Екатерина Болдинова

По-настоящему

Мы переезжаем на новую квартиру. Обычная в таких случаях суматоха – коробки, в которых никак не найти самой необходимой вещи, сдвинутые набок шкафы и тумбочки, постоянные разъезды туда-сюда и визиты бывших хозяев – то зонтик забыли, то пакет с продуктами… Да мало ли сколько всего связано с переездом! Но самое страшное начинается потом – когда надо расставить вещи, привести новый дом в порядок, отремонтировать случайно порванные провода, переклеить обои, побелить потолки… Приступы необыкновенной работоспособности и энергии сменяются тяжелейшими минутами полной апатии, когда ничего не хочется делать и любая попытка окружающих втянуть тебя в круговерть домашней работы расценивается как предательство. Привычный уклад жизни надолго ломается, и восстановить его может только окончание ремонтно-перестановочных работ в новой квартире.

К счастью (а может, и к сожалению), переезжать с места на место мне доводилось нечасто. Последний раз я поддалась на подобную авантюру прошлой весной, когда мы с мужем решили отделиться от родителей. Спустя месяц после свадьбы мы поняли, что постоянная опека с их стороны вряд ли поможет нам свить собственное гнездо. Почти два месяца искали подходящий вариант. И вот наконец в самом начале марта переезд состоялся. Мы с мужем оказались в уютной трёхкомнатной квартирке недалеко от залива, а его родители остались в почти таких же «апартаментах», но в другом микрорайоне. Муж хорошо зарабатывал, и мы решили сразу взять ипотеку на большую квартиру, чтобы потом, когда появятся дети, не искать новые варианты. Квартира была в старом «прокурорском» доме. Хозяев мы так и не увидели, договор подписывался их представителем по доверенности. Помнится, в день подписания документов мы ужасно нервничали… Впрочем, разговор не об этом. Если мне когда-нибудь захочется рассказать о первых месяцах своего замужества, я, пожалуй, напишу ещё одну книгу…

В новой квартире мой благоверный решил сменить всё, что можно было менять. Начали мы с линолеума. И, отдирая плинтусы, наткнулись на тайничок в полу. В самой маленькой комнате кусок линолеума был аккуратно вырезан и вложен на место, причём так, что из-за рисунка линолеума тайник вообще не был заметен. «Наверное, это клад!» – пошутил муж. Клада, понятное дело, не оказалось. В тайнике была лишь толстенная линованная тетрадь, тщательно завёрнутая в газетную бумагу. На первой странице красивым почерком было выведено: «Мой дневник. Посторонних прошу не беспокоиться».

Я удивилась. Была шокирована. В эпоху Твиттера, ЖЖ и Фейсбука очень сложно представить, чтобы кто-то всерьёз мог вести дневник. Писать в нём – много, страстно, почти каждый день, какими-то смешными ручками – разноцветными, гелевыми… Потом увидела даты: 1999 год, 2000-й… Да, тогда молодёжь ещё не так много сидела в интернете. Может быть, даже именно тогда она больше жила настоящей жизнью, а не количеством «лайков» на своих электронных страничках…

Я села читать и пропала на несколько часов, пока не перевернула последнюю страницу. Этот дневник мог бы дать фору некоторым романам. С той лишь разницей, что в романах события зачастую притянуты за уши, а здесь всё как в жизни, не всегда красиво и правильно, но зато – по-настоящему.

31 августа 1999 года

Завтра первое сентября. Подумать только: моё последнее первое сентября в школе! Интересно, как буду я себя чувствовать на следующий год, когда вместо привычной дороги в «родную тридцать вторую» меня будет ждать неизвестность?.. От этого года столько всего зависит! Как я окончу школу, поступлю ли в вуз. Ах, как мне не хочется думать обо всём этом!

С ума сойти, как быстро пролетели эти десять лет! Сегодня мне попался в руки альбом с моими старыми школьными фотографиями. Сижу и перебираю их уже битый час. Вот мой первый класс – 1«Б». Милое доброе лицо Анны Тимофеевны, праздничные улыбки учителей, белые бантики, парадная школьная форма, цветы, целое море цветов… А вот я уже в пятом классе – две смешные косички с голубыми ленточками, светло-синий плащ (помню, я была такая гордая, когда мне его купили!), весёлая улыбка. Как бежит время… Знаешь, дневничок, я так часто жалею, что уже не ребёнок. Ведь детям намного проще живётся на свете. Я и сама точно не знаю, кто я сейчас – вроде бы уже не подросток, но ещё и не совсем девушка. Или всё-таки «совсем»?..

1 сентября 1999 года

Как всё это странно! Неужели правда такой день у меня в последний раз в жизни? Не верю. Этого просто не может быть…

За лето школа как будто стала меньше. То ли я выросла, то ли потолки сами опустились… И всё по-прежнему. Татьяна Мироновна такая же неугомонная, да и класс мой ничуть не изменился. Разве что некоторые личности стали ещё тупее… И Татьяна – наша вечная активистка, как всегда, в своём репертуаре. Как известно, День знаний в моей школе проходит под девизом: «Никаких знаний!» Поэтому после классного часа и раздачи учебников все разбежались кто куда (больше с Татьяной – в направлении её дома). Мы с Натой пошли ко мне. Славно так посидели, попили чаю, посмотрели кассету – Димка снимал торжественную линейку на камеру. Вот, собственно, и всё.

4 сентября 1999 года

Я просто разрываюсь. Не знаю, что мне делать. Родители поругались – да как! Папа ушёл. Теперь он живёт на работе, и неизвестно, вернётся ли домой. Мне страшно. Их ссора продолжается уже третий день. Я даже не хочу о ней писать – это было так глупо, нелепо и так противно. И – я никогда не слышала от моего отца таких слов. Он не имел права говорить маме такое. Я попыталась вмешаться – и только по носу получила. Как они ругались! Какие слова кричали друг другу в лицо! А мама плакала. Когда папа ушёл, она заперлась в своей комнате с пачкой сигарет. И плакала. Я точно знаю, хотя не видела ни слезинки. Такая ужу меня мама. Сильная.

И как назло Димка ещё первого сентября уехал в командировку… Скорее бы он вернулся! Вместе мы точно что-нибудь придумаем!

5 сентября 1999 года

В расстроенных чувствах. Иначе и не скажешь. Просто плохо. Хочется кричать до хрипоты, хочется раствориться, исчезнуть, перестать чувствовать. Насовсем. Навсегда. Сижу в наушниках, слушаю музыку. Инструментал. Ни слова, но как много смысла…

…Ну сколько же можно? Они разводятся, стабильно разводятся раз в год, сколько я себя помню. Ругаются, мирятся, мама твёрдым голосом произносит: «Риша, я с твоим отцом буду разводиться», отец хлопает дверью, обегает микрорайон, возвращается с цветами, они мирятся… Для меня это уже обычное явление. Но так они ещё не ругались на моей памяти никогда. И главное, я даже понять не могу, из-за чего. Сидели на кухне, спорили о политике, папа сказал что-то злое о правительстве, о президенте, мама возразила, и – понеслось…

Всё равно я точно знаю – они помирятся. Если не сегодня и не завтра, то через неделю. Они не могут жить друг без друга. И даже без этих вечных ссор. Наверное, это просто какая-то странная разновидность любви: каждый раз проверять друг друга на прочность и радоваться потом, что очередная проверка пройдена…

…Хотела бы я жить так? Нет. Хотела бы любить так, как они? Так сильно и страстно после 25 лет брака? Наверное, да…

7 сентября 1999 года

Сегодня днём, когда мамы не было дома, позвонил Димка. Я не сказала ему, что родители уже неделю в ссоре. Зачем расстраивать?

А потом совершенно неожиданно пришёл папа. Он соскучился по мне, по маме, по брату. Сказал, что вёл себя глупо и будет просить у мамы прощения. Мы с ним разговаривали, наверное, часа два. Потом папа побежал в магазин за цветами для мамы, а я поставила на плиту ужин. Постелила на стол скатерть, достала свечи… И потихоньку сбежала в школу – делать задание по информатике. Пришла поздно, часов в восемь. Меня встретили счастливые лица родителей. До сих пор не верится, что жизнь снова возвращается в свою колею…

8 сентября 1999 года

Знаешь, дружок, вообще-то, я считаю, что спать после обеда глупо. Так и вся жизнь мимо пройдёт. Если уж я ложусь в постель днём – это значит, что я заболела. Или не выспалась. Как сегодня. Писала сочинение до трёх часов ночи. Самое весёлое, что кроме меня его написали только три человека. Татьяна Мироновна уже выставила в журнал свеженькую колонку единиц, пригрозив, что через два дня они превратятся в двойки. А мне, если честно, стало немного обидно. Ну правда, это ведь нечестно, что стараются всегда одни и те же, а пятёрки получают в итоге практически все. Вообще, дурацкая эта система оценок… Ведь они не показывают реальных знаний. И разве это нормально, что, собираясь поступать на юридический, я должна часами учить физику и химию? Да ещё на олимпиады ходить. Дурость какая-то…

Наверное, я слишком много пишу о школе. Как-то побаиваюсь пока писать о своих чувствах – а вдруг кто-нибудь прочитает? Хотя вряд ли. Папа никогда не станет этого делать, даже если открытый дневник будет лежать у меня на столе. Мама, может, и почитала бы, но она даже не знает о твоём существовании, дневничок. А Димка и так всё про меня знает. На то он и старший брат. Так что не буду стесняться. Зачем?

В общем, дневничок, я хочу кое в чём тебе признаться. Понимаешь, у меня никогда не было парня. Я даже ни разу не была влюблена. Каждой весной начинаю ждать чуда. Думаю: если не сейчас, то когда? И – не влюбляюсь. Не в кого. Я почти уверена, что ребята меня побаиваются. Ещё бы, отличница, такая правильная… А мне это правильность уже надоела хуже горькой редьки.

Родители считают, что поводов для беспокойства нет и что у меня обязательно будут «мальчики», как говорит мама. Но мне скоро семнадцать, а ничего не меняется…

Откровенно говоря, я немного боюсь, что, когда мне наконец-то встретится тот самый единственный и неповторимый «принц на белом коне», я не буду знать, как себя с ним вести. Или на него обрушится такой поток любви и нежности, что бедный парень сбежит на край света, испугавшись таких диких проявлений чувств. Грустно. Приходится утешать себя учёбой и с неимоверным рвением грызть какую-нибудь электродинамику. Хотя физику и химию я терпеть не могу.

О да! Димка вернулся! Наконец-то! Иногда я начинаю жалеть, что он мой брат. Представляю, каким бы классным парнем он был… Стоп, я начинаю писать глупости. Прихожу сегодня домой, чувствую, что-то изменилось. Сумка в углу стоит. В ванной влажно. И полотенце Димкино мокрое. А на моём столе записка:

(Записка приклеена тут же, на странице. Это клочок клетчатой бумаги, исписанный небрежным, но твёрдым почерком, тёмно-синей ручкой).

«Сестрёнка! Как видишь, я вернулся. Сейчас съезжу на работу, а вечером мы с тобой поделимся новостями. Мороженое в холодильнике – чур, без меня не есть! На завтра купил билеты на концерт «Иванушек» – я этого не вынесу, а Маше они почему-то нравятся… Спасёшь меня? Салют, Ришка!»

Ришка – это я. Так меня называют дома. Ещё иногда – Риша, Мариша и Марыся… Звучит как-то по-детски задорно. Уж точно лучше, чем моё суперсерьёзное имя Марина… А брат у меня замечательный. И… эх, он собирается жениться. Правда, родители пока ещё ничего не знают. Надо видеть, как красиво брат ухаживает за своей девушкой. Меня даже зависть берёт. Наверняка он сначала к ней поехал, а уж потом на работу… Насколько я знаю, она ещё студентка. Кажется, четвёртый курс… И тоже юридический факультет. Я с ней совсем недавно познакомилась. Славная такая девушка… Добрая, нежная, женственная – такой не жалко отдавать любимого брата…

9 сентября 1999 года

Ну вот, сходили на концерт. Дима, я и Маша. В общем-то, я никогда не пребывала в заблуждении относительно нашей эстрады. Но, честно говоря, мне понравилось. Особенно песня «Младшая сестрёнка». Конечно, это так глупо, но весь концерт меня преследовало ощущение, что каждая из этих песен поётся лично для меня. Бывает же такое. Хотя одно я знаю наверняка: завтра утром я проснусь и забуду об этом. Забуду глаза Андрея, в которых чуть не утонула, когда он пробежал по залу – совсем рядом с мной… Забуду, потому что понимаю: не нужно создавать себе кумира и влюбляться в тех, кого считают звёздами. И даже не потому, что они звёзды и так недосягаемо далеки от простых смертных. Просто, мне кажется, это ненормально, когда девчонки моего возраста сходят с ума по людям, которых они совсем не знают. Нет, правда: то, как ведут себя те же «Иванушки» в клипах, на концертах, в интервью – это одно, а вот какие они в жизни – совсем другое…

Да! Мне так понравилась Маша. Она, оказывается, учится только на третьем курсе… Дима рассказывал, что они познакомились, когда он чуть не сшиб её с ног в коридоре института. Он устраивался на работу и заезжал в деканат за характеристикой. Очень торопился и, естественно, не особо смотрел по сторонам. В итоге – лобовое столкновение с будущей невестой. И я понимаю, почему брат влюбился в Машу. Она такая нежная, романтичная и мечтательная… В ней есть что-то по-детски беззащитное. И в тоже время от Маши исходит какая-то внутренняя сила. Не знаю даже, как это выразить словами, просто чувствую. Может быть, потому, что у неё нет родителей и ей приходится всего добиваться самой… Я бы очень хотела быть похожей на Димину невесту. Хоть самую малость…

10 сентября 1999 года

Ох, дневничок, уже почти двенадцать часов ночи. Я так устала. Но решила написать хоть несколько строк. Просто так. Ни о чём… Или – о чём? Жизнь идёт. Мои учителя, как могут, пытаются её разнообразить. И у них, надо сказать, неплохо получается… Нет, честное слово, приятно в самом начале учебного года узнать, что именно тебе, а не кому-то другому «выпала честь» написать доклад на областную научную конференцию… С одной стороны, может, это и неплохо… Вдруг возьмут в институт без экзаменов? Но, опять же, я ведь не собираюсь на исторический факультет! Ни под каким соусом!!! И вообще, я ненавижу научные работы, конференции, проекты-проспекты… Всё это никакой реальной пользы не приносит. Так, одна болтология…

Вот. А вообще, в школе пока интересного мало. Только уроки. Оля всё ещё не приехала из Москвы… Как же я по ней скучаю! Я звонила её маме, Ирине Петровне. Та сказала, что Ольга только завтра вылетает… Значит, в школе будет не раньше понедельника… Но я-то, конечно, увижу её куда раньше.

У меня ведь всего две подруги – Ольга и Наташа. Но с Наталкой мы учимся в разных классах. А когда-то сидели за одной партой… Девять лет. Раньше у меня была ещё одна подруга, Юля. Это была такая детская дружба – совместные прогулки, игры в куклы… Сейчас мы почти не общаемся. Видимо, наша дружба закончилась вместе с детством – мы просто ни с того ни с сего отошли друг от друга и теперь едва здороваемся при встрече. Правда, была у нас и одна ссора, причём странная такая, из-за какой-то ерунды. Обижались друг на друга, дулись, и как-то незаметно наше общение сошло на нет. И мне кажется, это значит, что мы с Юлей просто играли вместе, как часто играют дети, но друзьями настоящими не были. Потому что ни одна обида не может разрушить истинной дружбы… Ведь с Наташей и с Ольгой мы ссорились и мирились бессчётное количество раз – и ничего. Даже когда я перешла в другой класс, Натала осталась со мной. Я ценю это и знаю, что она никогда меня не предаст…

12 сентября 1999 года

Димка сегодня «официально» сообщил родителям, что женится на Маше. Как ни странно, они обрадовались. Мама мне как-то говорила, что ей очень нравится Димкина девушка… Да и вообще, Дима ведь не мальчик-студент, который собирается сидеть на шее у родителей. Ему двадцать четыре, он работает, живёт, можно сказать, отдельно. Когда Димка окончил институт и устроился в РУБОП, он стал снимать квартиру. Говорил, что не хочет стеснять маму и папу. Но его квартирка находится в соседнем подъезде, а Димка по-прежнему шесть дней из семи живёт дома, то есть с нами. Думаю, что свадьба будет в конце октября. Так странно… Мой брат – и вдруг станет мужем (а потом и отцом!). Я ему в шутку сказала, что надеюсь стать тётей как можно скорее. И всё-таки никак не могу поверить. Наверное, я ужасная эгоистка…

14 сентября 1999 года

Как известно, школа не может позволить ученикам пожить спокойно даже несколько дней. Уже через неделю начинается Декада литературы.

Значит, надо делать стенгазету. И, более того, ответственной назначили меня. Представляешь, дневничок, как я «рада»! Хотела было возмутиться, но решила не лезть в бутылку. Так и быть, сделаю. К счастью, это последняя стенгазета по литературе, над которой нам предстоит работать. Правда, мне жутко не нравится тема. Дело в том, что Татьяна Мироновна (наша классная дама и учитель литературы в одном лице) заболела, и заменяет её теперь Лариса Ивановна (если честно, грымза, каких поискать), которая чуть ли не приказным тоном заявила: «Газета будет о Пушкине!» Я разозлилась. Да сколько можно?! Ну конечно, я понимаю и признаю, что Пушкин – гениальнейший поэт, что второго такого не будет никогда и т. д. и т. п., но я не хочу опять писать о нём. Каждый год – одно и тоже. И не надоело им? В итоге мы (то есть Марьяна, Оля и Юлька – те, на кого возложена столь почётная обязанность) составили маленький заговор. И стенгазету посвятим Цветаевой. В конце концов, она же не запрещена! Я уже начала писать эссе и отобрала несколько стихотворений, которые мы поместим в газету.

Ах да! Оля приехала! Сегодня она даже в школе была. Я так рада, что она наконец-то вернулась! Здорово сидеть за одной партой, играть в крестики-нолики на скучных уроках (типа физики) и просто болтать, бегать к Наташке на переменах и втроём обедать в школьной столовой… Правда, сразу после уроков за Олей зашёл её парень – Эдуард.

Ольга зовёт его Дик. Они дружат ещё с весны. Он очень симпатичный: светлые волосы, серые глаза… Высокий. И учится в институте – на первом курсе. Когда Ольга гостила у сестры в Москве, он чуть ли не каждый день звонил туда.

А вообще, я восхищаюсь Олей. Она всё успевает: и учится хорошо, почти без четвёрок, и танцами занимается, и на Дика ей времени хватает… Молодец! У меня так не получается… Я целыми днями учусь: делаю уроки, пишу рефераты, готовлюсь к занятиям с репетитором. Ложусь поздно, встаю рано. Так было всегда, сколько я себя помню. Я привыкла. Но это вовсе не означает, что я какая-нибудь там заучка-ботанка! Жизнь не ограничивается школой и уроками. Просто они занимают 99 % моего времени. А когда у меня появляется свободный час или два, я пишу сказки и рассказы. Конечно, в моём возрасте невозможно писать хорошо, но мне это жутко нравится! Я бы очень хотела поступить на факультет журналистики, но… надо смотреть на вещи реально – вот закончу его, и что? Куда пойти работать? Профессии «писатель» не существует. Можно писать книги, но при этом надо заниматься чем-то ещё, потому что одним «писанием» не заработаешь. И потом, даже если я и смогу написать что-то стоящее, вряд ли получится издать книгу, потому что начинающего автора не напечатают бесплатно. Вообще, глупо, что я рассуждаю об этом. Я ведь всегда хотела стать юристом.

И сейчас хочу. Только не адвокатом, не нотариусом, а кем-то вроде детектива. Не хочу сидеть на одном месте. Жизнь всего одна, и надо её прожить так, чтобы не стыдно было за бесцельно прожитые годы…

16 сентября 1999 года

В очередной раз порадовалась, что ушла из математического класса. Наташка сегодня рассказывала, что у них по расписанию в неделю получается двенадцать уроков математики: пять геометрии и семь алгебры. И ещё четыре физики. Это для меня полный кошмар. Выдержать бы те две сорокаминутен, что положены моему гуманитарному классу.

Не понимаю только одного: зачем? Для чего нам дают знания в таких объёмах? Я пролистала наш обычный «общеобразовательный» учебник, и мне как-то «поплохело» от этих трёхэтажных формул. А показала Димке – он вообще руками замахал, мол, «это мы не проходили». Хотя у него, между прочим, пятёрка по физике. Может быть, несколько лет назад он даже всё это знал. Но, когда я в прошлом году попросила его посмотреть мои задачки к контрольной, он честно сказал, что ничего не помнит и выбросил физику и химию из головы, как только закончил школу.

Да, есть ребята, которым эти предметы нужны. Они любят формулы, векторы, с удовольствием решают все эти задачи, поступают после школы на физико-математические факультеты. Но при чём тут остальные?

А с другой стороны, я прекрасно понимаю, что есть и те, кому литература, история, психология, иностранные языки так же малоинтересны, как мне – физика и химия. И что делать с ними? Ведь невозможно точно определить в пятом или в восьмом классе, куда пойдёт после школы конкретный ученик (если только у него нет явных способностей к какому-то предмету, но ведь это случай редкий). Поэтому нас мудро набивают знаниями на все случаи жизни. Хотя мне кажется, что физики и химии в школе слишком много. А вот история, и особенно зарубежная, даётся очень схематично. И если бы я сама не читала так много в свободное от учёбы время, то не знала бы ровным счётом ничего о Жанне Д’Арк, Фрэнсисе Дрейке и Жозефине Богарне, разве что сам факт: были такие люди и в мировой истории что-то значили.

Но вернёмся к Наташке. Она просто стонет от такого количества математики. Хорошо, что ей могут помочь папа и старшая сестра. Они все ждут, что Наташа будет поступать в Инженерностроительный институт, на факультет то ли мостостроения, то ли чего-то подобного. Хочет ли туда Ната? У неё явный талант – она играет на трёх музыкальных инструментах (гитаре, скрипке и фортепиано), прекрасно поёт. Наташин голос просто завораживает – он такой нежный, мелодичный, глубокий… Мне кажется, что она только губит свой талант этими бесконечными формулами.

Ведь я сама училась в математическом классе. Только в 10-м перешла в гуманитарный. Смешно вспомнить: сначала (а разделение на профильные классы началось у нас после пятого класса) меня не хотели брать в математический, а потом – не хотели оттуда отпускать. Ещё в шестом Нелли Петровна, наша математичка, поставила на мне клеймо «типичного гуманитария», и, стоило мне выйти к доске, всячески напоминала об этом: «Да, Марина, это пятёрка, но склад ума у тебя всё-таки не математический, тебе всегда не хватает какой-то изюминки». Было очень обидно, но я терпела: ведь этот класс считался лучшим, и меня туда с большим трудом записали родители. В восьмом я решила какую-то суперсложную задачу на школьной математической олимпиаде, меня отправили на районную, потом на городскую, и на городской я неожиданно для всех и, прежде всего, для себя заняла второе место. Нелли Петровна была в шоке, но уже не имела морального права отпускать шпильки в мой адрес. Между тем количество математических уроков увеличивалось с каждым годом, и к концу девятого класса я с ужасом поняла, что занимаюсь только алгеброй и геометрией, а нужные мне для поступления на юрфак история и литература проходят мимо. А гуманитарный класс учил ещё и латынь, риторику, стилистику… В итоге на семейном совете было решено, что я перейду туда. Классный руководитель и, по совместительству, учительница литературы с радостью согласилась меня принять, но Нелли Петровна не желала отпускать свою «олимпиадницу» (после той победы она называла меня только так). Решив, что я ухожу из-за старых обид, она даже устроила показательный классный час, на котором извинилась передо мной за свои насмешки. И, естественно, удивилась, что я извинения приняла, но решения своего не изменила. В итоге я просто пошла к директору и попросила меня перевести. Так я получила долгожданную свободу от математики.

