, что весь этот поход был лишь хитрой уловкой американца.

Как мы сможем отказаться от работы после того, как он возьмет нас на такую приятную прогулку да еще так благородно предоставляет нам свободный день? Ведь он не преминул заверить, что, будем ли мы работать или развлекаться, все равно жалованье нам будет.

В распоряжение доктора было предоставлено старинное ружье Тонои, очень короткое и тяжелое, с неуклюжим затвором и тугим курком, для спуска которого требовалось приложить немало усилий. Доктор испробовал ружье, выстрелив из него в цель, и с удовлетворением убедился, что оно действует безотказно: пуля полетела в одну сторону, а он сам – в другую.

Доктор попытался убедить Коротышку поменяться ружьями, но тот не поддался на уговоры, и в конце концов он поручил тащить ружье одному из туземцев.

Выстроив отряд, мы отправились в путь. Оттуда начиналась тропинка, ведущая к цепи гор, считавшихся излюбленным убежищем быков.

Добравшись до перевала, мы почти сразу увидели невдалеке небольшое стадо, входившее в лес. Мы прибавили шагу и, разделившись на группы, каждая из которых состояла из одного белого и нескольких туземцев, вступили в лес в четырех разных местах.

Вскоре я очутился среди густых зарослей. Оглядевшись, я едва успел выбраться на поляну, как вдруг раздался выстрел и пуля сбила кору со стоявшего поблизости дерева. В то же мгновение послышались топот и треск ломаемых ветвей, и пять быков, бежавшие почти в ряд, показались в просвете между деревьями и бросились к тому месту, где были я и три туземца.

Это были низкие свирепые животные с черной шерстью, короткими острыми рогами, красными ноздрями и горевшими, как раскаленные угли, глазами. Они приближались, низко опустив темные, покрытые густой шерстью головы.

Мои туземные помощники уже сидели на деревьях.

Бросив взгляд вокруг, чтобы присмотреть на случай необходимости путь к отступлению, я вскинул ружье. Из чащи послышался голос Коротышки:

– Цельтесь между рогами, Поль! Прямо в середину между рогами!

Я опустил дуло ружья, ловя на мушку белый клочок шерсти на лбу переднего быка, и, послав пулю, отскочил в сторону. Когда я обернулся, пять быков пронеслись мимо, оставив за собой воздушный вихрь.

Тут выскочил американец и приветствовал их выстрелом с фланга. В ответ свирепый маленький бык с клочком шерсти на лбу, взмахнув длинным хвостом и ударив себя по крестцу, поддал задними ногами и помчался во весь опор. Пуля лишь слегка оцарапала его.

Через мгновение быки скрылись из виду, и только заросли, в которых они исчезли, шевелились наверху, отмечая их путь.

Когда стычка закончилась, появилась тяжелая артиллерия – доктор.

– Где они? – крикнул он, еле переводя дух.

– Милях в двух, – ответил лондонец. – Черт возьми, Поль! Вы должны были попасть в маленького черного!

Пока я приводил всяческие оправдания в объяснение своего промаха, Зик, бросившись вперед, внезапно воскликнул:

– Ради бога! Что вы делаете, Питер?

Питер, разъяренный неудачей и по неведению приписав ее трусости наших туземных помощников, направил ружье на дрожащего оруженосца, слезавшего с дерева.

Доктор нажал на курок, и пуля пролетела высоко над головой туземца; тот спрыгнул на землю и, вскрикнув, бросился бежать со всех ног. Остальные после этого шли за нами, дрожа от страха.

Снова построившись, мы несколько часов двигались вперед, но не заметили ни одного животного, так как выстрелы были слышны на большом расстоянии.

Наконец мы взобрались на крутую гору, чтобы осмотреть местность, и увидели трех быков, которые мирно паслись внизу на зеленой поляне; деревья скрывали их со всех сторон.

Мы осмотрели ружья, быстро съели принесенный в тыквенных сосудах завтрак и тронулись в путь. Пока мы спускались по склону, быки были ясно видны; вступив в лес, мы на некоторое время потеряли их из виду, но снова обнаружили, как только подошли к тому месту, где они паслись.

Это были бык, корова и теленок. Корова лежала в тени на опушке леса. Теленок растянулся в траве перед ней и облизывал ей губы, а старый самец стоял рядом, бросая на них ласковые взгляды и с видом гордого отца семейства поднимая нос кверху.

– Теперь, – прошептал Зик, – надо захватить их, пока они в куче. Ползем, ребята, ползем… Помните, стрелять всем вместе и только по моей команде.

Мы подкрались к краю поляны и стали на колени за кустами, просунув наведенные дула между ветками. Послышался легкий шорох. Бык обернулся, пригнул голову к земле, издал глухой сердитый рев и принялся нюхать воздух. Корова приподнялась, тревожно нагнулась вперед и встала на ноги, а теленок, насторожившись, залез ей под брюхо. Все трое стояли рядом, и казалось, вот-вот собирались броситься бежать.

– Я беру на себя быка! – воскликнул наш предводитель. – Огонь!

Теленок упал как подкошенный; его мать замычала и сунулась головой в чащу, но сразу же повернулась, с жалобным стоном приблизилась к мертвому теленку и стала ходить вокруг него, злобно сопя.

Треск веток в лесу и яростный рык отмечали путь убегающего быка. Вскоре раздался еще один выстрел, и корова упала.

Оставив нескольких туземцев сторожить добычу, мы бросились в погоню за быком. Его ужасающий рев привел нас к тому месту, где он лежал. Раненный в плечо, обезумевший от страха и боли, он бросился в чащу, но когда мы подошли, лежал на земле в зеленой ложбине, уткнувшись мордой в лужу собственной крови, струившейся из раны.

Американец поставил ружье на сошку, выстрелил, животное подпрыгнуло в воздух и, подогнув передние ноги, рухнуло замертво.

Наши приятели островитяне теперь воспряли духом, преисполнились храбрости и рвения.

Старый Тонои не побоялся ухватить быка за рога и заглянуть в его мертвые глаза.

Мы сразу же пустили в ход матросские ножи и, сняв шкуры с убитых животных, на веревках из коры подвесили выпотрошенные туши высоко к веткам деревьев. Затем спрятались в заросли и стали поджидать диких кабанов, которые, по словам Зика, должны были скоро появиться, привлеченные запахом крови.

Через некоторое время мы услышали, что они приближаются с двух или трех сторон, а еще через несколько секунд они уже раздирали на части требуху.

Можно было рассчитывать только на один залп по этим животным, и мы намеревались стрелять одновременно. Однако случилось так, что ружье доктора опередило другие и один кабан упал. Остальные бросились напролом в чащу, а мы все, за исключением доктора, – за ними, решив во что бы то ни стало тоже сделать по выстрелу.

Лондонец ринулся в кусты, и через несколько мгновений мы услышали грохот его ружья, а затем отрывистый крик. Подбежав, мы увидели, что он сражается с черным как смоль кабаном с искалеченным рылом. Коротышка выстрелил по зверю, когда тот мчался прямо на него, и теперь кабан грыз приклад ружья, которым лондонец, крепко держась за дуло, пытался ударить его, одновременно нащупывая засунутый за пояс нож.

Я оказался ближе остальных и, пустив пулю в голову животного, положил конец битве.

Приближался вечер, и мы принялись нагружать носильщиков. Рогатый скот был настолько мелкий, что крепкий туземец мог нести целую четверть туши, без особого труда пробираясь сквозь чащу и спускаясь со скал. Для нас, белых, это, честно говоря, было бы делом нелегким. Что касается диких кабанов, то мы не смогли уговорить ни одного островитянина понести убитого Коротышкой, так как его черный цвет вызывал у них суеверный страх. Поэтому нам пришлось его оставить. Второго кабана, пятнистого, привязали гибкими ветвями к жерди, и два молодых туземца потащили его.

С носильщиками во главе мы начали спуск в долину. На полпути в лесу нас застигла темнота, и понадобились факелы. Мы остановились, смастерили их из сухих пальмовых веток, а затем, отправив вперед двух парней собирать хворост для поддержания огня, продолжили путь.

Покачивавшиеся над нами факелы бросали отблески, мелькавшие среди деревьев. Там, где позволяла дорога, островитяне почти бежали, хотя и сгибались под тяжестью. Их голые спины были вымазаны кровью. Обгоняя друг друга, они испускали дикие крики, пробуждавшие в горах эхо.

Глава 45

Мы решили устроить ночной пир. Разложив огромный костер у самого дома и подвесив четверть туши теленка к суку баньяна, мы предоставили каждому отрезать и зажарить для себя тот кусок, какой ему захочется.

Туземцы притащили корзины с печеными плодами хлебного дерева, пудинг из индийской репы, бананы и кокосовые орехи.

Костер весело горел, не подпуская москитов, и в его свете все лица сверкали, как кубки с портвейном. Мясо обладало настоящим вкусом дичины, полностью насладиться которым нам отнюдь не помешал чудовищный аппетит.

Зик достал несколько бутылок бренди из своих секретных запасов и пустил их по кругу.

Моим товарищем доктором овладело неуемное веселье. Исполнив все анекдоты и песни, какие только знал, он вскочил на ноги, обхватил за талию молодую девушку из прибрежной рощи и стал танцевать с ней на лужайке. В эту ночь он натворил столько всего, что и не расскажешь. Туземцы, очень любящие шутки, решительно объявили, что он «маитаи».

Мы разошлись далеко за полночь. Но когда все ушли, Зик с хозяйственностью настоящего американца засолил оставшееся мясо.

На следующий день было воскресенье, и по моей просьбе Коротышка пошел со мной в Афрехиту – соседнюю бухту, расположенную почти напротив Папеэте. На ее берегу находился миссионерский поселок с большой церковью и школой. На пригорке среди кустов стоял красивый дом с видом на пролив. Проходя мимо, я заметил ситцевую юбку, мелькнувшую в дверях, которые вели с веранды в комнату.

Здесь была резиденция миссионера.

Мы присутствовали при богослужении. Молящихся оказалось мало; после того что мне пришлось наблюдать в Папеэте, я не обнаружил здесь ничего особо интересного. Впрочем, у прихожан были какие-то странные смущенные лица; я не знал, как это объяснить, пока не понял, что произносилась проповедь на тему восьмой заповеди.

Как выяснилось, здесь жил один англичанин, подобно нашим друзьям-плантаторам выращивавший тумбесский картофель для продажи в Папеэте.

Несмотря на все предупреждения, туземцы стали совершать ночные набеги на его огороженный участок и красть сладкий картофель. Однажды ночью англичанин выстрелил из охотничьего ружья, заряженного перцем и солью, в несколько теней, пробиравшихся по его владениям. Но соль и перец, как всегда, только добавили азарта, и в следующую ночь он накрыл компанию шалопаев, которая пекла целую корзину сладкого картофеля под его собственным кухонным навесом. В конце концов англичанин пожаловался миссионеру, и тот ради блага паствы произнес слышанную нами проповедь.

В долине воров не было, но честность ее обитателей покупалась за определенную цену. Между ними и плантаторами существовало соглашение. Так как они имели достаточно сладкого картофеля, вручаемого им в оплату за работу, то воздерживались от хищений. Другой гарантией от краж было то, что их вождь Тонои все время жил на плантации.

Вернувшись во второй половине дня в Мартаир, мы застали доктора и Зика мирно коротавшими время. Янки полулежал на земле с трубкой во рту и следил за доктором, который, сидя по-турецки перед чугунным котлом, резал сладкий картофель и индийскую репу, разрубал кости, а затем бросал все это в котел. Он варил, по его словам, бычий бульон.

В гастрономических делах мой приятель был настоящим артистом. Весь остаток дня он только то и делал, что практиковался в кулинарии – жарил прямо на углях, тушил мясо с пряностями и всякими способами обрабатывал его огнем.

Свежую говядину мы с ним попробовали впервые за год с лишним.

– Вы скоро поправитесь, Питер, – заметил Зик под вечер, когда доктор переворачивал на углях огромную отбивную котлету. – Как вы думаете, Поль?

– По-моему, он скоро будет в порядке, – ответил я. – Нужно только, чтобы на его щеках появился румянец.

Если честно, я обрадовался тому, что доктор теряет репутацию больного – ведь в качестве такового он рассчитывал на легкую жизнь, и к тому же за мой счет.

Глава 46

На следующее утро перед рассветом мы дремали в пироге, когда Зик разбудил нас, громко окрикнув с берега.

Едва мы подгребли, он сообщил, что накануне поздно вечером из Папеэте пришла пирога и привезла заказ на доставку сладкого картофеля для судна; надо было успеть к полудню, и мы должны были перенести картофель в шлюпку.

Мой товарищ доктор принадлежал к числу тех, кто всегда встает по утрам не с той ноги и до завтрака пребывает в раздраженном и угрюмом состоянии. Поэтому американец напрасно оправдывался в том, что разбудил нас так рано – доктор все больше мрачнел и ничего не отвечал.

Наконец, чтобы пробудить в нас немного энтузиазма, янки воскликнул:

– Ну, что скажете, ребята, возьмемся за дело?

– Да, черт бы его побрал, – буркнул доктор.

Мы двинулись к дому.

Мой приятель, судя по всему, считал, что после вчерашних гастрономических подвигов ему неудобно отлынивать от работы. В доме мы застали Коротышку, который приготовил мотыги, и мы отправились в дальний конец плантации, где предстояло накопать картофель.

Жирная темная почва как нельзя лучше подходила для сладкого картофеля, и большие желтые клубни легко выкатывались из земли.

Доктор изумил меня рвением, с каким он взялся за мотыгу. Что касается меня, то, радуясь прохладному утреннему ветерку, я работал на славу. Такое трудолюбие, по-видимому, доставило Зику и лондонцу огромное удовольствие.

Прошло немного времени, а уже весь картофель был выкопан, и началось худшее: его следовало перетащить к берегу, на расстояние по меньшей мере четверти мили. Так как на острове не было ни тачки, ни тележки, их заменяли спина и плечи.

Прекрасно понимая, что эта работа не доставит никакого удовольствия, Зик постарался с самым бодрым видом, не давая времени на размышления, обратить наше внимание на кучу сплетенных из прочных стеблей корзин, лежавших наготове.

Мы выбрали себе по корзине и зашагали, спотыкаясь под ношей.

При первом рейсе мы дошли до берега одновременно – воодушевляющие крики Зика производили неотразимое действие. Однако еще через несколько рейсов я почувствовал ломоту в плечах, а доктор явно ссутулился.

Вскоре мы побросали корзины, заявив, что больше выдержать не можем. Но наши хозяева, решившие заставить нас работать и молча взывая к нашей совести, сделали вид, что ничего не заметили, и поплелись дальше. Это было все равно что сказать: «Видите, ребята, вы живете у нас на всем готовом уже три дня; вчера вы ничего не делали, только ели; стойте теперь и смотрите, как мы работаем, если вы на это способны».

Волей-неволей пришлось снова взяться за дело. Однако, несмотря на все старания, мы отставали от Зика и Коротышки, которые, тяжело дыша и обливаясь потом, ходили взад и вперед, не давая себе отдыха. У меня начало даже появляться злобное желание, чтобы лишняя картофелина, как последняя соломинка, переломила им спину.

Задыхаясь под тяжестью корзины, я все же не мог удержаться от смеха, глядя на доктора. Его длинная шея была вытянута вперед, руки сплетены за спиной, чтобы образовать опору для корзины, а ноги то и дело подгибались, словно коленные суставы соскакивали.

– Хватит! Больше не понесу! – воскликнул он, высыпая принесенный картофель в шлюпку, где американец как раз в это время разравнивал наваленную кучу.

– Вот что, – живо сказал Зик, – пожалуй, вам с Полем лучше попробовать бочечное приспособление. Пошли, я научу вас.

Он вылез на берег и поспешил к дому, предложив мне и доктору пойти с ним.

Теряясь в догадках, что это за приспособление, и подозревая неладное, мы поковыляли за янки. Подойдя к дому, мы увидели приготовленное им подобие носилок. Это было не что иное, как старая бочка, подвешенная на веревке к середине крепкого весла. Зик сам придумал это изобретение и теперь остроумно собирался распорядиться нашими плечами.

– Вот так! – сказал он, когда все было готово. – Теперь спина у вас не будет болеть. Вы сможете стоять с этим прямо. Попробуйте.

Он положил лопасть весла на правое плечо моего товарища, а другой конец – на мое, и бочка оказалась между нами.

– Отлично, – добавил он, отойдя и любуясь своей придумкой.

Спасения не было. С тяжестью в сердце и на спине мы поплелись на поле, причем доктор не переставал чертыхаться.

С груженой бочкой мы прошли несколько шагов довольно легко и решили, что идея неплоха.

Но меньше чем через пять минут остановились как вкопанные; весло невыносимо давило и натирало.

– Поменяемся! – воскликнул доктор, которому лопасть весла врезалась в плечо.

Наконец короткими переходами с долгими остановками мы смогли доплестись до берега, где раздраженно сбросили груз.

– Почему не заставить туземцев помочь? – спросил доктор, растирая плечо.

– Черт их побери! – ответил Зи. – Двадцать туземцев не стоят одного белого. Островитяне не созданы для работы, и они это знают, ведь ни один из них в жизни пальцем не шевельнул.

Но, несмотря на такое мнение о дикарях, американцу все-таки пришлось привлечь их к работе.

– Идите сюда! – крикнул он нескольким туземцам, которые, лежа на берегу, наблюдали за нами и с особым удовольствием – за тем, как мы обращались с носилками.

Приказав им нагрузить корзины, янки наполнил и свою, а затем погнал туземцев к берегу…

Наконец шлюпку нагрузили, американец, взяв с собой нескольких туземцев, поставил парус и пустился в путь через пролив – в Папеэте.

На следующее утро, во время завтрака, старик Тонои вбежал в дом и сказал, что путешественники возвращаются.

Мы поспешили к берегу и увидели медленно приближавшуюся шлюпку с дремавшим туземцем за рулем. Зик стоял на носу, позвякивая мешочком с серебром, полученным за картофель.

Глава 47

Прошло несколько дней, в течение которых мы трудились столько, сколько было необходимо, лишь чтобы нагулять аппетит. От тяжелой работы добрые плантаторы нас освобождали.

Их стремление удержать меня и доктора становилось все более и более очевидным. Удивляться не приходилось: с самого начала они считали нас добродушными ребятами, с которыми можно будет держать себя запросто; они быстро поняли, как сильно мы отличались от бродяг и сколько интересного и поучительного можем им дать.

Очень скоро наша образованность стала вызывать у них восхищение, смешанное с завистью, а на доктора они смотрели как на настоящее чудо. Лондонец обнаружил, что доктор может читать перевернутую вверх ногами книгу, не произнося предварительно длинные слова по слогам. А когда янки, чтобы проверить математические познания доктора, называл вслух несколько цифр, и тот в мгновение ока сообщал их сумму.

Кроме того, разговаривая о людях и событиях, мой товарищ часто употреблял такие цветистые выражения, что плантаторы слушали его, практически обнажив голову.

Их мнение о нас, особенно о докторе, улучшалось с каждым днем, и они стали мечтать о выгодах, которые могли бы получить, пользуясь услугами такого ученого человека. Обсуждался, в том числе, проект постройки небольшого судна – тонн на сорок – для торговли с островами. Затем, набрав из туземцев команду, мы стали бы поочередно совершать плавания по Тихому океану, приставая – по желанию – то тут, то там и приобретая трепангов, жемчужные раковины, амбру, сандаловое дерево, кокосовое масло и съедобные птичьи гнезда…

Мысль о путешествии по морям восхищала нас, и доктор объявил, что готов взять на себя командование шхуной и вести ее, не боясь мелей и рифов. Его дерзость граничила с наглостью. Он широко распространялся об искусстве кораблевождения, о лоциях и азимут-компасе, вдавался в объяснения собственного, совершенно невразумительного способа определения географической долготы.