…А Наташка, похоже, этой свободы не получит никогда. Она уже сейчас плачет от бесконечной алгебры, а что будет потом? Я не понимаю, почему она не пытается ничего изменить, но ещё больше не понимаю её родителей – ведь они губят её своими же собственными руками. У Наташки ещё в прошлом году был невроз из-за переутомления, когда она билась в истерике и плакала, что не хочет больше ходить в школу и ненавидит математику. С ужасом думаю, что её ждёт в этом году – ведь маткласс уже начали пугать выпускным экзаменом по алгебре, где будет особая контрольная, с элементами бинома Ньютона. Как хорошо, что я никогда не узнаю, что это такое. Бедная, бедная моя Наташка…

А ещё – сегодня пятница! Это мой самый любимый день недели. Люблю прийти из школы, приготовить себе что-нибудь вкусненькое, улечься на диван с книжкой. Как бы много ни задали на дом, я никогда не делаю уроков в пятницу – это мой законный день. Только что отошла от пианино – играла «Аве Марию» Каччини. Такая прекрасная музыка. Как говорит моя учительница, «грозно-романтическая».

Да, знаешь, Дима с Машей подали заявление в загс. Свадьба будет 26 октября. Представляешь? Ребята не хотят никакой помпы, поэтому гостей, скорее всего, будет немного, только близкие родственники и друзья. Конечно, и Машина бабушка, которая заменила ей семью, когда в автокатастрофе погибли её родители. Маше тогда было девять лет…

Всё, дружок, у меня больше нет сил писать. Пойду спать…

20 сентября 1999 года

Сегодня мы повесили стенгазету. Надо было видеть лицо Ларисы-крысы, когда она подошла посмотреть, что же там написано. А потом – ужас! – начала отчитывать меня, Олю и Юльку за то, что не послушались её приказания. Я была просто вне себя! Какое ей вообще дело, о чём газета? Она просила– пожалуйста! Висит на первом этаже! Любуйтесь! Так нет же – «Как вы могли! Ведь я же сказала, что писать надо о Пушкине! Всё переделать!!!» Она кричала на меня, а я стояла и медленно закипала от ярости. А потом подумала: зачем, собственно, я это слушаю? Зачем позволяю на себя орать? В конце концов, у нас вышла хорошая газета. Мы хотели посвятить её Цветаевой и сделали это. Всё! Точка! В общем, я не выдержала. Когда Лариса заорала, что газету нужно переделывать, я твёрдо сказала, что всё останется, как есть. Учительница просто взбесилась и заявила, что я не имею права ей перечить.

– Девчонка, что ты о себе возомнила! Как ты можешь говорить мне, что Цветаева – великая поэтесса! Да она самоубийца! И вообще, разве тебя не учили молчать когда, говорят старшие?

– Меня не учили слушать, когда на меня кричат ни за что ни про что! – разозлилась я.

– Вы бы, Лариса Ивановна, не тратили времени зря. Мы не будем переделывать газету, – спокойно сказала Оля. Юлька молчала, испуганно переводя взгляд с нас на учительницу.

– Ах так! Тогда пойдёмте к директору!

– Зачем? Что вы ему скажете? Мы не сделали ничего плохого. То, что вы, как и до перестройки, считаете Цветаеву империалисткой и белоэмигранткой – это ваше дело. Но её творчество уже не запрещено, ведь так?

Я, наверное, действительно перегнула палку, ругаясь с учительницей. Но, с другой стороны, что теперь, стоять и слушать, когда на тебя орут? И, главное, было бы за что!

В итоге Лариса заявила, что поставит нам в журнал двойки. Тогда мы с Ольгой круто развернулись и сами пошли к директору. А Юлька так и осталась возле кабинета литературы, пыталась успокоить учительницу. Я даже разозлилась на бывшую подругу: ведь по законам коллектива она должна была нас поддержать. Понимаю, каждый дрожит за свою шкуру. Но где же тогда те самые честность и справедливость, о которых пишут в книгах? В общем, мы всё рассказали директору – без утайки, как было. Он смотрел на нас и улыбался. «Девочки, – говорит, – вы всё принимаете слишком близко к сердцу». Он сказал, что Татьяна Мироновна выпишется из больницы сегодня, а значит, в понедельник вернётся в школу. Какое счастье! Осталось пережить всего один день! Я просто не перевариваю таких людей, как Лариса. Она привыкла всё делать по старинке. Четыре урока подряд мы разбирали образ Чапаева в «Разгроме»! И это при том, что, если верить нашим учебникам, как раз сейчас мы должны изучать поэтов Серебряного века. И каждый урок рассказывает нам, какие хорошие были «красные» и какие плохие – «белые». Нет, я ничего не имею против. Но зачем же так клеймить тех, кто в то время был по другую сторону? Она что, никогда не читала ни «Белую гвардию», ни «Доктора Живаго», ни «Бег»? Пастернак, Цветаева, Набоков – эти имена вызывают у неё прямо-таки аллергическую реакцию. Не знаю, может, я и не права, но мне кажется, что свои коммунистические взгляды вполне можно оставить при себе. Всё, дружок, извини, больше писать об этом не могу – начинаю злиться…

22 сентября 1999 года

Сегодня я познакомилась со своим репетитором. Она будет готовить меня ко вступительному экзамену по истории. Очень милая женщина лет сорока, приятная внешне, интересная в общении. Наверное, преподаватель истории таким и должен быть. У меня уже было первое занятие. Анна Петровна рассказала мне о древних славянах, мы вместе рассмотрели на карте места их расселения. Если честно, эта тема никогда не была мне интересна. Я привыкла воспринимать отечественную историю только с начала царствования Ивана Грозного. А больше всего мне нравится период с конца XVIII до середины XIX века: Елизавета, Екатерина II, Павел, Александр I, декабристы… Пушкин… Лермонтов… Эпоха чести. Достоинства. Романтики… Но, представляешь, Анне Петровне удалось меня заинтересовать! Мне очень понравилось с ней заниматься. Единственный минус – придётся много учить. А я ведь терпеть не могу зубрёжку. Я даже для школы стараюсь не учить наизусть, как многие делают, а просто читать несколько раз нужные параграфы, чтобы понимать, о чём идёт речь…

Выходит, у меня теперь совсем не будет времени писать, ведь готовиться нужно будет не только к школе, а ещё и в институт. Два репетитора – английский и история. Ещё музыка – но это для души.

25 сентября 1999 года

Суббота. Прекрасный день – погода просто обалденная. Мы всей семьёй устроили маленький пикничок на берегу залива: жарили шашлыки, фотографировались, смеялись до упаду, стреляли из моего пневморужья в карьере. Конечно, Маша была с нами, ведь теперь она практически стала членом моего взбалмошного семейства. Всё было просто великолепно. Бывают моменты, когда я чувствую себя абсолютно счастливой. Например, сегодня. Этот день вряд ли можно забыть. Хотя бы потому, что мы – я, мама, папа, Дима, Маша – были вместе и нам было хорошо. Как жаль, что такое состояние не может длиться вечно…

Знаешь, чем больше я общаюсь с Машей, тем больше она мне нравится. Иногда она в шутку называет меня сестрёнкой. А ведь я всегда очень хотела иметь сестру. Брат – это замечательно, он добрый, сильный, смелый, но… С ним просто невозможно говорить о некоторых вещах. Другое дело – с сестрой. Я очень надеюсь, что когда Маша с Димой поженятся, это не изменит наших отношений ни с Машей, ни тем более с Димой. Если честно, я боюсь, что, когда он станет мужем, у него не останется времени для меня. Понимаю, это чистейшей воды эгоизм. Но я очень боюсь потерять свою дружбу с Димкой. Ведь он – мой единственный друг. Когда мне было лет двенадцать, я постоянно на него злилась и кричала. А он в ответ только со смехом восклицал: «Неужели твой переходный возраст никогда не закончится?!» Меня это ужасно раздражало. Димка рассказывал, что, когда я родилась (ему ведь было уже восемь лет) и меня принесли домой, я показалась ему такой маленькой и хрупкой… Он даже боялся прикоснуться ко мне, чтобы «не сломать». И решил всегда защищать «это крошечное пищащее существо». Хотя, конечно, сначала ревновал ко мне родителей. А совсем скоро у него могут появиться свои дети. Представляешь, я стану тётей! Буду заваливать племянников игрушками и читать им сказки. В том числе свои.

28 сентября 1999 года

Школа, школа… Сколько там всего происходит! За выходные в кабинете физики поставили новый замок: когда дверь запирают с одной стороны, с другой её ну никак не откроешь. «Антигитлеровская коалиция» (так мы с Ольгой называем группу мальчишек под предводительством Шаманова) тут же решила разыграть нашу «физиню», Галину Ивановну. Стёпка вскочил на парту и громогласно возвестил: «Сидим тихо! Щас я закрою дверь. Галка подёргает, решит, что кабинет пуст, – и пойдёт за ключом. Пока она шарится туда-сюда, мы откроемся и будем её ждать, как ни в чём не бывало. Все слышали?» В ответ раздался одобрительный гул. Степану вообще никто никогда не возражает. Если кто-то выходит из подчинения, ему объявляют «молчаливый бойкот», ну а парню, соответственно, грозят «крутые разборки в Токио» или, проще говоря, драка. Прецеденты уже были. Меня это раздражает. Не класс, а стадо овец! Даже противно, как все пресмыкаются перед Шамановым, боясь попасть в немилость. Несколько раз я чуть было не нарвалась на открытый конфликт с ним, потому что не желала поступать по его указке. Почему я должна сбегать с урока вместе со всеми? В конце концов, захочу – уйду сама! Только не по чьему-то приказу! Но сегодня спорить было бесполезно, ведь на стороне Стёпы – толпа, а на моей – одна Оля. В итоге «шутка» удалась. Когда Галина Ивановна наконец-то попала в кабинет, все примерно сидели на своих местах. У бедной Галки был такой растерянный вид. Мои одноклассники веселились от души, хихикая и гримасничая за её спиной. А мне было жаль учительницу. Может, она готовилась к этому уроку всю ночь, а мы так грубо и жестоко её разыграли. И самое противное, что я сама была участницей этого розыгрыша. Действительно, молодёжь жестока. Жестока, потому что не желает объективно оценивать своё поведение и думать о последствиях. Хотя, если уж быть справедливой до конца, то жестоки не только мы, пятнадцати-семнадцатилетние, но и взрослые. Они просто не помнят, как это – быть молодыми. Или не хотят вспоминать.

После урока я не выдержала и подошла к Стёпе. Он, как обычно, был окружён своей свитой.

– Тебе не кажется, что развлекаться таким образом могут только восьмилетние дети? – спросила я.

– Ты что-то имеешь против меня? – с вызовом ответил он.

– Против тебя – нет. Против твоих дурацких приколов – да.

– Слушай, если тебе что-то не нравится, скажи об этом всем. Громко и откровенно. Хотя сомневаюсь, что такая «пушистая овечка» как ты на это способна…

– Думаю, в этом классе нет недостатка в «пушистых овечках». Я к ним не отношусь.

– Андреева, ты нарываешься!

– Ты тоже, – процедила сквозь зубы я, разворачиваясь на каблуках. Когда я уходила, то услышала за своей спиной взрыв хохота. Но мне было на это наплевать.

Такие дела.

29 сентября 1999 года

Сегодня я не ходила в школу: надо было съездить в больницу, сдать кое-какие анализы. Ненавижу все эти лечебно-врачебные учреждения! Мало того, что там никогда не бывает уютно (да и как могут быть уютны обшарпанные стены, которые последний раз красили минимум лет десять назад?), так и люди, то есть врачи и больные, всегда ужасно сердитые и недоброжелательные. Меня поражает: почему они так себя ведут? Конечно, у наших врачей крошечная зарплата, но ведь те, кто вынужден прибегать к их помощи, в этом не виноваты. Врачи давали клятву Гиппократа, а значит, не должны поступать так… как поступают. Сегодня в больнице я наблюдала жуткую сцену: заходит девочка лет десяти – белая как стена. Сразу видно, что ей плохо. Видимо, даже из школы ушла. Заглядывает в один кабинет, в другой… И вдруг я слышу, как какая-то «тётенька в белом халате» нагло заявляет: «Ты, девочка, вообще иди отсюда. У меня рабочий день закончился, и я тебя принимать не буду!» Я была просто в шоке. Как можно говорить такое ребёнку, да ещё и больному? Девочка заплакала. И ни один взрослый человек, а ведь их там, в коридоре, сидело очень много, и все с детьми, не возмутился и не сделал ни малейшего движения в её сторону. Мне стало так стыдно за себя и за всех этих людей… Я встала, взяла девочку за руку и пошла с ней к заведующей поликлиникой. Дневничок, я, вообще, очень трусливая, но когда на моих глазах обижают маленьких и слабых, страх пропадает. Словно эта несправедливость придаёт мне сил. Короче говоря, девочку всё-таки осмотрели. У неё был гипертонический криз. Представляешь, это в десять-то лет! Потом, уже придя домой и успокоившись, я подумала: а что если бы этому несчастному ребёнку стало плохо прямо в коридоре? Если бы она упала в обморок? Неужели никто не обратил бы внимания? Вот до чего дошли мы, люди, в своей чёрствости!

Потому-то я терпеть не могу поликлиники и стараюсь бывать там только в случае крайней необходимости.

1 октября 1999 года

Сегодня праздновали День учителя. Удивительно, ведь это последний для меня «учительский праздник». В том смысле, что на следующий год я уже буду студенткой. Конечно, если поступлю. О том, что будет, если я провалю вступительные экзамены, даже думать страшно.

Итак, День учителя. Вчера пришлось немного побегать: сначала мы с Олей собирали с одноклассников деньги, потом ездили на Центральный проспект за подарками. В самый последний момент компанию нам решила составить Татьяна. Я немного удивилась, но виду не подала. Естественно, мы с Олей не могли при ней разговаривать, как всегда. Невозможно быть откровенными, когда рядом такой человек. А Татьяна ещё и подтрунивала над нами. Мол, что это мы такие зажатые. Кончилось всё тем, что мне пришлось шутить немного больше, чем обычно. Оля смотрела на меня круглыми от изумления глазами. А потом стала подыгрывать. Смешнее всего было, когда Татьяна в процессе размышлений над ценами на цветы стала выяснять подробности моей личной жизни. А выглядело это примерно так:

– Ой, какие миленькие розочки… Марин, тебе, наверное, часто такие дарят! – Такое заявление меня чуть-чуть смутило. Во-первых, роз мне ещё никто не дарил. Во-вторых, мне вообще цветов не дарят – по той простой причине, что я ни с кем не встречаюсь. Но не могу же я всё это сказать Барковой? Не знаю, что бы я ей ответила, если б меня не выручила Оля.

– Тоннами, – засмеялась она. – Поверишь ли, Марина у нас известная сердцеедка.

От такого заявления я слегка опешила. К счастью, Татьяна тоже, так что у меня было время прийти в себя.

– Надо же, – наконец произнесла Таня. – А ведь, глядя на тебя, и не подумаешь…

– Ну что ты… – заулыбалась я. – Меня ещё рано выбрасывать на свалку. Оль, зачем же ты выдаешь мои тайны? – с этими словами я легонько толкнула подругу в бок.

Вот так мы и «обменялись любезностями». Дальше разговор вертелся исключительно вокруг количества роз для классной дамы.

Понимаю, Татьяна хотела задеть меня. Почти не сомневаюсь, что она, как и все остальные, считает меня «синим чулком». Но ведь я совсем другая! Да, у меня нет парня, но ведь это ещё не показатель! Я тоже люблю веселиться. И жить люблю. И не делаю выводы о людях по их оценкам в дневниках. А то, что я отличница, вовсе не означает, что со мной скучно.

Праздничный концерт для учителей, похоже, удался. Я читала свои стихи, Наташа пела «Учительницу первую мою», специально для Анны Тимофеевны. У неё такой красивый голос! Странно, что сама Наташа так не считает. Сегодня она пела только потому, что учителя музыки целую неделю её уговаривали.

…Последний День учителя за мою школьную жизнь. И не будет больше этих букетов, улыбок, радостных слёз и лёгкой ругани с классом из-за предстоящего праздника. С одной стороны, я даже рада этому. С другой, мне чуть-чуть грустно… Пойду на кухню. Мама как раз что-то там стряпает. Вечером должна прийти Машина бабушка, ведь она ещё не знакома с моими родителями.

6 октября 1999 года

Сижу дома. Болею. Или маюсь «воспалением хитрости», как выражается Димка? В сотый раз посмотрела «Одиссею капитана Блада», послушала свои любимые кассеты, перечитала «Бритт Мари изливает душу». И тут меня поразила удивительная мысль: человек ценен только тогда, когда он что-то делает, что-то вокруг себя пытается изменить. Если целыми днями лежать на диване и сверлить взглядом потолок, ничего не произойдёт и удача не поплывёт сама к тебе в руки. Для себя я решила, что хочу от жизни всего (по возможности, конечно, хорошего), быть, а не казаться. Любить, страдать, творить… А не только мечтать. Потому что счастье не только в мечте.

7 октября 1999 года

Сегодня мне грустно. Настроение препротивное. В школу ещё не хожу – такая слабость во всём теле. С одной стороны, приятно иногда поболеть, чтобы домашние «побегали» вокруг тебя. Мама вчера даже пораньше ушла с работы, представляешь? И звонила домой раз пятнадцать. Папа каждый вечер норовит принести мне что-нибудь интересное, чтобы я «не заскучала». Димка приходит каждый день. А вообще, он теперь редко бывает дома: ночует в своей квартире, обживает её. Готовится к свадьбе – покупает вместе с Машей новую мебель, делает ремонт. Иногда я даже на него обижаюсь за эту чрезмерную занятость. Понимаю, Димка не обязан проводить всё своё время со мной. Он ведь теперь жених, почти что муж. Когда-нибудь это должно было произойти. Но мне всё равно немного грустно…

Не подумай, что я завидую, дневничок. Просто как-то так вышло, что у всех есть «половинка», любимый человек, а у меня – нет. Прямо как у Линдгрен: «у мамы есть папа, у папы есть мама» [1], у Димы – Маша, у Оли – Дик… Ау меня – никого. И у Наташи тоже. И от этого так плохо на душе. Мне почти семнадцать лет, а я даже не знаю, как это – любить. Конечно, я люблю своих родителей и подруг, брата, музыку, книги, море, цветы… Но вот любить при этом кого-то ещё? Совершенно постороннего молодого человека, юношу, мужчину? Как это? Что чувствуешь при этом?

Наверное, на меня так действует музыка… Когда слушаю “ChiMai” Морриконе, всегда хочется плакать. Прямо как сейчас.

8 октября 1999 года

Вчера вечером дочитала последнюю страницу «Отверженных». Знаешь, дружок, я могу плакать от музыки или фильмов – но от книг… Такого за мной не водилось. Может быть, дело в том, что фильмы и музыка воспринимаются намного острее: их видишь и слышишь. Хорошая актёрская игра и талантливый режиссёр в состоянии «сделать конфетку» из самого бездарного сценария. Книги – это другое. Они более возвышенны, более насыщены чувствами, более умны и более далеки… Любая, даже самая маленькая история, рассказанная в книге, – это не просто титанический труд писателя, это ещё и грандиозная работа читателя – напряжение его души, ума, чувств. Именно поэтому от книги труднее «расчувствоваться». Сначала нужно понять и представить то, что происходит на её страницах. А это не так просто. Вчера я проплакала почти весь вечер: невозможно было спокойно читать о последних минутах Жана Вальжана.

…Как хорошо, что такие книги не изучают в школе! Ведь уроки литературы в большинстве случаев заключаются в том, чтобы «разобрать по косточкам» и «разложить по полочкам», то есть фактически перевернуть с ног на голову повесть или роман. Но ведь это неправильно! Зачем рассматривать «эволюцию Пьера Безухова» или «становление теории Раскольникова»? Зачем навязывать нам традиционное понимание литературы в целом? Ведь каждый человек, если, конечно, у него всё в порядке с головой, в состоянии найти в любой книге что-то своё и для себя. Пусть не всё поймёт, пусть будет думать не так, как в учебнике написано, – но думать! Мне кажется, уроки литературы должны носить характер беседы, плавной и ненавязчивой. И не надо этих дурацких планов и конспектов. Ведь не в них главное. Важно, чтобы мои ровесники хотели и любили читать, а не собирались по подъездам выпить и покурить, чтобы они читали для души, а не для того, чтобы не получить двойку. А у нас как? «Все читаем первый том “Войны и мира”, выписываем речевые характеристики Безухова и Болконского, составляем цитатный план и отвечаем на следующие вопросы…» Глупо!

И ещё хорошо, если все действительно «читают» заданный первый том «Войны и мира». А то можно и «краткое изложение» купить. Легко и удобно.

…Ого, ну и расфилософствовалась я! Прямо как настоящий журналист!

Понимаешь, дневничок, именно через такие книги я всё больше и больше узнаю мир. И людей. И пресловутый социум. Мне так много хотелось бы сказать об идеализме Мариуса, наивности Козетты, подлости Тенардье, жертвенности и гордости Анжольраса, несчастных судьбах Фантины и Эпонины, святости Мириэля… И, конечно, о величии Жана Вальжана. Но слова и мысли путаются у меня в голове. Я только-только начинаю понимать, какими бывают люди и как причудливо может запутаться нить судьбы одного человека в клубке судьбы целого народа…

Кажется, то, что я хотела сказать, вышло немного помпезно. Не умею я всё-таки писать, не умею…

Уже поправляюсь. Завтра в школу. И хочется и не хочется… Знаешь, пока я болела, мне каждый день звонили девчонки мои – Оля и Натала. И каждый день заходили проведать. По их словам, Татьяна опять что-то замышляет. Бегает, активно «кучкует» одноклассников. Ну и ладно. Пусть делает что хочет, мне абсолютно всё равно! К тому же я всегда знала, что Таня меня недолюбливает. Вот только за что? Я не сделала ей ничего плохого. Я не отбиваю у неё парней, не претендую на лидерство в классе. Просто стараюсь вести себя независимо. Видимо, именно это всех и бесит. Но, что удивительно, сегодня мне звонил Шаманов! Когда я услышала в трубке его голос, у меня был лёгкий шок. Шаманов якобы хотел поинтересоваться, что задали по французскому. Словно не знает, что я болею. Я продиктовала ему название текста и уже хотела вежливо распрощаться, когда Степан вдруг спросил: «Тебя в школе что-то не было. Всё в порядке?» Ну и где, спрашивается, логика?!

11 октября 1999 года

Пока я болела, в школе кое-что произошло. Татьяна действительно развела кипучую деятельность по устранению возможных конкуренток на пути к сердцу… Шаманова. И откуда она взяла, что я имею какие-то виды на Стёпу? Я никогда не обращала на него ни малейшего внимания. Ну да, раз в полгода он звонит мне, чтобы узнать задание. Но не более! В школе мы никогда особо не общались. Разве что скандалили пару раз. Удивляюсь.