Всякий раз, когда мой товарищ давал волю своей фантазии, слушать его было одно удовольствие, а потому я никогда не прерывал его, а вместе с плантаторами сидел перед ним в немом восхищении. Такое унижение с моей стороны признавалось истинным мерилом наших достоинств. К своему огромному огорчению, я вскоре заметил, что в глазах плантаторов доктор гораздо достойнее меня. Насколько я догадывался, он, вероятно, по секрету намекнул на различие в нашем положении на «Джулии». А возможно, плантаторы считали его знаменитым человеком, по неизвестным причинам путешествовавшим инкогнито. Его неприкрытое отвращение к работе тогда становилось извинительным. В дальнейшем они рассчитывали на его услуги скорее как ученого мужа, чем работника.

Хитрый доктор не мог отказаться от удовольствия поддерживать такое высокое и такое выгодное мнение о себе. Иногда он даже со мной шутки ради обращался свысока. Это было смешно, но раздражало меня.

Сказать по правде, дошло до того, что я откровенно предупредил его о нежелании мириться с таким поведением: если он собирается изображать из себя джентльмена, я последую его примеру, и тогда быстро наступит развязка.

Мой приятель от души расхохотался и, весело поболтав, мы решили покинуть долину, как только сможем это сделать, не нарушив приличий.

В тот же вечер за ужином доктор намекнул об этом.

На лице Зика не дрогнул ни один мускул.

– Питер, – произнес он наконец, поразмыслив, очень серьезно, – не хотите ли вы заняться приготовлением пищи? Это легкая работа, и ничего другого вам делать не придется. Поль покрепче вас, он может поработать в поле. А скоро мы предложим вам кое-что более приятное. Не правда ли, Коротышка?

Тот утвердительно кивнул.

Конечно, это звучало приятно, особенно должность, предложенная доктору. Но мои обязанности мне никак не подходили.

Окончательного решения мы не приняли, лишь выразили желание покинуть плантацию. Пока что этого казалось достаточно. Однако, поскольку мы больше не заговаривали об отъезде, янки, очевидно, пришел к выводу, что нас можно уговорить остаться.

И он удвоил свои старания.

Однажды утром, до завтрака, нас отправили прополоть сладкий картофель. Плантаторы были заняты в доме, и мы были предоставлены самим себе.

Прополку наши хозяева считали легкой работой (потому и поручили ее нам), но в больших количествах это занятие все же весьма утомительно.

Некоторое время мы трудились. Но вдруг доктор выпрямился.

– Ох, если бы в наших позвонках имелись дырочки, – воскликнул он, положив руку на позвоночник, – чтобы в них можно было накапать масла!

Я был совершенно согласен с доктором, как и все позвонки в моем хребте.

…Вскоре из-за гор показалось солнце и принесло с собой ту расслабленность, которая отнимает у человека в жарком климате силы. Больше мы не могли выдержать и с мотыгами на плечах пошли к дому, решив не злоупотреблять добродушием плантаторов, задерживаясь на такой неподходящей для нас работе.

В ответ на наше последнее заявление Зик, ужасно огорченный, стал приводить всевозможные доводы, чтобы убедить нас изменить решение. Поняв, что это бесполезно, он предложил не торопиться с уходом – мы могли оставаться в качестве гостей, пока не обдумаем на досуге свое будущее.

Мы от души поблагодарили его, но ответили, что завтра утром покинем Мартаир.

Глава 48

Весь остаток дня мы слонялись без дела, обсуждая наши планы.

Доктор желал посетить Тамаи, уединенную деревню, расположенную на берегу довольно большого озера с тем же названием и окруженную рощами. Попасть туда из Афрехиту можно было по тропинке, проходившей по самым диким в мире местам. Нам много рассказывали об озере, которое изобиловало такой вкусной рыбой, что рыболовы приезжали туда даже из Папеэте.

Кроме того, по берегам озера росли самые лучшие на всем острове плоды, отличавшиеся изумительным вкусом. Ве, или бразильская слива, достигала там размера апельсинов, а архея, или таитянское красное яблоко, была более румяной, чем в любой из долин.

В Тамаи жили самые красивые и наименее испорченные цивилизацией женщины на всех островах.

Эта деревня находилась так далеко от берега и по сравнению с другими местами на нее так мало повлияли недавние перемены, что таитянская жизнь во многих отношениях сохранилась там такой, какой ее когда-то наблюдал Кук…

Мы решили добраться до деревни и, прожив там какое-то время, вернуться на побережье, а затем проделать по нему путь до Талу – гавани на противоположной стороне острова.

Мы сразу же стали готовиться в путь.

Перед отъездом с Таити я обнаружил, что мой гардероб ограничивается двумя почти непригодными для ношения костюмами – состоявшими из куртки и брюк, – и подшил их, как принято у матросов, один под другой.

У доктора дела с одеждой обстояли не лучше. Его расточительность в конце концов привела к тому, что пришлось носить матросский наряд, но к этому времени его легкая куртка почти износилась, а взамен ничего не было. Коротышка великодушно предложил ему другую, несколько менее рваную, куртку, но доктор гордо отказался и предпочел облечься в руру – старинный таитянский наряд.

Рура, которую когда-то носили как праздничную одежду, теперь встречается редко. Но капитан Боб часто показывал нам такой наряд, хранившийся у него в качестве семейной реликвии. Это плащ или мантия из желтой таппы, похожая на пончо южноамериканских индейцев. Голова просовывается в разрез посредине, и плащ свисает свободными складками.

Тонои раздобыл кусок грубой коричневой таппы, которого должно было хватить на короткую мантию, и за пять минут доктор был одет. Зик, критически осмотрев его наряд, напомнил, что между Мартаиром и Тамаи придется переходить вброд много рек и преодолевать пропасти, и посоветовал поднимать подол повыше, если уж выбрали для путешествия юбку.

У нас совершенно не было обуви. На просторах Тихого океана матросы редко носят ботинки. Мои полетели за борт в тот день, когда мы встретили пассат, и, кроме нескольких прогулок на берег, с тех пор я обходился без обуви. В Мартаире она пригодилась бы, но достать ее мы не могли. Однако для путешествия обувь была необходима. Зик, владелец пары огромных ветхих башмаков, согласился уступить их доктору в обмен на нож в футляре – единственную сохранившуюся у того ценную вещь. Я же смастерил из бычьей кожи сандалии, какие носят калифорнийские индейцы: подошву, грубо вырезанную по ноге, удерживают три кожаных ремешка, охватывающие подъем.

У моего товарища была прекрасная старая панама, сплетенная из травы, почти такой же тонкой, как шелковые нити, и такой упругой, что, свернутая в трубку, моментально раскручивалась и принимала прежнюю форму. В подобии испанского сомбреро с широкими полями и в руре доктор напоминал нищего гранда.

У меня имелась восточная чалма. Когда за несколько дней до прибытия в Папеэте моя шляпа упала за борт, пришлось надеть чудовищную шотландскую шапку из разноцветной шерсти – так ее называют моряки. Всякий знает, как упруга вязаная шерсть; этот головной убор так плотно облегал череп, что воздух совершенно не поступал к волосам, и это отразилось на них пагубным образом. Напрасно я пытался устроить вентиляцию: каждое отверстие затягивалось в одно мгновение. Под лучами солнца моя шапка нагревалась до невозможности.

Видя мою нелюбовь к ней, мой друг Кулу стал уговаривать меня подарить ее ему. Я так и сделал, добавив, что, хорошо прокипятив шапку, он сможет восстановить ее яркость.

Тогда я и начал носить чалму.

Я взял у доктора его новую полосатую рубашку из яркого ситца и обмотал ее складками вокруг головы, а рукава оставил болтаться сзади, обеспечив таким образом хорошую защиту от солнца. Однако в дождь этот головной убор лучше было снимать.

Рукава усиливали эффект, и доктор называл меня турецким пашой.

Нарядившись так, мы были готовы двинуться в Тамаи, где рассчитывали произвести небывалую сенсацию.

Глава 49

На следующее утро задолго до восхода солнца я обулся в сандалии, а доктор – в ботинки Зика.

Выразив надежду еще раз повидать нас, прежде чем мы отправимся в Талу, плантаторы пожелали счастливого пути и на прощание подарили пару фунтов плиточного табаку. Они посоветовали нарезать его на мелкие кусочки, так как он служит основной денежной единицей на острове.

До Тамаи, как нам сказали, было не больше трех-четырех лиг, поэтому, даже учитывая дикий характер местности, несколько часов отдыха в середине дня и решение не спешить, мы надеялись достичь берегов озера к закату.

Некоторое время мы медленно шли через леса и ущелья, поднимались на холмы и спускались в пропасти, не встречая никого, кроме диких быков. То и дело мы отдыхали.

Около полудня мы очутились в центре острова.

Прибавив шагу, мы спустились наконец в прохладную зеленую лощину, окруженную горами. Со всех сторон текли ручьи, огромные величественные деревья отбрасывали густую тень…

Как ни странно, мы не обнаружили здесь никаких следов дикого скота. Не было ни звука, ни единой птицы, ни один лист не шевелился в неподвижном воздухе. Полная тишина и уединенность подействовали угнетающе. Несколько мгновений мы всматривались в полумрак, но ничего не увидели, кроме рядов темных неподвижных деревьев.

Тогда мы поспешно пересекли лощину и стали подниматься по крутому склону противоположной горы.

Пройдя половину пути до вершины, мы остановились в том месте, где холмики земли у корней трех пальм образовали нечто вроде дивана: сидя на нем, мы смотрели вниз, на лощину, казавшуюся теперь сплошной темно-зеленой чащей.

Мы достали маленький тыквенный сосуд с пои-пои – прощальный подарок Тонои. Наевшись, добыли с помощью двух палочек огонь и, развалившись, закурили, чувствуя, как с кольцами дыма нас оставляет усталость.

Наконец мы заснули и проснулись, лишь когда солнце опустилось так низко, что его лучи падали на нас сквозь листву.

Наутро, достигнув вершины горы, мы очутились перед озером и деревней Тамаи.

Над местом, где мы стояли, закат еще не погас, но внизу на долину уже наползали длинные тени, покрытое рябью озеро отражало дома и деревья точно такими, какими они стояли вдоль его берегов. Несколько пирог, привязанных тут и там к выступавшим из воды столбикам, плясали на волнах; какой-то рыбак греб к покрытому травой мысу. Перед домами можно было разглядеть фигуры туземцев – одни растянулись на земле, другие лениво прислонились к бамбуковым стенам.

С криками мы побежали вниз по холму, а обитатели деревни поспешили к нам навстречу – посмотреть, кто к ним пришел. Они столпились вокруг, горя любопытством разузнать, что привело «кархоури» в их края.

Доктор объяснил им дружественную цель нашего посещения, и они приняли нас с истинно таитянским гостеприимством, указав на свои хижины и заверив, что они в нашем распоряжении до тех пор, пока мы пожелаем в них оставаться.

Нас поразил вид этих людей: и мужчины, и женщины казались гораздо здоровее, чем островитяне, жившие в бухтах. Девушки были застенчивее и скромнее, аккуратнее одеты и значительно и красивее, чем жительницы побережья. «Как жаль, – подумал я, – что таким очаровательным созданиям приходится прозябать в глухой долине…»

Вечер мы провели в доме Рарту, гостеприимного старого вождя. Дом стоял на берегу озера, и за ужином мы смотрели сквозь листву на освещенную звездами водную гладь.

Следующий день мы посвятили прогулкам и познакомились с маленькой счастливой общиной, свободной от тех зол, от которых страдало остальное население острова.

Кроме того, люди здесь были больше заняты. В нескольких домах производили таппу. Европейский ситец встречался редко, да и других иностранных изделий было мало.

Жители Тамаи были христианами, но так как находились далеко от духовных властей, то бремя религии не слишком ощущалось. Нам рассказывали, что в их долине еще бывают тайные языческие игры и танцы.

Надежда увидеть старинный таитянский танец хевар была одной из причин прийти сюда. Поэтому, обнаружив, что Рарту не слишком строг в религиозных взглядах, мы сообщили ему о нашем желании. Сначала он колебался и, пожимая плечами, заявлял, что это невозможно – попытка связана со слишком большим риском и может доставить неприятности ее участникам. Но, отклонив все доводы, мы убедили его в осуществимости нашей затеи, и хевар, настоящий языческий праздник, был назначен на тот же вечер.

Глава 50

Видимо, в Тамаи имелись доносчики, а потому приготовления к танцам сохранялись в большой тайне.

Часа за два до полуночи Рарту вошел в хижину и, накинув на нас плащи из таппы, велел следовать за собой на некотором расстоянии и до выхода из деревни скрывать лица. Захваченные таинственностью, мы повиновались.

Сделав большой крюк, мы вышли к дальнему берегу озера. Там раскинулась широкая, влажная от росы поляна, освещенная полной луной и поросшая папоротником. Поляна подступала к самой воде. Напротив виднелись деревенские дома.

На краю поляны близ деревьев на сотни футов тянулся разрушенный каменный помост, где когда-то стоял храм Оро. Теперь там не было ничего, кроме грубой хижины, построенной на нижней террасе. Ею, овидимо, пользовались в качестве «таппа херри» – помещения для изготовления таппы.

Сквозь бамбуковую стену проникал свет, отбрасывавший на землю длинные тени. Слышались голоса. Мы поднялись к хижине и, заглянув внутрь, увидели танцовщиц, готовившихся к выступлению. Там было около двадцати девушек; их охраняли уродливые старухи. Доктор предложил выпроводить последних, но Рарту сказал, что ничего не выйдет, и пришлось смириться с их присутствием.

Мы настаивали, чтобы нам открыли дверь, которая была заперта. Но после громкого спора с одной из находившихся внутри старух Рарту забеспокоился и посоветовал прекратить шум, иначе все будет испорчено. Затем он предложил нам отойти подальше, так как девушки, по его словам, не хотели, чтобы их узнали. Более того, он взял с нас обещание не двигаться с места, пока хевар не закончится и танцовщицы не удалятся.

Мы с нетерпением ждали. Наконец они появились. На них были короткие туники из белой таппы, а в волосах – гирлянды цветов. Одновременно вышли и старухи, остановившиеся возле самого дома.

Девушки сделали несколько шагов вперед. Через мгновение две из них, самые высокие, уже стояли рядом посреди круга, который остальные образовали, взявшись за руки. Все это было проделано в полной тишине.

Девушки сплели руки над головой и, восклицая «Ахлу! Ахлу!», стали ритмично двигать ими из стороны в сторону.

Хоровод начал медленно кружиться; танцовщицы шли, слегка опустив руки. Постепенно движения ускорялись, и наконец девушки понеслись вихрем; их грудь тяжело вздымалась, волосы рассыпались, цветы падали, а глаза сверкали, образуя сплошное кольцо света…

Девушки внутри хоровода не переставая сходились и расходились. Изогнувшись в одну сторону, так что их длинные волосы развевались, они скользили туда и сюда и, выбросив вперед руки с вытянутыми пальцами, кружились на одной ноге в лунном свете.

– Ахлу! Ахлу! – воскликнули девушки и, приблизившись друг к другу в центре круга, еще раз подняли руки над головой – и застыли.

– Ахлу! Ахлу!

Хоровод рассыпался, и девушки, с трудом переводя дыхание, остановились. Несколько мгновений они тяжело и часто дышали, а затем, когда яркий румянец начал сходить с их лиц, медленно отступили, расширяя круг.

Две главные танцовщицы ритмично двигали руками, а остальные неподвижно стояли в отдалении, напоминая в тихом свете луны сказочных волшебниц. Но вот, затянув странную песню, они начали мягко покачиваться, постепенно ускоряя движения; наконец, с трепещущей грудью и горящими щеками, они на несколько мгновений страстно, самозабвенно отдались танцу, забыв обо всем. Вскоре ритм снова замедлился и стал томным, как раньше, и девушки замерли; затем, сверкая глазами, они вихрем бросились вперед друг к другу в объятия.

Таков лори-лори, как его, кажется, называют, – танец девушек из Тамаи.

Нам стоило больших усилий сдерживать доктора, чтобы он не кинулся вперед и не схватил какую-нибудь из танцовщиц.

Рарту чуть ли не силой увел нас к пироге, оставленной на берегу озера. Мы неохотно уселись в нее и поплыли в деревню. Добрались мы до нее довольно быстро и до восхода солнца хорошо выспались.

На следующий день доктор бродил по деревне, стараясь отыскать вчерашних танцовщиц. Он рассчитывал, что они поздно встанут и так их можно будет узнать.

Но он жестоко ошибся, так как, когда он совершил вылазку, вся деревня спала и ее жители проснулись часом позже.

Однако в течение дня он встретил нескольких девушек, которых сразу обвинил в том, что они принимали участие в хеваре. Рядом стояли какие-то парни (вероятно, пришедшие из Афрехиту навестить родителей), и девушки смутились, но очень ловко опровергли выдвинутое против них обвинение.

Обычно кроткие, женщины Тамаи тем не менее не лишены, хотя и в очень слабой степени, того забавного свойства, называющегося «перчинка». Когда доктор слишком настойчиво приставал к одной из девушек, она мгновенно повернулась к нему и, влепив пощечину, предложила убираться.

Глава 51

В Тамаи жил очень уродливый старик, который в грубой мантии из таппы ходил по деревне, пританцовывая, распевая и кривляясь. Он сопровождал нас повсюду, куда бы мы ни шли, и, когда вблизи никого не было, хватал за одежду, таинственными знаками предлагая куда-то пойти с ним и что-то посмотреть.

Мы с доктором напрасно пытались отвязаться от него. Дело дошло до того, что мы пинали его и били; он кричал как одержимый, но не уходил и все время бегал за нами. В конце концов мы стали умолять туземцев избавить нас от него, но те только смеялись. Пришлось нам смириться с этой бедой.

На четвертый день нашего пребывания в Тамаи, возвращаясь вечером домой после того, как побывали в гостях у нескольких жителей деревни, мы наткнулись на нашего приятеля, который, как всегда, что-то бормотал и размахивал руками. Доктор, выругавшись, поспешил вперед, но я, поддавшись какому-то порыву, не уклонился от встречи, решив выяснить, чего этот безумец хочет от нас. Увидев, что я остановился, старик подкрался ко мне вплотную, взглянул в лицо, а затем отошел, знаками приглашая следовать за ним; я так и поступил.

Через несколько минут деревня осталась позади; идя за своим проводником, я очутился у подножия возвышенности, с которой открывался вид на долину. Там мой проводник подождал, пока я не поравнялся с ним, а затем мы молча поднялись на холм.

Вскоре мы приблизились к бедной хижине, едва различимой в тени деревьев. Открыв грубую раздвижную дверь, скрепленную гибкими ветками, старик сделал мне знак войти. Внутри была кромешная тьма, и я дал ему понять, что он должен зажечь огонь и войти первым. Ничего не ответив, он исчез; я услышал, как он пробирался на ощупь, а затем раздался звук трения двух палочек, и вскоре мелькнула искра. Зажегся туземный светильник, и я нагнулся и шагнул в хижину.

Это была убогая лачуга. На земляном полу валялись четыре старые циновки, скорлупа кокосовых орехов и тыквенные сосуды; сквозь щели в крыше были видны звезды, в нескольких местах тростник провалился.

Я сказал старику, чтобы он немедленно занялся тем, что собирался делать, или достал то, что хотел показать. Испуганно оглянувшись, как бы опасаясь какой-то неожиданности, он начал перебирать хлам, лежавший в углу. Наконец он схватил выкрашенный в черный цвет тыквенный сосуд с обломанным горлышком; с одной стороны в нем была большая дыра. Очевидно, в сосуд что-то запихали; старик извлек старые заплесневелые матросские штаны и, старательно встряхивая их, осведомился, сколько табаку я за них дам.

Ничего не ответив, я поспешил прочь; старик, громко крича, гнался за мной, пока я бежал в деревню. Там я ускользнул и отправился домой.

Напрасно на следующее утро мой товарищ упрашивал меня рассказать ему о ночных похождениях; я хранил молчание, решив никогда не признаваться в таком приключении.