Вчера мы всей параллелью ходили в поход. Когда я думаю, что это был последний поход в моей школьной жизни, становится так грустно… Учителя устроили для нас много всяких конкурсов и состязаний – было очень даже смешно, особенно когда мы палатку ставили. Все запутались в этих реечках-верёвочках. Потом с «Г» классом играли в мяч на залитой солнцем поляне. Даже Татьяна Мироновна бегала с нами наперегонки! Но самое интересное было, когда к игре присоединились Шаманов и компания. Они вели себя на удивление спокойно и ненагло. Я споткнулась о какую-то корягу и упала, так Стёпа даже помог мне подняться и отряхнуться. А когда настало время возвращаться домой (а мы ушли довольно далеко от города, километров семь-восемь одолели), со мной рядом вдруг оказалась Татьяна. Оля с Наташей в это время с кем-то разговаривали, и я фактически осталась с ней наедине.

– Знаешь, я бы на твоём месте оставила Стёпу в покое, – сказала она.

– Какого Стёпу? – не поняла я.

– Вот только не надо дурой прикидываться! Шаманова, конечно. Попробуешь строить ему глазки – тебе не поздоровится. Понятно?

– Да он мне даром не нужен, твой Шаманов, – довольно резко ответила я.

– Имей в виду, я тебя предупредила, – угрожающим тоном произнесла она.

– Во-первых, ты меня не запугаешь, а во-вторых, я уже сказала, что он мне не нужен.

Вот так. Не знаю, с чего Татьяна взяла, будто Шаманов мне симпатизирует. Сегодня в школе мы с ним опять разругались. Без всякой причины! Если честно, я даже не поняла, чего ему от меня нужно. И после этого словесного поединка Татьяна ещё смеет утверждать, что я ему нравлюсь? Нет уж, увольте!

13 октября 1999 года

Сегодня меня, Татьяну, Олю и ещё несколько человек возили на конкурс знатоков английского языка, на другой конец города. Победитель поедет в Штаты на пять-шесть месяцев (кажется, с января по июнь). Естественно, бесплатно. Вот было бы здорово! Но мои шансы очень малы. И потом, даже если я и выиграю, вряд ли окажусь в Америке. Хотя бы потому, что нужно каким-то образом поступить в институт. А для этого – много заниматься. В общем, меня, как обычно, раздирают противоречия. И… я уже не знаю, хочу ли учиться на юридическом факультете. Меня всё больше и больше притягивает журналистика. Я попыталась поговорить об этом с папой, но он меня не понял. Родители считают, что я должна пройти ИХ путь. Стать тем, кем они хотят меня видеть. При этом моё желание в расчёт как-то не берётся. Да я и сама не знаю, чего хочу. Вот в чём беда.

14 октября 1999 года

Не поверишь, дневничок, я вышла во второй тур! Да-да, этого конкурса по английскому! Из нашей школы во второй тур прошли только двое – я и Татьяна. Мы даже вместе ездили на тестирование второго тура. Оно оказалось очень сложным, я уверена, что ни одного задания не сделала правильно. Итоги будут известны в первых числах декабря. Тогда-то и станет ясно, кто поедет в Америку. Хотя уж кому-кому, а мне это не грозит.

Отдельно стоит написать о моём «общении» с Татьяной. О, моя замечательная одноклассница была необыкновенно мила. Всё началось с того, что она села за мной за один стол («мы же поможем друг другу?») и даже собралась было списывать, но тут выяснилось, что задания разные абсолютно у всех. Этот факт несколько уменьшил любезность Татьяны, но, когда проверяющие имели глупость отворачиваться, она все же тихонько советовалась со мной. В перерыве Татьяна увязалась за мной в буфет. Я купила себе чай с бутербродом, а Татьяна… я была даже шокирована тем, сколько у неё денег! Она с лёгкостью отдала за разные шоколадки и печенюшки сумму, которая у меня будет, только если сложить все мои карманные деньги и мою «отличницкую» стипендию за месяц. Да-с…

Если честно, я очень устала от Татьяны за этот день. Ещё пару дней назад она мне угрожала, сегодня – набивается в подруги. Не понимаю. И не хочу от неё ни дружбы, ни вражды…

А вечером мы с Натальей ходили в Музыкальный театр. На «Евгения Онегина». Это было потрясающе. Прекрасная музыка, замечательные артисты с красивыми голосами… У меня в голове до сих пор звучит: «Я люблю вас, я люблю вас, Ольга…» Когда мы ехали домой, Наташа неожиданно расплакалась. И сказала мне такое… Оказывается, уже год, как она тайно влюблена в Петровского – одного из самых молодых и красивых солистов нашего Музыкального театра (он пел Ленского). Это Наташа, самая спокойная из нас! Наташа, которая никогда не давала воли эмоциям! Я пыталась её успокоить, но как? Мало того, что у меня совершенно отсутствует опыт в любовных делах, так я ещё и не могла поверить, что всё это правда. Оказывается, Ната мечтает о большой сцене. Хочет петь. Быть артисткой. Вообще-то, у неё на самом деле прекрасной голос и она очень талантлива.

Только благодаря ей я стала ходить в оперу и оперетту. Мне самой как-то ближе и понятней Театр Драмы. Но то, что сказала мне Наташа… Я до сих пор не могу прийти в себя. Ни её родители, ни сестра ни о чём не подозревают. Наталья говорит, что никогда не встречалась со своим любимым в жизни. Несколько раз дарила ему цветы. Она знает, что её чувство ни к чему не приведёт. И в то же время на что-то надеется. Наташа попросила меня написать ему письмо: сама не хочет и не может. Просто моя подруга не в ладах с литературой, особенно если дело касается сочинений. Я попыталась объяснить ей, что не знаю, как писать и о чём, но она и слушать не хотела…

15 октября 1999 года

Всё-таки я уговорила Наташу не писать Петровскому. Не знаю, правда, надолго ли… Завтра она опять идёт на его спектакль. Вроде бы со старшей сестрой. Меня очень пугает эта её влюблённость. Уж слишком бурные страсти бушуют в такой тихой с виду Наташке…

17 октября 1999 года

За последнюю неделю Шаманов звонил мне восемь раз. Я считала. Если учесть, что раньше мы общались почти сквозь зубы, то это странно. У него всегда есть какой-то более или менее реальный предлог: забыл тетрадку, не записал задание. А сегодня, после обычной уже диктовки номеров задач по алгебре, мы даже разговаривали. Нормально, без подколок и взаимных шпилек. Не помню, как мы вдруг вышли на обыкновенный человеческий разговор. Кажется, Стёпа спросил меня о каком-то фильме или привёл какую-то цитату. В итоге мы разговорились, стали вспоминать старое советское кино, разных актёров, и я с удивлением отметила, что Стёпа разбирается в кинематографе очень хорошо. И, что меня поразило больше всего, он смотрел «Не покидай»! Этот фильм Леонида Нечаева не такой уж старый, но почему-то его редко показывают по телевизору, а видео найти очень сложно. У меня кассета появилась только полгода назад, и, надо признать, скоро она рискует быть затёртой до дыр. Мало кто из моих знакомых смотрел эту трогательную музыкальную сказку. А он смотрел. И даже помнит, что «турниры отменили, турниры отменили, как будто нет на свете ни отваги, ни любви…»

18 октября 1999 года

Как странно. Поймала себя на мысли, что жду звонка. От Стёпы. Я сама не понимаю зачем. Мне просто почему-то хочется поговорить с ним. Ни о чём. Просто так.

19 октября 1999 года

Неужели Татьяна права, и я нравлюсь Шаманову? В последнее время очень часто ощущаю на себе его взгляд. Быть не может. Самый «крутой» парень в школе… и вдруг? Нет, нет, мне показалось.

А Татьяна начинает новый виток «вражды». Смотрит на меня исподлобья, не здоровается. Может быть, она видит то же, что и я? Нет, мне всё-таки кажется. По сравнению со Стёпой я – серая мышка. Ему больше подойдёт яркая Татьяна, разодетая в пух и прах, а не скромная отличница.

Мы с Машей ездили выбирать свадебное платье. Странно, что она пригласила для этого именно меня, а не кого-то из своих подруг. Говорит, у меня очень хороший вкус. М-да, что-то сомневаюсь… Сначала Маша собиралась шить платье в ателье, но потом передумала. Тем более буквально две недели назад в центре города открылся большой магазин для новобрачных. Туда мы с Машей и направились. И не только туда. Мы так приятно провели время: ходили по магазинам, смотрели каталоги, пили коктейль в кафе. Потом приехала Машина подруга Лена. Она мне очень понравилась, умная и симпатичная. Но Маша лучше. Она такая добрая и нежная. Я понимаю, почему Димка в неё влюбился. И уже почти верю, что она и правда моя сестра.

А потом мы отправились в парикмахерскую. Маша обсуждала с мастером свадебную причёску и вдруг… уговорила меня подстричься! Я сама от себя такого не ожидала – ведь у меня всегда были очень длинные волосы. И, если честно, я всегда была ими недовольна. Длинные, прямые и такого хитрого «качества», что с ними невозможно сделать практически ничего. Никакой причёски! До десятого класса я ходила в школу с косой, а в десятом стала распускать волосы и носить обруч. Маша предложила мне сделать стрижку с чёлкой. Я сначала опешила, потом посмотрела журналы, которые подсунула нам заботливая парикмахерша, зажмурилась и… согласилась! Через час из зеркала на меня смотрела совсем другая девушка. Чёлка, стильная причёска – сзади подлиннее, спереди покороче, лёгкий макияж… «А ты ничего, симпатичная!» – сказало мне зеркало. И я ему подмигнула.

Вечером я зашла к Наташке – похвастаться своим новым обликом. Нате понравилось. Оли, увы, дома не было. Родителям, как ни странно, моя стрижка тоже понравилась, хотя папа и поворчал немного насчёт того, что «коротковато, а у девушки должны быть длинные волосы». Димка сказал, что я стала даже внешне похожа на Машу. Думаю, это теперь высший комплимент…

(Судя по всему, тот же день. Написано другим стержнем. Почерк неровный, словно спотыкающийся).

…Сейчас два часа ночи. Я только что посмотрела «Up Close & Personal» («Близко к сердцу») с Мишель Пфайфер и Робертом Редфордом. Замечательный фильм! Ах, как бы я хотела стать репортёром! Этот таинственный мир телестудий, съемок, разъездов, словно магнитом притягивает меня к себе. У меня была бы уникальная возможность увидеть столько интересного! Дневничок, поверишь ли, у меня нет слов, чтобы описать свои чувства. Только какая-то ненормальная жажда действий. Понимаешь, я ведь не рвусь стать знаменитой – просто хочу делать то, что мне интересно. А папины и мамины законы почему-то кажутся мне слишком сухими и бездушными. В юриспруденции не видно человека. А в журналистике – он король положения. Да, родители никогда не позволят мне пойти на журфак. Но, может быть, я ещё переболею? Проснусь завтра (то есть уже сегодня) и забуду о своей невозможной мечте. О новостях, о бессвязных идеях, о ненаписанных строчках… Забуду? Если б знать…

20 октября 1999 года

Моя стрижка произвела в классе фурор. Чтобы достичь «сокрушительного эффекта» (каюсь, мне так хотелось немного побыть «красавицей»), я надела чёрный костюм с очень короткой юбкой (мама считает, что юбка нормальная, но меня она почему-то смущает) и сапожки на каблуках. В итоге в школе меня просто не узнали. Оля ахнула и полдня говорила со мной только междометиями. Татьяна хотела сказать что-то язвительное, но не смогла. Учителя не сразу узнавали меня в этой новой девушке с чёлкой, но потом улыбались и непременно говорили комплименты. Учитель риторики даже подмигнул мне перед уроком и посетовал, что его семнадцать лет уже далеко позади.

И Стёпа весь день не сводил с меня глаз. А потом подошёл и сказал: «Марина, тебе очень идёт эта причёска». Класс затаил дыхание, ведь сказано это было при всех.

Как же мало надо девчонке для счастья! Сегодня я была счастлива!

21 октября 1999 года

День, полный событий. На перемене подошла Татьяна и сказала, что после уроков ждёт меня за школой. У неё было такое злое лицо, что мне стало ясно – намечается «разборка». Оля и Наташа были со мной согласны. Мы вышли из школы вместе. Татьяна и ещё целая банда девчонок и парней – человек десять, все из параллельных классов – уже ждали нас на спортплощадке.

– Ну что, – сказала Татьяна, – ты сама от него откажешься, или тебе помочь?

– Я не понимаю, что тебе от меня нужно, – ответила я.

На самом-то деле я, конечно, понимала.

– Не корчи из себя идиотку, Андреева, – произнесла Таня. – Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Ты здесь и сейчас пообещаешь мне, что никогда не посмотришь в сторону Стёпы. Иначе тебе грозят очень большие неприятности.

– Так мне теперь и здороваться с ним нельзя? – съехидничала я. У Таньки перекосилось лицо.

Думаю, в этот момент её единственным желанием было меня убить.

– В таком случае можешь считать себя покойницей, – процедила она сквозь зубы. И мне стало по-настоящему страшно. Я никогда ни с кем не дралась. В конце концов, мы цивилизованные люди и вполне можем решить спор «словами, а не кулаками»[2]. Но объяснять это озверевшей Татьяне – всё равно что говорить грозе: «Не греми!» Я лихорадочно пыталась придумать хоть какой-то выход. Оля и Ната с ужасом смотрели то на меня, то на Таню.

– Может, объяснишь несведущим, в чём тут дело? – неожиданно крикнул кто-то. Я повернулась и увидела Шаманова. Ната с силой сжала мою руку, а Оля вопросительно подняла брови.

– У меня стрелка с этой, – зло ответила Татьяна. – Не мешай! Я ведь не лезу в твои дела!

– Ещё бы, – усмехнулся он. – У тебя нет ни малейшего шанса в них влезть. Я знаю, что ты перехватила мою записку. Давай её сюда.

От ярости лицо у Тани покрылось красными пятнами.

– Не отдам! – крикнула она. – И вообще, с чего ты взял, что она у меня?

– Улики поведения, – бросил он. – Имей в виду, если ты или кто-то из твоих шестёрок хоть пальцем тронет Марину, сильно пожалеете. Понятно излагаю?

Все затихли. Степан подошёл ко мне и чуть слышно сказал: «Я провожу тебя до дома, хорошо?» У меня дрожали коленки, ноги не слушались Оля и Ната подхватили меня под руки. Стёпа взял сумку. Так мы и ушли с «поля битвы».

Когда девчонки поняли, что я могу идти без посторонней помощи, то тактично обогнали нас, шепнув, что будут ждать меня у подъезда. Стёпа молча нёс мой неподъёмный рюкзак. Неожиданно для себя я повернулась к нему и шёпотом сказала: – Спасибо.

Он улыбнулся:

– За что?

– О какой записке говорила Татьяна? – спросила я, постепенно приходя в себя.

Стёпа как-то странно посмотрел на меня и спросил: – Так ты не знаешь ничего?

Я отрицательно покачала головой. Он вздохнул:

– А может, так даже лучше. – Мне показалось, что у Стёпы дрогнул голос. У Стёпы, которого полшколы боится! Я не верила своим ушам. Тем временем мы подошли к моему подъезду. Увидев Наташку с Олей, мой провожатый поспешно сунул мне в руки рюкзак, кивнул девчонкам и убежал.

…Вот так я и поняла, что страхи Татьяны, по всей видимости, не беспочвенны. Меня поразило только, что она узнала обо всём этом раньше, чем я. И ещё – что же было в той записке? Я могу предположить, но почему-то моя догадка кажется мне слишком невероятной. Я просто не в состоянии поверить в то, что могу нравиться.

22 октября 1999 года

Теперь я знаю, что было в записке. Татьяна сегодня пыталась разозлить Стёпу, цитируя избранные отрывки.

– Марина, ты удивительная девушка, – приторно-сладким голосом шептала она, перебегая от меня к нему, – я тобой просто восхищаюсь… Стёп, а мной ты тоже восхищался? Мариночка, ну не надо морщить носик. Такой парень предлагает тебе дружбу, а ты делаешь кислое личико…

Мне было противно её слушать. Но и отвечать не хотелось. Я презрительно улыбнулась и, гордо подняв голову, вышла из класса, собираясь навестить Наталью. В кабинете остались, кажется, только Стёпа и Таня. Когда я вернулась, Татьяна сидела за своей партой, обиженно поджав губы. Больше она ко мне не приставала.

Не знаю, чем всё это закончится. И не могу представить, что стану встречаться с Шамановым. Я даже не понимаю, нравится ли он мне. Вообще-то, да, Стёпа симпатичный, темноволосый, высокий… Неглупый. Иногда на уроках такое выдаёт, что все, включая учителей, страшно удивляются. У него есть своё мнение. Правда, мне совсем не нравятся его глупые выходки – как тогда, с дверью в кабинете физики. А так…

До Димкиной свадьбы осталось всего три дня. Нервничает, бедняга. Сегодня пойдём с мамой помогать ему выбрать подарок для Маши. Как странно – через три дня мой братишка станет мужем. С ума сойти!..

23 октября 1999 года

(Некоторые слова сложно разобрать, на бумаге множество клякс и пятен).

Не верю, не верю, не верю! Этого не может быть!!!

Машу сбила машина. Вчера вечером она погибла. Так нелепо, так глупо…

Не могу об этом писать, не могу!

Маша, Машенька, ну как же так?

Если б только найти того зверя, который сбил её – на пешеходном переходе! Да я бы своими руками задушила его! А он… скрылся. Никто даже номера не запомнил! Маша, Машенька…

Я никогда не смогу забыть этот день. Такое просто невозможно забыть. Пришла из школы часа в два. Сделала запись в дневнике, послушала музыку… Около четырёх мы с мамой и Димкой поехали по магазинам – покупать свадебный подарок. Если б мы знали! Брат хотел подарить Маше медальон-сердечко и вставить туда её и свою фотографии. А меня и маму позвал с собой как консультантов.

Ближе к восьми мы вернулись домой. Мама прошла на кухню, готовить ужин. Зазвонил телефон. Я взяла трубку. «Это квартира Андреевых?

Пригласите, пожалуйста, Дмитрия…» Голос незнакомый и очень-очень холодный, официальный. Не знаю почему, но мне вдруг стало так страшно… Я позвала брата. Ему что-то долго-долго рассказывали. Димка молчит, и я вижу, как он меняется в лице. Боже, я его ещё никогда таким не видела! Потом он сказал: «Я выезжаю», и в трубке послышались гудки. А он все стоял и держал её в руках, медленно сползая по стене… Я подбежала к нему, стала спрашивать, что случилось, но он, словно очнувшись, сунул мне в руки телефон и, ни слова не говоря, надел куртку. Хлопнул дверью. Ушёл. У него было чёрное лицо.

Я ничего не понимала. Ясно было одно – случилось нечто ужасное. А потом, в выпуске новостей, по радио передали, что в центре города, на перекрёстке Ларина и Бецкой, машина сбила девушку. Паззл сложился…

Нет, не хочу, не хочу больше даже думать об этом! Хватит!

25 октября 1999 года

Сегодня должна была быть их свадьба… Мой брат стал бы мужем. Наверное, он был бы очень счастлив. И Маша… Как же так? Почему вместо этого Димка стоит на коленях перед её могилой? Почему? За что?..

Сияло солнце. В октябре редко бывает так тепло. А сегодня сияло солнце и на небе не было ни облачка. Голые ветки деревьев шевелил лёгкий ветер. А вечером пошёл снег. Холодные острые снежинки больно врезались в лицо и ладони. Мне всё время хотелось плакать. И так болело где-то в груди… Утром позвонил один Димкин знакомый – думал поздравить его… Не знал, что Маша погибла.

Похороны, поминки… Понурые люди с венками в руках… Машины однокурсницы и однокурсники с покрасневшими от слёз глазами… Гроб, обшитый красной материей… А в гробу – молоденькая девушка в белом платье… Том самом платье, которое она должна была надеть сегодня на свою свадьбу… Как всё это страшно, нелепо и глупо! Сколько раз на кладбище мне в голову приходила одна и та же мысль: «Мы ведь должны быть не здесь!»

Как странно и жутко… Был человек, ходил по земле, улыбался людям, любил, мечтал, хотел быть счастливым, и вдруг… Его не стало. И земля та же, и люди те же, и солнце такое же, только Маша их уже не видит. Я не могу поверить, что больше никогда не увижу её ласковых глаз, не услышу, как она весело называет меня «сестричкой». Мне кажется, что это просто кошмарный сон, – сейчас я проснусь, и всё будет так, как должно было быть…

28 октября 1999 года

Извини, дружок, у меня просто нет сил писать. Ни моральных, ни физических. Такое чувство, словно с Машей умерло что-то в моей душе. Ведь она была для меня как сестра. Была… Какое ужасное слово!

Мой брат почти не разговаривает и ничего не ест. Только сидит в кресле, тупо уставившись в одну точку. Я боюсь, что он останется таким навсегда. Мне страшно – а вдруг и я не вспомню, что люди ещё могут смеяться? Оля и Натала в один голос твердят, что жизнь продолжается. Я делаю вид, что соглашаюсь. Да, продолжается. Только без Маши…

30 октября 1999 года

Суббота. Мамы с папой не было дома, и я решила пойти к Димке. Он ночевал у нас и ушёл к себе только рано утром. Уходя, как обычно, на работу, в прокуратуру, мама сказала мне: «Иди лучше к Диме. Он сейчас не должен быть один». Как она была права! И не права… Лучше бы ей остаться дома, бросить эту дурацкую работу хоть на один день… Но ещё в шесть утра зазвонил телефон и маму вызвали на службу. Пришли данные экспертизы, которых она ждала. Папа тоже уехал в свой суд: ему надо готовиться к какому-то большому процессу. Я понимаю, всё это очень важно. Но Дима и я – разве мы не важнее? Сейчас, когда он переживает такую трагедию, ему очень нужны родные…

…Я позвонила в дверь, но ответа не последовало. Почему-то меня напугала эта тишина, и сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Когда Дима снял квартиру, он специально отдал одни ключи маме – на всякий случай, про запас. Как хорошо, что я взяла их с собой! Дрожащими руками открываю дверь. Захожу в коридор, включаю свет. Тишина. Зову брата – молчание. Бегом в комнату. Никого. В другую – вот он. Сидит на краю кровати. В руке пистолет. «Димка… – прошептала я. – Что ты делаешь?» У меня по щекам катились слёзы. Руки тряслись. Ещё никогда мне не было так страшно.

– Не подходи! – ответил он каким-то глухим, не своим голосом.

– Ты с ума сошёл… Не надо, не делай этого… – Я лихорадочно соображала, что же предпринять. До телефона далеко, да и кому звонить? Отобрать пистолет? Но ведь Дима намного сильнее меня. Остаётся одно – говорить, тянуть время, попытаться успокоить его.

– Марина, уходи… – раньше он никогда не называл меня полным именем. – Уходи… Я не хочу делать тебе больно.

– Сначала отдай мне пистолет.

– Моя жизнь кончена. Без Маши она не имеет смысла. Я не хочу жить и каждую минуту думать, что этот миг мы могли бы провести вместе…

– А ты подумал о маме с папой? Обо мне? Как мы будем без тебя? – вскричала я.

– Ты вырастешь и забудешь меня. А родители… У них есть работа. Любимая работа. И ты…

– У тебя тоже всё это есть! Семья, которая тебя любит, работа, которой ты живёшь… Машу уже не вернуть. Этого не изменишь! Если ты сейчас выстрелишь, я сделаю то же самое! Подумай, ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы наши родители сошли с ума от горя? И чтобы потом все говорили о тебе, как о слабом человеке, который не смог пережить испытаний судьбы? – шептала я, медленно подходя всё ближе и ближе к брату. Димка не шевелился. Пистолет по-прежнему был у него в руках. Я опустилась перед братом на колени, пытаясь заглянуть ему в глаза. Неожиданно он резко поднёс оружие к виску, но я буквально выбила пистолет из его руки и отбросила в сторону. Димка задрожал всем телом и… разрыдался. Я обняла его, и он, словно маленький ребенок, плакал, спрятав голову у меня на груди. Не знаю, сколько времени мы так просидели. Я гладила его по голове, у меня внутри всё дрожало, слёзы так и лились из глаз. Димка рыдал. Ни до похорон, ни после я не видела его плачущим. Словно сегодня прорвалась плотина его горя…

…И это всё происходит с нами. Не в кино. На самом деле. В фильмах такие сцены всегда смотрятся тяжело. Но в жизни, по-настоящему, это намного больнее…

3 ноября 1999 года

Ну вот и каникулы. Неделя «заслуженного отдыха» в библиотеках за написанием доклада по истории. Благо тема не избитая – Ермак. Ведь о нём так мало известно. Даже имени настоящего никто не знает. Интересно, что мне удастся раскопать?