Впрочем, этот случай сослужил мне хорошую службу; до самого конца нашего пребывания в Тамаи старик больше не тревожил меня, но все время преследовал доктора, тщетно молившего Небеса об избавлении от него.

Глава 52

– Отчего бы, доктор, – воскликнул я через несколько дней, когда мы как-то утром валялись на циновках в хижине нашего хозяина, покуривая тростниковые трубки, – нам не поселиться здесь? Тамаи – прекрасное место!

– Неплохая мысль, Поль! Вы думаете, они разрешат нам остаться?

– Ну, конечно; они будут счастливы получить сограждане двух «кархоури».

– Вы правы, дружище! Я повешу вывеску из бананового листа: «Врач из Лондона. Читаю лекции о полинезийских древностях. Обучаю английскому языку за пять уроков. Устанавливаю станки для производства таппы. Разбиваю парк посреди деревни. Учреждаю празднества в честь капитана Кука!»

– Не все сразу, доктор, остановитесь и переведите дух, – заметил я.

Идеи доктора, несомненно, были довольно фантастическими. Однако мы серьезно думали о том, чтобы остаться в долине на неопределенный срок. Приняв такое решение, мы стали обсуждать различные планы, но в это мгновение несколько женщин вбежали в дом; тараторя, они стали умолять нас бежать, что-то крича о миконари.

Подумав, что нам грозит арест по закону о борьбе с бродяжничеством, мы опрометью бросились из дому, вскочили в пирогу, стоявшую у берега около самых дверей, и начали изо всех сил грести к противоположной стороне озера.

К дому Рарту приближалась толпа. Там мы заметили нескольких туземцев, одетых наполовину по-европейски, а потому, несомненно, не принадлежавших к числу жителей Тамаи.

Скрывшись в лесу, мы возблагодарили свою счастливую звезду. Нам удалось в последний момент спастись от ареста по подозрению в бегстве с корабля и доставки под конвоем на побережье.

Убежав из деревни, мы не могли и думать о том, чтобы побродить поблизости, а затем вернуться; поступив так, мы снова подвергли бы риску свою свободу.

Поэтому мы решили вернуться в Мартаир и, пустившись в путь, к ночи достигли дома плантаторов. Они оказали нам сердечный прием и накормили обильным ужином; за разговорами мы засиделись допоздна.

Пришла пора готовиться к путешествию в Талу, до которого было недалеко от Тамаи; желая, однако, получше ознакомиться с островом, мы предпочли вернуться в Мартаир, а затем отправиться кругом вдоль берега.

Талу, единственная посещаемая гавань на Эймео, расположен на западной стороне острова, почти прямо напротив Мартаира. На одном берегу бухты находится деревня Партувай с миссией. А по соседству лежит обширная сахарная плантация, принадлежащая какому-то сиднейцу.

Наследственное владение супруга Помаре, как ни посмотри прекрасный уголок, Партувай прежде был одной из резиденций королевского двора. Но в описываемое время двор постоянно находился в нем, так как королева бежала туда с Таити.

Как нас предупредили, Партувай не выдерживал никакого сравнения с Папеэте. Суда заходили редко, на берегу жило очень мало иностранцев. Впрочем, нам шепнули, что сейчас в гавани стоит на якоре китобоец, запасающий дрова и воду и, по слухам, нуждающийся в матросах.

Стало ясно, что Талу обещает богатые возможности для таких любителей приключений, как доктор и я. Конечно, мы легко могли бы отправиться в море на китобойном судне или наняться поденными рабочими на сахарную плантацию, но нам хотелось занять какую-нибудь почетную и выгодную должность при особе ее величества.

Это не было донкихотской мечтой. В свите полинезийских властителей часто встречаются белые бродяги – они живут при дворцах, греются на тропическом солнце и ведут самое приятное существование. На островах, где редко бывают иностранцы, первый появившийся там матрос обычно становится членом семьи верховного вождя или короля. Он совмещает многочисленные должности, ранее исполнявшиеся отдельными лицами. Например, в качестве историографа он знакомит туземцев с отдаленными странами; в качестве уполномоченного по искусствам и наукам обучает пользованию складными ножами и лучшему способу превращения куска железного обруча в наконечник копья; в качестве переводчика облегчает переговоры с иностранцами, а кроме того, обучает людей самым распространенным английским выражениям – как вежливым, так и богохульным. Эти люди зачастую заключают выгодные браки, нередко даже с принцессами. Иногда они исполняют роль личного адъютанта короля. На Амбои, одном из островов Тонга, бродяга-уэльсец, занимающий должность виночерпия, опускается на колени перед его каннибальским величеством. Он готовит ему утреннюю порцию «арвы» и коленопреклоненно подносит ее в богато украшенной резьбой чаше из скорлупы кокосового ореха. На другом острове, где существует обыкновение уделять много времени причесыванию волос, завивая их в подобие огромной метлы, старый матрос с военного корабля выступает в роли цирюльника. И так как его величество не слишком опрятен, то его космы густо населены. Поэтому, когда Джек не занят причесыванием его головы, он слегка щекочет ее чем-то вроде спицы, специально воткнутой в волосы монарха…

Но мы с доктором надеялись получить в ближайшее время доступ ко двору королевы Таити не в качестве странствующих актеров или лакеев. Напротив, мы рассчитывали, что могли бы с соизволения ее величества занять какие-нибудь почетные должности.

Мы слыхали, что королева для борьбы с французами стремилась объединить вокруг себя как можно больше иностранцев. Ее склонность к англичанам и американцам была хорошо известна, и это утверждало нас в наших надеждах на благожелательный прием. Более того, Зик сообщил, будто бы королевские советники в Партувае всерьез подумывали о войне против обосновавшихся в Папеэте захватчиков. Если бы это оказалось правдой, то мы безусловно могли рассчитывать на должность хирурга для доктора и лейтенанта для меня.

Таковы были наши чаяния, когда мы замышляли путешествие в Талу. Однако, полные столь великих стремлений, мы не забывали и о мелочах, которые могли помочь нам выдвинуться. Доктор как-то рассказал, что прекрасно играет на скрипке. Теперь я предложил, как только мы прибудем в Партувай, постараться достать у кого-нибудь инструмент и попросить у королевы аудиенции. Ее всем известная страсть к музыке обеспечит немедленный прием, и таким образом она обратит на нас внимание при самых благоприятных обстоятельствах.

– Кто знает, – заявил мой веселый товарищ, откинув голову и исполняя воображаемую мелодию, быстро водя одной рукой поперек другой, – не удастся ли мне моей скрипкой завоевать благосклонность ее величества.

Глава 53

Под защитой Зика мы были в безопасности от вмешательства туземцев в наши дела. Но, странствуя по острову в одиночестве, мы подвергались риску, что нас как беглецов и отправят обратно на Таити. Вознаграждение, неизменно назначаемое за поимку сбежавших матросов, побуждало некоторых туземцев подозрительно относиться ко всем иностранцам.

Хорошо было бы иметь паспорт, но о нем на Эймео никогда и не слыхивали. В конце концов доктору пришла в голову мысль: раз уж нашего янки хорошо знали и очень уважали на всем острове, нужно попытаться получить от него какой-нибудь документ, который подтверждал бы не только то, что мы у него работали, но и то, что мы не являемся ни разбойниками, ни похитителями детей, ни сбежавшими матросами. Такое удостоверение, если даже оно будет написано по-английски, пригодится на все случаи жизни: неграмотные туземцы, испытывавшие благоговейный трепет перед всяким документом, не осмелятся причинить нам неприятности, пока не ознакомятся с его содержанием. Если даже дело примет самый плохой оборот, мы сможем обратиться за помощью в ближайшую миссию.

Когда мы рассказали это Зику, он, видимо, был очень польщен мнением, какое у нас сложилось о его репутации на Эймео, и согласился помочь. Доктор сразу же предложил составить черновик документа, но тот отказался, заявив, что напишет сам. Вооружившись петушиным пером, листом плотной бумаги и мужеством, янки принялся за работу. Он явно не привык к сочинительству, ибо его творение рождалось в таких жестоких муках, что доктор стал подумывать о необходимости хирургического вмешательства.

Наконец драгоценный документ был готов. И каким диковинным он оказался! Нас очень позабавили объяснения янки, почему он не поставил даты.

– В этом клятом климате, – заметил он, – человек никак не уследит за ходом времени; нет чтобы лето чередовалось с зимой. Всегда кажется, что июль, – такая невыносимая жара.

Мы стали думать, как нам добраться до Талу.

Остров Эймео почти повсюду окружен настоящим волноломом из коралловых рифов, отстоящим не больше чем на милю от берега. Тихий внутренний канал служит путем сообщения между поселками, которые, за исключением Тамаи, все расположены у самого моря. Жители Эймео так ленивы, что, не задумываясь, проплывут вокруг острова двадцать или тридцать миль в пироге, чтобы достичь места, до которого по суше в четыре раза ближе.

Мысль совершить путешествие морем пришлась нам по вкусу, и мы немедленно стали искать, нельзя ли нанять у кого-нибудь пирогу. Но из этого ничего не вышло. Не говоря уже о том, что нам нечем было платить, мы вообще не могли надеяться раздобыть на время лодку, к тому же ее доброму хозяину пришлось бы идти вдоль берега за нами, иначе он не смог бы получить обратно свою собственность, когда она нам больше не понадобится.

В конце концов мы решили начать путешествие пешком в надежде, что позже попадется пирога, которая нас захватит и подвезет.

На проторенную дорогу рассчитывать не приходилось; мы должны были лишь идти вдоль берега и ни в коем случае не удаляться от него. Смый длинный кружной путь был ближайшим путем до Талу.

Вдоль берега на некотором расстоянии друг от друга стояли деревушки, а кое-где еще и одинокие рыбачьи хижины. Повсюду мы сможем получить сколько угодно еды, так что не было необходимости брать провизию про запас.

Намереваясь на следующее утро выйти до восхода солнца, чтобы использовать самое прохладное время дня, мы с вечера попрощались с хозяевами, а затем направились к берегу, спустили на воду нашу плавучую спальню и беззаботно проспали до зари.

Глава 54

Был четвертый день первого месяца «хиджры», или «бегства из Тамаи» (теперь мы так исчисляли время). Встав на рассвете, мы покинули долину еще до того, как рыбаки зашевелились.

Заря только занималась. Утро давало о себе знать лишь у нижнего края гряды пурпурных облаков, пронзенной туманными вершинами гор. Тропический восход, казалось, медлил. Временами он вспыхивал и украшал облака светлой каймой розоватых и серых тонов, которая затем блекла, и все снова тускнело. Но вот появились тонкие бледные лучи, становившиеся все ярче и ярче. И наконец на востоке из-за горизонта выкатился золотистый шар, разбрасывая снопы света во все стороны, выше и выше, рассылая их вокруг по всему небосводу.

Донесся легкий ветерок напоенный ароматами рощ и морской прохладой. Ласковый влажный берег чуть поддавался под ногами.

Доктор был в прекрасном расположении духа. Сняв свою руру, он вошел, вздымая брызги, в воду, проплыл несколько ярдов, вылез на берег и принялся выкидывать всяческие прыжки, не забывая, однако, двигаться в нужном нам направлении.

Полные бодрости, мы продолжали путь, чувствуя себя как никогда легко и беззаботно…

Через некоторое время густые заросли подступили почти к самому морю. К тому же вместо гладкого песка появились острые обломки кораллов, и идти по ним было очень неприятно.

– О боже! Моя нога! – заорал доктор, судорожно дернув ею.

Сквозь дыру в ботинке в пятку вонзился острый осколок.

Мои сандалии были еще в худшем состоянии, так как на их подошвах отпечатывалось, подобно окаменелостям, все, на что я ступал.

Пройдя крутой изгиб берега, мы вышли на прекрасную открытую местность; на вершине холма, спускавшегося к воде, стояла рыбацкая хижина: низкое грубое строение, поставленное совсем недавно. С трех сторон хижина не имела стен, и, подойдя ближе, мы смогли ясно рассмотреть все, что находилось внутри. Никто не шевелился, и в хижине ничего не было, кроме неуклюжего старого сундука туземной работы, нескольких тыквенных сосудов, связок таппы, висевших на столбе, и какой-то непонятной кучи в темном углу. Доктор обнаружил, что то были любящие старые супруги, сжимавшие друг друга в объятиях, завернувшись в плащ из таппы.

– Э-эй! – окликнул он, тормоша бородача.

Но тот не обращал на него внимания. Женщина забеспокоилась и стала кричать, но никто не пытался заткнуть ей рот. Она вскоре успокоилась, тупо уставившись на нас, задала несколько невразумительных вопросов, а затем принялась тормошить своего все еще крепко спавшего супруга.

Разбудить его так и не удалось. Не помогли ни пинки, ни щипки, ни другие ласки его дорогой жены; он лежал, как бревно, лицом кверху и храпел, как кавалерийский трубач.

– Вот что, женщина, – сказал доктор, – дай-ка я попытаюсь.

Схватив мужчину за нос, он рывком поднял его, усадил и держал в таком положении, пока тот не открыл глаза. Мужчина ошалело оглянулся по сторонам, а затем, вскочив на ноги, забился в угол, откуда рассматривал нас с самым серьезным и почтительным видом.

– Позвольте представить вам моего уважаемого друга и товарища Поля, – сказал доктор, вертясь вокруг меня с невероятными ужимками.

Тот начал приходить в себя и немало удивил, произнеся несколько слов по-английски. Насколько можно было понять, он выражал в них, что уже давно слыхал о двоих «кархоури», что рад нас видеть и что нам будет приготовлено угощение.

Вскоре я узнал, откуда у него такие познания в английском языке. Он прожил некоторое время в Папеэте, где островитяне говорят с самыми классическими матросскими выражениями. Старик очень гордился тем, что бывал на Таити, и упоминал об этом так же многозначительно, как провинциал сообщает о том, что в свое время проживал в столице.

Старик был не прочь поболтать, но мы очень проголодались и попросили поторопиться с завтраком, пообещав выслушать его рассказы позже. Забавно было наблюдать необыкновенную старомодную нежность, с которой обращались друг к другу эти старые островитяне, возясь с тыквенными сосудами. Несомненно, с их языка не сходили «да, любовь моя», «нет, жизнь моя» – как у наших супругов.

Нас сытно накормили, и пока мы обсуждали достоинства блюд, хозяева без конца повторяли, что не рассчитывают ни на какое вознаграждение. Более того, мы можем оставаться сколько хотим, и все время, пока пробудем здесь, этот дом и все их имущество принадлежат уже не им, а нам; и более того, они сами – наши рабы, причем старая женщина готова довести свою услужливость до совершенно лишнего предела…

Гостеприимство полинезийцев не знает границ. Если туземец из Ваиурара, самой западной части Таити, появляется в Партувае, деревне на крайнем востоке Эймео, даже будь он совершенно чужой, жители со всех сторон приветствуют его у своих дверей, приглашая войти и чувствовать себя как дома. Но путник проходит мимо, внимательно изучая каждую хижину, пока не остановится перед той, которая ему понравится. Тогда он входит и непринужденно располагается, развалившись на циновках и, возможно, требуя, чтобы ему принесли молодой кокосовый орех получше и печеный плод хлебного дерева, нарезанный тонкими ломтиками и хорошенько зарумянившийся.

Но если позже выяснится, что бесцеремонный чужестранец не имеет у себя на родине своего дома, то ему придется буквально вымаливать приют. Белые люди являются исключением из этого правила. Это напоминает цивилизованные страны, где владельцев домов и поместий все одолевают постоянными приглашениями приехать и погостить, а бедные джентльмены, замазывающие чернилами швы на своей одежде, были бы рады такому приглашению, но напрасно добивались бы его. К чести таитян следует сказать, что это темное пятно на их репутации гостеприимного народа – совсем недавнего происхождения, в давние времена его не было в помине (так рассказывал капитан Боб).

В Полинезии считается огромной удачей, если мужчина, женившись, войдет в семью, родственную большей части общины: тогда во время путешествия к его услугам будет больше домов.

Мы продолжали путь, решив остановиться в ближайшем месте, которое нам понравится.

Шли мы недолго. Приятно было прогуляться по покрытому ракушками берегу… И вот мы оказались на широком лугу, поросшем деревьями; он спускался к самой воде, которая шевелила заросли тростника, окаймлявшие его. Вблизи была крошечная бухточка, защищенная коралловыми рифами; на волнах покачивались пироги. Поодаль на естественной террасе, смотрящей в море, стояло несколько туземных хижин с новыми тростниковыми крышами, которые выглядывали из листвы, точно беседки.

Когда мы приблизились, послышались громкие голоса, и вскоре показались три веселые девушки; от них так и веяло лукавством и юностью. На одной из них было яркое ситцевое платье, а длинные черные волосы были заплетены в две косы, соединенные внизу и перевязанные зелеными усиками виноградной лозы. По самоуверенному и дерзкому виду островитянки я решил, что это девушка из Папеэте, приехавшая в деревню навестить родственников. Ее спутницы были одеты в простые балахоны, волосы девушек были растрепаны. Они были очень привлекательные, но смущались, как свойственно провинциалкам.

Первая девушка подбежала ко мне и, очень приветливо поздоровавшись по-таитянски, забросала таким количеством вопросов, что я не успевал не только отвечать, но даже понимать их. Впрочем, в сердечном приеме в деревне, по ее словам, мы могли не сомневаться.

Доктор галантно предложил руку двум другим девушкам; поначалу они не понимали, чего от них хотят, но, усмотрев в этом шутку, приняли оказываемую им честь.

Девушик немедленно сообщили нам свои имена, весьма романтичные, я не могу удержаться, чтобы не привести их. Итак, на руках моего приятеля повисли Ночь и Утро, в лице Фарновары, или Рожденной Днем, и Фарноопу, или Рожденной Ночью. Та, что с косами, носила очень подходящее ей имя Мархар-Раррар – Бодрствующая, или Ясноглазая.

К этому времени из хижин вышли остальные их обитатели – несколько стариков и старух и какие-то высокие молодые парни, протиравшие глаза и зевавшие во весь рот. Они окружили нас и спрашивали, откуда мы явились. Услышав о нашем знакомстве с Зиком, они пришли в восхищение; а один из них узнал ботинки на ногах доктора.

– Зик хороший! – закричали они. – Делает много картофеля!

Далее начались дружеские споры о том, кому достанется честь принимать у себя чужеземцев. Наконец, высокий старик по имени Мархарваи, с лысой головой и седой бородой, взял нас за руки и повел в свою хижину. Как только мы вошли, Мархарваи, указывая палкой на все находившееся внутри, принялся так подобострастно просить считать его дом своим, что доктор предложил ему составить дарственную.

Время близилось к полудню, а потому после легкого завтрака из печеных плодов хлебного дерева, после нескольких затяжек трубкой и веселой болтовни хозяин стал уговаривать нас прилечь и основательно отдохнуть. Мы согласились и подремали всласть.

Глава 55

В середине дня нас повели обедать под зеленый навес из пальмовых листьев, открытый со всех сторон и такой низкий, что, входя, мы должны были нагибаться.

Внутри землю устилал свежий ароматный папоротник «нахи»; когда его шевелили ногой, он испускал сладкий запах. По одну сторону лежал ряд желтых циновок с узорами из волокон древесной коры ярко-красного цвета. Сидя там по-турецки, мы любовались зеленым берегом и синей гладью безбрежного океана. Двигаясь вдоль края острова, мы зашли уже так далеко, что Таити не было видно.

На папоротнике перед нами в несколько слоев лежали широкие толстые листья пуру, перекрывавшие один другой. Поверх них были уложены в ряд недавно сорванные банановые листья, длиной по меньшей мере в два ярда и очень широкие.

Вдоль одного края этой зеленой скатерти были разложены листья пуру, заменявшие тарелки; около каждого стояла простая чаша из скорлупы ореха, до половины наполненная морской водой, и лежал маленький плод хлебного дерева, подрумяненный на огне, – своеобразная таитянская булочка. В центре огромный плоский тыквенный сосуд был набит доверху бесчисленными пакетиками из влажных листьев, от которых шел пар; в каждый была завернута маленькая рыбка, запеченная в земле по всем правилам кулинарного искусства. По обе стороны от этой аппетитной горы стояли украшенные резьбой тыквенные сосуды. Один была до краев наполнен золотистым пои-пои, другой – пирожными из индийской репы, которую разминают в ступке и замешивают на молоке кокосового ореха, а затем пекут. Между тыквенными сосудами лежали груды молодых очищенных кокосовых орехов. Каждый из них представлял собой готовый к употреблению кубок.

В углу на чем-то вроде еще одной скатерти лежали отборные бананы в яркой глянцевой кожуре, спелые красные гуавы, чья мякоть просвечивала сквозь прозрачную кожицу, апельсины, окрашенные местами в темно-коричневый цвет, и большие чудесные дыни, словно покачивавшиеся от тучности. Все румяные, зрелые и круглые – брызжущие животворной силой тропиков, в которых они выросли!

Мархарваи рассадил гостей по местам, и обед начался. Решив поблагодарить за любезный прием, я встал и выпил за его здоровье растительного вина, то есть кокосового молока, произнеся обычный тост:

– Ваше здоровье, приятель.

Наш хозяин понял, что ему оказана какая-то честь, принятая среди белых, и, улыбнувшись, вежливым взмахом руки попросил меня сесть. Вряд ли есть на свете люди, как бы ни были они хорошо воспитаны, которые обладали бы такими непринужденными и утонченными манерами, как жители Эймео.

Доктор, сидевший рядом с хозяином, пользовался его особым вниманием. Положив перед гостем пакетик с рыбой, Мархарваи развернул его и принялся угощать. Но мой товарищ был из тех, кто во время пиров умеет сам о себе позаботиться. Он съел бесчисленное количество маленьких рыбок, два плода хлебного дерева (свой и предназначенный соседу) и пробовал всю еду с непринужденностью человека, привыкшего бывать на званых обедах.

– Поль, – сказал он наконец, – вы, мне кажется, плохо стараетесь; почему бы вам не попробовать этот соус из перца? – И, чтобы показать пример, он обмакнул кусок в морскую воду.

Я послушался его совета и нашел, что получается довольно пикантно, хотя и горьковато, – в общем это была прекрасная замена соли. Жители Эймео постоянно употребляют морскую воду за едой и считают ее хорошим угощением. Учитывая, что их остров окружен целым океаном соуса, такую роскошь нельзя признать слишком разорительной.

Рыба была великолепная; запеченная в земле, она сохраняла все соки и становилась очень ароматной и нежной. Пудинг из пизанга оказался почти приторным, пирожные из индийской репы – вполне съедобными, а печеные плоды хлебного дерева хрустели, словно поджаренный хлеб.

Во время обеда мальчик туземец непрерывно обходил гостей, держа в руках длинный ствол бамбука. То и дело он постукивал им по скатерти, насыпая перед каждым гостем кучу каких-то белых комков, по вкусу с напоминавших творог. Это были лоуни, великолепная приправа из растертой мякоти спелого кокосового ореха, пропитанной кокосовым молоком и морской водой; получившуюся массу держат тщательно закупоренной, пока в ней не начнется сахаристая стадия брожения.

Пиршество сопровождалось оживленной болтовней островитян; их способность значительно превосходила нашу. Молодые девушки также искусно владели беседой и вносили немалый вклад в царившее веселье. Они успевали следить и за тем, чтобы рвение обедающих не ослабевало; когда доктор удовлетворенно откинулся на спину, они вскочили на ноги и засыпали его апельсинами и гуавами. На этом, однако, прием закончился.

Мой приятель своими бесконечными чудачествами завоевал расположение всех присутствовавших, и они наградили его длинным забавным прозвищем, которое прекрасно характеризовало и его тощую фигуру и руру. Последняя, кстати, неизменно обращала на себя внимание всех, кого мы ни встречали.

Давать людям прозвище – настоящая страсть жителей Таити и Эймео. Ни один человек, даже иностранец, обладающий какой-нибудь странностью во внешности или в характере, не избежит их внимания.

Чопорный капитан военного корабля, посетив Таити второй раз, узнал, что среди островитян он известен под кличкой Ати Пои – буквально «пои-голова», или «дурная голова» – даже самое высокое положение в туземной иерархии не может служить защитой.

Даже Помаре, наследственное имя королей, первоначально было прозвищем и буквально означало «гнусавый». Первый монарх, носивший это имя, во время военного похода проводил ночи в горах и однажды утром проснулся с насморком; какой-то придворный шутник оказался настолько бестактен, что увековечил это событие.

О, как же отличаются легкомысленные полинезийцы от наших серьезных, сдержанных североамериканских индейцев! Первые награждают прозвищами по какому-нибудь смешному или недостойному качеству человека, последние выделяют самые возвышенные и воинственные. Поэтому у краснокожих мы встречаем такие поистине благородные имена, как Белый орел, Молодой дуб, Огненный глаз, Согнутый лук…

Глава 56

Довольно большая полоса земли поблизости от деревушки, защищенная со стороны моря рощей кокосовых пальм и хлебных деревьев, была прекрасно возделана. Там росли сладкий картофель, индийская репа и ямс, а также дыни, немного ананасов и другие плоды. Еще больше радовали молодые хлебные деревья и кокосовые пальмы, посаженные заботливыми руками, словно вопреки своему обыкновению непредусмотрительные полинезийцы решили позаботиться о будущем. Впрочем, это был единственный пример процветающего туземного хозяйства, который мне довелось видеть. Во время скитаний по Таити и Эймео больше всего меня поражало, что эти деревья, которые, казалось бы, должны были здесь расти в изобилии, встречаются довольно редко. Целые долины, неистощимо плодородные, брошены на произвол судьбы и заполонены дикой растительностью. Наносные равнины, тянущиеся вдоль берега моря и орошаемые горными реками, зарастают кустами дикой гуавы, завезенной иностранцами и распространяющейся с ужасающей быстротой; туземцы, которые не принимают против этого никаких мер, предсказывают, что в недалеком будущем гуава покроет весь остров. Даже открытые поляны, где можно было бы развести фруктовые сады, остаются в полном пренебрежении.

Когда я думал о плодороднейшей почве и благодатнейшем климате Таити, до нелепости плохо используемых, я не мог не изумляться туземцам в окрестностях Папеэте, часть которых чуть не умирала с голоду в своих заброшенных садах. На других островах, где я бывал, столь же плодородных и не изменившихся со времени их открытия, такого мне наблюдать не приходилось.

Благоговение, с каким жители Таити и Эймео относятся к плодовым деревьям, красота, придаваемая ими пейзажу, польза, приносимая ими, быстрота, с какой они распространяются, делают нерадивость таитян еще более непонятной.

Пример этому – кокосовая пальма, представляющая главное природное богатство тропических стран. Для полинезийцев она является Древом жизни, превосходя даже хлебное дерево по разнообразию своего применения.

Кокосовая пальма производит величественное впечатление. Прямой мощный ствол свидетельствует о ее превосходстве и делает ее среди остальных деревьев, пожалуй, тем, чем является человек по отношению к низким существам.

Блага, приносимые ею, бесчисленны. Из года в год островитянин отдыхает в ее тени, ест и пьет ее плоды; покрывает хижину ее листьями и плетет из побегов корзины для переноски провизии. В жару он обмахивается веером, изготовленным из ее листьев, и защищает голову от солнца шляпой из них же; иногда он делает себе одежду из похожего на ткань вещества, окружающего основание ствола; скорлупа более крупных орехов, обструганная и отполированная, служит ему красивым кубком, а более мелких – чашечками курительных трубок; сухая шелуха горит в его кострах; из волокон он плетет рыболовные лесы и шнуры, чтобы связывать из досок борта пирог; он лечит раны бальзамом, составляющая которого – кокосовое молоко, а кокосовым маслом умащивает покойников.

Ствол тоже весьма ценен. Распиленный на столбы, он поддерживает жилище островитянина, превращенный в древесный уголь – жарит его пищу, а положенный на каменные глыбы – огораживает его поля. Туземец заставляет пироги двигаться по воде с помощью весла из древесины кокосовой пальмы и сражается с врагами, вооруженный палицами и копьями из того же материала.

На Таити во времена язычества ветвь кокосовой пальмы была символом королевской власти. Положенная на жертву в храме, она освящала жертвоприношения; этой ветвью жрецы усмиряли и изгоняли злых духов, нападавших на островитян. Олицетворением великого Оро, верховного бога, был обрубок ствола кокосовой пальмы, из которого грубо изваяли его изображение. На одном из островов Тонга стоит живая пальма, почитаемая как божество. Даже на Сандвичевых островах кокосовая пальма полностью сохраняет былую славу, и их жители подумывают о том, чтобы избрать ее своей национальной эмблемой.

Вот как сажают кокосовую пальму: выбрав подходящее место, кладут в землю спелый орех. Через несколько дней тонкий копьеобразный побег пробивается сквозь крошечное отверстие в скорлупе, пронизывает шелуху и вскоре выбрасывает три бледно-зеленых листка; одновременно два волокнистых корня, развившихся из мягкой белой губчатой массы, которая теперь заполняет весь орех, оттесняют «пробки», прикрывающие отверстия в противоположной стороне, вылезают из скорлупы и вертикально углубляются в землю. Еще через день-два скорлупа и шелуха, на последней стадии созревания ореха становящиеся такими твердыми, что нож их почти не берет, лопаются под действием какой-то внутренней силы. С этого времени стойкое молодое растение начинает расти. Не нуждаясь ни в уходе, ни в подрезке, ни в каких-либо других заботах, быстро движется к зрелости. Через четыре или пять лет дерево начинает плодоносить, а еще через четыре или пять его макушка уже возвышается над рощами. Становясь все более могучей, пальма гордо растет почти столетие.

Кокосовая пальма дает замечательные урожаи. Пока она живет, она плодоносит без всякого перерыва. На ней вы можете одновременно увидеть двести орехов и бесчисленные белые цветы, из которых завяжутся еще другие; и хотя требуется целый год, чтобы каждый из них поспел, вам вряд ли удастся обнаружить два плода одной степени зрелости.

И вот, как выразился какой-то путешественник, человек, лишь положивший в землю один орех, окажет, пожалуй, такое огромное и несомненное благодеяние самому себе и следующим поколениям, какого в менее мягком климате не принес бы труд всей жизни многих людей.

Близость моря благоприятствует росту кокосовых пальм. Наиболее совершенные экземпляры встречаются, по-видимому, на побережье, где корни пальмы буквально омываются водой. Но так бывает только там, где кольцо коралловых рифов защищает берег от прибоя. Орехи, выросшие в таких местах, совершенно не имеют солоноватого привкуса. Хотя кокосовая пальма дает плоды на любой почве, и на возвышенностях, и в низинах, внутри страны она не достигает мощного расцвета; в верховьях долин я часто наблюдал, что ее высокий ствол наклоняется в сторону моря, как бы стремясь в более благодатные края.

Если вы лишите кокосовую пальму пучка зелени на ее макушке, дерево немедленно погибнет; и если его оставляют в таком виде, ствол, при жизни покрытый крепкой корой, почти непроницаемой для пули, разрушается и за невероятно короткий срок превращается в труху. Возможно, это объясняется особенностями строения ствола – простого цилиндра, состоящего из тончайших пустотелых и очень твердых трубочек, тесно прижатых друг к другу. Однако, если их целость наверху нарушена, они становятся проводниками влаги и гниения, с быстротой молнии распространяющегося на все дерево.

Самая прекрасная плантация кокосовых пальм, когда-либо виденная мной на островах, находится на южном берегу бухты Папеэте. Деревья были посажены первым Помаре около полувека назад. Благородные пальмы образуют великолепную рощу, которая тянется приблизительно на милю. Там вы не найдете ни одного другого дерева и почти ни одного куста. Ракитовая дорога пересекает ее во всю длину.

В полдень роща представляет собой самый красивый уголок на свете. Высоко над головой – зеленые трепещущие арки, сквозь которые пробиваются солнечные лучи. Вокруг бесконечные колоннады; повсюду величественные аллеи, пересекающие друг друга. Кругом необычайная тишина и мягкий покой.

Но вот утренний штиль сменяется морским бризом; он шевелит макушки тысяч деревьев, и те кивают верхушками. Вскоре ветер свежеет, листья шелестят, а гибкие стволы покачиваются. К вечеру вся роща волнуется, и путник на Ракитовой дороге то и дело вздрагивает при падении орехов, отрывающихся от хрупких черенков. Плоды летят по воздуху, свистя, и часто катятся, подпрыгивая по земле, на много десятков футов.

Глава 57

Найдя жителей деревни очень приятными (особенно хорошо к нам относились молодые девушки), а главное, воспылав страстью к прекрасным обедам, которыми нас угощал старик Мархарваи, мы приняли его предложение задержаться здесь на несколько дней. Мы сможем тогда, убеждал он, присоединиться к группе туземцев, собирающихся поехать на пироге лиги за две от деревни. Эти люди так не любят утруждать себя, что возможность избавиться от необходимости проделать несколько миль пешком считают вполне достаточной причиной не торопиться, если бы даже у нас не было других на то оснований.

Жители деревни, как мы вскоре узнали, были родственниками; во главе общины стоял наш хозяин Мархарваи. Он был местным вождем, и ему принадлежали соседние земли. У богачей почти всегда оказывается много родных, и все запросто посещали Мархарваи. Подобно капитану Бобу, он во многих отношениях оставался приверженцем старины и традиций канувшего в лету язычества.

Нигде, кроме Тамаи, мы не встречали среди туземцев нравов, так мало испорченных недавними переменами. Традиционный таитянский обед, устроенный для нас в день прибытия, – прекрасный пример образа жизни обитателей этой деревни.

Мы замечательно проводили время. Я занимался своими делами, а доктор – своими. В сопровождении какой-нибудь привлекательной спутницы он постоянно совершал прогулки вглубь страны, якобы для сбора коллекции растений, тогда как я большую часть дня проводил у моря, иногда отправляясь с девушками на прогулку в пироге. Мы часто занимались рыбной ловлей, не подремывая над глупыми удочками, а прыгая прямо в воду и с острогой в руке гоняясь за добычей среди коралловых скал.

Бить рыбу острогой – великолепное развлечение. Жители Эймео по всему острову ловят рыбу только так. Тихое мелководье между рифом и берегом, а во время отлива и сам риф прекрасно подходят для такого лова. Почти в любое время дня, кроме священного полуденного часа, можно увидеть рыбаков за их любимым занятием. С громкими криками они размахивают острогами и, поднимая брызги, расхаживают по воде туда-сюда. Иногда можно увидеть одинокого туземца, медленно бредущего вдалеке по отмели, напряженно всматриваясь и держа острогу наготове.

Но лучше всего – ловить рыбу при свете факелов, отправившись на самый риф.

Туземцы предаются этому развлечению с той же страстью, с какой англичане охотятся, и получают такое же удовольствие.

Факел представляет собой крепко связанный пучок сухого тростника, а острога – длинную легкую жердь с железным зазубренным наконечником.

Я никогда не забуду, как мы подъехали в полночь на пироге к рифу и выпрыгнули на коралловые выступы, размахивая факелами и острогами. Мы были больше чем за милю от берега; угрюмый океан, с грохотом налетавший на рифы, обдавал нас брызгами, чуть не гася факелы. Вдали, насколько хватал глаз, темноту неба и воды прорезала длинная, смутно различимая линия пены, которая отмечала изгиб кораллового барьера. В азарте рыбаки, потрясая оружием и крича, как тысяча чертей, чтобы вспугнуть добычу, прыгали с уступа на уступ и то и дело опускали острогу в волны.

Но битье рыбы острогой было не единственным развлечением в этой деревне. На самом берегу росла старая кокосовая пальма; ее корни были подмыты волнами, так что ствол сильно накренился. С дерева свисала прочная веревка из коры; ее конец касался воды в нескольких ярдах от берега. Это были качели. Юноша туземец, ухватившись за веревку, не спеша раскачивался взад и вперед, а затем ввнезапно бросался вниз с высоты пятидесяти или шестидесяти футов над водой, летя по воздуху, словно комета.

Не думаю, чтобы кто-то из наших акробатов решился на такой фокус. Лично у меня не было для этого ни способностей, ни желания, а потому я попросил одного парня привязать к вершине для безопасности еще одну веревку и смастерил из зеленых ветвей большую корзину – в ней я с ближайшими друзьями часами качался над морем и землей.

Глава 58

Ярко сияло утро и еще ярче – улыбки молодых девушек, наших спутниц, когда мы прыгнули в широкую и вместительную пирогу и попрощались с гостеприимным Мархарваи и его подданными. Мы взялись за весла, а хозяева стояли на берегу и, махая руками, кричали «прощайте!», пока мы могли их слышать.

Опечаленные расставанием, мы тем не менее постарались утешиться обществом наших попутчиков. Среди них были две старые туземки и старики, управлявшиеся с пирогой. Однако о трех лукавых черноглазых молодых девушках, непринужденно сидевших на корме, я должен рассказать подробнее.

Одной из них была Мархар-Раррар, Ясноглазая; ни она, ни ее подруги никогда не думали отправиться в путешествие, пока доктор и я не объявили о своем намерении; их поездка с нами была лишь отчаянной шалостью. Это были веселые шалуньи, склонные к злым шуткам и готовые смеяться вам в лицо, когда вы принимали сентиментальный вид, и терпевшие ваше присутствие лишь потому, что могли таким образом повеселиться.

Они постоянно находили в нас что-либо, вызывавшее веселье. Приписывая это своей внешности, доктор еще больше смешил девушек, изображая шута. Но его колпак и бубенчики всегда звенели на один и тот же лад, и я был почти уверен, что, разыгрывая из себя дурачка, он в то же время пытался играть роль повесы. У нас на родине считается, что эполеты дают больше всего шансов на успех в любовных делах, но среди полинезийцев лучше всего ухаживать за женщинами в шутовском наряде.

Поднялся свежий ветер; поставив парус из циновки, мы спокойно двигались вперед, словно плыли по реке. С одной стороны тянулся белый риф, с другой – зеленый берег.

Вскоре после того, как мы обогнули мыс, показалась другая пирога, двигавшаяся нам навстречу; гребцы изо всех сил налегали на весла. Незнакомцы перекликались между собой, а высокий парень, стоявший на носу, все время прыгал как сумасшедший. Они стрелой пронеслись мимо нас, хотя наши попутчики все время кричали, чтобы они перестали грести.

По словам туземцев, это было что-то вроде королевской почтовой пироги, которая везла какое-то известие от королевы ее друзьям в отдаленную часть острова.

Миновав несколько хижин, стоявших в тени и на вид гостеприимных, мы предложили пристать и отдохнуть от морского путешествия, прогулявшись по берегу. Мы высадились на сушу, оттащили пирогу в кусты за сгнившую пальму, частично лежавшую в воде, оставили наших пожилых спутников дремать в тени, а сами отправились бродить среди деревьев, обвитых виноградными лозами и вьющимся кустарником.

Вскоре после полудня мы приблизились к тому месту, куда направились наши спутники. Это был одинокий дом, в котором жили четыре или пять старух; когда мы вошли, они сидели вокруг циновок и ели пои-пои из треснувшего тыквенного сосуда. Они явно обрадовались нашим спутницам, но насупились, как только их познакомили с нами. Недоверчиво глядя на нас, они шепотом поинтересовались, кто мы такие. Ответ, по всей видимости, не удовлетворил их, так как они держались с нами очень холодно и сдержанно и, похоже, желали разлучить нас с девушками. Не имея охоты оставаться там, где наше присутствие было неприятно, мы с доктором решили уйти, даже не поев.

Услышав об этом, Мархар-Раррар и ее подруги выразили сильное огорчение; забыв о своем прежнем обращении с нами и не слушая никаких уговоров старух, они разразились рыданиями и жалобами, против которых невозможно было устоять. Мы согласились остаться до тех пор, пока они не отправятся домой, что должно было произойти на «ахехараре», то есть на закате.