Димка вышел на работу. Может, это и к лучшему. Так он скорее поймёт, что надо как-то жить дальше. Я понимаю, что ему тяжело и больно. Ведь я тоже любила Машу. И буду помнить её всегда. Иногда мне кажется, что вот сейчас она снова войдёт в мою комнату своей лёгкой, почти неслышной походкой. И обнимет – как сестру. Предательские слёзы… Я же обещала себе, что не буду больше плакать! Прости, Машенька…

Мама и папа погрязли в работе. Иногда, выходя из состояния рабочей комы, они пытаются привести в чувство Димку. Получается плохо. После того дня, когда я не дала ему застрелиться, он совсем замкнулся в себе. Тогда я спрятала пистолет и заставила папу ночевать у Димы в квартире. Сейчас брат живёт с нами. Вчера соседка случайно обронила такую фразу: «Дмитрий ваш молодец. Так быстро пришёл в себя». Как же она заблуждается! Да, Димка двигается, дышит, но в глазах у него пустота. И я не знаю, к чему это может привести. В тот день он пообещал мне, что никогда больше даже не подумает о самоубийстве. А сегодня в вечерних новостях я услышала, что ребят из областного РУБОПа будут отправлять в Чечню. И мне стало страшно – ведь в их числе может оказаться и мой брат! Я только одного не понимаю – зачем? Глупая, бессмысленная война. Сотни погибших. Для чего? Когда воюют ради освобождения своей страны – это ещё можно объяснить, ведь людьми движет чувство патриотизма. Мне кажется, что война за Родину – святая обязанность каждого. И если на мою страну нападёт враг, я точно не останусь в стороне. Но война в Чечне… это я понять не способна. Говорят, что в каждом государстве есть своя маленькая «Чечня»: в Англии – Северная Ирландия, в Испании – Страна Басков… И всё равно – что такое Чечня? Почему там должны погибать люди? Почему туда нужно отправлять молодых мужчин, в сущности, ещё мальчишек? За что, за какие идеалы они там гибнут?

Звонил Стёпа. Опять. Когда с Машей случилось несчастье, он откуда-то обо всём узнал и даже предлагал свою помощь. Это мне мама сказала – она тогда отвечала на все звонки. В школе мы почти не общаемся. Сегодня он якобы хотел узнать темы сочинений. Не похоже это на Шаманова – делать домашнее задание в первый же день каникул. И мы опять немного поговорили о том о сём. Я чувствовала, что он хочет сказать мне очень много, но не может найти слов. И, если честно, пока эти слова не нужны. Пусть всё идёт так, как идёт.

Ладно, дружок, пойду поиграю на фортепиано. А то давно уже не занималась по-человечески. Что у нас там? Кажется, две прелюдии Шопена… Неужели в жизни есть что-то светлое, хорошее?

Да, чуть не забыла – послезавтра идём с Натой и Олей в Театр Драмы на «Трамвай “Желание”» по Теннеси Уильямсу. Билеты взяли ещё месяц назад.

Почему-то каждый раз, когда я собираюсь делать что-то приятное, мне кажется, что я предаю память Маши. Или нет? Ведь жизнь должна как-то продолжаться. Только вот Димку жаль до слёз.

4 ноября 1999 года

НАШЛИ! Того человека, который сбил Машу, арестовали. Ему предъявлено обвинение. В тот день Никитеев (так его фамилия) был мертвецки пьян и не следил за дорогой. Сволочь! Извини, дневничок, не могу не ругаться. Мне больно от мысли, что, если бы не он, мой брат был бы сейчас счастлив рядом со своей молодой женой…

Димка ездил в СИЗО. Хотел посмотреть на того мерзавца. Я поехала с ним. Просто боялась, что брат не выдержит и… убьёт его. Удивительно, это самый обычный мужчина средних лет, чуть лысоватый, с явным пивным брюшком. Когда я увидела его, мне стало противно. Очень хотелось сказать что-нибудь гадкое, но Димка вывел меня из изолятора, а сам вернулся туда. Потом он сказал мне, что Никитеев просил прощения. Даже деньги предлагал, в знак примирения. Димка выслушал его и ушёл молча. «Убил бы, да нельзя», – пробормотал он, когда мы ехали домой.

6 ноября 1999 года

Каникулы. Каждый день звонит Стёпа. Мы говорим о какой-то ерунде: уроках, домашних заданиях, школьных событиях… Почему-то ещё о любимых фильмах и книжках. Иногда я с ужасом замечаю, что мы проговорили два с лишним часа подряд, а ведь у меня ещё столько дел…

В каникулы я взялась готовить для всей семьи ужины – каждый вечер разные. Пельмени из магазина и супы из пакетиков, которые всё чаще появляются у нас на столе в рабочие дни, уже всем смертельно надоели. Так что я нашла старую, ещё бабушкину кулинарную книгу и по ней готовлю курицу, жаркое, мясо в горшочках. Родители удивлены: я и раньше любила возиться на кухне, но не до такой же степени…

Плюс уроки. Задания на каникулы есть по всем предметам. Плюс доклад о Ермаке для областной конференции по истории. Завтра поеду в библиотеку изучать древние фолианты…

9 ноября 1999 года

Разве это каникулы? Только сейчас выдалась свободная минутка. Целыми днями пропадаю в библиотеках – изучаю литературу о Ермаке. Написала (то есть отстучала на своей допотопной машинке) уже девятнадцать листов. В принципе, тема интересная. Главное, чтобы проверяющие не повернули её как-нибудь не так. Мне хочется сделать акцент на личности Ермака, на тайне его имени, происхождения, смерти, а не на «внешнеполитической деятельности», как любят выражаться учителя. Интересный он был человек. Редко о ком в народе остаётся настолько хорошая память.

Знаешь, дневничок, у меня появилось новое увлечение – рок-оперы. Вчера слушала весь вечер «Юнону и Авось» и плакала, как ненормальная. Сегодня купила в киоске «Звезду и смерть Хоакина Мурьеты». Мама говорит, что это «кошмар не без криминального содержания». Сейчас включу.

Папа вчера улетел в Москву на какой-то судейский симпозиум. Его даже показывали по телевизору. Димка ещё не пришёл с работы. Ключи от квартиры, которую он снимал в соседнем доме, вернули хозяевам. Он не смог бы жить один там, где должен был быть счастлив с Машей. Так что теперь Дима снова живёт дома. Точнее, ночует, поскольку весь день мой брат проводит на работе. Уходит в семь, приходит в девять, а то и в десять. Естественно, сразу падает на диван и засыпает. Мама говорит, что так, может быть, он быстрее придёт в себя. Не знаю…

11 ноября 1999 года

Каникулы закончились. Вчера я снова оказалась в красном кирпичном здании с серой крышей, именуемом школой. Сегодня отдала учительнице истории свой доклад-реферат о Ермаке. Получилось тридцать листов. Кажется, Ольга Викторовна была приятно удивлена списком литературы. Интересно, что она скажет о содержании.

Самая поразительная и странная новость – наш директор, Дмитрий Иванович, во время каникул ушёл из школы. Никто из учеников точно не знает почему. Уйти вот так, посреди учебного года, ни с кем не попрощавшись, – это совсем на него не похоже. Теперь директорский кабинет занял другой человек. Некий Рудольф Петрович. Когда он проходит по коридору, в воздухе долго витает запах французского парфюма. Почему-то новый директор не очень мне нравится. Во всяком случае, не могу представить, чтобы я могла просто, как раньше, зайти к нему в кабинет и о чём-то спросить…

Весь день сегодня вспоминаю тот спектакль – «Трамвай ’’Желание“». Видимо, запоздалая реакция. Честно говоря, ни за что в жизни я не хотела бы посмотреть его ещё раз – настолько тяжёлые впечатления…

Не поверишь, после уроков Стёпа проводил меня до дома. Даже подождал, пока я схожу в учительскую сдать журнал. Мы почти не разговаривали, просто шли рядом. Потом, у самого подъезда, Стёпа спросил: «Может быть, мы куда-нибудь сходим? Как насчёт кино?» Я немного растерялась. Меня ведь ещё никогда не приглашали на свидания! Выдавив из себя улыбку, я сказала: «Почему бы и нет?» У Стёпы в глазах вспыхнул неописуемый восторг. Мы ещё немного постояли у дверей и разошлись по домам. Кажется, я веду себя как дура. Полная и окончательная.

13 ноября 1999 года

В кино мы действительно сходили. На «Осторожно, двери закрываются!» с Гвинет Пэлтроу.

Милый такой фильм. Немного грустный, чуть-чуть философский. Мне понравился. Стёпе, похоже, тоже. Надо же, это было моё первое свидание! Только, если честно, я не относилась к нему серьёзно и вела себя практически как обычно. То есть, когда я шла к кинотеатру, у меня не было тех ощущений, которые обычно описывают в романах. Голова не кружилась, сердце из груди не выпрыгивало. Я даже немного злилась на себя. Честно, никогда не думала, что я такая бесчувственная! Стёпа уже ждал меня. Из-под куртки выглядывал белый бутончик розы. Дневничок, представь, в первый раз парень дарит мне цветы! Оказывается, это так приятно…

Мы посмотрели фильм и немного прогулялись. Стёпа проводил меня до дверей. Вот и всё. Весь вечер потом у меня было какое-то странное состояние – с одной стороны, вроде ничего не произошло, а с другой – я чувствовала, что что-то изменилось. Я понимаю, что нравлюсь Стёпе. Вижу, какими глазами он смотрит на меня в школе. Но сказать определённо, нравится ли он мне, не могу. И, если честно, меня это немного пугает.

15 ноября 1999 года

Димка пришёл с работы неожиданно рано. Потом приехал и папа. В общем, у нас был первый за долгое время семейный вечер. И вот за ужином Димка сообщил нам новость, от которой я до сих пор не могу прийти в себя.

– Мама, папа, Марина, я уезжаю в командировку. На три месяца, – сказал он, когда мы пили чай. Я даже поперхнулась.

– Куда?! – в один голос спросили мы с мамой. – Зачем?

– Почему так надолго? – вклинился папа.

– В Чечню.

Все замерли. У мамы на глаза навернулись слёзы. Папа ударил кулаком по столу.

– Ты никуда не поедешь! – почти крикнул он. – Я договорюсь обо всём с Иваниловым. Ты останешься дома.

– Нет, отец. Я поеду. Всех моих друзей и меня отправляют туда в служебную командировку. Я должен ехать, иначе на меня будут смотреть как на предателя. Вы меня не отговорите.

Что тут началось! Наверное, два часа мама и папа вели с Димой «профилактические беседы». Я молчала. Не знаю, что на меня нашло, но я поняла, что отговаривать его бесполезно. Потом, когда страсти немного утихли, я позвала брата в свою комнату.

– Обещай мне одну вещь, – сказала я.

– Какую?

– Обещай, что не будешь рисковать зря. Поклянись, что ты едешь в Чечню, потому что должен, а не потому, что хочешь свести счёты с жизнью.

– Клянусь.

Он произнёс это так серьёзно, что у меня не осталось никаких сомнений. Неожиданно я заплакала. Мы обнялись. «Обещай мне, что не погибнешь. Пожалуйста, обещай…» – шептала я, зарывшись лицом в его волосы. Димка ласково вытер мои слёзы и тихо сказал: «Понимаешь, я должен это сделать. Отправляют всех – Антона, Мишку, даже Ивана Серафимовича – независимо от возраста. Нельзя остаться…» Но я чувствовала, что за его словами кроется ещё одна фраза: «Я хочу забыть. Хотя бы на эти три месяца». Нет, Димка никогда бы так не сказал. Хотя подумал – наверняка.

Послезавтра он сядет в поезд и поедет туда, где рвутся снаряды и люди гибнут неизвестно за что. Я не понимаю, кому нужна эта война. И просто хочу спокойной жизни. Для себя, для родителей, для брата… И для своей страны. Ведь мы все этого заслужили.

16 ноября 1999 года

Конечно, я не могла не спросить Татьяну Мироновну, куда подевался наш Дмитрий Иванович так неожиданно и быстро. Мы с Олей как раз дежурили после уроков, класс был пуст и чист, а вторая смена ещё не появилась. Мы «атаковали» классную с двух сторон: – Пожалуйста, расскажите нам…

Татьяна Мироновна сдалась почти без боя:

– Только никому, договорились? У Дмитрия Ивановича тяжело заболела жена. Рак. Они долго боролись с особенностями нашей медицины, но в итоге стало ясно, что лечить ее можно только в Москве. Причём за бешеные деньги. Дмитрий Иванович нашёл каких-то влиятельных знакомых в Министерстве образования, те договорились с клиникой, и в итоге буквально седьмого ноября им пришёл срочный вызов на операцию. Его жене предстоит почти год лечения. Детей у них нет, оставлять её в Москве одну Дмитрий Иванович не захотел. Так что с новой четверти он учитель истории в одной из московских школ. Министерство образования помогло ему перевестись и даже обеспечило комнатой в общежитии. Всё произошло очень быстро, откладывать было нельзя, вот он и уехал так внезапно, ни с кем не простившись.

Мы с Олей молчали. А что тут скажешь? Такой вот поворот судьбы. Да, мне жаль, что так получилось. И я надеюсь, что там, в Москве, у Дмитрия Ивановича всё получится, а его жену спасут.

– Он очень не хотел уходить из школы, всё-таки проработал здесь пятнадцать лет. Но это лечение для них – единственное спасение.

Да, грустно. Но, в то же время, у них есть шанс, потому что жизнь нашего директора и его жены не перечёркнута, и хотя путь к выздоровлению непростой, он всё-таки есть. Гораздо хуже, когда этого пути нет и нет ни одного шанса на спасение. Как с Машей. Как с сотнями мальчишек, которые едут в Чечню подставлять себя под пули.

Мне так страшно за брата… Страшнее, чем когда я увидела в его руках пистолет. Ведь тогда я была уверена, что смогу вмешаться, а теперь точно знаю, что не сумею повлиять ни на что.

Ольга Викторовна сегодня сказала мне, что ей очень понравился мой реферат и она отправляет его на областной конкурс, по итогам которого будет конференция. Результаты станут известны уже через неделю. А я даже не волнуюсь – мне всё равно. Зато стоит вспомнить про брата – и сердце разом ухает куда-то и стучит, стучит, стучит, так быстро, что даже больно дышать…

17 ноября 1999 года

Сегодня провожали Димку. Мама и папа до последнего момента уговаривали его не ехать. Отец подключил какие-то свои связи, с Димой много кто «беседовал», но брат остался непреклонен. Конечно, родители ужасно расстроены. Мама даже плакала. Я тоже. Да, я верю, что всё должно как-то наладиться, что мой Димка вернётся живым и здоровым, что в нашем доме когда-нибудь воцарится покой. Но не сегодня. И не завтра…

Три месяца… Так долго! И стрелки часов, кажется, замирают, когда я думаю о том, что три месяца больше, чем девяносто дней, потому что эти девяносто дней помножены на ежеминутное ожидание… Письма, звонка, чуда? Димка уже уезжал в долгие командировки, но в такие – никогда. За всю мою жизнь мы расставались максимум на три недели. Как же я буду без него?

Помню, несколько месяцев назад, когда жизнь казалась мне простой и скучной, по утрам, лёжа в постели, я говорила себе: «Всё это сон. Это не по-настоящему. По-настоящему будет сегодня». Мне кажется, это «по-настоящему» наступило. И оно, к сожалению, очень похоже на фильм, который интересно смотреть и в котором страшно сниматься.

18 ноября 1999 года

На улице снег. Колючие снежинки больно бьют по глазам. Стёпа дал мне кассету Виктора Цоя, и я уже десятый раз слушаю «Звезду по имени Солнце». Потом снова включу «Хоакина Мурьету». От этой рок-оперы я просто сошла с ума. Знаешь, когда слушала в первый раз, мне было ужасно тяжело. Особенно после сцены «Нападение». Страшно. Мерзко. И больно. Неделю я вообще не могла спокойно вспоминать об этой рок-опере. Сейчас слушаю только «избранные мелодии» – особенно «Арию Звезды». Как бы мне хотелось однажды стать чьей-то Звездой. И найти свою…

А на улице снег. Скорей бы уж настоящая зима… И снег хлопьями – большими, пушистыми, воздушными…

20 ноября 1999 года

Сегодня у Наташи день рождения. Как всегда в этот день, вечером мы с Олей пришли к ней на ужин. Общались с Наташиными родителями и старшей сестрой и ели самый вкусный в мире «наполеон», который печёт Наташина мама… У них очень тёплая семья, но… совсем другая, не такая, как моя.

За столом обсуждали, кто куда будет поступать. Оля сказала, что она собирается в Институт культуры, где уже учится на первом курсе Дик. С жаром говорила об их будущем, рассказывала о танцевальных конкурсах, в которых они участвуют. Я говорила что-то о поступлении на юрфак, заикнувшись, правда, что допускаю возможность альтернативы.

– Вот видишь, Ната, девочки уже определились, – вздохнула Анна Александровна, Наташкина мама. – Только ты у нас всё никак не решишься.

– Мама, у меня ещё есть время, – сказала Наташа. И села за пианино.

Как она играла! Как пела – сначала одна, потом на два голоса с сестрой! Я восхищаюсь Наташиными музыкальными способностями – ведь нам свойственно восхищаться теми качествами и талантами, которых нет у нас самих. Да, я играю на фортепиано, иногда даже неплохо. Люблю петь, но при этом, если никто не аккомпанирует мне, не попадаю верно и в две ноты (за что, надо сказать, Димка чуть ли не ежедневно поднимает меня на смех). А уж подобрать мелодию и сыграть её… Нет, это выше моих возможностей.

– Наташка, с твоим талантом тебе точно нужно музыкой заниматься! – воскликнула я в порыве восторга, когда Наташа закончила «Застольную песнь» Бетховена.

– Да что ты, Марина, – всплеснула руками Наташина мама. – Музыкой на жизнь не заработаешь…

И от её слов мне стало грустно.

Да, наверное, она права. Музыкой невозможно заработать на жизнь. Как невозможно заработать сочинением стихов, рассказов и сказок. Нужно твёрдо стоять на ногах и получить какую-то реальную профессию: юриста, экономиста, инженера, врача… Но что делать, если душа лежит к пению или к написанию рассказов? Ну ладно, мои способности неочевидны. Сотни девчонок более или менее удачно занимаются «графоманией». Но ведь Наташкин талант не заметить невозможно! Что же теперь, она должна зарыть его в землю ради сомнительного «счастья» стать инженером? Чтобы потом всю жизнь заниматься нелюбимым делом? И тихонько ненавидеть себя за то, что в семнадцать лет не хватило смелости сделать выбор и отстоять его перед собственными родителями?..

Нет, я не знаю, как правильно. Если бы знала – не писала бы об этом. Но мне кажется, что человек вправе заниматься тем, что ему действительно нравится. Просто для того, чтобы быть счастливым…

Мы сидели потом в Наташиной комнате втроём: Оля, Ната и я. Рассматривали Наташину коллекцию дисков, обсуждали разных исполнителей, и вдруг Наташа сказала: «Знаете, я бы хотела поступать в музыкальное училище. А потом – в консерваторию. Я очень хочу заниматься музыкой…»

И на её ресницах блеснули слезинки. Мы с Олей замерли. Обняли её с двух сторон и тихо сидели так несколько минут. Потому что сказать было нечего…

21 ноября 1999 года

«Звёзды – это ночь и одиночество,

Добрая надежда и укор,

Для одних – нежданное пророчество,

Для других – пустой небесный сор…

Ты исчезнешь, а моё сияние

В новые глаза перетечёт,

Звёзды – это вечное свидание

С теми, кто ушёл и кто придёт…»[3]

Эта мелодия звучит в моей голове уже несколько дней. Прекрасные слова, положенные на прекрасную музыку…

Мне грустно.

23 ноября 1999 года

Плохо без Димки… Я очень по нему соскучилась. Сейчас мы знаем только, что его отряд добрался до места назначения. Он не может даже позвонить – неоткуда. А так хочется снова услышать его голос. Неужели ещё и недели не прошло? Я совсем не умею ждать…

Знаешь, я решительно не понимаю, что происходит со Стёпой. В классе он такой весёлый, задорный, активный, может даже что-нибудь натворить. Но когда мы вдвоём – его словно подменяют. Он сразу становится таким тихим и скромным, что я просто не знаю, как себя вести. Когда Оля или Наташка не идут со мной из школы, Стёпа провожает меня до дома. Мы разговариваем. И всё. После того свидания он как будто бы стал меня бояться. Не понимаю, в чём дело…

25 ноября 1999 года

Мой доклад по истории взяли на конференцию. Выступать буду в январе. Не хочется совершенно. Во-первых, я же не собираюсь поступать на исторический! Во-вторых, просто не хочу. Мне надоело делать уроки до часу ночи, беспрекословно выполнять указания учителей и сидеть в библиотеках. Надоело! И новый директор меня просто бесит. Он уже раз десять вызывал меня к себе. То нужно устроить собрание старост, то решить какие-то организационные вопросы… Но самое главное – он всё время твердит о чести школы, о престиже, о статусе и о том, что, как отличница и будущая медалистка, я просто обязана подтверждать свои знания на всевозможных конференциях и олимпиадах. Вчера меня отправляли на районную олимпиаду по химии. Отбрыкивалась, как могла. Почему я? Химию – терпеть не могу, для поступления глубокие познания в этой области мне не нужны. Так с какой стати я буду тратить время на подготовку к олимпиаде? Ведь есть биолого-химический класс! К счастью, за меня вступилась Татьяна Мироновна. Она сказала Рудольфу Петровичу, что мне нужно заниматься другими предметами и что я просто не в силах выступать на всех мероприятиях. На этот раз её послушали…

27 ноября 1999 года

Дневничок, совсем я тебя забросила. Некогда: то одно, то другое. Уроки замучили…

От брата нет никаких вестей. Мы с мамой успокаиваем друг друга разговорами о том, что там нет телефона, что письма идут очень долго и что мы услышим о Димке как минимум ещё дней через десять. Папа хмуро молчит. Но я вижу, что и он очень переживает. Я зачёркиваю дни в календаре. Как же много их осталось!..