Но вот час настал, и после долгого прощания девушки благополучно уселись в пирогу. Когда ее нос повернулся, они выхватили весла из рук стариков и молча помахали ими в воздухе. Это означало последнее трогательное «прости», ибо так машут веслом, только если никогда больше не надеются встретиться.

Теперь и мы пустились в дальнейший путь и, идя пляжем, вскоре достигли ровного высокого берега, круто нависавшего над водой и местами поросшего деревьями; он тянулся широкой дугой вдоль значительной части острова. По краю берега шла чудесная тропинка, и мы часто останавливались полюбоваться открывающимся видом. Вечер был на редкость тих и ясен даже для здешнего восхитительного климата; повсюду, насколько хватал глаз, – голубое небо и океан.

Мы двигались вперед, и кольцо рифов продолжало сопровождать нас, заворачивая, когда мы заворачивали, далекий глухой шум прибоя грохотал в наших ушах подобно реву водопада. Столетиями обрушиваясь на коралловую преграду, буруны издали напоминали линию вздыбленных боевых коней, потрясающих белой гривой.

Эти огромные естественные волноломы как бы созданы для того, чтобы охранять сушу. Ими защищены почти все острова. Если бы громадные волны Тихого океана разбивались прямо о берег, размывая мягкую наносную почву, во многих местах покрывающую его, туземцы вскоре лишились бы своей самой плодородной земли.

Коралловые барьеры выполняют еще одну роль. Они образуют все гавани этого архипелага, в том числе двадцать четыре бухты у побережья Таити. Интересно, что проходы среди рифов, по которым суда могут попасть к местам якорной стоянки, обязательно расположены напротив устьев рек; это особенно ценят моряки, пристающие к берегу, чтобы пополнить запасы воды.

Утверждают, что пресная вода островов, смешиваясь с морской водой, содержащей растворимые соли, препятствует образованию кораллов; отсюда и разрывы в кольце. Местами по сторонам проходов стоят, как часовые, крошечные сказочные островки, зеленые, как изумруд, и поросшие покачивающимися пальмами. Ничто не поражает воображение сильнее, чем эти маленькие клочки земли, вносящие неожиданное и прекрасное разнообразие в длинную линию бурунов. Помаре Второй с истинно таитянской любовью к морю избрал один из таких островков местом отдыха.

Не останавливаясь на дальнейших приключениях, выпавших на нашу долю после того как мы расстались с компанией из деревни, мы должны теперь поспешить с рассказом о том, что произошло незадолго до нашего прибытия к месту назначения.

Глава 59

Прошло не меньше десяти дней с начала «хиджры», когда мы очутились в гостях у Варви, старого отшельника-островитянина, который сам вел свое хозяйство в хижине, находившейся приблизительно в двух лигах от Талу.

В нескольких десятках ярдов от берега, в глубине лощины возвышалась в виде островка поросшая мхом скала; мелкий ручеек, разделившись на два рукава, омывал ее с обеих сторон, а затем опять соединялся. Окружив скалу изогнутыми корнями, корявая аоа раскинула вверху густую листву; упругие ветви-корни свисали с более крупных суков и внедрялись в каждую трещину, образуя опоры для материнского ствола. Местами эти висячие ветви не доросли до скалы, и их свободные волокнистые концы раскачивались в воздухе, словно плети.

Простая бамбуковая хижина Варви приютилась на плоском уступе скалы; конек крыши одним концом опирался на развилину аоа, а другой поддерживался раздвоенным суком, укрепленным в расщелине.

Приближаясь к хижине, мы несколько раз крикнули, но старый отшельник обратил на нас внимание лишь тогда, когда доктор подошел и дотронулся до его плеча.

Старик стоял на коленях на камне и чистил в ручье рыбу. Он вскочил на ноги и удивленно уставился на нас, но тут же какими-то странными жестами приветствовал, одновременно дав понять, что он глух и нем, а затем повел в жилище.

Войдя, мы растянулись на старой циновке и стали осматриваться. Грязные бамбуковые стены и тыквенные сосуды имели очень неприглядный вид, и доктор предложил сразу же двинуться дальше в Талу, хотя время близилось к закату. Но в конце концов мы решили остаться.

Старик довольно долго возился снаружи под ветхим навесом, прежде чем появился с ужином. В одной руке он держал мерцающий светильник, а в другой – огромный плоский тыквенный сосуд с какой-то едой, заполнявшей лишь незначительную ее часть. Он вращал глазами, переводя взгляд с тыквенного сосуда на нас и с нас на тыквенный сосуд, словно говоря: «Ну, что вы думаете об этом? Неплохое угощение?» Но рыба и индийская репа оказались не из лучших, и трапеза вышла довольно жалкой. Свое мнение о ней старик пытался выразить разнообразными знаками, большая часть из которых была настолько смешна, что мы могли бы принять их за веселую пантомиму.

Убрав остатки ужина, хозяин покинул нас ненадолго и вернулся, неся тыквенный сосуд порядочного размера с длинным изогнутым горлышком, отверстие которого было заткнуто деревянной пробкой. Сосуд с приставшими к нему комочками земли выглядела так, словно ее только что откуда-то выкопали.

Со всякими ужимками и отвратительным хихиканьем, обычным для немых, старик откупорил сосуд. При этом он все время подозрительно оглядывался и, указывая на сосуд, старался внушить нам, что она содержит нечто, являвшееся табу.

Как нам было известно, спиртные напитки были туземцам строго запрещены, а потому наблюдали за хозяином с большим интересом. Наполнив скорлупу кокосового ореха, он отправил ее содержимое в рот, затем снова наполнил и поднес кубок мне. Запах был мерзкий, и я скривился. Тут старик пришел в большое волнение, в такое большое, что немедленно произошло чудо. Выхватив чашу у меня из рук, он закричал:

– А, кархоури сабби лили, эна арва ти маитаи! (Что за болван этот белый! Это ведь стоящая вещь!)

Мы бы так не удивились, даже если бы из его рта выскочила жаба. На мгновение он смутился, а затем, таинственно приложив палец к губам, постарался дать нам понять, что иногда лишается дара речи.

Сочтя это очень удивительным, доктор попросил его открыть рот, чтобы заглянуть к нему в глотку. Однако старик отказался.

Это происшествие заставило нас отнестись к нашему хозяину с некоторым подозрением. Мы и впоследствии не смогли до конца понять его поведение; единственная догадка, пришедшая нам в голову, состояла в том, что мнимая немота каким-то образом помогала ему в махинациях, которыми он, как позже выяснилось, занимался. Впрочем, и это объяснение казалось нам не вполне удовлетворительным.

Чтобы угодить старику, мы в конце концов отхлебнули «арва ти» и нашли этот напиток плохо очищенным и дьявольски крепким. Желая узнать, из чего он приготовлен, мы спросили об этом хозяина; тот просиял, схватил светильник и вышел из хижины, предложив последовать за ним.

Пройдя немного по лесу, мы подошли к покосившемуся старому навесу из веток, явно обреченному на разрушение. Под ним ничего не было, кроме куч гниющих листьев и огромного неуклюжего кувшина с широким горлышком, выдолбленного из тяжелого камня.

На несколько минут мы остались одни; старик сунул светильник в горлышко кувшина и исчез. Он вернулся, притащив длинный толстый ствол бамбука и раздвоенный сук. Бросив их на землю, он порылся в куче мусора и извлек нетесаную деревянную колоду с проделанной в ней сквозной дырой; колода немедленно была водружена на кувшин. Затем старик воткнул раздвоенный сук торчком в землю на расстоянии двух ярдов и положил в развилину один конец бамбука, а другой всунул в дыру в колоде; в заключение он подставил под дальний конец бамбука старый тыквенный сосуд.

Это было не что иное, как самодельный перегонный аппарат, с помощью которого он вырабатывал местный «самогон». Приспособление, вероятно, намеренно содержалось в таком беспорядочном состоянии, в каком мы его застали, – чтобы нельзя было распознать его назначение. Прежде чем мы ушли от навеса, старый пройдоха разобрал аппарат и по частям утащил его.

То, что он открыл нам свою тайну, было характерно для «тутаи оури», то есть туземцев, пренебрегающих указаниями миссионеров; предполагая, что все иностранцы относятся неодобрительно к власти миссионеров, они с удовольствием посвящают «кархоури» в свои проделки всякий раз, как им удается втихомолку нарушить законы, установленные новыми правителями.

Вещество, из которого вырабатывается спиртной напиток, называется «ти» и представляет собой крупный волокнистый клубень, напоминающий ямс, но несколько уступающий ему по величине. В сыром виде этот клубень чрезвычайно горек, но, сваренный или испеченный, приобретает сладость сахарного тростника. После того как «ти» обработают на огне, вымочат и доведут до известной стадии брожения, его смешивают с водой, и он готов для перегонки.

Когда мы вернулись в хижину, появились трубки; через некоторое время доктор, которому вначале «арва ти» понравилась не больше, чем мне, к величайшему моему изумлению, принялся распивать ее с Варви; вскоре он и старый пьяница совершенно захмелели.

Это было веселое зрелище. Все знают, что во время попойки самые тесные узы симпатии и доброжелательства связывают опьяневших людей. И как серьезно, даже трогательно, собутыльники стараются разъяснить друг другу свои самые сокровенные мысли!

Итак, Варви и доктор, дружески выпивали одну чашу за другой и в конце концов познакомились ближе; доктор вежливо стремился вести разговор на языке хозяина, а старый отшельник упорно пытался говорить по-английски. В результате общими усилиями они устроили такую кашу из гласных и согласных, что она кого угодно могла свести с ума.

Проснувшись на следующее утро, я услышал чей-то замогильный голос. Это был доктор, торжественно возвещавший о том, что он мертв. Он сидел, прижав руки ко лбу, и его бледное лицо было в тысячу раз бледнее, чем обычно.

– Это адское зелье погубило меня! – воскликнул он. – О боже! У меня в голове сплошь колесики и пружины, как у автомата, играющего в шахматы! Что делать, Поль? Я отравлен.

Но, выпив какого-то травяного настоя, приготовленного хозяином, и съев легкий завтрак, мой товарищ к полудню почувствовал себя значительно лучше, настолько лучше, что заявил о своей готовности продолжить путешествие.

Когда мы собирались уходить, обнаружилось, что пропали ботинки американца, и, несмотря на тщательные поиски, мы их так и не нашли. Доктор пришел в страшную ярость и заявил, что в краже, без сомнения, виновен Варви; принимая во внимание его гостеприимство, я считал это совершенно невероятным, хотя и не представлял себе, кто еще мог их утащить. Однако доктор придерживался мнения, что человек, способный отравить «арва ти» невинного путника, способен на все.

Но напрасно он бушевал, а Варви и я искали – ботинки исчезли бесследно.

Если бы не это таинственное обстоятельство и не отвратительный вкус самогона Варви, я посоветовал бы всем путникам, идущим вдоль берега в Партувай, остановиться у Скалы и навестить старика – тем более что он угощает бесплатно.

Глава 60

Как только мы наконец отправились в путь, я выбросил свои сандалии, к тому времени совершенно износившиеся, чтобы разделить участь доктору, вынужденному идти босиком. Быстро придя снова в хорошее расположение духа, он заявил, что в общем ботинки лишь мешают и что мужчине гораздо более пристало обходиться без них.

Он это сказал, нелишне будет отметить, когда мы шли по мягкому травяному ковру, даже в полдень слегка влажному, так как наш путь пролегал в тени деревьев.

Выйдя из леса, мы очутились в пустынной песчаной местности, где солнечные лучи жгли довольно сильно; гравий под ногами был раскален. Трудно вообразить крики и прыжки, какими сопровождался каждый наш шаг, как только мы вступили сюда. Мы не смогли бы пересечь этот участок, во всяком случае до захода солнца, если бы на нем тут и там не росли мелкие сухие кусты, в которые мы то и дело засовывали для охлаждения ноги. При выборе куста требовался точный расчет, ибо при малейшей неосмотрительности могло случиться так, что, сделав новый прыжок и убедившись в невозможности добраться до следующего куста без охлаждения, мы должны были бежать обратно, на старое место.

Счастливо миновав «Сахару», или «Огненную пустыню», мы успокоили боль в обожженных ногах приятной прогулкой по лугу с высокой травой. Пройдя его, мы увидели несколько беспорядочно раскиданных домов, приютившихся под сенью рощи на окраине деревни Партувай.

Мой товарищ настаивал на том, чтобы войти в первый попавшийся дом; однако когда, приблизившись, мы хорошенько присмотрелись к этим строениям, их претенциозный, во всяком случае для туземного жилья, вид заставил меня заколебаться. Я подумал, что в них, возможно, живут высшие вожди, на особо теплый прием которых вряд ли приходится рассчитывать.

Мы стояли в нерешительности, как вдруг из ближайшего дома нас окликнули:

– Арамаи! арамаи, кархоури! (Входите, входите, чужестранцы!)

Мы сразу же вошли, и нас встретили очень тепло. Хозяином дома был островитянин с аристократической внешностью, одетый в широкие полотняные штаны и легкую белую рубаху, подпоясанную, по моде чилийских испанцев, красным шелковым шарфом. Он подошел к нам с непринужденностью и простотой и, похлопав себя рукой по груди, представился: Эримеар По-По, или, если вернуть христианскому имени его английское произношение, – Джеримайя По-По.

Такое забавное сочетание имен у жителей островов Товарищества объясняется следующим. Совершая над туземцем обряд крещения, миссионеры, на чей слух его родовое имя нередко звучит оскорбительно, настаивают на замене той части, которая кажется им неприемлемой. Когда Джеримайя подошел к купели и назвал себя Нармо-Нана По-По (что приблизительно означает «Вызывающий на бой дьяволов во тьме»), почтенный священнослужитель заявил, что такое языческое имя ни в коем случае не годится и необходимо заменить хотя бы дьявольскую его часть. Затем желающему вступить в лоно церкви предложили на выбор несколько весьма благопристойных христианских имен. То были Адамо (Адам), Ноар (Ной), Давидар (Дэвид), Эаркобар (Джемс), Эорна (Джон), Патура (Питер), Эримеар (Джеримайя) и так далее. Вот так он и стал называться Джеримайя По-По, то есть «Джеримайя во тьме».

В ответ мы тоже назвали себя, после чего хозяин пригласил нас сесть; усевшись и сам, он стал задавать нам множество вопросов на смешанном англо-таитянском наречии.

Велев какому-то старику приготовить еду, хозяйка, крупная благодушная женщина лет за сорок, тоже подсела к нам. Наш грязный, запыленный вид давал, вероятно, доброй женщине обильную пищу для сочувствия, и она все время жалостливо смотрела на нас, издавая скорбные восклицания.

Впрочем, Джеримайя и его супруга были не единственными обитателями дома.

В углу на широкой туземной кровати, стоявшей на столбиках, лежала полузакутанная своими длинными волосами очень красивая маленькая дочь По-По, она только собиралась приступить к утреннему туалету. Ей было не больше четырнадцати лет. Она была обладательницей прелестейшей фигурки, напоминавшей едва распустившийся бутон, и больших карих глаз. Ее звали Лу – очаровательное милое имя, вполне подходившее ей, потому что милее и благороднее девушки не было на всем Эймео.

Маленькая Лу оказалась, однако, холодной и высокомерной красавицей, которая никогда не удостаивала нас своим вниманием и лишь изредка окидывала взглядом, выражавшим ленивое безразличие. Такое презрительное отношение премного уязвляло нас с доктором, ведь на груди у нас едва просохли слезы девушек, горько рыдавших при прощании с нами.

Когда мы вошли в дом, По-По разравнивал ковер из сухих папоротников, принесенных лишь этим утром; как только угощение было готово, его разложили на банановых листьях прямо на ароматном полу. Мы удобно расположились и принялись за жареную свинью и плоды хлебного дерева; мы ели с глиняных тарелок, впервые за много месяцев пользуясь настоящими ножами и вилками.

Все это наряду с другими признаками утонченности несколько уменьшило удивление, какое вызвала в нас сдержанность маленькой Лу; ее родители, без сомнения, были партувайскими богачами, а она избалованной наследницей.

После того как мы рассказали о пребывании в долине Мартаир, хозяева стали с любопытством расспрашивать, по какому делу мы прибыли в Талу. Мы вскользь заметили, что причиной нашего прихода было судно, стоявшее в гавани.

Арфрети, жена По-По, добрая душа, посоветовала нам поспать после еды; а когда мы проснулись вполне отдохнувшими, она подвела нас к двери и показала вниз, в сторону деревьев, сквозь которые мы увидели сверкающую поверхность воды. Поняв намек, мы отправились туда и, обнаружив глубокое тенистое озерко, выкупались, а затем вернулись в дом. Наша хозяйка присела рядом с нами; она с большим интересом осмотрела плащ доктора, в сотый раз пощупала мою грязную рваную одежду и сочувственно воскликнула:

– Ах! Нуи, нуи оли мани! Оли мани! (Ах, она очень очень старая! Очень старая!)

Арфрети, славная женщина, обращаясь к так, думала, что говорит на прекрасном английском языке. Слово «нуи» так хорошо известно иностранцам по всей Полинезии и так часто употребляется ими в разговорах с туземцами, что последние считают его принятым во всем мире. «Оли мани» – это не что иное, как oldman (старик) в туземном произношении; все жители островов, говорящие по-английски, обозначают этими словами не только старых людей, но и любые старые вещи.

Арфрети подошла к сундуку, набитому разной европейской одеждой, достала две новые матросские куртки и две пары брюк, с ласковой улыбкой вручила их нам, провела нас за ситцевую занавеску и ушла. Мы переоделись; теперь, поев, поспав и выкупавшись, мы предстали как два жениха.

Наступил вечер, зажгли светильники. Они отличались чрезвычайной простотой: половинка зеленой дыни, примерно на треть наполненная кокосовым маслом, и фитиль, скрученный из таппы, плавающий на поверхности. В качестве ночника ничего лучше не придумать; мягкий, навевающий сон свет пробивается сквозь прозрачную кожуру.

Время шло, и в дом стали сходиться остальные члены семьи, которых мы еще не видели. Появился стройный молодой франт в яркой полосатой рубашке; накрученная у него вокруг талии добрая сажень светлого узорчатого ситца спадала до земли. На нем была также новая соломенная шляпа с тремя лентами, обернутыми вокруг тульи: черной, зеленой и розовой. Ботинок и чулок, однако, он не носил.

Пришли и две изящные смуглые девочки-близнецы – с кроткими глазами и чудесными волосами, бегавшие полуголыми по дому, точно две газели. У них был брат, немного младше их, – красивый темнокожий мальчик с женскими глазами. Все они были детьми По-По, рожденными в законном браке.

Появились несколько старух странного вида, одетые в потрепанные плащи из грязного холста, которые сидели так плохо и к тому же так явно были с чужого плеча, что я сразу же причислил их владелиц к приживалкам – бедным родственницам, жившим за счет благодеяний Арфрети. Эти грустные кроткие старушки мало разговаривали и еще меньше ели; они сидели, либо уставившись глазами в землю, либо почтительно вскидывая их. В том, что они стали такими, повинно, надо думать, проникновение на остров зачатков цивилизации.

Я чуть не забыл упомянуть Мони, постоянно улыбавшегося старика, который готовил нам еду. Его лысая голова представляла собой блестящий шар. У него было небольшое круглое брюшко и кошачьи ноги. Он выполнял у По-По различные хозяйственные работы – стряпал, прислуживал за столом и лазил на хлебные деревья и кокосовые пальмы; вдобавок он очень дружил со своей хозяйкой и часами сидел с ней, куря и болтая.

Нередко можно было увидеть, как неутомимый Мони что-то быстро делал, затем вдруг бросал свое занятие – все равно какое, убегал куда-нибудь неподалеку и, забившись в укромный уголок, заваливался поспать, после чего вскакивал и со свежими силами принимался за работу.

Что-то в поведении По-По и его домочадцев заставило меня прийти к выводу, что он был столпом церкви, хотя на основании виденного мною на Таити я с трудом мог примирить такое предположение с его открытым, сердечным, непринужденным поведением. Но я не ошибся: По-По, как выяснилось, исполнял обязанности кого-то вроде церковного старосты. Он считался также богатым человеком и был близким родственником верховного вождя.

Перед тем как лечь спать, семейство уселось на пол, и, стоя посреди, По-По прочел вслух главу из таитянской Библии. Затем, опустившись вместе со всеми на колени, он прочитал молитву. По ее окончании все молча разошлись.

Такие общие молитвы происходили регулярно каждый вечер и каждое утро. В этой семье трапеза также неизменно начиналась и заканчивалась молитвой.

После того как я убедился в почти полном отсутствии всякого подобия истинного благочестия на этих островах, то, что я увидел в доме нашего хозяина, меня очень удивило. Но По-По был подлинным христианином – единственным, не считая Арфрети, какого я лично знал среди всех туземцев Полинезии.

Глава 61

Нас уложили спать с комфортом.

В ногах брачного ложа По-По под прямым углом к нему стояло меньшее, сделанное из дерева коа. Поверх упругой сетки из тонкой прочной веревки, сплетенной из волокон шелухи кокосового ореха, лежала тонкая циновка; подушкой служила куча сухого папоротника, а простыней – кусок белой таппы. Эта постель предназначалась мне. Для доктора приготовили ложе в другом углу.

Лу спала одна на маленьком диване; около нее горел светильник. Ее брат покачивался наверху на матросской подвесной койке. Две газели шалили на циновке поблизости; старым родственницам Мони уступил соломенный матрац в тесном закутке, а сам храпел лежа у открытой двери. После того как все улеглись, По-По поставил светящуюся дыню посреди комнаты.

Мы все проспали до утра.

Когда я проснулся, яркие лучи солнца проникали сквозь щели в бамбуковой стене, но никто не шевелился. Полюбовавшись изящной позой, принятой во сне одной из спящих, я затем перенес свое внимание на жилище, очень показательный для высокого общественного положения нашего хозяина.

Дом был построен в простом, но изысканном туземном стиле. Он представлял собой правильный овал футов пятидесяти, с низкими, сплетенными из бамбука стенами и покрытой пальмовыми листьями крышей. Конек отстоял футов на двадцать от земли. Фундамента не было; земляной пол был устлан папоротником; такой ковер очень хорош, если его часто меняют, в противном случае он становится пыльным и служит прибежищем для паразитов, как это бывает в хижинах более бедных туземцев.

Кроме кроватей здесь было три или четыре матросских сундука, в которых хранилась одежда всей семьи – плотные полотняные рубахи По-По, ситцевые платья его жены и детей, а также бусы, ленты, зеркала, ножи, дешевые литографии, связки ключей, черепки посуды и металлические пуговицы. Один из этих сундуков служил Арфрети картонкой для шляп; в нем лежало несколько туземных головных уборов, все одного и фасона, но отделанные лентами разных цветов. Ничем так не гордилась наша милая хозяйка, как этими шляпами и платьями. По воскресеньям она выходила из дому раз десять, и каждый раз, точно королева, в другом наряде.

По-По по каким-то соображениям установил такой порядок, что нас кормили до того, как еда подавалась остальным членам семьи; доктор, прекрасно разбиравшийся в таких делах, утверждал, будто мы питались значительно лучше, чем они. Во всяком случае, если бы гости путешествовали с набитыми кошельками, чемоданами и рекомендательными письмами к королеве, он ухаживал бы за ними не более старательно.

На следующий день после нашего прибытия старый слуга Мони подал на обед поросенка, запеченного в земле. Издавая приятный аромат, поросенок лежал на деревянной доске, окруженный печеными плодами хлебного дерева. Затем принесли большие тыквенные сосуды с пои-пои и пудингом из индийской репы, а брат Лу, преодолев лень, сбросил для нас несколько кокосовых орехов с дерева.

Когда все было готово, доктор под взглядами домочадцев набожно сложил руки над свиньей и призвал благословение Божье. Все были очень довольны.

По-По подошел к доктору и ласково заговорил с ним, а Арфрети, глядя на него почти с материнской любовью, в восхищении воскликнула:

– Ах! миконари тата маитаи! (Какой набожный молодой человек!)

Сразу после обеда хозяйка принесла мне охапку травы (из такой матросы делают каркас для своих шапок) и, протянув иголку с ниткой, предложила взяться за дело и смастерить себе шляпу, в которой я очень нуждался. Опытный в такой работе, я закончил в тот же день и плетение, и шитье. Арфрети словно в вознаграждение за прилежание своими руками украсила тулью пламенной яркой лентой. Благодаря двум длинным концам ее, по матросской моде свисавшим сзади, за мной сохранился восточный титул, присвоенный доктором.

Глава 62

На следующее утро, тщательно нарядившись, мы надели шляпы и отправились прогуляться. Не собираясь раскрывать свои намерения относительно королевского двора, мы предприняли прогулку главным образом для того, чтобы разузнать, могут ли рассчитывать белые люди на получение какой-нибудь должности во дворце. Правда, мы расспрашивали об этом По-По, но его ответы совершенно не обнадеживали, а потому мы решили сами собрать нужные сведения.

Но прежде надо в общих чертах описать деревню.

В поселке Партувай – всего каких-нибудь восемьдесят хижин, разбросанных тут и там среди огромной рощи, где деревья частично вырублены, а подлесок уничтожен. Через рощу течет река; там, где ее пересекает главная улица, переброшен качающийся мост из стволов кокосовых пальм, уложенных один возле другого. Широкая извилистая улица прячется в густой тени; для утренней прогулки это чудеснейшее место. Среди деревьев с обеих сторон виднеются дома, поставленные без малейшего сообразования с дорогой; одни, когда вы проходите мимо, смотрят вам прямо в лицо, другие поворачиваются спиной. Иногда попадается деревянная хижина, обнесенная бамбуковым частоколом; либо дом с единственной застекленной массивной рамой в стене или с грубой дверью на болтающихся деревянных петлях. В общем, жилища построены в самобытном туземном стиле, и как бы жалки и грязны ни были некоторые из них внутри, снаружи все довольно живописны.

Островитяне весело здоровались с нами и приглашали к себе; так мы нанесли много коротких утренних визитов. Но, видимо, в столь ранний час в Партувае не было принято ходить в гости, так как женщин мы постоянно заставали полураздетыми. Впрочем, они принимали нас очень ласково и с особой любезностью относились к доктору, осыпали его нежностями и вешались ему на шею, восхищенные ярким платком, которым она была повязана, – утром его подарила благочестивому человеку добрейшая Арфрети. За несколькими исключениями, вид туземцев в Партувае был значительно лучше, чем у жителей Папеэте; это можно объяснить лишь более редким общением с иностранцами.

Идя дальше, мы достигли поворота дороги, и тут доктор вздрогнул от удивления – и было отчего. Прямо перед нами среди рощи тянулся квартал домов – двухэтажных прямоугольных зданий, обшитых досками, с дверными и оконными проемами. Мы подбежали и увидели, что постройки быстро разрушаются. Стены были темные, местами поросшие мхом; не было ни оконных рам, ни дверей. С одной стороны все здания осели почти на фут.

Войдя в полуподвальное помещение, мы сквозь не застланные досками балки смогли разглядеть крышу; солнечные лучи пробивались через многочисленные щели и освещали висевшую повсюду паутину.

Было темно, царил затхлый запах. В одном углу на старых циновках примостились несколько бездомных туземцев. Здесь было их постоянное жилище.

Заинтересовавшись, кому в Партувае взбрело в голову вложить деньги в недвижимость, мы стали расспрашивать и узнали, что дома были построены несколько лет назад каким-то настоящим янки (как и следовало предполагать), плотником по профессии и смелым предприимчивым парнем по натуре.

Его больным списали с судна; он сразу начал работать и, поправившись, стал переходить с места на место с топором и рубанком, всюду сумев оказаться полезным. Трезвый, степенный человек, он в конце концов завоевал доверие нескольких вождей и вскоре внушил им различные идеи по поводу прискорбного отсутствия у жителей Эймео заботы об общем благе.

Особенно настойчиво он указывал на унизительность того, что они живут в бамбуковых хижинах, хотя ничего не стоит возвести из досок великолепные дворцы.

Кончилось дело тем, что один старый вождь внял его доводам и предложил построить несколько таких прекрасных дворцов. Получив в распоряжение достаточно людей, плотник сразу взялся за работу: поставил лесопилку в горах, стал валить деревья и послал в Папеэте за гвоздями.

Строительство быстро продвигалось; но, едва успели подвести здания под крышу, как покровитель янки, не рассчитавший своих возможностей, полностью разорился и не смог оплатить своих обязательств даже по плитке табаку за фунт. Его банкротство отразилось и на плотнике, и тот убежал от кредиторов на первом же судне, которое вошло в гавань.

Туземцы презрительно относились к шаткому дворцу из досок и, проходя мимо, качали головой и хихикали.

Нам рассказали, что резиденция королевы находится на окраине поселка. И, не дожидаясь, пока доктор раздобудет скрипку, мы вдруг решили немедленно отправиться туда и разузнать, нет ли вакантных должностей членов тайного совета.

Хотя в моем рассказе о наших надеждах на придворную карьеру много чепухи, придуманной весельчаком доктором, мы действительно рассчитывали, что дело может кончиться удачно.

Мы приблизились к дворцовой территории, и перед нами предстало несколько необычное зрелище. Широкий мол из обтесанных коралловых глыб тянулся прямо в море, а на нем и в прилегающей роще стоял десяток очень больших туземных домов, построенных в самом изысканном стиле и окруженных низким бамбуковым частоколом, отгораживавшим довольно большой участок.

На островах резиденции вождей по большей части находятся в непосредственной близости к морю; это дает возможность в полной мере наслаждаться прохладным ветерком, и живущие там меньше страдают от назойливых насекомых, а, кроме того, при желании могут укрываться в тени прекрасных соседних рощ, всегда особенно пышных у воды.

За оградой мы увидели человек шестьдесят или семьдесят нарядно одетых туземцев, мужчин и женщин; одни полулежали в тени домов, другие – под деревьями, небольшая группа разговаривала у частокола напротив нас.

Мы подошли к ней и после обычного приветствия собрались перепрыгнуть через бамбуковую ограду, но туземцы с сердито заявили, что вход запрещен. Мы выразили свое горячее желание увидеть королеву, намекнув, что хотим сообщить нечто важное. Но это ни к чему не привело, и, раздосадованные, мы вынуждены были вернуться в дом По-По, так ничего и не добившись.

Глава 63

Вернувшись домой, мы честно рассказали По-По о цели нашего визита в Талу и попросили его дружеского совета. На ломаном английском языке он охотно сообщил нам все что было нужно.

По его словам, королева действительно собиралась оказать сопротивление французам; недавно стало известно, что некоторые вожди с Бора-боры, Хуахине, Раиатеи и Тахара, подветренных островов, совещаются с ней о восстании на всем архипелаге, цель которого будет в том, чтобы предотвратить дальнейшее проникновение захватчиков. Если и правда решат прибегнуть к военным мерам, Помаре, конечно же, будет рада завербовать всех иностранцев, каких только можно. Однако о том, чтобы она произвела доктора или меня в офицеры, не могло быть и речи, так как множество хорошо ей известных европейцев уже выразили желание стать таковыми. Что касается получения нами немедленного доступа к королеве, то По-По считал такую возможность довольно сомнительной, потому что она жила очень уединенно, была больна, грустна и не склонна принимать посетителей. Однако до того, как ее постигли несчастья, ни одному человеку, какое бы скромное положение он ни занимал, никогда не отказывали в аудиенции; морякам даже разрешали присутствовать при ее утреннем туалете.

Но мы не думали так легко отказаться от планов. Мы решили провести некоторое время в Партувае, пока какое-нибудь событие не создаст более благоприятных условий для их осуществления. В тот же день мы совершили прогулку к судну, которое стояло на якоре на закрытом рейде далеко в глубине бухты и которое мы давно хотели посетить.

Проходя по дороге мимо длинного низкого навеса, мы услышали голос, окликнувший нас:

– Эй, белые!

Оглянувшись, мы увидели розовощекого англичанина (его национальность можно было определить с первого взгляда), стоявшего по колено в стружках и что-то строгавшего на верстаке. Он оказался сбежавшим с корабля плотником, который недавно прибыл с Таити и занимался очень выгодной работой: делал буфеты и другую мебель для богатых вождей, а изредка пробовал свои силы в изготовлении дамских рабочих шкатулок. Он жил в поселке всего несколько месяцев и уже стал владельцем домов и земельных участков.

У него было все – большое состояние и крепкое здоровье, не хватало только жены. Заговорив на эту тему, англичанин помрачнел и уныло облокотился на верстак.

– Как тяжело, – со вздохом произнес он, – ждать долгих три года, а тем временем милая Лулли живет в одном доме с этим чертовым вождем с Тахара!

В нас разгорелось любопытство; неужели бедный плотник влюбился в какую-нибудь здешнюю красавицу, которая водит его за нос?

Но это было совсем не так. Существовал закон, запрещавший под страхом строгой кары брак между туземкой и иностранцем, если только последний, прожив три года на острове, не заявит о твердом решении остаться на нем на всю жизнь.

Плотник Уильям очутился, таким образом, в печальном положении. Он сказал нам, что мог бы уже давно жениться на этой девушке, если бы не проклятый закон; однако в последнее время она стала относиться к нему не так нежно и кокетничала с другими, в том числе с приезжими тахарами.

Жестоко уязвленный и желающий во что бы то ни стало жениться на ней, он предложил ее родственникам заключить предварительное соглашение о браке, но те не хотели и слышать об этом; к тому же, если бы обнаружили, что Уильям и Лулли живут вместе в нарушение закона, обоим грозило бы унизительное наказание – их послали бы строить каменные стены или прокладывать дороги.

Доктор преисполнился сочувствия.

– Уилли, дружище, – сказал он с трепетом в голосе, – что, если я пойду и поговорю с ней?

Но плотник отклонил это предложение и даже не сообщил нам, где жила его любимая.

Расставшись с безутешным Уилли, который снова принялся строгать доску из новозеландской сосны, привезенную из Бей-оф-Айлендс, и мечтать о Лулли, мы продолжили свой путь. Чем кончились его ухаживания, мы так никогда и не узнали.

Направляясь от дома По-По к якорной стоянке в гавани Талу, вы не видите моря до тех пор, пока, выйдя из густой рощи, неожиданно не очутитесь на самом берегу. Тогда вашим глазам предстанет бухта, которую многие путешественники считают самой красивой в южных морях. Вы словно стоите на берегу глубокой зеленой реки, текущей по горному ущелью к морю. Напротив величественный мыс отделяет этот глубокий морской залив от другого, названного по имени открывшего его капитана Кука. Склон мыса, обращенный к Талу, представляет собой сплошную стену зелени, а у его подножия лежит бездонная морская гладь. Слева вы едва различаете расширяющееся устье бухты – проход среди рифов, через который входят корабли, а за ним открытый океан. Справа залив круто огибает мыс и глубоко вдается в сушу, где к нему со всех сторон подступают холмы, поросшие травой по колено и вздымающие вверх причудливые вершины. Лишь в одном месте в глубине бухты между холмами имеется открытое пространство; вдали оно переходит в широкую, подернутую дымкой долину, расположенную у подножия гор. Там находится большая плантация сахарного тростника. За первой цепью гор вы видите острые вершины, поднимающиеся над внутренней частью страны, и среди них безмолвную Свайку, которой мы так часто любовались с противоположной стороны острова.

Славный корабль «Левиафан» одиноко стоял в гавани. Мы прыгнули в пирогу и стали грести к нему. Полдень миновал, но повсюду стояла тишина. Поднявшись на борт, мы увидели нескольких матросов, развалившихся на баке под тентом. Они приняли нас не очень дружелюбно и, хотя казались людьми добродушными, напустили на себя, вероятно по случаю нашего прибытия, недовольный вид. Им очень хотелось узнать, не собираемся ли мы наняться на «Левиафан», и, судя по неблагоприятным отзывам о нем, они, вероятно, стремились по возможности воспрепятствовать этому.

Мы спросили, где остальные члены экипажа; суровый пожилой матрос ответил:

– Команда одного вельбота покоится где-нибудь на дне морском: в прошлое плавание погнались за китом и поминай как звали. Вся вахта ночью сбежала, и шкипер на берегу старается их поймать.

– Что, наниматься приволоклись, а? – воскликнул маленький курчавый матрос из Белфаста, подходя к нам. – Чтоб вам пусто было, милейшие! Сматывайтесь поскорей; этот чертов шкипер утащит вас в море и спрашивать не станет. Убирайтесь-ка, дорогие, и держитесь подальше от этого паршивого невольничьего корабля, пока целы. Они что ни день нас истязают, а в придачу морят голодом. Эй, Дик, дружище, подтащи пирогу этих бедняг, а вы гребите отсюда вовсю, если жизнь дорога.

Но мы не торопились, стремясь выяснить, стоит ли наняться на судно, и в конце концов решили, что останемся ужинать. Никогда мой нож не резал лучшей солонины, чем та, которую мы обнаружили в кубрике. Сухари также были твердые, сухие и хрупкие, как стекло. И того и другого давали вдоволь.

Пока мы находились внизу, старший помощник капитана вызвал кого-то на палубу. Мне понравился его голос. Он говорил о человеке не меньше, чем выражение лица, – и принадлежал настоящему моряку, а не надсмотрщику.

Да и сам «Левиафан» производил очень приятное впечатление. Подобно всем большим китобойцам, он имел широкий корпус, сплошные палубы и четыре пузатых вельбота, подвешенных к бортам.

Паруса были свободно закреплены на реях, словно висели там уже долгое время; слабо натянутые ванты небрежно свисали, а бегучий такелаж всегда шел легко, не в пример тому, что мы видели на некоторых судах, где его постоянно заедает в шкивах блоков, которые слишком тесны, чтобы ими можно было пользоваться; здесь снасти скользили плавно, словно им много раз приходилось проделывать свой путь и они привыкли к нему.

Вечером мы спустились в пирогу и направились к берегу, убежденные, что славное судно ни в коем случае не заслужило того имени, которое носило.

Глава 64

Живя в Партувае, мы как-то повстречались с группой бродяг, совсем недавно пришедших сюда из другой части острова и теперь шатавшихся возле поселения и гавани.

Несколькими днями раньше они уволились в Папеэте с китобойного судна, на которое шесть месяцев назад поступили на одно плавание, то есть с условием получить расчет при первом заходе в порт. Промысел оказался очень удачным, и они высадились на Таити, позвякивая долларами в карманах.

Когда им надоело жить на берегу, они на оставшиеся деньги купили в складчину шлюпку, намереваясь посетить необитаемый остров, о богатствах которого рассказывали удивительные истории. Конечно, им и в голову не пришло выйти в море, не запасшись ящиком, полным бутылок со спиртом, и небольшим бочонком с ним же – на случай если ящик опустеет.

Они отправились в путь, подняв собственный флаг и трижды прокричав «Гип-гип-ура!», когда на всех парусах покидали бухту Папеэте, подгоняемые сильным ветром.

Наступил вечер; пребывая в приподнятом настроении и не чувствуя никакого желания спать, путешественники решили пьянствовать ночь напролет. Так они и поступили; все перепились, и около полуночи обе мачты рухнули за борт.

К счастью, один из доблестных моряков мог еще стоять на ногах, держась за румпель, а остальным удалось, двигаясь ползком, обрубить трос и так освободиться от упавших мачт. Во время аврала два матроса преспокойно перешагнули через борт, полагая, что сходят на пристань, откуда им удобнее будет работать, и отправились прямиком на дно.