…Наташа снова просила меня написать письмо Петровскому. У нас с ней был длинный разговор, я пыталась ей объяснить, что совершенно не представляю, о чём писать, и что эта идея с письмом не приведёт ни к чему хорошему. Наташа меня и слушать не хотела. В итоге сегодня после уроков мы пришли к ней домой, и я села сочинять. Натала вроде бы осталась довольна (ну да, если учесть, что текст переписывали четыре раза!) Побежала перепечатывать на компьютере. Как мне всё это не нравится…

30 ноября 1999 года

Утром в школе случилось нечто ужасное. Когда мы на литературе включили телевизор, чтобы посмотреть учебный фильм о Блоке, я случайно услышала кусочек из сводки местных новостей. «Несколько наших земляков оказались в группе, попавшей в чеченский плен. Как стало известно нашей программе, среди них есть молодые ребята, отправленные в Чечню только две недели назад. Мы попросили прокомментировать ситуацию…» Дальше я не слышала. Мне показалось, что пол подо мной зашатался, а стены неожиданно ударили какой-то странной, звенящей тяжестью. Не знаю, что это было, – я выбежала из класса и помчалась куда-то вниз по лестнице. Что было потом – не помню. Неожиданно я почувствовала, что сижу прямо на ступеньке, укрывшись чьим-то пиджаком. Кто-то ласково обнимал меня за плечи. Я почти ничего не понимала и, словно издалека, слышала чей-то голос, уговаривавший меня подняться. Я даже не плакала. Просто сидела, тупо уставившись в одну точку. «Димка… Димка…» – стучало в голове. «Несколько наших земляков попали в чеченский плен…»

– Пожалуйста, встань, – сказал кто-то, причём, судя по всему, уже не в первый раз. – Я отведу тебя к врачу.

– Зачем к врачу? – Я подняла голову. Рядом стоял Стёпа. На плечах у меня был его коричневый пиджак.

Вместо ответа Стёпа с силой поднял меня на ноги.

– Что случилось? На тебя так подействовали новости?

Это была последняя капля. Пол и ступеньки снова зашатались, и я провалилась в темноту…

Когда темнота рассеялась, я увидела, что лежу на кушетке в кабинете школьного врача. Надо мной склонилась Маргарита Петровна, наша медсестра. Она помогла мне подняться и дала успокоительное. У меня закружилась голова, и я снова легла. Такого со мной ещё никогда не было.

Маргарита Петровна села на стул возле кушетки, смерила мне давление, послушала сердце. Потом спросила:

– Что случилось, Марина? Может, расскажешь?

По её обеспокоенному лицу я поняла, что лучше сказать. Ведь она могла подумать всё что угодно. Говорить было тяжело. Неожиданно я разрыдалась.

– Мариночка, скажи честно, ты ведь не беременна? – Маргарита Петровна ласково гладила меня по голове. Абсурд полнейший. Я бы рассмеялась, если б могла.

– Моего брата взяли в плен в Чечне. В новостях передали. А месяц назад погибла его невеста. За три дня до свадьбы. – Я с трудом совладала с собой. Успокоительное начинало действовать. Маргарита Петровна покачала головой и вздохнула. Она держала меня за руку, и я чувствовала, что это значит больше, чем любые слова.

– Поспи немного. На уроки не ходи. После занятий я попрошу кого-нибудь проводить тебя до дому.

Я спала чуть меньше двух часов – как раз до конца уроков. Кажется, меня разбудил очередной звонок. Сначала я никак не могла понять, где я. А когда поняла, увидела, что на стуле рядом с кушеткой сидит Стёпа.

– Как ты? – шёпотом спросил он.

– Ничего, спасибо, – прошептала я в ответ. Мне стало чуть-чуть стыдно, что он видит меня в таком состоянии. – А ты чего здесь сидишь?

– Жду, когда ты проснёшься, чтобы отвести тебя домой.

Маргариты Петровны в кабинете не было. Я стала подниматься, Стёпа тоже вскочил.

– Я подожду за дверью.

…Пока я собиралась, вернулась Маргарита Петровна. Я спросила её, как я оказалась в медкабинете: этот момент начисто стёрся из моей памяти. Выяснилось, что меня, полубесчувственную, привёл, а точнее, принёс Шаманов. Маргарита Петровна хотела найти моих подруг, но их не было в школе. Конечно, ведь Наталья простыла, а Оля уехала на фестиваль бальных танцев.

Потом Стёпа проводил меня до дверей квартиры. Я поблагодарила его и снова расплакалась. И тут он меня обнял. Мы стояли на лестничной клетке, и я плакала у него на плече.

– Только не думай, что я плакса. Просто…

– Я всё знаю. Маргарита Петровна рассказала. Я попробую выяснить что-нибудь о твоём брате. Может быть, это не он попал в плен.

– Спасибо тебе, – тихо сказала я. – За всё.

– Так говорят, когда расстаются. А я не хочу с тобой расставаться.

Я смутилась. Мы попрощались.

Мама и папа пришли с работы только час назад. За день они обзвонили немыслимое количество людей. Точно известно пока только одно – Димка и ещё несколько человек пропали без вести. Они уехали на какое-то задание и до сих пор не вернулись. Вероятнее всего, попали в плен. Мама плачет и курит уже вторую пачку сигарет. Папа собирает вещи: завтра он вылетает в Грозный. Не представляю, что теперь будет. Думать страшно. А не думать невозможно…

1 декабря 1999 года

В Грозный папа не уехал. В шесть часов утра зазвонил телефон. Папа, уснувший на кухне, прямо над чашкой кофе, опрокидывая стулья, побежал в коридор. Мы с мамой дремали на диванчике в гостиной и обе буквально подскочили от резкой телефонной трели.

– Да, – закричал папа в трубку. – Слушаю вас!

На другом конце провода очень долго что-то говорили. Папа молчал. Мы с мамой стояли в коридоре, напряжённо пытаясь услышать хоть что-нибудь.

– Слава Богу! – вырвалось вдруг у папы. Он медленно сел на тумбочку и продолжал слушать, что говорила трубка. – Спасибо вам! Огромное спасибо! Когда мы сможем его услышать? Хорошо, будем ждать! Конечно, конечно… Спасибо огромное…

Послышались короткие гудки. С посветлевшим лицом папа повернулся к нам и порывисто обнял маму и меня.

– Всё в порядке, он жив!

Бог мой, я никогда не думала, что эта фраза, которую так часто говорят в мелодрамах, может иметь такое сильное действие! Он ЖИВ! Жив! Жив…

Оказалось, что это звонил сам командующий Объединённой группировкой войск. Уже вечером я поняла, что он какой-то дальний родственник Стёпы. А утром оставалось только удивляться, что командующий лично позвонил нам. Димка действительно чуть не попал в плен. Два дня скрывался в каких-то ущельях, спасая раненого товарища. Герой он, наш Димка…

Папе обещали, что Димке дадут возможность позвонить домой по спутниковому телефону. Я так этого жду…

6 декабря 1999 года

Вчера в школе сказали, что я выиграла тот конкурс по английскому. Представляешь, дневничок? Я не в состоянии поверить. Жутко приятно, но…

Я не могу поехать. Как можно бросить маму и папу, которые и так сходят с ума из-за Димки, и уехать в другую страну? Ведь тогда они будут нервничать ещё и из-за меня. Я просто не имею права оставить их одних в такой момент.

Когда мы думали, что брат попал в плен, мама плакала. Долго, навзрыд. Можно вынести всё что угодно, но не мамины слёзы и собственное бессилие – ведь ничего нельзя сделать, чтобы она снова была счастлива. Только тогда я поняла, как сильно она страдает…

С одной стороны, иногда я сержусь на Димку, что он поехал в эту страшную командировку, когда можно было использовать связи и остаться дома. С другой – вижу, что не поехать он просто не мог… Как страшно вертит нами жизнь!..

Весь вечер мы обсуждали с родителями, что делать. Папа и мама сказали, что я могу отправиться в Штаты, если хочу. «В конце концов, это твоя победа, – говорили они. – И только ты сама можешь решить, нужно ли тебе ехать…» И я решила, что не поеду. Мне надо готовиться к экзаменам и поступлению, а в Штатах это будет невозможно. И доклад на конференции – кто его прочитает за меня? И много всего другого… Но главное – я не имею права оставить маму и папу одних. Когда-нибудь я уеду из дома. Но не так…

И ещё… Я не хочу сейчас терять Стёпу. Не хочу, не могу, не буду.

В общем, мне пришлось сказать в школе, что я отказываюсь от поездки в Америку. Директор и завучи были в шоке. Сначала они попытались выяснить, в чём дело. Когда я объяснила им причины (естественно, кроме самой важной), меня стали уговаривать изменить решение. Я ещё раз твёрдо сказала, что не смогу поехать ни при каких обстоятельствах. Тогда одна из завучей стала на меня кричать. Да как! Кажется, в школе тряслись стены.

– Какое право ты имеешь отказываться от того, что досталось школе? – разорялась она. – Это же удар по нашему престижу!

У меня просто не было сил её слушать. Что я могла ответить? Они хотели, чтобы победа в конкурсе досталась школе. И, вуаля, поездку выиграли! Какая теперь разница, почему я не хочу ехать? Во мне всё кипело от гнева, но возразить я ничего не могла. Боялась, наверное. Так стыдно. Но – самое страшное – ведь все, кто был в кабинете, прекрасно понимали, что кричать ТАК даже на последнего двоечника – нельзя… Что плохого я сделала? Но никто не сказал ни слова в мою защиту. Все молча стояли и слушали. А мне так хотелось крикнуть ей в ответ что-нибудь злое! Наконец меня отпустили. Навстречу шла Маргарита Петровна. Должно быть, выглядела я неважно, потому что она взяла меня за руку и отвела в медкабинет, пить валерьянку…

Я рассказала ей всё. Она покачала головой:

– Не обращай на них внимания. Когда-нибудь ты забудешь об этом. И вообще, знаешь, я бы на твоём месте поступила бы точно так же. Ты сделала правильный выбор.

Мне оставалось только сказать спасибо…

Девчонки и Стёпа тоже считают, что я права. Всё-таки я не одна…

А полчаса назад звонил Димка! Боже мой, мы были так рады! Пять минут пролетели как один миг. Он жив, он не ранен – это главное… А до его приезда ещё так нечеловечески далеко!

9 декабря 1999 года

Волнение в школе по поводу моего отказа от поездки постепенно улеглось. Спасибо Маргарите Петровне и нашей классной, ведь наверняка благодаря их стараниям учителя-англичане оставили меня в покое… Впрочем, сейчас меня куда больше беспокоит Наталья: вот уже несколько дней она сама не своя. Мне кажется, это из-за Петровского. Вчера Ната обмолвилась, что у неё появились какие-то знакомые в театре, но, сколько мы с Олей ни бились – ничего толком не рассказала. Очень боюсь, как бы чего не случилось…

11 декабря 1999 года

Двенадцать ночи. Наташа только что ушла домой. Мы просидели вместе весь день. Я даже хотела, чтобы она осталась ночевать, но… Ната убежала. Впрочем, иначе у неё были бы проблемы с родителями. Ведь прошлой ночью она тоже якобы была у меня.

Непонятности начались вчера вечером. Часов в десять позвонила Наталья. Меня удивил её голос: спокойная и рассудительная Наташа редко бывает такой взвинченной.

– Марин, если тебе позвонят мои родители, скажи, пожалуйста, что я останусь у тебя, – попросила она.

Просьба звучала очень необычно. Никогда в жизни Наташа ни о чём подобном меня не просила.

– Где ты? – забеспокоилась я. – Тебе помощь не нужна?

Наташка понизила голос до такой степени, что почти ничего нельзя было разобрать:

– Я с Петровским.

– Как? – вырвалось у меня.

– Я тебе завтра всё расскажу. Предупреди Олю.

– Когда ты придёшь?

– Не знаю. Я ещё позвоню.

Я позвонила Оле. Та была удивлена не меньше, чем я.

Наташиным родителям пришлось сказать, что мы делаем срочное задание по геометрии. И, скорее всего, просидим всю ночь и весь завтрашний день. Учитывая, что мы учимся в разных классах, это звучало немного неубедительно… Самое ужасное, что моё враньё в трубку слышала мама. Она покачала головой и сказала: «А если с Наташей что-то случится? Ты понимаешь, что тогда будет?» Мама только подлила масла в огонь. Я ужасно волновалась и за всю ночь не смогла уснуть ни на минуту.

Наталья позвонила утром, в десять часов. В пол-одиннадцатого они с Олей уже были у меня. В двенадцать мама с папой ушли в гости, и мы с девчонками уселись пить чай на кухне. Первые полчаса Наташа молчала. Её трясло как в лихорадке. Только после нескольких чашек горячего чая Ната немного пришла в себя.

– Я не смогла, – неожиданно сказала она, глядя вперёд невидящими глазами. – Мне оставалось совсем чуть-чуть, но я так и не смогла.

– Да расскажи ты, наконец, что случилось! – не выдержала Оля.

– Я не смогла переспать с ним! – крикнула Наташа и расплакалась. Мы с Олей оцепенели.

Ната плакала. Я достала из аптечки пузырёк с валерьянкой. У меня дрожали колени. Наташа всхлипнула и прошептала: «Мне не надо». «Я – себе», – брякнула я. Ната подняла на меня воспалённые от слёз глаза и неожиданно расхохоталась. Смех был истерический, но я почему-то почувствовала облегчение и тоже засмеялась. Глядя на нас, заулыбалась и Оля. Когда приступ хохота прошёл, Наташа смогла рассказать всё по порядку. Оказывается, недавно ей позвонила знакомая по музыкальной школе, которая теперь подрабатывает в театре. С её помощью Наташа познакомилась с Анной Ярмоловой – самой молодой солисткой. Ярмолова оказалась в жизни очень милой и приятной (так считает Ната). Она и передала Петровскому Наташино письмо (то самое!), честно предупредив, что сомневается в положительном результате. Вчера после спектакля Анна проводила Наташу к нему в гримёрную. Ната ужасно нервничала. Петровский оценивающе оглядел её с ног до головы и предложил зайти к нему домой на чай. «У меня хватило ума отказаться», – всхлипнула Наталья. Он пожал плечами, поправил усики и сказал: «Ну прямо не знаю, что и делать… Пойдёмте тогда в “Артс”!» Наташа ушам своим не поверила. «Артс»! Это же самый что ни на есть богемный ресторан в городе! Они просидели там до трёх часов ночи. Потом Петровский всё-таки уговорил Наташу продолжить знакомство у него дома. У неё не хватило сил отказаться второй раз. Едва они вошли в квартиру, Петровский стал делать разные неприятные намёки. Наташа, слегка опьяневшая от впечатлений, никак на них не отвечала. Тогда Петровский принялся её целовать, потом подхватил на руки и отнёс на большую софу. «Когда я почувствовала, что его руки расстёгивают на мне кофточку… мне стало дурно, – произнесла Наташа. – Хотелось, чтобы это случилось, и в то же время я безумно боялась… В общем, я не смогла. Высвободилась из его объятий, схватила своё пальто и убежала. Наверное, он подумал, что я ненормальная!» До утра Наташа проплакала, сидя на качелях в каком-то дворике.

Когда у нас с Олей истощился весь запас успокаивающе-подбадривающих слов, я всё-таки уговорила Нату выпить валерьянки.

– Что будем делать? – спросила Оля, после того как мы уложили Наташку спать в моей комнате.

– Жить дальше, – сказала я. – Хотя, если честно, очень хочется заехать этому Петровскому по физиономии.

– Может, приведём в исполнение? Не думаю, что найти его после спектакля так уж трудно.

– Нет, лучше не надо. На него это, скорее всего, не подействует. Лучше поможем Наташе по-другому. Её надо отвлечь. Как вы отвлекали меня, когда… Маша погибла.

Оля со мной согласилась. Мы решили, что можем вместе готовиться к экзаменам и не будем оставлять Наташу одну. Иначе она вполне может решить, что вела себя с Петровским неправильно, и снова пойдёт к нему. А ничем хорошим это не кончится.

14 декабря 1999 года

Наш с Олей план работает. Наташа всё время с нами, мы бегаем друг к друг к другу на переменах, делаем вместе уроки. Пока я готовлюсь к занятиям с преподавателями, Оля таскает Нату с собой на репетиции. Оля готовится к областным соревнованиям по танцам, разучивает новую программу. У них с Диком возникли какие-то проблемы с костюмами – ведь на каждый танец нужен определённый костюм, и портниха не успевает сшить к соревнованиям все шесть. А Ната очень здорово шьёт, так что её помощь Оле просто необходима. Вот так и занимаем Наташку…

…По-прежнему скучаю по Димке. Без него дом кажется пустым, он как будто бы замер в ожидании… И комната его какая-то грустная. Да, она пустовала и раньше, когда Димка ездил в командировки и когда пытался жить отдельно. Но в ней не было такой сосредоточенной, звенящей тишины. А сейчас… Его магнитофон, кассеты, диски, книжки, фотографии на стенах – все вещи словно задержали дыхание и перестали жить. И даже чёрная ленточка на Машиной фотографии не колышется от сквозняка. Может, убрать её портрет? Или хотя бы снять эту уродливую ленточку? Каждый день я порываюсь спрятать портрет – и не могу. Единственное, что живо в Димкиной комнате, – это Машины глаза на фотографии. Она сидит за столиком в каком-то кафе, в красном платье, и улыбается. Её глаза смеются, и в них всё ещё скачут искорки. Живые искорки, настоящие.

15 декабря 1999 года

В школе повесили расписание экзаменов. Наш класс сдаёт литературу, английский или французский по выбору и информатику. У Наташи сложнее: литература, информатика и алгебра. Причём алгебра – 30-го, прямо перед Новым годом. А может, это и хорошо? Ведь так Ната будет меньше думать о Петровском.

Знаешь, дружок, меня почти не пугают предстоящие экзамены. Просто они кажутся какими-то ненастоящими, что ли. Я ведь понимаю, самое важное – поступление. А перед этим – выпускные, которыми нас пугают уже полгода. Сейчас – только репетиция. К которой, тем не менее, надо готовиться.

17 декабря 1999 года

Готовлюсь к экзаменам. К занятиям с Анной Петровной – ночами перечитываю Карамзина и учебник истории. К занятиям с Идой Станиславовной, моей учительницей английского. На столе груда книг, стопка тетрадей, листочки с заданиями, маркеры, карандаши.

И записка от Стёпы.

(Аккуратно вырезанный ножницами листок в клеточку вклеён прямо в дневник. Запись сделана очень твёрдым мальчишеским почерком, красной ручкой).

ТЫ – САМАЯ КРАСИВАЯ!

Эту записку я нашла сегодня в своей тетрадке по французскому, которую давала Стёпе для подготовки к экзамену. Когда он вернул тетрадь, в ней лежали шоколадка «Улыбка» и эта записка. На душе у меня стало тепло и как-то… нежно. Как будто у нас с ним появилась своя маленькая тайна. На двоих.

Он позвонил, и я начала разговор со «спасибо». «За что?» – «За улыбку» – «И тебе спасибо». – Я слышала, что он улыбается. И голос его в трубке становился всё ближе и теплее. Словно каждый из нас сделал ещё один шаг навстречу друг другу.

22 декабря 1999 года

Извини, дружок, давно не писала: совсем не было времени. Французский мне поставили автоматом. И Оле, и Наташке. Правда, сначала я собиралась сдавать английский, но, учитывая недавнюю историю с моей поездкой, решила от этой затеи отказаться. Вчера был экзамен по литературе. Мы с Наташей сдавали в один день. Это было что-то! В принципе, темы не очень сложные – в основном, поэты Серебряного века, литературные направления, критика. И билет мне достался нормальный – акмеизм как литературное направление плюс поэзия Брюсова. И сдала я вроде бы легко. Только вот обстановка была какая-то нездоровая. Все учителя по сто раз говорили, как важны эти экзамены – последние перед выпускными! А оценки ставили – словно рисовали. Даже те, кто ничего не понимает в литературе и вообще не читает, получили пятёрки и четвёрки. Больше половины Наташиного класса и четверть моего «тянут» на медали. Именно тянут.

Дня три назад директор устроил «собрание для будущих медалистов». Суть его сводилась к тому, что мы должны пригласить в школу родителей. Впрочем, как выяснилось потом, на Нату, меня и ещё нескольких девочек это не распространяется. Оле же пришлось прийти с мамой. Как она рассказала, директор заявил, что Олина серебряная медаль под вопросом, так как в девятом классе были четвёрки, и гарантировать её может только небольшая финансовая помощь школе. Конечно, Ирина Петровна попыталась возразить, что оценки за девятый класс учитываться не должны. Тогда директор раздражённо сказал: «Хотите медаль – платите, а нет – учитесь спокойно. Аттестат девочке никто портить не будет. Но и медали она не получит…»

Дикость да и только. Я спросила маму, можно ли привлечь директора к ответственности за вымогательство. Мама посмеялась и сказала, что я пытаюсь найти справедливость там, где её нет. Значит, закон бессилен? Глупость какая-то! Если бы я была журналисткой, обязательно написала бы об этом…

24 декабря 1999 года

Завтра экзамен по информатике. Я выучила все билеты и чувствую себя совершенно спокойно. Позанимались втроём у Наташи дома: Ната у нас единственная «компьютеризированная девушка», ни у Оли, ни у меня компьютера пока нет. Правда, родители обещали мне его на день рождения. Хорошо бы, ведь работать на компьютере намного быстрее. И свои рассказы я могла бы писать не от руки. Пока я пишу их в толстых тетрадях или печатаю на маминой старой машинке. В этом есть своя прелесть. Я очень люблю чувствовать пальцами листочки серой бумаги с выдавленными на них буквами, вдыхать запах свежеотпечатанного текста – да, у него есть какой-то неповторимый запах. Но я очень не люблю перепечатывать один и тот же лист несколько раз из-за одной глупой ошибки. Или ругаться с мамой из-за того, что моё ночное печатание не даёт ей заснуть…

А вообще… Может быть, писать рефераты, курсовые и даже рассказы на компьютере и удобно, но я не представляю, как на нём писать стихи. Ведь стихи – это всегда вдохновение, это романтика. Можно выбирать одно, то самое, слово месяцами, зачёркивая, переписывая. И это надо делать именно от руки, чтобы были видны все варианты.

Я не поэт, но я пишу стихи,

Хоть и не знаю, право, для чего.

Слова порой бывают так легки,

И строчки сами просятся в поход…

Пусть не всегда их безупречен бег,

И рифм глагольных не могу понять,

Мои стихи, как первый зимний снег,

Хотят летать…

И ещё не могу представить, как можно вести дневник в компьютере. Дневничок, я ни на что не променяю твои тонкие листочки, продавленные с двух сторон моей тёмно-синей ручкой. Потому что дневник – это единственное место, где можно быть на сто процентов собой. Это маленький кусочек жизни, который всегда можно взять с собой, куда бы ни шёл. Дневник – настоящий, практически живой. А компьютерные файлы кажутся мне искусственными, мёртвыми.

25 декабря 1999 года

Экзамены наконец-то сданы. Теперь можно со спокойной совестью покупать подарки и готовиться к Новому году. Его мягкое дыхание уже невозможно не заметить. Шальной запах хвои на улицах, бубенчики, ряженые, новогодние фильмы по телевизору… Усиленно привожу в порядок квартиру и закупаю подарки. Очень хочется, чтобы в Новый год моё семейство было счастливо. Хотя не уверена, что без Димки это возможно. Вот бы его отпустили домой, хотя бы на одну ночь! Но об этом не может быть и речи. Чечня слишком далеко. Может быть, так даже лучше. Ведь, если бы Дима приехал на Новый год, родителям было бы ещё тяжелее снова прощаться с ним. Уже прошёл первый месяц его командировки. Неужели ждать осталось ещё два раза по столько же?

27 декабря 1999 года

Сегодня мы полдня гуляли со Стёпой. Он позвонил мне в десять утра и, сбиваясь, предложил пойти кататься на лыжах.

– Но у меня нет лыж, да и катаюсь я плохо! – почти закричала я. И прикусила язык – зачем, зачем я это сказала?

– Ну… Может, тогда, коньки? – осторожно предложил Стёпа.

Да! Коньки у меня есть. И я очень люблю кататься, только времени не хватает.

Мы договорились встретиться через час на набережной. Неподалёку от спуска на Ангару залили огромный каток. И мы направились туда.