Разыгрался настоящий ураган; коммодор, несший вахту за рулем, инстинктивно направлял шлюпку по ветру, ведя ее к лежавшему напротив острову Эймео. Шлюпка пересекла пролив, чудом проскочила в проход между рифами и врезалась в коралловую отмель, где не было сильного волнения. Там она простояла до утра, когда к ней подплыли в своих пирогах туземцы. С помощью островитян шхуну опрокинули набок; убедившись, что днище разбито, искатели приключений продали ее за бесценок вождю и отправились пешком в путь по острову, катя перед собой драгоценный бочонок со спиртом. Его содержимое скоро улетучилось, и они явились в Партувай.

На следующий день после встречи с этими людьми мы бродили по соседним рощам, как вдруг увидели несколько групп туземцев, вооруженных неуклюжими ружьями, ржавыми тесаками и причудливыми дубинками. Они колотили по кустам и громко кричали, видимо стараясь кого-то спугнуть. Они искали тех самых чужестранцев; совершив за одну ночь множество беззаконий, те сочли за благо удрать.

Днем в доме По-По можно было прекрасно отдохнуть, поэтому после прогулок и осмотра достопримечательностей мы возвращались туда и проводили там много времени. Завтракали мы поздно, а обедали в два часа. Иногда мы лежали на устланном папоротником полу, куря и рассказывая анекдоты, которых доктор знал не меньше, чем отставной армейский капитан. А иногда мы как могли болтали с туземцами.

Не знаю, чтение ли этих романов или жажда сентиментальных развлечений толкнули доктора на попытку завоевать сердце маленькой Лу.

Как я и говорил, дочь По-По держалась чрезвычайно холодно и никогда не удостаивала нас вниманием. Я часто обращался к ней, изображая на грустном лице самое глубокое и самое сдержанное почтение, но напрасно; она даже не поворачивала в мою сторону свой хорошенький смуглый носик. Все ясно, думал я; она прекрасно знает, как бесстыдны матросы, и не желает иметь с нами никакого дела.

Но мой товарищ так не думал. Он хотел, чтобы холодное сияние бесстрастных глаз Лу разгорелось ярким огнем.

Доктор повел компанию с изумительным тактом, приступив к делу крайне осторожно и три дня довольствуясь лишь тем, что нежно смотрел на девушку в течение пяти минут после каждой трапезы. На четвертый день он задал ей какой-то вопрос; на пятый она уронила ореховую скорлупу с мазью, он поднял и вручил ей; на шестой он подошел и сел в трех ярдах от дивана, на котором она лежала. А в памятное утро седьмого дня он открыл огонь по всем правилам.

Девушка полулежала на устланном папоротником полу, одной рукой подперев щеку, а другой переворачивая страницы таитянской Библии.

Доктор приблизился к ней.

Основная трудность, с которой ему пришлось столкнуться, состояла в том, что он совершенно не знал любовного словаря островитян. Но, как говорят, французские графы прекрасно объясняются в любви на ломаном английском; ничто не мешало моему другу сделать это на сладкозвучном таитянском. И вот он начал.

– Ах! – сказал он с очаровательной улыбкой. – Ои миконари? Ои читайт Библия?

Ни ответа, ни взгляда.

– Ах! Маитаи! Очень корош читайт Библия миконари.

Не пошевелившись, Лу стала тихо читать вслух.

– Миконари Библия читайт корош маитаи, – произнес доктор, изобретательно переставив слова.

Но все было бесполезно; Лу не обращала на него внимания.

В отчаянии доктор умолк; но как было отступить? Он растянулся на циновке рядом с ней и, набравшись смелости, стал перелистывать страницы.

Лу вздрогнула, чуть-чуть, едва заметно вздрогнула, а затем, зажав что-то в руке, продолжала лежать совершенно неподвижно. Доктор, немного испугавшись собственной дерзости, не знал, что делать дальше. Наконец он осторожно обнял девушку за талию и в то же мгновение с криком вскочил на ноги. Маленькая проказница вонзила в него колючку, а сама продолжала спокойно лежать, переворачивая страницы и шепотом читая.

Мой друг тотчас же снял осаду и в беспорядке отступил к тому месту, где лежал я, наблюдая за происходящим.

Я почти уверен, что Лу сообщила о происшедшем своему отцу, который вскоре вошел, так как тот бросил на доктора какой-то странный взгляд. Но По-По ничего не сказал и через десять минут был так же приветлив, как всегда. Что касается Лу, то она ничуть не изменилась, и доктор, конечно, больше не предпринимал попыток соблазнить ее.

Глава 65

Как-то днем, задумчиво прогуливаясь по одной из тропинок, вьющихся среди тенистых рощ в окрестностях Талу, я в изумлении застыл перед солнечным видением. Навстречу мне, помахивая зеленой веткой, легким галопом ехала верхом на резвом белом пони красивая, прекрасно одетая молодая англичанка.

Я оглянулся, чтобы убедиться, действительно ли я в Полинезии. Кругом росли пальмы. Откуда же здесь эта леди?

Когда видение приблизилось, я отошел к краю тропинки и вежливо поклонился. Дама бросила на меня смелый лучистый взгляд, а затем, потрепав по шее лошадь, весело воскликнула:

– Лети, Уилли!

И поскакала среди деревьев; я побежал бы за прелестной всадницей, но копыта Уилли так быстро стучали по сухим листьям, что преследование было бесполезно.

Я направился к дому По-По и рассказал доктору о своем приключении.

На следующий день мы узнали, что незнакомка приехала из Сиднея, живет на острове около двух лет и что она жена мистера Белла (счастливец!), владельца плантации сахарного тростника, о которой я упоминал раньше.

В тот же день мы отправились туда.

Местность поражала красотой: плоская зеленая чаша, окруженная склонами холмов. Плантация сахарного тростника – в различных стадиях зрелости его было здесь около сотни акров – имела цветущий вид. Впрочем, большой участок земли, прежде, видимо, обрабатывавшийся, теперь был заброшен.

Извлечение сахаристого вещества производилось под огромным навесом из бамбука. Там мы увидели несколько грубых приспособлений для дробления тростника, а также большие котлы для выпаривания сахара.

Но в настоящее время работы не велись. Два-три туземца сидели в одном из котлов и курили; еще один играл в карты с тремя матросами с «Левиафана».

Пока мы разговаривали с ними, подошел незнакомый человек – загорелый европеец вида в костюме из нанки; его тонкая шея и грудь были обнажены, и он щеголял в шляпе с полями, напоминавшей китайский зонтик. Это был мистер Белл. Он вел себя очень вежливо, показал нам поместье и, приведя в какое-то подобие беседки, предложил, на удивление, угостить нас вином. Люди предлагают часто, но мистер Белл не ограничился словами, а достал бутылку ароматного хереса. Мы пили его из только что сорванных и разрезанных пополам лимонных дынь.

Вино было куплено на Таити у французов.

Мистер Белл принял нас чрезвычайно любезно, но мы-то пришли, чтобы увидеть миссис Белл. Она действительно оказалась видением: утром она уехала в Папеэте навестить жену одного из миссионеров.

Я шел домой огорченный.

Честно говоря, эта дама очень возбуждала мое любопытство. Прежде всего, она была самой красивой белой женщиной из всех, когда-либо виденных мною в Полинезии. Но этого мало. Ее глаза, ее розовые щечки, ее божественный вид в седле я не забуду до самой смерти.

Владелец плантации был молод, крепок и красив. Пусть же плодятся и множатся маленькие Беллы, вознося хвалу чудесной стране Эймео…

Глава 66

В Партувае – самая красивая и самая лучшая церковь в южных морях. Подобно дворцовым зданиям, она стоит на искусственном молу, полукругом выступающем в бухту. Церковь построена из тесаных коралловых глыб – материала чрезвычайно хрупкого, но приобретающего прочность после того, как он подвергнется атмосферным влияниям. Чужеземцу эти глыбы кажутся исключительно странными. На их поверхности видны отпечатки, похожие на следы необычайных окаменелостей, сохранившихся с давних времен. Кораллы, когда их вырубают из рифа, бывают почти белого цвета, но постепенно темнеют, и теперь некоторые церкви в Полинезии имеют такой же закоптелый и древний вид, как знаменитый собор Святого Павла.

Партувайский храм построен в форме восьмиугольника с идущими вдоль всех стен галереями. В нем около четырехсот мест. Внутри все окрашено в коричневато-красный цвет; так как окон, вернее амбразур, очень немного, то темные скамьи и галереи, а также возвышающаяся мрачным призраком кафедра производят далеко не веселое впечатление.

По воскресеньям мы всегда посещали службу. Сопровождая семью По-По, мы, конечно, вели себя благопристойно, а потому все пожилые жители деревни считали нас примерными молодыми людьми.

Места По-По находились в самом укромном уголке, у одного из пальмовых стволов, поддерживающих галерею, к которому я всегда прислонялся; По-По и его супруга сидели по одну сторону, доктор и сын – по другую, а остальные дети и бедные родственницы – сзади.

Лу, вместо того чтобы усесться, как ей полагалось, рядом с отцом и матерью, каждый раз убегала на галерею и присоединялась к своим сверстницам, которые во время проповеди только и делали, что смотрели вниз на прихожан и хихикали, указывая пальцем на забавных старых дам в несуразных шляпах и коротких платьях-балахонах. Но сама Лу никогда не вела себя так.

Иногда в церкви устраивалась дневная служба, во время которой с проповедью выступали туземцы, собиравшие, правда, совсем немного слушателей. После того как миссионер читал вступительную молитву и пели псалом, ораторы поднимались со своих мест и начинали проповедовать на таитянском языке с очень выразительными интонациями и жестами. Особенно любили слушать старосту По-По, хотя он и говорил дольше всех. Я очень жалел, что не мог понять его страстного красноречия, когда он потрясал руками над головой, топал ногами, сурово хмурился и сверкал глазами, пока не становился совершенно похож на ангела мщения.

– Заблудшая душа! – со вздохом произнес доктор во время одной из его речей. – Боюсь, он слишком фанатичен.

Одно было несомненно: По-По слушали гораздо внимательнее, чем остальных. Мне довелось наблюдать, как во время проповедей туземцев одни слушатели спали, другие беспокойно ерзали, кое-кто зевал; а какой-то старый джентльмен в колпаке из листьев кокосовых пальм обычно уходил из церкви в состоянии крайнего нервного возбуждения, сжимая длинную палку и производя как можно больше шума, чтобы выразить неудовольствие.

К церкви примыкал огромный покосившийся дом с окнами и ставнями и с полусгнившим дощатым полом, настланным поверх пальмовых стволов. Жители называли его школой, но мы ни разу не видели, чтобы он использовался по назначению. Однако он часто служил залом суда, и мы присутствовали при нескольких судебных разбирательствах. Среди прочих рассматривалось дело бывшего морского офицера и четырнадцатилетней девушки; последнюю обвиняли в весьма неблаговидном поступке, подтвержденном свидетелями, а его – в том, что он был подстрекателем и ее сообщником, а также в других преступлениях.

Иностранец был высокий парень с военной выправкой, смуглолицый и черноусый. По его словам, колониальный вооруженный бриг, которым он командовал, затонул у берегов Новой Зеландии; с тех пор он вел праздную жизнь на островах Тихого океана.

Доктор пожелал узнать, почему он не вернулся на родину и не доложил о потере брига; но капитан Крушение, как его называли туземцы, не поступил так по каким-то неясным причинам; он мог говорить о них часами, но от этого они не становились понятнее. Возможно, он был человек осторожный и предпочитал уклоняться от встречи с лордами Адмиралтейства.

С некоторого времени эта чрезвычайно подозрительная личность занялась незаконной торговлей французскими винами, как-то раздобытыми с военного корабля, недавно заходившего на Таити. В роще невдалеке от якорной стоянки у бывшего капитана была небольшая лачуга с зеленой беседкой. В тихие времена, когда в Талу не стояло ни одного судна, туда иногда забредал какой-нибудь туземец, напивался, а затем уходил домой, хватаясь за все кокосовые пальмы, попадавшиеся по дороге. Сам капитан с трубкой во рту полеживал в жаркие дни под деревом, вспоминая, вероятно, старые времена и то и дело поднося руку к плечам, как бы ощупывая эполеты.

Но вот крик «Парус!» известил о входящем в бухту судне. Вскоре оно бросило якорь, а на следующий день капитан Крушение принял у себя в роще матросов. Славно же они проводили время – выпивая и ссорясь, как полагается в дружной компании…

Во время одной такой пирушки команда «Левиафана» подняла оглушительный шум, и туземцы, возмущенные нарушением их законов, набрались храбрости и толпой в сотню человек накинулись на них. Матросы сражались как тигры, но в конце концов их одолели и привели в местный суд; там после длительных пререканий всех отпустили, кроме капитана Крушение, который был признан зачинщиком.

На этом основании его посадили под замок – до суда, назначенного на вторую половину дня. Пока ждали прибытия судьи, на обвиняемого поступило множество дополнительных жалоб (главным образом от старух), в том числе и по поводу того нарушения законов, в котором он был замешан вместе с молодой особой. Видно, в Полинезии, как и повсюду, стоит обвинить человека в одном преступлении, и на свет вытаскивают все его грехи…

Когда мы шли к школе, чтобы присутствовать на судебном разбирательстве, уже издали донесся громкий гул голосов, а когда мы вошли, он чуть не оглушил нас. Собралось человек пятьдесят туземцев; каждый из них, очевидно, имел что сказать и твердо решил это сделать. Его честь – красивый, добродушный на вид старик – сидел, поджав ноги, на маленьком помосте, по-видимому с христианской покорностью примирившись с шумом. Это был вождь здешней части острова и пожизненный судья Партувайского округа.

Должно было слушаться несколько дел; но первым судили капитана и девушку. Они свободно общались с толпой; как выяснилось, каждый, кто бы он ни был, имел право обращаться к суду, и оба обвиняемых, насколько мы поняли, сами принимали участие в обсуждении дела. Трудно сказать, в какой именно момент началось судебное разбирательство. Не было ни приведения к присяге, ни свидетелей, ни присяжных. Время от времени кто-то вскакивал и что-то выкрикивал – видимо, свидетельские показания; остальные продолжали тараторить. Вскоре старый судья пришел в возбуждение и, вскочив на ноги, стал бегать среди толпы, работая языком не хуже других.

Сумятица длилась минут двадцать; под конец капитан Крушение взобрался на судейский помост и спокойно следил оттуда за прениями, в которых решалась его судьба.

В результате обоих, капитана и девушку, признали виновными. Последнюю в наказание обязали сделать шесть циновок для королевы, а первого, принимая во внимание многочисленность его преступлений и признав неисправимым, приговорили к вечному изгнанию с острова. Оба эти постановления, казалось, родились из всеобщего гама. Однако судья пользовался, вероятно, большим авторитетом, и было совершенно ясно, что приговор получил его одобрение.

Упомянутые выше наказания не были, конечно, назначены произвольно. Миссионеры для облегчения судебной процедуры разработали что-то вроде карательного тарифа. Тому, кто предается удовольствиям, почерпнутым из тыквенного сосуда, – столько-то дней работы на Ракитовой дороге; за кражу ружья – столько-то сажен каменной стены; и так далее до конца списка. Если у судьи есть тетрадь, в которой все это приведено в систему, она ему очень помогает. Например. Преступление – допустим, двоеженство – доказано; переворачиваем страницу на букву Д и находим: двоеженство – сорок дней на Ракитовой дороге и двадцать циновок королеве. Параграф читается вслух, и выносится приговор.

Затем перешли к суду над другими обвиняемыми, только что принимавшими участие в обсуждении первого дела; осужденные, по-видимому, могли выступать наравне со всеми присутствующими. Это несколько странное судопроизводство, впрочем, строго соответствовало знаменитому английскому принципу, по которому каждого человека должны судить равные ему.

Всех обвиняемых признали виновными.

Глава 67

Прежде чем представиться человеку, не мешает кое-что узнать о нем; поэтому мы приведем некоторые сведения о Помаре и ее семействе.

Все читавшие о путешествиях Кука, наверное, помнят Оту, который во времена этого мореплавателя был королем большего из двух полуостровов, составляющих Таити. Позже ружья моряков с «Баунти» дали ему возможность распространить владычество на весь остров. Оту перед смертью принял новое имя – Помаре, ставшее с тех пор родовым королевским именем.

Ему наследовал сын, Помаре Второй, самый прославленный государь в истории Таити. Хотя он был ужасным развратником и пьяницей и его обвиняли даже в противоестественных пороках, он поддерживал тесную дружбу с миссионерами и стал одним из первых обращенных. В начатой им религиозной войне он потерпел поражение и был изгнан с острова. После недолгого отсутствия он вернулся с Эймео во главе восьмисот воинов и в кровопролитной битве при Нарии разбил мятежных язычников и восстановил власть. Так силой оружия христианство окончательно восторжествовало на Таити.

Помаре Второму, умершему в 1821 году, наследовал малолетний сын, носивший имя Помаре Третий. Молодой государь пережил отца всего на шесть лет, и управление страной перешло к его старшей сестре Аимате, теперешней королеве, которую обычно зовут Помаре Вахине Первая, то есть первая Помаре-женщина. Ее величеству за тридцать. Она второй раз замужем. Первым ее мужем был сын старого короля Тахара – острова в сотне миль от Таити. Брак оказался несчастливым, и супруги вскоре развелись. Теперешний муж королевы – вождь Эймео.

Репутация Помаре далеко не безупречна. Она и ее мать долгое время были отлучены от церкви; миссионеры, кажется, до сих пор ее не простили. Среди прочих прегрешений ее обвиняют в несоблюдении супружеской верности. Это и послужило основной причиной отлучения.

До постигших ее несчастий она проводила большую часть времени, переезжая с одного острова на другой, сопровождаемая двором, славящимся весьма распущенными нравами.

Куда бы она ни направлялась, повсюду в честь ее прибытия устраивались всякого рода празднества и игры.

Помаре любила все показное. Многие годы на королевскую казну тяжелым бременем ложилось содержание гвардейского полка. Вооруженные ружьями всех образцов и калибров, лейб-гвардейцы ходили без штанов, их форма состояла из ситцевых рубах и картонных шапок; командовал ими высоченный крикливый вождь, гордо выступавший в огненно-красной куртке. Эти герои сопровождали свою повелительницу во всех поездках.

Некоторое время назад Помаре получила в подарок от своей августейшей сестры, английской королевы Виктории, очень эффектный, но тяжелый головной убор – корону, вероятно, изготовленную лондонским жестянщиком. Ее величество не подумала даже приберечь столь изящное украшение исключительно для торжественных дней, и надевала корону всякий раз, когда появлялась на людях; а чтобы показать знакомство с европейскими обычаями, Помаре вежливо приподнимала ее, приветствуя всех влиятельных иностранцев, встречавшихся ей во время вечерней прогулки по Ракитовой дороге.

Прибытие и отъезд королевы всегда отмечались во дворце придворным артиллеристом – старым толстяком, который, торопясь изо всех сил, весь в поту, производил салют из охотничьих ружей, перезаряжая их со всей быстротой, на какую был способен.

Супругу таитянской государыни выпала на долю тяжелая жизнь. Женившись на королеве, он обрек себя на адские муки. При обращении к нему его довольно показательно величают «Помаре-Тане» (муж Помаре). В общем вполне подходящий титул для принца-супруга.

Из всех мужей, когда-либо находившихся под каблуком у жены, ни одного не держали в таком страхе, как нашего принца. Однажды, когда его жена давала аудиенцию капитанам судов, стоявших в Папеэте, он рискнул высказать замечание, очень не понравившееся ей. Она повернулась, дала ему пощечину и велела убираться на нищенский остров Эймео, если он задирает нос.

Побитый и опозоренный, бедный Тане искал утешения в бутылке, или, скорее, в тыквенном сосуде. Подобно своей супруге и повелительнице, он пил больше, чем следовало бы.

Роль миссионеров росла – и королевская власть на Таити потеряла значительную часть своего величия и влияния. В эпоху язычества она поддерживалась многочисленными могущественными жрецами и была формально связана со всей системой суеверного идолопоклонства, господствовавшего в стране. Считалось, что король – это побочный сын Тарарроа, Сатурна полинезийской мифологии, и двоюродный брат низших богов. Его особа была трижды священна; если он входил в чье-либо жилище, хоть ненадолго, дом затем уничтожали, ведь ни один простой смертный не был достоин теперь жить в нем.

– Я более великий человек, чем король Георг, – заявил неисправимый молодой Оту первым миссионерам, – он ездит верхом на лошади, а я на человеке.

Оту путешествовал по своим владениям на почтовых – на плечах подданных, и во всех долинах были выставлены подставы.

Но, увы! Как меняются времена, как преходяще и величие человека. Несколько лет назад Помаре Вахине Первая, внучка гордого Оту, открыла прачечное заведение, без всякого стеснения домогаясь через своих агентов заказов на стирку белья офицерам кораблей, заходящих в ее гавань.

Показателен и такой факт: влияние английских миссионеров на Таити способствовало такому падению королевского престижа, а американские миссионеры на Сандвичевых островах прилагали старания к тому, чтобы добиться противоположного результата.

Глава 68

В середине второго месяца «хиджры», иначе говоря, недель через пять после нашего прибытия в Партувай, мы получили наконец возможность попасть в резиденцию королевы.

Воткак это случилось. В свите Помаре был один уроженец Маркизских островов, исполнявший обязанности няньки ее детей. По таитянскому обычаю королевских отпрысков носят на руках еще и тогда, когда для этого требуется незаурядная физическая сила. Марбонна – высокий и сильный, прекрасно сложенный, как античная статуя, – вполне подходил для такой роли; руки у него по толщине не уступали бедру тощего таитянина.

Нанявшись на родном острове матросом на французское китобойное судно, он на Таити сбежал с него; там его увидела Помаре и, восхитившись, убедила поступить к ней на службу.

Прогуливаясь у ограды королевской резиденции, мы часто видели, как он расхаживал в тени с двумя красивыми мальчиками на руках, обнимавшими его за шею. Лицо Марбонны, покрытое замысловатой татуировкой, обычной для его племени, заменяло юным Помаре книжку с картинками. Им доставляло удовольствие водить пальцами по контурам причудливых узоров.

С первого взгляда на маркизца я догадался, откуда он родом, и обратился к нему на его языке; он обернулся, удивленный, что иностранец заговорил на родном наречии. Он оказался уроженцем Тиора, одной из долин Нукухивы. Я не раз бывал в этих местах, а потому мы встретились на Эймео, как старые друзья.

Я часто разговаривал с Марбонной через бамбуковую ограду. Он оказался по натуре философом – ярым язычником, осуждавшим пороки и безрассудства христианского двора на Таити, дикарем, преисполненным презрения к вырождающемуся народу, среди которого волей судьбы ему приходилось жить.

Меня поразил патриотизм этого человека. Ни один европеец, очутившись за пределами родины, не мог бы говорить о своей стране с большей гордостью, чем Марбонна. Он частенько уверял меня, что как только соберет достаточно денег на покупку двадцати ружей и потребного числа мешочков с порохом, он вернется в родные края, с которыми Эймео нельзя и сравнивать.

Этому самому Марбонне после нескольких безуспешных попыток удалось наконец добиться для нас разрешения посетить резиденцию королевы. Сквозь многочисленную толпу, заполнявшую мол, он провел нас к тому месту, где сидел какой-то старик, и представил в качестве своих знакомых «кархоури», жаждущих осмотреть достопримечательности дворца. Почтенный камергер поглядел на нас и покачал головой; доктор, решив, что он хочет получить вознаграждение, сунул ему в руку плитку прессованного табаку. Она была милостиво принята, и нам позволили пройти дальше.

Когда мы входили в один из домов, со всех сторон послышались крики, призывавшие Марбонну, и ему пришлось оставить нас.

С самого начала мы оказались предоставлены самим себе, и уверенность моего спутника нам очень пригодилась.

Он направился прямо в дом, а я за ним. Там было много женщин. Вместо того чтобы удивиться, они приняли нас столь сердечно, словно нас приглашали выпить с ними чашку чаю. Прежде всего нас заставили съесть по тыквенному сосуду пои-пои и нескольку жареных бананов. Затем закурили трубки, и завязалась оживленная беседа.

Придворные дамы не обладали особым лоском, но вели себя удивительно свободно и непринужденно – совсем как красавицы при дворе короля Карла. Одна из фрейлин Помаре – лукавая молодая особа – могла вполне свободно объясняться с нами, и мы постарались заслужить ее особое расположение, желая позже воспользоваться ее услугами в качестве чичероне.

В этом она, пожалуй, даже превзошла наши ожидания. Никто не решался ей прекословить, и мы без церемоний входили во все помещения, раздвигали занавески, поднимали циновки и заглядывали во все уголки. Возможно, эта девица была хранительницей печати своей госпожи, а потому перед ней открывались все двери; во всяком случае, сам Марбонна, носивший на руках инфантов, не смог бы оказать нам и половины тех услуг, что оказала она.

Среди других выделялась размерами и красивым внешним видом резиденция одного европейца, бывшего помощника капитана торгового судна, польстившегося, женившись, породниться с династией Помаре. Так как его супруга была близкой родственницей королевы, он стал постоянным членом семейного кружка ее величества. Этот авантюрист поздно вставал, театрально одевался в наряды, увешанные безделушками, усвоил повелительный тон в разговоре и, очевидно, был вполне доволен собой.

Когда мы вошли, он лежал на циновке и курил трубку, окруженный вождями и дамами, восхищенно взиравшими на него. Он, конечно, заметил наше приближение, но, вместо того чтобы встать и оказать вежливый прием, продолжал разговаривать и курить, не удостоив нас даже взглядом.

– Его высочество объелся пои-пои, – небрежно заметил доктор.

После того как провожатая представила нас, остальное общество ответило обычными приветствиями.

Когда мы пожелали повидать королеву, нас повели к зданию, значительно превосходившему размерами все остальные дома в ограде. Длиной по меньшей мере полтораста футов, было очень широкое, с низкими стрехами и чрезвычайно крутой крышей из листьев пандануса, без дверей и без окон. Со всех четырех сторон тонкие столбы поддерживали стропила. В промежутках между столбами шелестели занавески из тонких циновок и таппы; часть из них имела по краям фестоны или была чуть-чуть отдернута, чтобы проникали свет и воздух и чтобы любопытные могли время от времени заглянуть внутрь и посмотреть, что там происходит.

Отодвинув одну из занавесей, мы очутились в огромном зале; длинная толстая коньковая балка тянулась на высоте добрых сорока футов от земли; с нее свисали бахромчатые циновки и кисти. Со всех сторон стояли диваны из положенных одна на другую циновок. Тут и там легкие ширмы отгораживали укромные уголки, где группы придворных – исключительно женщин – полулежали за вечерней трапезой.

Когда мы приблизились, жужжание разговоров повсюду прекратилось, и дамы выслушали какие-то кабалистические слова сопровождавшей нас девушки, объясняющие наше появления среди них.

Зрелище было странное; но больше всего удивила нас коллекция очень ценных вещей, привезенных со всех концов света. Они лежали рядом с самыми грубыми местными изделиями без всякого намека на какой-нибудь порядок. Великолепные шкатулки розового дерева, инкрустированные серебром и перламутром, графины и бокалы граненого стекла, множество чеканной серебряной посуды, позолоченные канделябры, наборы глобусов и готовален, тончайший фарфор, богато отделанные сабли и охотничьи ружья, кружевные шляпы и роскошные одеяния, множество других европейских товаров – все это было раскидано вперемежку с неуклюжими тыквенными сосудами, наполовину наполненными пои-пои, свертками старой таппы и циновок, веслами, острогами и обычной таитянской мебелью.

Все эти ценные предметы были, конечно же, подарками далеких государей. И ни один из них не сохранился в целости. Охотничьи ружья и сабли заржавели, царапины покрывали изящные деревянные вещицы.

Мы с интересом разглядывали эту кунсткамеру, как вдруг наша провожатая дернула нас за рукав и прошептала:

– Помаре! Помаре! Арамаи коу коу.

– Она идет ужинать, – сказал доктор, глядя в указанном направлении. – Как вы думаете, Поль, что, если мы подойдем?

В это мгновение занавеска вблизи нас поднялась, и со стороны личных покоев, находившихся в нескольких ярдах, вошла королева – без свиты.

На ней было свободное платье из голубого шелка, плечи покрывали две роскошные шали, одна красная, а другая желтая. Ее королевское величество шла босиком.

Это была женщина среднего роста, довольно полная, с не очень красивыми чертами лица и чувственным ртом. Она казалась состарившейся от забот, что, вероятно, следовало приписать недавним несчастьям. На вид ей было около сорока, но на самом деле она была моложе.

Как только королева приблизилась к одному из огороженных ширмами уголков, ее приближенные поспешили навстречу, вошли вместе с ней и привели в порядок циновки, на которые она опустилась. Вскоре появились две девушки и принесли повелительнице еду; окруженная граненым стеклом и фарфором, кувшинами со сладостями, Помаре Вахине Первая, королева Таити, ела рыбу и пои-пои из тыквенных сосудов, не пользуясь ни ножом, ни ложкой.

– Идем, – прошептал доктор, – попытаемся сразу же получить аудиенцию.

Он собирался уже представиться, но сопровождавшая нас девушка, сильно испуганная, удержала его и стала упрашивать, чтобы он хранил молчание.

Вмешались и другие женщины и, так как доктор рвался вперед, подняли такой шум, что Помаре вскинула глаза и только теперь заметила нас.

Она, по-видимому, была удивлена и оскорблена. Отдав повелительным тоном какое-то распоряжение некоторым из придворных дам, она жестом повелела нам покинуть помещение.

Как ни лаконичен был приказ удалиться, придворный этикет, конечно, требовал, чтобы мы подчинились.

Мы ушли, отвесив низкий поклон, перед тем как исчезнуть за занавесками из таппы.

Мы покинули королевскую резиденцию, не повидав Марбонны, и, прежде чем перелезть через ограду, расплатились с нашей привлекательной провожатой как посчитали возможным.

Когда мы через несколько минут обернулись, девушку вели назад двое мужчин, очевидно посланных за ней. Надеюсь, она отделалась лишь выговором.

На следующий день По-По сообщил нам, что отдано строгое распоряжение не допускать иностранцев на территорию дворца.

Глава 69

Отчаявшись попасть ко двору, мы решили отправиться в плавание. Ни к чему было дольше злоупотреблять гостеприимством По-По; к тому же, подобно другим матросам, очутившимся на берегу, я начал скучать от жизни на Эймео и мечтать о волнах.

«Левиафан», если верить команде, был неподходящим для нас судном. Но я видел капитана, и он понравился мне. Это был необычайно высокий красивый здоровяк во цвете лет. Его загорелые щеки украшало по темно-красному пятну – несомненно, следы морских попоек. Он был уроженцем острова Мартас-Вайньярд (невдалеке от Нантакета) и – я готов поклясться – настоящим моряком, а не тираном.

Раньше мы предпочитали избегать матросов с «Левиафана», сходивших на берег, но теперь мы намеренно попадались им на пути, чтобы побольше узнать об их судне.

Мы познакомились с третьим помощником, пруссаком по национальности и старым моряком торгового флота – весельчаком с румяной физиономией. Мы привели его к По-По и угостили обедом из жареной свинины и плодов хлебного дерева, с трубками и табаком на десерт. Сведения, полученные о судне, совпадали с моими предположениями. Более славного старого парусника еще не носили океанские волны, а капитан был прекраснейшим человеком в мире. К тому же еды вдоволь; на море ничего не приходится делать, знай посиживай на шпиле и плыви. Единственный недостаток судна заключался в везении: оно было спущено на воду под какой-то злосчастной звездой, и ему не везло в промысле. Вельботы с него спускали то и дело, и гарпунщики нередко подбивали китов, однако ни гарпуны, ни остроги не держались у кита в боку, и матросам «Левиафана» почти никогда не удавалось убить и отшвартовать драгоценную добычу. Но что из этого? Мы будем иметь все удовольствия от охоты за чудовищами, но нам не придется выполнять ту противную работу, которая следует за их поимкой. Итак, ура, в честь берегов Японии! Именно туда направлялось судно.

Надо сказать несколько слов о тех мрачных историях, что мы слышали, когда впервые побывали на «Левиафане». Все они оказались вымыслом, пущенным в ход матросами, чтобы отпугнуть нас и вынудить капитана, пытавшегося пополнить экипаж, подольше пробыть в приятной гавани.

В следующий раз, когда вайньярдец появился на берегу, мы поспешили попасться ему на глаза. Услышав о нашем желании отправиться с ним в море, он захотел узнать, кто мы такие и, прежде всего, откуда родом. Мы сказали, что некоторое время назад покинули на Таити китобойное судно и с тех пор работали – самым усердным образом – на плантации. Что до нашей родины, то моряки не имеют национальности, но если на то пошло, то мы оба американцы. К последнему утверждению капитан отнесся весьма недоверчиво и откровенно сказал нам, что, по его глубокому убеждению, мы оба из Сиднея.

К сведению читателей, капитаны американских кораблей, плавающих в Тихом океане, больше всего боятся сиднейских молодчиков, которые и впрямь всюду пользуются дурной славой. Если на борту какого-нибудь судна в Южных морях вспыхивает мятеж, то зачинщиком в девяноста случаях из ста бывает матрос из Сиднея. На берегу эти ребята тоже ведут себя очень буйно.

Именно поэтому мы старались скрыть то обстоятельство, что состояли когда-то в экипаже «Джулии», хотя мне и претило такое отречение от нашего смелого суденышка.

По той же причине доктор неправильно указывал место своего рождения.

К несчастью, одна часть нашего одеяния – подаренные Арфрети синие куртки – была признана косвенной уликой против нас. Ибо, как ни странно, американского моряка обычно узнают по красной куртке, а английского по синей – в противоположность цвету национальных флагов. Капитан указал нам на это, и мы поспешили объяснить странность. Но напрасно; он, по-видимому, был решительно настроен против нас и в особенности к доктору относился крайне недоверчиво.

Желая придать больше достоверности утверждениям последнего, я как бы между прочим упомянул, что в Кентукки много высоких людей, но тут наш вайньярдец внезапно повернул прочь и не пожелал больше ничего слушать. Совершенно очевидно, он считал доктора чрезвычайно подозрительной личностью.

Поняв это, я решил испробовать, не поможет ли делу свидание с глазу на глаз. И вот как-то днем я застал капитана, когда он курил трубку в доме одного представительного старого туземца – некоего Маи-Маи, который за умеренную плату угощал по-партувайски знатных иностранцев.

Его гость только что плотно пообедал жареной свининой и пудингом из таро; остатки обеда еще не были убраны. На циновке валялись также две бутылки с отбитыми горлышками, от которых исходил запах спирта. Все это казалось обнадеживающим: после хорошего обеда человек приходит в благодушное, дружелюбное настроение и легко поддается уговорам. В таком состоянии, во всяком случае, я застал благородного вайньярдца.

Сначала я сказал, что пришел к нему, чтобы вывести его из заблуждения относительно того, откуда я родом: я, слава Богу, американец и хочу убедить его в этом.

Капитан некоторое время пристально смотрел мне в глаза, обнаружив при этом явную нетвердость взгляда, а затем попросил меня вытянуть руку.

Я исполнил его желание, недоумевая, какое отношение имеет эта полезная конечность к данному вопросу.

Он положил на несколько мгновений пальцы мне на запястье, а затем, вскочив на ноги, с жаром заявил, что я американец каждым ударом моего пульса!

– Эй, Маи-Маи! – воскликнул он. – Еще бутылку!

Когда она появилась, капитан ударом ножа обезглавил ее и приказал мне осушить ее до дна. Затем он сказал, что если я на следующее утро явлюсь к нему на «Левиафан», судовой договор будет ждать меня в каюте на столе.

Все складывалось прекрасно.

Но как быть с доктором?

Я немедленно ввернул легкий намек насчет своего долговязого товарища. Это оказалось совершенно бесполезно. Капитан клялся, что не желает иметь с ним дела – он (то есть мой друг) сиднейская «птичка», и ничто не заставит его (человека недоверчивого) изменить свое мнение.

Я не мог не проникнуться симпатией к прямодушному капитану, но, возмущенный ничем не объяснимым предубеждением против моего товарища, тотчас же ушел.

Когда я рассказал доктору о результатах свидания, он заявил, смеясь, что вайньярдец, должно быть, проницательный парень. Затем он начал настаивать, чтобы я отправился в плавание на «Левиафане», ибо ему хорошо известно, как мне хочется покинуть Эймео. Что до него, то, говоря по совести, он вовсе не моряк: и хотя «сухопутные крысы» очень часто нанимаются на китобойные суда, лично ему не совсем по вкусу мысль занять такое скромное положение. Одним словом, он решил еще некоторое время побыть на Эймео.

Я обдумал создавшееся положение и в конце концов решил покинуть остров. Зов моря и надежда добраться до родины, пусть не так скоро, были слишком сильны, чтобы можно было против них устоять. Особенно прельщало меня, что «Левиафан» был таким уютным судном, что ему предстояла теперь последняя китобойная кампания и немногим больше чем через год он обогнет мыс Горн.

Впрочем, ничто не вынуждало меня наниматься на все плавание и тем без всякой необходимости связывать себя. Я мог завербоваться лишь на ближайший рейс, оставив за собой в дальнейшем свободу действий. Кто знает, не изменятся ли мои намерения и не предпочту ли я добраться до родины короткими и легкими переходами?

На следующий день я отправился на пироге на судно, подписал договор и вернулся на берег с «авансом» – пятнадцатью испанскими долларами, завязанными в концы шейного платка.

Я убедил доктора взять половину денег. Так как и остальные мне были не очень нужны, я хотел отдать их По-По, чтобы отблагодарить за его доброту. Хотя он прекрасно знал ценность этих монет, не принял от меня ни доллара.

Через три дня в дом По-По зашел пруссак и сообщил нам, что капитан полностью укомплектовал свою команду, наняв нескольких островитян, и решил двинуться в путь с береговым бризом завтра на заре.

Это известие было получено под вечер. Доктор немедленно исчез и вскоре вернулся с двумя бутылками вина, спрятанными под курткой.

Я убедил По-По выпить прощальную чашу; и даже маленькая Лу, казалось огорченная тем, что один из безнадежно влюбленных в нее поклонников навеки покидает Партувай, сделала несколько глоточков из свернутого листа.

Печаль доброй Арфрети была беспредельна. Она даже упрашивала меня провести последнюю ночь под ее пальмовой кровлей, а утром она сама отвезла бы меня на судно.

Но на это я не мог согласиться. Тогда, чтобы у меня осталось что-нибудь на память о ней, она подарила мне тонкую циновку и кусок таппы. Позже, в теплых широтах, куда мы направлялись, эти дары, разложенные на моей койке, оказались очень полезными, не говоря уже о том, что всегда вызывали во мне самые теплые воспоминания.

Перед заходом солнца мы попрощались с великодушным семейством и поспешили к берегу.

Для моряков это была веселая ночка: они распили небольшой бочонок вина.

Часа через два после полуночи все затихло. Но едва первые проблески зари показались над горами, резкий крик разбудил кубрик; прозвучала команда сниматься с якоря.

Мы весело принялись выбирать якоря, паруса были поставлены, и с первым дуновением тропического утреннего ветерка, принесшего прохладу и аромат со склонов гор, мы медленно двинулись к выходу из бухты и проскользнули в проход между рифами.

Вскоре мы легли в дрейф, и к судну подошли пироги, чтобы забрать провожавших нас островитян. Перед тем как доктор перешагнул через борт, мы обменялись долгим и сердечным рукопожатием. Больше я никогда его не видел и ничего о нем не слышал.

Подняв все паруса, мы поставили реи прямо, и посвежевший ветер понес нас прочь от земли. Снова подо мной колыхалась матросская койка, и я ходил раскачивающейся походкой.

К полудню остров исчез за горизонтом. Перед нами простирался безбрежный Тихий океан.

Content

Герман Мелвилл
Тайпи. Ому

Книгочей на борту – к бунту

Тайпи

Ому