Лёд, сверкающие на солнце лезвия коньков и яркий-яркий снег, искрящийся сотнями крошечных бриллиантов… Мы катались несколько часов. Сначала осторожно, друг за дружкой, потом – держась за руки. «Людочка, сделаем круг?» – говорил Стёпа, и я смеялась, что он удачно подобрал цитату из «Покровских ворот». После катка, усталые, раскрасневшиеся, счастливые, мы завалились в ближайшее кафе, ели пирожные, пили кофе, болтали. Заходящее солнце забрасывало Стёпкино лицо длинными тенями, и я впервые подумала: «А ведь он красивый…» Тёмные, чуть вьющиеся волосы, яркие голубые глаза, ямочки на щеках. Как я не видела этого раньше? Как вообще мы жили раньше? Ходили на одни и те же уроки, делали домашние задания, сталкивались иногда на улице – и даже не думали о том, что можем быть вместе.

– Когда ты смотришь на меня, мне кажется, ты заглядываешь прямо мне в душу, – смущается Стёпа. Я гляжу на него поверх большой чашки капучино.

Два быстрых взгляда, взметнувшиеся руки. Наши пальцы смущённо переплетаются. Что происходит со мной? Почему этот такой знакомый и такой незнакомый мальчишка значит для меня всё больше и больше?..

29 декабря 1999 года

В школе отмечали Новый год. Дискотекой. Ребята умудрились добыть где-то пива и быстро опьянели, почти все. Поэтому мы с Натой очень быстро ушли ко мне и устроили свою предновогоднюю дискотеку. А так как у Наты завтра экзамен, то долго наши танцы не продлились. Оли не видно уже несколько дней: она всё время проводит с Диком. 11 января будет какой-то важный конкурс бальных танцев, мы с Наташкой пойдём за неё болеть. Стёпы на дискотеке не было. Странно. У родителей сегодня новогодний вечер на работе, придут они поздно. Наташа только что ушла домой. И я осталась наедине со своими мыслями.

Честно говоря, я немного расстроилась, когда увидела, что Стёпы нет на дискотеке. Даже успела сравнить себя с Элизабет Беннет из «Гордости и предубеждения», ведь она тоже была расстроена, когда мистер Уикхэм не пришёл на бал к мистеру Бингли. Впрочем, я вовремя вспомнила о том, что в моём случае любовных треугольников не наблюдается.

Да, я зачитываюсь Джейн Остин. Её книги завораживают мягким вкрадчивым языком, лёгкой иронией и чувствами, прячущимися за английскими идиомами. Я читаю в оригинале, почти не заглядывая в словарь, и получаю от этого ни с чем не сравнимое удовольствие.

А за окном – зима. Снежный декабрь пушистыми хлопьями застилает дороги, крыши, подоконники… В воздухе носятся запахи Нового года: ароматы хвои, мандаринов и запекаемой в духовке курицы. Знаешь, в детстве я очень любила Новый год. Мы с Димкой мастерили маски и костюмы и устраивали для мамы с папой настоящее представление. Новогодний вечер всегда начинался нашим спектаклем, а заканчивался безудержным весельем и горой подарков. Второго или третьего января мы всегда ходили с папой в карьер – стрелять из всех видов оружия. Это своего рода ритуал, в котором участвовали все члены семьи. Не знаю, повторится ли он в этот раз. Без Димки даже сам Новый год стал каким-то ненужным и грустным. Сегодня 29-е, а у нас до сих пор нет ёлки. Завтра поеду искать…

…Стоило написать, что у нас нет ёлки, как в дверь позвонили. Я думала, что это родители вернулись, и как была, в халате поверх пижамы, пошла открывать. На пороге стоял Стёпа. Замёрзший, но довольный. В руках у него была ёлка.

– Я подумал, ты ещё не успела купить. Бери.

– Спасибо, – только и смогла выдавить из себя я. – Но…

– Никаких «но», Марина. Это мой маленький подарок.

– Спасибо.

– Не за что, – он ласково тронул меня за плечо. – Извини, ты, наверное, собиралась ложиться спать?

Тут до меня дошло, в каком я виде. Я почувствовала, что краснею как помидор. Стёпа быстро попрощался.

Ужас, он увидел меня… такой некрасивой! Непричёсанная, в халате! Что он обо мне подумает?!

1 января 2000 года

С Новым годом, дневничок!

Да, без Димы праздник получился «с кислинкой». И всё же получился. 30 и 31-го родители не работали. Точнее, папа хотел было идти писать какое-то важное решение, но мы с мамой его не отпустили. Вместо этого взяли санки, собрали все ковры и коврики и пошли на залив. Трясти. Было очень весело: мы валялись в снегу и закидали друг друга снежками. Потом готовили новогодний стол, наряжали ёлку, украшали квартиру. Может быть, это неправильно, но я специально делала вид, что всё нормально, что Новый год – лучший в мире праздник и он будет счастливым. Правда, вечером очень хотелось зарыться в подушку и разреветься. Но, когда я собралась это сделать, мне вдруг пришло в голову, что в этом году слёз было слишком много. Может, хватит уже?

Новогоднего веселья добавил и наш президент. Именно 31 декабря он объявил, что уходит в отставку. Родители были в смятении, весь вечер обзванивали коллег, делились мнениями и впечатлениями. Если честно, я плохо понимаю, что это: предновогодний розыгрыш или своеобразный подарок? Очень сложно было развернуть родителей от политических дискуссий к встрече Нового года. А потом мы играли в шарады, я заставила маму с папой собирать игрушки из киндер-сюрпризов, потом мы ходили пускать петарды. Устроили настоящий салют. А часа в три ночи позвонил Димка! Сказал, что у него всё нормально. Успокаивал маму, умолял её не волноваться. Обещал быть осторожным. Спрашивал, как моя учёба. У него другой голос. В нём появились какие-то новые серьёзные нотки. Но – в любом случае – это голос человека, который хочет жить.

А ещё в двенадцать ночи звонил Стёпа. Это было так неожиданно и приятно… Поздравлял. Говорил что-то очень красивое и длинное. Я почти не слышала что: так сильно кружилась голова от восторга.

5 января 2000 года

Вроде бы новогодняя чехарда потихоньку идёт на убыль. Если так усиленно праздновать ещё несколько дней, то я просто лопну. Чувствую себя удавом, который съел слона. Единственное отличие в том, что удав после этого может не шевелиться год. А у меня так не получается.

2-го приходили Оля и Ната. Мы поздравляли друг друга, слушали музыку и в шутку гадали на Олиных картах таро. Впрочем, Оля, похоже, воспринимает это всерьёз. А по-моему, все эти гадания – просто игра. Приятная, немного забавная. А может, дело в том, что я верю в кое-что другое?..

Вчера приходил Стёпа. Он подарил мне шикарную книгу – подарочное издание «Тристана и Изольды». Мой подарок оказался скромнее – небольшая энциклопедия по стрелковому оружию, которую я выбирала вместе с папой. Но Стёпе, похоже, она понравилась. Когда я сказала, что люблю стрелять и немного умею обращаться с оружием, он очень удивился. И даже не сразу поверил. Пришлось показать фотографии, где мы с папой и Димкой целимся в мишени. Вообще, как я поняла, Стёпу многое в нашей семье удивляет. Например, мои дружеские отношения с родителями. Впрочем, это поражает не только его. Ведь у Наташи с родителями тоже нет особой дружбы. Да, они волнуются за дочь, болеют за её успехи, но, похоже, её внутренний мир для них – загадка. Ведь они не знали, что Ната влюблена в Петровского. Не знали, как она с ним познакомилась и что случилось потом. Мне это кажется странным. Может быть, дело в том, что я, как говорит мама, «меряю по себе». Только мне всё равно кажется, что родители и дети должны быть, прежде всего, друзьями. Так проще и тем и другим. Так легче. И, наконец, так умнее. Ведь родители, в отличие от всех остальных, точно никогда не предадут. И потом, это ведь не значит, что нужно во всём с ними соглашаться. Мы часто спорим, иногда ссоримся. Но ведь дружба не заканчивается фразой «разошлись во мнениях». Правда, у мамы и папы очень много работы, и нам с Димой часто приходится едва ли не насильно выдёргивать их из рабочей суеты. Иногда я сержусь на них за то, что со своими делами они проводят куда больше времени, чем с нами. Особенно сильно сердилась, когда погибла Маша. Теперь я понимаю – они хотели как лучше, потому что знали: Диме надо пережить свою беду. Вопрос только в том, что, переживая её, он едва не лишил себя жизни. Это единственная тайна, которую я вряд ли смогу когда-нибудь раскрыть маме и папе. Не хочу, чтобы они винили во всём себя.

Сегодня вечером позвонили из школы – обрадовать меня, что я участвую в областной олимпиаде по русскому языку. Гм. В прошлом году я заняла первое место. Мы должны были ехать на российскую олимпиаду, но у области неожиданно закончились деньги. Поездка не состоялась. В этом году средства обещают выделить. Так что придётся идти на олимпиаду. Ужасно не хочу – к ней ведь надо готовиться. Ну почему никто не может понять, что я такая же, как все, и просто хочу отдохнуть? Поиграть на пианино, почитать, сходить в кино.

6 января 2000 года

День рождения папы. Первый раз празднуем без Димки… Всё как-то не так… Если Новый год можно пережить на всеобщем гребне веселья, то день рождения и сам по себе не предполагает особой радости. По крайней мере, я свой никогда не любила. И папа тоже.

И всё-таки мы старались. Я весело смеялась, щёлкала фотоаппаратом и заставила папу сдуть с торта все его законные свечки… Правда, при этом на скатерти оказался и весь шоколад. Что поделаешь, технические накладки.

7 января 2000 года

Рождество. Тихо-тихо падает снег за окном. Во всех комнатах горят свечи, и в квартире так приятно пахнет разогретым воском, ёлкой, мандаринами, шоколадом… Утром мы ездили в церковь, на службу. Как раз после Нового года открыли старую Покровскую церковь, и вот сегодня мы с родителями наконец там побывали. Удивительное ощущение – так тепло и чисто на душе, как будто её выкупали в святой воде…

…Церковь удивительная. Говорят, после революции её хотели разрушить, но не смогли – все разрушающие инструменты отскакивали от стен, как резиновые. Новая власть решила устроить там планетарий. Даже остановка трамвайная возле церкви до сих пор так называется, хотя планетарий закрыт уже много-много лет. Сейчас церковь как новенькая. Чистая, уютная, и свет в ней падает так, как бывает только в старых церквах, – красивыми косыми снопами. И хочется встать в центре храма на колени, прямо под этот чистый, струящийся из окон мягкими лучами свет, и плакать, и молиться до тех пор, пока душа не перестанет болеть…

9 января 2000 года

Завтра начинается олимпиада по русскому языку. Областная. Идти не хочется, но, увы, надо. По идее я должна сейчас сидеть и повторять правила. Или листать орфографический словарь. Или, на худой конец, читать Шолохова, потому что на зимние каникулы нам было задано прочесть пять его произведений, из которых, к счастью, мне нужно было читать только «Поднятую целину»: остальные я изучила ещё летом.

Вместо всего этого я почти час разбирала фотографии. Нет, я честно пыталась читать Шолохова. Но «Поднятая целина» вызвала у меня столько грустных и противоречивых мыслей, что я захлопнула книгу и пошла листать старый альбом.

Тёмно-синий бархатный переплёт. Картонные страницы, к которым намертво приклеены пожелтевшие от времени чёрно-белые карточки. На них – моя прабабушка, Пелагея Парфёновна. Старенькая, с усталыми глазами. Платье в горошек, белый платочек на голове. Рядом – моя бабушка и мама, совсем ещё девочка, с огромным бантом.

Прабабушка моя жила на Украине (кажется, теперь правильно говорить «в Украине», но почему-то у меня это сочетание вызывает едва ли не зубную боль). Была замужем за моим прадедом, Антоном Ивановичем. У них был свой дом, двор, какая-то живность и даже (о ужас!) наёмные работники. Тёплой августовской ночью 1936 года её, беременную моей бабушкой, вместе с мужем и тремя чуть живыми от страха детьми, младшему из которых не было и года, посадили в товарный вагон и отправили в ссылку. В Сибирь. В одну ночь у них отобрали всё: дом, двор, упорядоченную привычную жизнь. И отправили в бурятский городишко Улан-Удэ, как кулаков. У них не было с собой никаких вещей – в поезд всех «забросили» ночью, собраться не дали, денег не было. Я не представляю, как они пережили пять суток в товарном вагоне. Как потом устроились впятером в крошечной комнатушке с двумя кроватями, выделенной им в одном из бараков, заботливо построенных советской властью на окраине города. Я вообще не представляю, как им удалось выжить. Моя бабушка родилась в январе 1937 года. А в 1939-м прадедушку арестовали по «политической» статье. Он пробыл в лагере десять лет. Прабабушка пережила войну, голод и холод, одна поднимала четверых детей. Её старший сын ушёл на фронт и не вернулся. Младший умер от пневмонии в возрасте двенадцати лет. Выжили только моя бабушка и её старшая сестра Тамара. Прадеда реабилитировали в 1949-м, а в 1950-м он умер от туберкулёза. Тамара, которой тогда было 18 лет, вышла замуж и переехала в Сибирск. Через несколько лет туда же переехали прабабушка Пелагея с моей будущей бабушкой Варварой.

А дальше была простая советская жизнь. Только с клеймом «раскулаченные».

Всю семью реабилитировали в конце 50-х. Но вернуться назад, в Винницкую область, прабабушка с дочерьми уже не могла: некуда было, да и не к кому. Правда, говорят, что после войны она получила какое-то письмо, якобы от своей сестры, прочитала его, поплакала и порвала.

Она никогда не рассказывала о своём прошлом. И всю жизнь ненавидела советскую власть. И никогда не улыбалась. Ни на одной из старых пожелтевших фотографий мы не увидим её улыбки.

Она умерла в 1987 году. Просто от старости. Заснула и не проснулась. Ей было 86 лет. Как это ни ужасно, обе мои бабушки, её дочери, умерли в тот же год от разных болезней. Как будто кто-то позвал их за собой на тот свет.

И когда я читала сцену раскулачивания из «Поднятой целины», я буквально видела, как комиссары врываются в дом моей прабабушки. И сердце стучало так сильно и больно, что я просто не могла читать дальше…

11 января 2000 года

Олимпиада длилась два дня. Меня «выкинули» перед третьим туром. Было немного обидно: на одно из заданий я написала большое сочинение, которое даже мне самой понравилось, и вдруг… Так хотелось выиграть! Хотя бы из спортивного интереса. Через три-четыре дня Татьяна Мироновна пойдёт смотреть работы. Почему-то она считает, что меня засудили. А я не хочу и думать об этом.

12 января 2000 года

Только что пришли с Олиных соревнований по танцам. Мы ходили втроём: я, Ната и Стёпа. Оля с Диком танцевали прекрасно. Особенно латиноамериканские танцы. Когда они вместе вышли на паркет, такие красивые и счастливые, у нас с Наташкой даже дыхание перехватило. Правда, первый приз достался другой паре, хотя, мне кажется, зря. Единственное, чем они превосходили Олю и Эдуарда, – это яркостью костюмов. Зато приз зрительских симпатий получили именно Дик и Оля! Знаешь, дружок, мне даже стало немного стыдно, что я не умею танцевать…

13 января 2000 года

Да что же это такое? Ещё вчера Оля и Дик были самой красивой парой на соревнованиях, а сегодня Оля заявляет мне, что они расстались!

Оля рассказала нам об этом сегодня на большой перемене. Мы с Наташей вспоминали, как здорово они с Диком выступали, и вдруг у Оли задрожали губы и она, опустив голову, тихо-тихо сказала: «Мы с ним расстались. Вчера».

– Как? – в один голос изумились мы с Натой.

– Так. Мы больше не вместе.

– В смысле? Насовсем? – не поняла Наташка.

– Насовсем.

И глаза такие грустные-грустные…

Мы засыпали Олю вопросами, но она явно не горела желанием рассказывать всё в подробностях. После уроков мы почти силой затащили её в ближайшее кафе, куда часто ходим втроём.

– Что случилось?

– Да ничего! Он увидел, как я разговаривала с Ваней из старшей танцевальной группы, и приревновал. Говорил, что я строю глазки, кокетничаю и «виляю попкой». Я сказала, что ревность – ущербное чувство, а потом слово за слово… Не знаю, что случилось, но мы очень много неприятного друг другу наговорили. Стояли возле моего подъезда и ругались, ругались. Дик сказал, что если я считаю наши отношения ущербными, то мне лучше поискать другого парня… – Она всхлипнула. – И я ответила, что с удовольствием займусь этими поисками. Он повернулся и пошёл прочь. Тут до меня дошло, что мы делаем что-то непоправимое, и я закричала: «Подожди, куда ты?» Дик повернулся и спросил: «Ты всё сказала? Прощай».

«Fare thee well, and if for ever

Still for ever, fare thee well…»[4] —

вспомнилось мне.

Мы с Натой в один голос стали убеждать Олю, что всё наладится, что Дик обязательно вернётся, что ссора у них вышла глупая… Потом я брякнула, что, если они из-за такой ерунды порвали отношения, значит, и самим отношениям грош цена. Этого Оля не вынесла.

– Ничего вы обе не понимаете! Мы любим друг друга! – крикнула она, схватила свои вещи и пулей вылетела из кафе. Мы с Натой молча уставились друг на друга.

– Нелогично, – сказала я.

– Странно, – добавила Наташка.

– Пойдём за ней?

– Нет, Ольча сейчас не в себе. Давай подождём. Всё равно вечером она кому-нибудь из нас позвонит.

Да, Наталья оказалась права. Вечером, когда я готовилась к очередному занятию с Анной Петровной, позвонила Оля. Она путано что-то объясняла, всхлипывала и пыталась извиниться. Я тоже попросила прощения за свою резкость. Мы посмеялись, и я искренне пообещала ей, что Дик вернётся.

14 января 2000 года

…И я тоже была права. Сначала Эдуард позвонил мне, чтобы узнать, как Оля. Факт сам по себе удивительный. Хотя у Дика есть мой номер телефона, он звонил мне максимум раза три за то время, что они с Олей встречаются.

– Привет, Марина, это Эд… Это Дик, – сказал он в трубку каким-то скучным голосом.

– Привет, – я изо всех сил пыталась сделать вид, что нисколько не удивлена его звонку.

– Марин, я… хотел узнать, как Оля, – начал он. По голосу я слышала, что он пытается придумать хоть какое-то удобоваримое объяснение своему вопросу, но, судя по всему, ничего не получилось, и в трубке повисла неуютная пауза. – Ну, ты, наверное, всё знаешь…

– Знаю, Дик. Вы как дети маленькие! – не удержалась я. – Оля… в порядке. Наверное. Насколько это возможно.

– Она не пришла вчера на тренировку.

Этого я не знала.

– Видимо, подумала, что, раз вы расстались, ей нет смысла туда идти, ведь теперь она осталась без партнёра.

– Мы не расстались! – почти закричал Дик. – Повздорили, поругались, поссорились, но не расстались! Это Оля тебе сказала?

– Она так поняла.

– И…

– Дик, вы оба ведёте себя как дети. Сначала ты ревнуешь её по пустякам, потом вы говорите друг другу слова, которые трудно забыть… Ты мне скажи, какой смысл мотать друг другу нервы, если можно просто жить и быть счастливыми? – выпалила я.

– Спасибо, Марина. Я всё понял. Пока! – быстро сказал он, и в трубке послышались короткие гудки.

Через два часа я увидела из своего окна, как Дик идёт через наш двор с букетом воздушных шариков в форме сердечек.

Поздно вечером я позвонила Оле. Её счастливый голос надо было слышать.

И я искренне порадовалась за них с Эдиком. А потом – впервые – сама позвонила Стёпе. Просто чтобы услышать, как радостно изменится его голос, когда он узнает мои интонации в телефонной трубке.

15 января 2000 года

Татьяна Мироновна сегодня побывала в Департаменте образования – смотрела олимпиадные работы. Пришла на урок расстроенная, уставшая. Говорит, у меня изначально был самый высокий балл. Я не поверила. Разве такое может быть?

– Может, ещё как может! – с горечью воскликнула учительница. – Твою работу сразу отложили в сторону, потому что в Департаменте не хотели, чтобы наша школа получила первое место.

Я ужасно рассердилась. Или обиделась. Скорее, и то и другое. Я вывернула душу наизнанку в этом сочинении, а его даже не удосужились прочитать.

– Будем оспаривать результаты? – спросила Татьяна Мироновна.

Я покачала головой. Не думаю, что это принесёт пользу… Обидно – да. В конце концов, дело даже не в первом месте – это как раз ерунда. Но я слышала, как в школе сказали: «Андреева деградирует!» Да-да! Это говорила одна учительница другой – вместе с новостью о моём провале на олимпиаде. Если пойдут разговоры о проверке результатов, они наверняка решат, что за меня просила Татьяна Мироновна. А я не хочу, чтобы у неё были проблемы. Так что пусть все остаётся как есть. Тем более что через неделю конференция по истории.

17 января 2000 года

Новый директор пытается ввести новые правила. Сначала у него была потрясающая идея: каждому классу – отдельную форму. Образцы этой формы даже были утверждены каким-то его распоряжением, но, к счастью, это распоряжение столкнулось с острым нежеланием старшеклассников носить что-то более или менее одинаковое. А с нового года форму ввели для всех малышей с первого по четвёртый класс. Говорят, что с первого сентября в форме будут ходить все, так что мы точно очень вовремя заканчиваем школу.

Но, как оказалось, одёжно-форменный вопрос ещё не закрыт. 11 января в школьном вестибюле повесили приказ директора, запрещающий носить на занятия джинсы. Девочкам предписывалось ходить на уроки в юбках и платьях, а мальчикам – в костюмах. В довершение всего, в приказе было сказано, что «ношение учениками в стенах школы сменной обуви обязательно в течение всего учебного года, независимо от погодных условий». Естественно, этот приказ видели все. И, конечно, мало кто воспринял его всерьёз. Бред! Брючные-то костюмы для девчонок чем провинились? И свитеры мальчиков? Особенно сейчас, в морозы? И сменка… Интересно, наш директор пробовал отсидеть семь уроков в капроновых колготках и туфельках, когда в некоторых кабинетах зимой мёрзнут руки?..

И, самое интересное, каждый день директор проводит «инспекцию» нескольких классов. Проверяет, кто как одет и обут, а нарушителей отправляет домой – переодеваться.

Сегодня под такую проверку попал наш 11 «Б». Я была в брючном костюме. Оля без сменки. Стёпа в свитере. Нарушителями одёжной дисциплины оказались больше половины класса.

– Андрееву я, так уж и быть, прощаю, – великодушно похлопал меня по плечу директор. – Но в первый и в последний раз.

– А за что ей такая честь? – вякнула Татьяна с последней парты. Впрочем, она вообще была в джинсах. И в очень декольтированной кофточке.

– Не все претендуют на золотую медаль, – улыбнулся директор. – Кстати, вам тоже надо переодеться, – продолжал он, обращаясь к Татьяне. – Я вижу, у нас пятнадцать человек одеты не так, как следует одеваться старшеклассникам. Ваши фамилии сейчас запишет дежурный. Отправляйтесь домой переодеваться. На следующий урок вы должны явиться в нормальных костюмах.

Если кто-то прогуляет или опоздает, получит двойку. За неявку на занятие.

– Но мы же не успеем! – зашумели ребята.

– Раньше надо было думать, – отрезал директор.

Все засобирались. Я тоже стала складывать учебники и тетрадки.

– Андреева, я же разрешил вам остаться, – удивился директор.

– Извините, я не хочу быть на особом положении. Так что пойду переодеваться вместе со всеми.

Одноклассники одобрительно зашумели. А директор сердито хлопнул дверью.

19 января 2000 года

Оказывается, сегодня наше «юбилейное» свидание со Стёпой! Вечером мы ходили в Музыкальный театр, на «Мою прекрасную леди». В первый раз мы вдвоём пошли в театр. И в пятнадцатый раз отправились куда-то вместе.

По этому поводу Стёпа подарил мне пятнадцать нежно-белых роз. Я даже пожурила его за такой дорогой подарок. И тут он сказал, что не берёт денег у родителей, а зарабатывает сам. Пишет статьи для региональной версии «Аргументов и фактов». Вот это да! Какой же он всё-таки молодец!..

Спектакль был очень милый. Единственное, что немного испортило мне настроение, – это фигура Петровского на сцене. Он играл Хиггинса. Ну почему его ставят на главные роли во все спектакли? И, что хуже всего, я видела в зале Наташку! Я в этом почти уверена. Почти – потому что она сидела во втором ряду, а мы в пятом, и, когда в антракте я двинулась к ней, она заметила нас со Стёпой и затерялась в толпе…

20 января 2000 года

Завтра – конференция по истории. Немного волнуюсь – там ведь будет больше двухсот участников, со всей области! То есть выступать с докладами должны сто человек, включая меня. Плюс приглашённые, плюс жюри… Сегодня было организационное собрание, и я даже немного растерялась от этой толпы школьников и учителей…

На самом деле мне совсем не хочется завтра кому-то что-то докладывать. В последнее время школа, уроки, домашние задания, вечная суета вокруг олимпиад кажутся мне такой глупостью… В мире так много вещей, которые намного важнее всего этого! Люди занимаются собой, и мало кому есть дело до того, что в Чечне гибнут молодые ребята. Или до того, сколько детей шатается без присмотра по улицам городов и из скольких вырастут самые настоящие воры и убийцы – ведь эти мальчишки и девчонки не знают ничего, кроме лишений и жестокости, а потому, повзрослев, отплатят миру злом за зло… Вот что меня пугает. Самое удивительное, что телевидение, радио и газеты освещают такие проблемы «весьма обзорно», да и то если случается что-то из ряда вон выходящее. А мне кажется, об этом нельзя не говорить.

Наташа так и не призналась, что была вчера в театре. Говорит, сидела дома весь вечер. Ну не могу же я проверять это у её родителей?

21 января 2000 года

Конференция по истории благополучно завершилась. Причём далеко не в мою пользу. Напишу об этом чуть позже – сейчас слишком болит голова…

31 января 2000 года

Прости, дружок, я совсем тебя забросила. Всё дело в том, что меня почти на неделю уложил в постель самый что ни на есть банальный грипп. Утром в день конференции у меня поднялась температура. Я почувствовала, что вся горю, и на всякий случай вооружилась градусником. Тридцать восемь и пять. Я испугалась, но маме ничего не сказала. Просто выпила таблетку аспирина и помчалась на конференцию. Впрочем, аспирин почти не помог. Мне становилось всё хуже, и доклад я прочитала с большим трудом. Смешно вспомнить: чтобы не упасть, я держалась за кафедру. Зато волнения почти не ощущалось. Немного странными показались вопросы – все преподаватели интересовались, читала ли я пятитомную «Историю Сибири». «Да, да, – ответила я. – Но, к сожалению, Ермаку в ней посвящено чуть меньше страницы». «Почему же вы не отразили это в списке литературы?» – осведомился кто-то. «Как не отразила? «История Сибири» в пяти томах числится там под номером 14!» – воскликнула я. Удивительно, что больше вопросов со стороны профессоров не было. Дальше спрашивали только сами ученики, и отвечать было легко и приятно. Правда, голова болела. Я плохо помню выступления других участников. Только одного мальчика – у него было очень оригинальное приспособление в виде рамы, из которой он попеременно вытягивал листы с портретами разных политических деятелей. Именно он и занял первое место. Я – третье. Впрочем, это уже не важно.

После конференции мне стало совсем плохо. Каким образом я оказалась дома, сказать с уверенностью не могу. Кажется, ехала на маршрутке. Следующие два дня из моей памяти стёрлись полностью. Знаю только, что градусник показывал одну и ту же цифру – сорок. Мама и папа чуть с ума не сошли.

Говорят, я даже бредила. И всё твердила что-то о Маше, о Димке, о Чечне… Когда Стёпа пришёл меня навестить, я приняла его за Диму и стала умолять, чтобы он поскорее вернулся домой. Честно, я ничего не помню.

Сейчас я чувствую себя почти прекрасно. Правда, в школу меня пока не пускают. Немного занимаюсь. Читаю. Принимаю посетителей: Стёпа приходит каждый день, Ната и Оля тоже…

О Стёпе разговор особый. Честно говоря, мне стыдно, что он видел меня такой: я бредила, бормотала что-то бессвязное… Но, что всего удивительнее, именно после этого наши отношения стали другими. В них теперь больше нежности, больше тепла, больше ещё каких-то неуловимых ощущений. Он навещает меня каждый день. Приносит шоколад, кассеты, книги – всё что угодно, лишь бы я не скучала. Книги особенно подкупают – должна сказать, у Стёпы отменный вкус. С его лёгкой руки я читаю Миллера и Вампилова. Меня поразило, что он любит драматургию. Чего-чего, а этого я никак не ожидала…

Но главное – вовсе не в книгах и конфетах. Просто как-то странно совпало, что Стёпа оказывался рядом во все самые ужасные моменты моей жизни. Когда погибла Маша, когда Димка уехал в Чечню, когда я валялась в бреду двое суток… Стёпа был рядом и абсолютно ничего не требовал взамен. Неужели такое и правда бывает?

А ещё я очень много пишу. И перечитываю все свои записи в дневнике – с самого начала. Мне кажется, что даже по тому, КАК я пишу, видно, что я меняюсь. С первого сентября, когда я завела дневник, прошло всего полгода, а как много всего случилось за это время…

2 февраля 2000 года

До Димкиного приезда осталось две недели!!! Всего две? Целых две? Он возвращается 19-го. Только бы всё было хорошо…

А я вернулась в школу. И, знаешь, дневничок, такое странное ощущение, как будто за те две недели, что я болела, всё изменилось. Или все изменились. Я чувствую, что мы со Стёпой стали намного ближе, чем были, как будто между нами появилась какая-то новая невидимая ниточка, прочно связавшая нас. И от этого мне иногда становится как-то не по себе. Всё-таки ещё ни одного парня я не подпускала к себе так близко…

…Был момент, когда мне очень нравился один мальчик. Я училась тогда в девятом классе, а он – в одиннадцатом. Петя Арпольский. Он был такой «звездой школы», красивый, умный, отличник, золотой медалист. По слухам, даже уехал в Москву, поступил в какой-то театральный вуз. Мне нравилось смотреть на него, я везде искала его взглядом, хотела, чтобы он обратил на меня внимание. Он не обратил – я была тогда маленькой невзрачной девочкой с длинной косой, да ещё и в очках. У нас была дискотека, для старших классов. И вот там случилось событие, после которого я поняла, что нужно срочно меняться. Диджей поставил медленный танец, и всех девочек «разобрали» мальчишки. А нас было ровно в два раза меньше, чем мальчиков. Я одна осталась сидеть на скамейке, мальчиков оставалось ещё очень много, но никто из них даже не посмотрел в мою сторону… К счастью, тогда мне хватило гордости не убежать из зала сразу же. И не показать никому, как сильно мне нравился Арпольский (а он, к слову, был на той дискотеке в числе «свободных» мальчиков). И хватило чего-то ещё, чтобы после этой дискотеки подойти к зеркалу, критически осмотреть себя и сказать маме: «Я хочу стать девушкой!» И мама помогла. Тогда я стала носить распущенные волосы, потом – не без помощи Маши – постриглась… Очки заменила удобными линзами. Скучные серые вещи исчезли, я стала носить элегантные костюмы, юбки, платья…

3 февраля 2000 года

Снова звонили с угрозами. Снова – потому что это уже было. Помню, мне было лет восемь, когда я впервые услышала по телефону холодный голос, обещавший убить меня, родителей и брата. Такие звонки для родителей не редкость – что поделаешь, издержки профессии. Может быть, именно поэтому я сомневаюсь, стоит ли мне идти на юрфак. Не хочу, чтобы моя семья дёргалась от телефонных трелей.

Знаешь, дневничок, меня до девятого класса водил в школу Димка. Утром мы вместе шли на уроки, днём – домой. Даже учась в вузе, он находил время меня забирать. А когда он был маленьким, его водили в школу родители. И оставляли на продлёнке, где воспитательница точно знала, КТО может прийти за этим ребёнком. Я ношу с собой газовый баллончик. Умею стрелять из пистолета. Разбираю и собираю оружие. Но главное – я знаю, как страшно бывает, когда кто-то из родителей звонит с работы и говорит: «Из дома не выходи. И ни в коем случае не открывай никому дверь. А в случае опасности стреляй». Не хочу, чтобы моим детям пришлось испытать это на себе.

– Квартира Андреевых?

– Да.

– А кто у телефона?

– Извините, а кто вам нужен?

– Да хотя бы ты, девочка… Даже хорошо, что ты дома. Передай маме, что я её на дне достану. Она ещё на коленях у меня прощения за всё попросит…

Дальше – перемешанное с матом описание того, что конкретно сделают с каждым из нас. Человек на другом конце провода упивается каждым словом… Мне страшно. Сколько раз слышала такое, но, наверное, никогда не смогу привыкнуть. Хочется бросить трубку, но злой голос словно гипнотизирует меня. Я стою, прижавшись спиной к стене, и напряжённо вслушиваюсь в эту путаную речь…

Я боюсь. Знаю ведь, что ничего не случится, что это всего лишь угрозы, но ничего не могу с собой поделать. Жутко оказаться в такую минуту в пустой полутёмной квартире, когда кажется, что родители никогда не придут со своей ужасной работы… Господи, они ведь делают всё, чтобы людям в этом городе жилось хоть чуть-чуть спокойнее, чтобы воры, убийцы и насильники были там, где полагается, чтобы на улицу можно было выходить без опаски! Так почему же вместо благодарности мои мама и папа должны получать угрозы?

4 февраля 2000 года

По школе пронёсся шокирующий слух: Аня Симонова родила ребёнка! И её исключают. За «неподобающее поведение».

Если уж быть точной, об Аниной беременности начали шептаться ещё перед зимними каникулами, когда она внезапно перестала ходить на физкультуру. Говорили, что она принесла нашему физруку Ивану Михайловичу справку, от которой у него лицо вытянулось. Что как-то ей стало плохо во время лабораторной работы по химии. И много ещё чего. Девчонки шушукались за Аниной спиной, подшучивали над её бесформенной одеждой и необычной полнотой. Аня смущалась, на переменах убегала подальше от любопытных взглядов и часто пряталась в медицинском кабинете.

Мы с Аней никогда не были приятельницами и общались всегда на уровне «привет-пока-что задали». После осенних каникул она не приходила на уроки, но стала регулярно звонить мне: узнавала домашние задания и темы, которые мы изучали. О себе почти ничего не говорила, кроме того, что не совсем здорова и пока в школе появляться не будет. Я не задавала ей никаких вопросов. Захочет – расскажет сама.

После новогодних каникул она перестала мне звонить, и я подумала, что если Аня и в самом деле беременна (а я в этом почти не сомневалась), то, наверное, легла в больницу. И вот сегодня, на большой перемене, когда Татьяна Мироновна из класса уже вышла, а основная масса учеников – ещё нет, наша неугомонная Татьяна вскочила на стул возле первой парты и закричала:

– Потрясающая новость, вы знаете? Аня Симонова пятнадцатого января родила дочку!

Класс загудел. Все собрались вокруг Татьяны.

– Да-да, родила! Говорят, что немного раньше срока, что роды были тяжёлые, она еле оклемалась. А папочка ребёнка даже не удосужился её из роддома забрать! И, представляете, она собирается вернуться в школу, экзамены сдавать! – Надо было видеть, с каким цинизмом говорила об этом Татьяна. – Вот дура! Её ведь теперь точно исключат!

Татьяна не любит Аню. Хотя, кого она вообще любит?

– Зачем ты так о ней? – не выдержала я. – Ну даже если… даже если у Ани родился ребёнок, что в этом такого страшного?

– Ты её оправдываешь, что ли?

– Нет. Но ей, наверное, и так непросто. А нам лучше было бы поддержать её, а не говорить гадости.

– Ещё скажи, что нам надо её навестить! – Татьяна злилась, но под тяжёлым взглядом Стёпы говорить мне что-то откровенно обидное побаивалась.

– Почему бы и нет? Кто готов пойти со мной? – я повернулась лицом к классу. Оля, Юлька, Стёпа, Галка и Светка ринулись ко мне.

– Вы что, с ума все посходили? – Татьяна даже сделала попытку расхохотаться. Ко мне подошли ещё несколько человек – друзья Стёпы.

– Тогда давайте я сегодня позвоню ей и узнаю, когда можно прийти в гости. Может быть, нас не пустят всех в квартиру с маленьким ребёнком, – сказала я, обращаясь к «своей» группке.

– И подарок, обязательно подарок нужно купить… Ну там, костюмчик или погремушки… – тихо сказала Юлька.

Звонить было страшновато. Я набиралась смелости часа полтора. К телефону долго не подходили. Потом трубку взяла какая-то женщина, видимо, Анина мама. Я попросила пригласить Аню.

– Она сейчас не может подойти, Асеньку кормит, – ответила женщина спокойным ласковым голосом.

– Я звоню по просьбе всего класса. Мы… узнали про малышку и, если можно, хотели бы навестить Аню и… девочку. – Уф, как тяжело было говорить!

– А сколько вас? – Клянусь, я слышала в голосе своей собеседницы добрую улыбку!

– Человек десять.

– Ой, как много! – засмеялась женщина. – Ну приходите. Только в понедельник, часа в два. И купите в аптеке маски, иначе к ребёнку не пущу.

– А… примета? – Я вспомнила, что, по старой традиции, ребёнка месяц после рождения никому показывать нельзя. – Ничего, что мы придём?

– Да мы тут все врачи, несуеверные, – ещё раз улыбнулась в трубку Анина мама. – Маски наденете, обувь снимете, руки помоете. И милости просим.

Через полчаса после этого разговора мы со Стёпкой кружили по «Детскому миру», рассматривая крошечные костюмчики, пинеточки, шапочки… Выбрали штанишки и платьице для девочки, примерно на годик, и яркую погремушку. Бедный Стёпа, ему пришлось ходить за мной по магазину почти полтора часа!

7 февраля 2000 года

К Ане мы пришли почти всем классом. С шариками, цветами, тортом и красиво упакованным подарком. Дверь открыла мама, очень молодая женщина с весёлыми глазами. Заставила нас снять обувь, проверила, чтобы помыли руки и надели маски. Ребята изо всех сил старались не галдеть, но семнадцать человек, конечно, не могли не наделать шума. В итоге нас пропустили в большую светлую комнату. Диван, три кресла, шкаф, телевизор. На маленьком столике стоял поднос с разрезанным на двадцать кусочков шоколадным тортом и маленькие тарелочки. Не успели все разобрать торт, как вошла Аня…

Она была такая красивая! Абсолютно домашняя светловолосая девушка, в скромном хлопковом костюме, такая смущённая и такая… другая. С очень взрослыми глазами. Все бросились её обнимать, целовать. Аня, похоже, не была готова к такой радостной встрече и… неожиданно заплакала. Тогда девчонки тоже разревелись и стали обнимать Аню ещё крепче, а Стёпа пошутил: «У нас тут и гроза, и ливень, и всё в одной комнате».

А потом Аня принесла дочку. У меня аж дух захватило – она была такая крошечная! Хорошенькая, маленькая, пальчики тоненькие-тоненькие, как спичечки… И глазки такие серьёзные. Девочка крепко прижималась к маме, и Аня с Асей на руках казалась человеком из абсолютно другого мира. Мадонна с младенцем на руках. «Какая хорошенькая! Хочу такого же пупса!» – охнула Оля.

Никто не спрашивал Аню об Асином отце. Но вопрос явно витал в воздухе. Аня не могла этого не чувствовать. «Аська – вылитый папа», – тихо сказала она. Все замерли. Аня улыбнулась: «Он в армии сейчас. Мы поженились ещё осенью, просто я не хотела в школе об этом говорить. Сейчас, когда родилась Ася, его должны отпустить домой. А я вернусь в школу ближе к лету, сдавать экзамены». В этот момент я вспомнила ухмылку Татьяны и её слова, что отец ребёнка «даже не удосужился забрать Аню из роддома». Вот уж действительно, слышит звон, да не знает, где он.

Уже вечером, провожая меня домой, Стёпа вдруг очень серьёзно спросил: «Мариш, ты хотела бы иметь детей?»

– Ну да, конечно… – промямлила я. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто… девчушка у Ани чудесная. Аня молодец, что не стала делать аборт.

– Не понимаю, Стёп. Объясни.

– Ну, я уверен, что девяносто процентов девушек в такой ситуации просто пошли бы в больницу, не думая о последствиях. Нет ребёнка и беременности – нет проблемы! – горячо сказал Стёпа.

Разговор приобретал всё более сложный характер. Раньше я как-то не думала о проблеме абортов среди моих сверстниц.

– Но ведь ситуации бывают разные, Стёпа. А если девушка… забеременела (как-то неудобно мне было говорить это простое слово) из-за… в результате изнасилования (у меня краска прилила к лицу, я ещё ни с кем не разговаривала на такие темы)? Или отец ребёнка отказывается его признать? Если у семьи нет денег на содержание малыша? Если роды грозят опасностью самой… девушке? Что тогда?

Стёпа прищурился.

– Я напишу об этом статью. Завтра принесу тебе почитать. Хочешь?

8 февраля 2000 года

Подозреваю, что Стёпа писал статью всю ночь. Во всяком случае, в школе он сильно клевал носом и не был готов ни по одному предмету. Статью он дал мне перед химией, я спрятала её в учебник и жадно читала добрую половину урока.

Три с половиной листа размышлений на такую непростую тему! С примерами из художественной литературы и даже со ссылками на Библию! Нет, я не могу согласиться со всеми Стёпиными выводами. Но как здорово он пишет – добавить бы немного статистики, и эту статью возьмёт любая газета. Вот уж кому действительно нужно поступать на факультет журналистики!

Когда я сказала об этом Стёпе, он даже слегка покраснел от удовольствия. «Я тебе потом кое-что расскажу», – загадочно шепнул он мне на ухо.

Потом?..

9 февраля 2000 года

Утром в фойе школы появился приказ об исключении Ани. За «аморальное поведение».

Перед первым уроком класс жужжал и гудел, как растревоженный улей. Татьяна торжествовала (я не могу понять, откуда в человеке столько злости! Ведь Аня, насколько мне известно, ничего плохого ей не сделала!). На большой перемене все, кто ходил навещать Аню, дружной толпой направились в кабинет директора.

Директор благоухал. Иначе это назвать невозможно – в его кабинете было трудно дышать от стоявшего там едкого цветочного запаха какого-то парфюма. Мне нравится, когда от мужчины приятно пахнет, но не до такой же степени! При виде семнадцати старшеклассников, сгрудившихся в дверях, он даже присвистнул.

– Чем обязан, молодые люди?

Все загалдели, потом резко замолчали, кто-то толкнул меня в спину, и я поняла, что говорить от лица общественности придётся мне.

– Мы видели приказ об исключении Ани Симоновой. Это неправильно и несправедливо. В её поведении нет ничего аморального.

– Так… – директор сложил руки домиком и с усмешкой посмотрел на нас. – То есть вы считаете, что это достойно – в шестнадцать лет стать мамой? Бросить занятия? Растить ребёнка без отца? И вы предлагаете мне не исключать Симонову, оставить её в гимназии в качестве старшеклассницы, примера для младших гимназистов?

– Да, у Ани родилась девочка. Между прочим, просто замечательная! И Аня замужем, если уж вас так беспокоит моральная сторона. Но даже если бы и не была… Это что, имеет значение для школы? Она хорошо занималась и, даже когда уже не могла ходить на занятия, всё время звонила мне, спрашивала, что мы изучаем, чтобы не отстать. Она будет передавать тетради, и учителя смогут выставлять ей оценки. А потом – ближе к лету, вернётся в школу, чтобы сдать экзамены и получить аттестат, – сказала я. С лица директора сошла насмешливая мина. Теперь он смотрел на меня исподлобья, скрестив руки на груди.

– Да-да, – зашумели за моей спиной одноклассники.

– Вы посмотрите журналы, у неё же ни одной тройки нет, ни за одну четверть! – воскликнула Оля.

– Аня – хорошая девочка! – сказал Стёпа.

– А почему же тогда не исключили Тосю Плотникову из 10-го «А»? Она уже несколько раз была беременна от разных парней, и это все знают! – выкрикнула Юлька (это правда, у Тоси очень своеобразная репутация).

– Я не изменю своего решения, – сказал директор твёрдо. – Приказ уже подписан. Если Симонова придёт в школу и правильно себя поведёт, может быть, я найду возможность восстановить её. Но, вообще, у нас здесь гимназия, а не публичный дом! Всё, разговор закончен. Вам пора на уроки.

Никто не шевельнулся.

– Вы что, не слышали? – директор встал и стукнул кулаком по столу. – Марш на занятия.

Я открыла было рот, чтобы начать спорить, но Стёпа буквально отодвинул меня в сторону.

– А мы вам не стадо овец. И не надо нами командовать. Мы пришли заступиться за свою одноклассницу, с которой вы поступили несправедливо. И не уйдём, пока вы не отмените приказ об исключении Ани.

Когда он сказал это, моё сердце совершило невероятный прыжок сначала вверх, а потом куда-то глубоко вниз. Лицо Рудольфа Петровича покрылось красными пятнами. В воздухе повисла напряжённая тишина. И тут через нашу толпу в кабинет протиснулась… Татьяна Мироновна. А за ней шли Нина Петровна, Анна Леопольдовна, наша англичанка Любовь Игнатьевна… И ещё целая толпа учителей – фактически все те, кто вёл уроки у нашего класса и кто знал Аню как ученицу. Со стороны это выглядело, наверное, как в финальной серии каких-нибудь «Простых истин». Учителя молча встали перед директорским столом. Татьяна Мироновна положила на стол сорванную с доски объявлений бумажку – тот самый приказ.

– От лица всех учителей хочу вам сообщить: мы против, – сказала она. Мы одобрительно зашумели. – Никто не позволит вам отчислить девочку за то, что у неё родился ребёнок. Она должна получить образование.

– Бардак какой-то, – пробормотал директор, извлекая из кармана надушенный платок и вытирая вспотевший лоб. – Чего вы все от меня хотите?

– Отмените приказ, – ответила Татьяна Мироновна.

– Аннулируйте его, – поддержали Любовь Игнатьевна и Нина Петровна. Директор взял со стола приказ и разорвал его на мелкие клочки.

Потом поднял телефонную трубку, набрал несколько цифр и усталым голосом сказал: – Юлечка, аннулируйте приказ об исключении Симоновой.

Мы победили! Ура!

10 февраля 2000 года

Дружок, мне страшно. До боли, до дрожи во всём теле… Эти ужасные люди звонят каждый день. Чего они только не говорили! Знаешь, когда беру трубку, чувствую себя той самой маленькой испуганной девочкой, какой была десять лет назад. И не скажешь никому, не объяснишь, почему я не могу пойти туда или туда, почему дома зажигаю свет во всех комнатах, как только прихожу от репетитора, почему дёргаюсь, когда слышу звонок в дверь… Я говорю себе: «Не боюсь!» Нельзя, чтобы эти люди, кто бы они ни были, почувствовали, как мне страшно. Вчера папа принёс с работы определитель номера и специальную кассету – записать разговор. Номер не определился. Наверное, звонят из автомата. Зато родители узнали голос. И сразу как-то переменились в лице. Оба.

– Мама, папа, в чём дело? Что происходит, я не понимаю! Объясните же, наконец!

Молчание. А потом обсуждение того, каким образом обеспечить мне какое-то подобие охраны. Самое абсурдное предложение: не ходить в школу, а также на музыку, историю и английский. Пока всё не уляжется. К счастью, у меня есть хорошие аргументы против: последний год, скоро поступать и, в конце концов, не могу же я сидеть дома вечно!

– Лучше расскажите мне, кто нам угрожает. Ведь папа всегда говорил, что опасность надо знать в лицо…

Родители переглядываются.

– Это Кулковский, – говорит после недолгого молчания папа. – Брат того Кулковского, который получил пожизненное заключение за серию убийств и изнасилований. Дело расследовала мама. Он умер в тюрьме неделю назад.

После этого разговора меня снабдили хорошим электрошокером, ещё одним баллончиком и большим количеством советов. Ходить куда-то – только вместе со Стёпой. Дверь никому не открывать. Поздно вечером из дома не выходить…

Я понимаю, так надо. Только не хочу больше такой жизни. Ни себе, ни своей семье. Той, которая будет…

11 февраля 2000 года

А наш директор, Рудольф Петрович, уволился. Его обязанности пока исполняет завуч, Елизавета Петровна. И все этому очень рады. Она славная и, хотя бывает строгой, никогда не срывается на учеников и не выдвигает абсурдных требований. Хоть бы она стала директором школы!

12 февраля 2000 года

Полчаса назад от меня ушла Наташка. Полдня она проплакала у нас на кухне. Она всё-таки была в театре. И всё-таки переспала с Петровским.

Честное слово, от одной мысли об этом меня начинает тошнить. Я не могу понять, зачем она это сделала: ведь Ната прекрасно понимает, что у Петровского таких как она – вагон и маленькая тележка, и отдавать свой единственный первый раз такому вот человеку… Но я не осуждаю её.

Ещё две недели назад Ната сказала, что взяла билеты в Музыкальный театр, на «Мистера Икс». Это её любимый спектакль. Конечно же, с Петровским в главной роли. Я удивилась.

– Наташ, ты же сказала, что больше не хочешь видеть его! После той истории, в декабре!

– Маринка, Маринка, – простонала она. – Я не могу! Я скучаю по нему, ужасно скучаю! И просто хочу его увидеть, мне всё равно как. Мне даже всё равно, что со мной будет дальше. И, если он увидит меня и захочет, чтобы… между нами что-то было, Марина… я сделаю всё. Лишь бы хоть немного побыть рядом с ним.

– Но так же нельзя! Надо быть гордой, Ната! – закричала я. И кричала ещё долго. Я говорила подруге какие-то жестокие, обидные слова, суть которых сводилась к тому, что она просто не может идти туда, искать встречи с Петровским, что это бред, блажь, глупость и элементарное неуважение к себе.

Наташка молча выслушала меня, покачала головой и твёрдо сказала:

– Марина, я всё это знаю. Но я хочу его видеть, чувствовать, прикасаться к нему, понимаешь? Хотя бы один раз в жизни поцеловать его. Даже если потом он прогонит меня и навсегда забудет, кто я такая.

В театр мы пошли вместе. Вчера вечером. Наши места (кто бы сомневался?) были в первом ряду. Наташа купила для Петровского огромный букет цветов и после спектакля поднялась на сцену, чтобы подарить их своему «мистеру Икс». Он поцеловал её в щёку, и они обменялись несколькими словами. Когда Наташа спустилась ко мне, в зал, её лицо было пунцового цвета.

– Что такое? – спросила я.

– Он пригласил меня к себе в гримёрку. И я пойду, – сказала Наташа тоном, не допускающим никаких возражений.

– Ната, будь благоразумна, я тебя очень прошу! Не делай глупостей! – воскликнула я.

Она обняла меня и помчалась куда-то прочь из зала, по коридору театра, минуя бабушек-билетёрш. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась из виду. Зрители расходились, а я всё стояла возле своего кресла, в задумчивости теребя ремешок сумки.

Приехав домой, я сама позвонила Наташиной маме и бодро солгала, что она остаётся у меня ночевать. Да-да, завтра ведь суббота. Нет-нет, она никого не стеснит. Нет, не могу дать ей трубку, она в душе, но перезвонит, как только выйдет. К счастью, моих родителей ещё не было дома, так что никто не слышал, как я вру родителям своей лучшей подруги.

За всю ночь я так и не смогла сомкнуть глаз. Что там с Наташей? Где она? Эти мысли не давали мне покоя. С семи утра я дежурила у окна. В восемь к моему подъезду подъехало такси, из которого неуклюже выбралась девушка в красном пальто. Это была Наташка.

Я выбежала в подъезд, привела её в квартиру, сняла с неё пальто, шарф, шапочку и перчатки. Она ничего не говорила, повисая у меня на руках безвольной тряпичной куклой. Ната плюхнулась на мою всё ещё разостланную постель, с головой накрылась одеялом и пролежала так несколько часов. Я пыталась делать уроки, но в голову ничего не лезло.

Опять же к счастью для меня, у родителей с утра пораньше образовались неотложные рабочие дела, и уже в десять они ушли. Погружённые в свои профессиональные заботы, они не заметили ни Наташкиных вещей в коридоре, ни её присутствия в моей комнате. Наверное, впервые в жизни я порадовалась, что работа интересует их больше, чем я.

Около полудня Наташа зашевелилась, села и с удивлением посмотрела на меня.

– Как я к тебе попала?

– Не помнишь?

– Нет… – она попыталась собраться с мыслями. – Помню только, как садилась в такси и говорила водителю твой адрес.

Мы помолчали. Я не знала, что сказать, как задать волновавшие меня вопросы, не обидев подругу и одновременно дав ей понять, что я не одобряю такого поведения.

– Я была у него дома, – заговорила наконец Наташа. – Пили вино, ели шоколад. Я призналась ему, что хочу, чтобы именно он стал моим первым мужчиной.

– И?..

Нет, нет, нет! Наташка, зачем ты это сделала? Мне хотелось закричать на неё, встряхнуть хорошенько, чтобы выбить из Наты всю эту дурацкую влюблённость в Петровского.

– Он не заставил себя уговаривать.

Я села рядом с ней на краешек дивана и обняла её.

– Наташка… Тебе… тебе плохо сейчас? Больно?

Ведь я не знаю, как это бывает и что чувствует девушка, когда это происходит…

Она обхватила себя руками и задрожала всем телом.

– Не больно. Гадко.

Я обняла её крепче. Наташка положила голову мне на плечо, и я почувствовала, как моя футболка становится мокрой от её слез.

– Понимаешь, я хотела, чтобы в первый раз это было именно с ним… Не с кем-то там другим, а именно с ним. Думала, что это как-то свяжет нас, что он… не знаю…

– Полюбит тебя?

Она не ответила.

…Ната обещала мне, что больше никогда не пойдёт в Музыкальный театр и не будет искать встреч с Петровским. Но, уже уходя домой, она сказала, что ни о чём не жалеет.

– Понимаешь, я хотела, чтобы это случилось у меня именно с ним. Да, глупо, но когда мы это делали, мне казалось, что он только мой и больше ничей… Но я не знала, что мне будет так больно – нет, не физически, а… где-то в душе. Я теперь поняла, что это значит, когда говорят: «Душа болит».

Бедная моя Ната…

14 февраля 2000 года

Я нашла? Или нет?

Или тень принимаю за свет?

Или солнечный луч для меня слишком ярок?

Что со мной?

Я пою, я летаю, ЛЮБЛЮ…

Ах, спасибо, Судьба, за подарок…

Дневничок, похоже, я влюбилась. Не могу даже описать это состояние. Я думаю о Стёпке постоянно. Мне хочется видеть его, держать за руку, перебирать его вьющиеся волосы, слышать его голос в трубке. Твержу себе: «Не время!» Помогает слабо. Тем более что…

Сегодня Стёпа признался мне в любви. Да, Валентинов день. Я знаю, как тяжело быть одиноким именно в этот праздник. Собственно, 14 февраля праздником никто не объявлял. Пока это просто дата, которую отмечают. Повсюду разбросаны валентинки, яркие, разноцветные шарики, красивые мягкие игрушки. Так хочется подарить это любимому человеку. И когда такого человека нет, сердце просто разрывается на части. Я всегда ждала этого дня с тайной надеждой на чудо. И вдруг… чудо произошло. Оно позвонило в дверь, подарило мне огромный букет роз и хрустальную валентинку. Потом встало на колени и поцеловало мою руку. Мне казалось, я расплачусь от счастья.

…Весь день мы бродили по городу. Пили обжигающе горячий кофе в «Легенде» и смотрели из огромных окон кафе на вечерние, принарядившиеся фонарями улицы. Потом ходили по парку. Слушали, как скрипит под ногами снег… Я всё время боялась, что Стёпа меня поцелует. Точнее, даже не боялась – просто безумно хотела, чтобы его губы коснулись моих, и дрожала от мысли, что это может произойти. Он так меня и не поцеловал. Но даже от его прикосновений к моим ладоням ток шёл по коже…

16 февраля 2000 года

Влюбляюсь в него всё больше. Скучаю, когда он выходит из класса. Пишу глупые стихи на листочках для черновиков и совсем не слежу за объяснениями учителей. Дома не могу сосредоточиться на уроках и трачу на домашнее задание в два раза больше времени, чем раньше… Влюбляюсь… И от этого чувствую себя необыкновенно, волшебно счастливой. Как будто солнце сияет только для меня. Нет, для нас двоих…

И не могу не думать о подругах. Радуюсь за Олю и Дика. У Оли такие счастливые глаза. Она говорит, что они точно поженятся, как только Оля закончит школу. И не могу не грустить о Наташе. Она очень спокойная, сосредоточенная и какая-то… тихая. С того дня, когда она приехала ко мне ранним субботним утром, мы больше ни разу не говорили о Петровском. Наташа всё так же приветлива, мы бегаем друг к другу на переменах, созваниваемся вечерами и даже о чём-то говорим, пока в трубке не повисает тяжёлая тишина. Честное слово, я боюсь за неё. Боюсь, как бы она не сделала с собой какой-нибудь глупости.

17 февраля 2000 года

Дима приедет не 19-го, а 28-го. Так маме сегодня сказали на работе. И наконец-то доставили указ о её назначении судьёй. Ровно через неделю она выйдет на новую работу. Интересно, как это, когда оба родителя – судьи? Подозреваю, что весело. Особенно когда им обоим попадает «шлея под мантию».

До Димкиного приезда опять почти целая вечность…

Звонки с угрозами пока прекратились. Если честно, меня это даже пугает. Не думаю, что Кулковский хотел просто потрепать нам нервы…

Днём, после уроков, мы с Олей и Наташкой ходили в библиотеку. Обедали в кафе. Ната решилась рассказать обо всём, что случилось между ней и Петровским, Оле. Та была в шоке. И тоже призналась: они с Диком стали близки в новогоднюю ночь. Оля встречала Новый год у Дика и осталась ночевать. Его родители на новогодние дни уехали в Европу, так что Оля с Диком были одни. Атмосфера праздника, шампанское… Всё это вместе подействовало на них обоих, и, как она сама сказала, «всё произошло настолько естественно, что мы даже не удивились». Ну да, так и должно было быть. Они уже давно встречаются и, несмотря на периодические размолвки, очень любят друг друга. Понятное дело, что теперь Оля и Дик иногда остаются ночевать друг у друга. Родители с обеих сторон давно всё поняли, но поскольку «дети» дали твёрдое обещание, что поженятся сразу после Олиного выпускного, то никто никому не читает лекций о морали и нравственности. Тем более что в августе Оле исполнится уже 18 лет… Да если б мой папа узнал, что я с каким-то мальчиком в таких отношениях, я думаю, он бы сразу нас обоих убил… В этом смысле у меня невыносимо строгий отец.

Честное слово, я не знаю, правильно ли поступили мои подруги. Меня воспитывали по-другому.

Папа всю мою жизнь внушает мне, что девственность – это едва ли не самое главное, что есть у девушки до свадьбы. И расставаться с ней нужно только после «традиционного ряда событий»: белое платье, букет цветов, штамп в паспорте… С одной стороны, он вроде бы прав. С другой… А смогла бы я удержаться, если бы мы со Стёпой оказались в ситуации, когда это было бы возможно и легко достижимо? А вдруг не смогла бы? Это раньше, до появления в моей жизни Стёпы, мне казалось, что держать себя в руках просто. Сейчас я так не думаю. Мне хочется с ним целоваться. Я просто сгораю от желания прикоснуться губами к его губам. Жду этого каждый день. И понимаю, что за желанием целоваться последуют более серьёзные желания, справиться с которыми будет непросто. Я взрослею, влюбляюсь и хочу уже не только душевных, но и физических проявлений любви, причём эти желания с каждым днём становятся всё сильнее и ярче. Сегодня мне даже снилось, что мы целуемся со Стёпой и я снимаю с него рубашку. Я проснулась в смятении – слишком хороший был сон. И слишком неправильный…

Иногда мне кажется, что я испорченная девчонка, раз у меня хватает цинизма думать о таких вещах. Чтобы как-то успокоиться, я даже стащила у родителей несколько кассет с эротическими фильмами. Посмотрела и «Эммануэль», и «Греческую смоковницу», и «Девять с половиной недель». И, ужас, дневничок, когда я смотрела эти фильмы, я чувствовала что-то такое… Это сложно объяснить – меня накрывало горячей волной, и мне просто нечеловечески хотелось, чтобы рядом был кто-то, кого можно целовать, ласкать, с кем можно делать всё то, что делали там, на экране. И даже страх физической боли на какую-то конкретную минуту перестал меня пугать.

А тут ещё и рассказы моих девчонок. Оля говорит, что она испытывает какие-то невероятные ощущения. Наташа призналась, что у неё ничего такого яркого не было. Было больно, была кровь, и Ната не почувствовала никакого удовольствия.

– В следующий раз будет лучше, – со знанием дела просветила нас Лёлька. – Помните, мы поссорились с Диком после соревнований? Это было не только из-за ревности, но и из-за того, что в первый раз мне было больно, я отказывалась повторять «эксперимент», а Дик настаивал… Второй раз у нас случился в день примирения, и это было уже намного приятнее. А потом он стал делать такое… Я не могу это даже описать словами. Меня как будто на несколько секунд поднимают куда-то высоко-высоко, и я почти лечу… Это потрясающе, девчонки.

…Всё-таки я очень хочу испытать такие ощущения. Но для начала – пусть Стёпа меня поцелует… Пусть он меня поцелует…

19 февраля 2000 года

Дружок, я просто не могу в это поверить. Такое ощущение, что в мире нет места ничему светлому и доброму – потому что, как только оно появляется, тотчас же происходит какая-нибудь катастрофа…

Оля плачет второй день. Дик погиб…

Прости, дружок, не могу. Сил нет. Одни слёзы.

21 февраля 2000 года

Две смерти за несколько месяцев. Сначала Маша, потом Дик… И между ними – две страшных попытки самоубийства. Никогда не забуду, как Дима хотел выстрелить себе в висок и как Оля пыталась наглотаться таблеток. Мы с Наташей не отходили от неё несколько дней. Ирина Петровна взяла недельный отпуск. Надеюсь, ей удастся помочь Оле пережить это горе.

Дик, Эдуард, такой милый, всегда весёлый парень с непослушными светлыми волосами… Я просто не в состоянии поверить, что больше никогда его не увижу.

Оля и Дик, идеальная пара… Когда они шли по улице, прохожие оборачивались им вслед. Красивые, молодые, задорные… Они собирались пожениться этим летом. Ну почему, почему это должно было случиться именно с ним?

Не понимаю!!! Почему моя подруга должна рыдать, идя за гробом своего любимого, а сотни других людей – радоваться жизни?

Почему девятнадцатилетний мальчишка должен погибать на улице, от рук каких-то бандитов, а милиция при этом – говорить, что найти виновных нельзя из-за отсутствия свидетелей?

Почему мой брат должен подставлять себя под пули из-за того, что пьяный подонок сбил на переходе его невесту?

ПОЧЕМУ?

22 февраля 2000 года

Только что пришла от Оли. Она в ужасном состоянии. Всё время плачет и говорит, что виновата в смерти Дика. Господи, я бы всё отдала, лишь бы вернуть её любимого!..

Он погиб так нелепо и страшно… Никто не знает точно, что произошло, – просто вечером 18-го февраля Дик не пришёл домой ночевать, а на следующее утро его тело обнаружили возле подъезда, где он жил. Несколько ножевых ранений, одно – прямо в сердце. Как сказал врач, он умер мгновенно. Спасти его не было ни единого шанса.

Теперь уже никто не расскажет, что случилось в ту страшную ночь. По крайней мере, его родителям в милиции прямо сказали: «Свидетелей нет, найти убийц будет сложно». Конечно, по радио и телевидению прошло объявление, но ни один человек пока на него не откликнулся. Улик нет. Следов мало. По всей видимости, Дика пытались ограбить, но ценных вещей при нём не было, и его просто убили… Ради забавы или со злости… Да какая разница? Был человек – и нет человека…

«Это я во всём виновата, – твердит Оля. – Только я одна… У меня было предчувствие, что я вижу его в последний раз. Тогда, вечером, мы прощались на лестнице и он словно не хотел уходить… Не хотел, понимаешь?.. Надо было, чтоб он остался! Я чувствовала это… У него такие глаза были… Никогда, никогда себе этого не прошу!» Ирина Петровна, Наташа, я – все трое пытаемся её успокоить. Отвлечь. Бесполезно. Самое страшное было в четверг, когда Оля пыталась отравиться. Мы с Натой сидели в её комнате. Вдруг услышали какую-то возню на кухне. Бросились туда. На столе в беспорядке валялись упаковки лекарств из домашней аптечки. У Оли в руках был пузырёк с валидолом. Мы успели его выхватить. Она потеряла сознание.

Потом были похороны. Оленька, бедная Оленька… Родители Дика не преминули сказать, что это она, хоть и косвенно, виновата в гибели их сына… Опять кладбище, опять снег, как тогда, в октябре. Вечером позвонил Стёпа, но я была не в состоянии поддерживать разговор. Он всё понял и примчался ко мне. Мы сидели в моей комнате, я плакала у него на плече. Потом просила прощения за свои слёзы. Он целовал моё распухшее лицо.

Мама и папа говорят, что дела, подобные делу Дика, при отсутствии свидетелей и улик раскрыть очень сложно. «Должно очень сильно повезти, – сказал папа, – чтобы удалось найти нужную ниточку». Если бы я знала, что сделать для этого, – сделала бы. Не должно быть так, чтобы убийцы расхаживали на свободе…

23 февраля 2000 года

Вот и снова праздник. В школе, как обычно, девочки поздравляли мальчиков. Татьяна не преминула поцеловать Стёпу. Я даже ощутила в тот момент что-то похожее на ревность. Впрочем, я ведь знаю, что Татьяна никогда не простит мне Стёпино внимание. Забавно, она, похоже, считает, что это я за ним ухаживаю, а не он за мной.

Я поздравила Стёпу, подарила ему «Место встречи изменить нельзя» – его любимый фильм. Он был очень доволен. После школы мы немного посидели в кафе. Потом Стёпа проводил меня до Олиного дома. Она не пришла в школу, и я хотела её проведать. К счастью, Ирина Петровна с ней. Так что она не даст Оле сделать какую-нибудь глупость…

Вечером праздновали дома. Всё время говорили о Димкином возвращении… Так хочется, чтобы он поскорее был с нами!

25 февраля 2000 года

Димка приехал! Неожиданно, на три дня раньше! УРА!!!

26 февраля 2000 года

Мой брат вернулся! Вчера вечером, когда все уже были дома, раздался резкий звонок в дверь.

Димка всегда звонит как-то особенно, его звонок отличается от папиного или маминого. Но тут никому и в голову не пришло, что это может быть он. Мы с мамой переглянулись. Кого это принесло в девятом часу? Все как-то нервно зашевелились. Папа пошёл открывать. Мы с мамой выглянули в коридор. На пороге стоял… небритый, усталый, серьёзный и очень-очень родной Димка! Сколько слёз было, сколько радостных прыжков по квартире – не опишешь! Я носилась по дому как безумная. Мы с мамой чуть не задушили его в объятиях. Мама плакала. Я тоже.

…Знаешь, почему-то сразу вспомнилась картинка из детства… Мне пять лет, Димке тринадцать. Выходной день, Мама стирает бельё. На кухне вкусно пахнет борщом. Ждём папу. Он уехал в командировку, и мама очень нервничает, что его так долго нет. Тогда папа ещё не был судьёй. Уже потом, много лет спустя мы с братом узнали, почему та командировка была такой тревожной: отец экспедировал оружие, и на поезд ожидалось нападение. И вот раздаётся звонок в дверь, а на пороге стоит мой папка, усталый и небритый. И в руках у него – охапка роз для мамы…

И вот теперь то же самое с братом. Он всё такой же родной и любимый, только… далёкий. Я очень сильно это чувствую. Он не особо расположен рассказывать о Чечне. Но и того, что я услышала, хватило, чтобы понять, насколько там страшно.

К счастью, из этой командировки вернулись все. Никто не погиб. Но что стало с их душами?

27 февраля 2000 года

Мы с Димкой ездили на кладбище, к Машиной могилке. Я рассказала ему об Оле и Дике. Дима даже не поверил сначала. А потом сказал: «Знаешь, я… дураком был тогда. Стыдно вспомнить… Прости меня, сестрёнка». Меня душили слёзы. Слишком много было в его словах чувств, от которых я сама до сих пор пытаюсь убежать.

«Когда видишь смерть каждый день, к ней начинаешь относиться по-другому. Не привыкаешь, нет. Просто становишься немного черствее. Мне нужно было понять это, чтобы захотеть жить снова», – сказал Дима. Мне кажется, он прав. Теперь я точно знаю – он ездил в Чечню не за смертью, а за жизнью. Это был своего рода выкуп – кровь за кровь. Так надо было. Иначе он просто не смог бы жить дальше.

Он сильный. Теперь – сильнее, чем когда-либо. Брат всегда казался мне очень взрослым, но сейчас в нём ощущается то, что называется «жизненным опытом». «Ты изменилась, – сказал он мне. – Внешне – всё та же девочка, а когда начинаешь говорить, кажется – совсем взрослая… Только по-прежнему любишь игрушки».

Я точно знаю, Димка никогда не забудет того, что случилось. И уже никогда не будет таким задорным и счастливым, как раньше. Меня это не радует, но и не пугает, ведь я и сама стала за это время другой. Иногда мне кажется, что за последние полгода я превратилась из шестнадцатилетней девчонки в двадцатилетнюю девушку. Кто бы ещё сказал, хорошо это или плохо?

2 марта 2000 года

История с Петровским получила продолжение. Или уже завершение (я так на это надеюсь!).

Сегодня после уроков ко мне подошла Наташа. Мы со Стёпой как раз собирались прогуляться по набережной перед моим занятием с репетитором, но у Наташи на лице было такое отчаяние, что я, пусть и с большой неохотой, отказалась от этого плана.

– Пожалуйста, сходи со мной в поликлинику. Я боюсь идти одна, – прошептала Наташа мне на ухо. Я похолодела. Это могло значить только одно: у неё задержка.

– Наташа? – громко воскликнула я. Она кивнула. Мы поняли друг друга без слов.

Я не знаю, кому из нас было страшнее. В поликлинику (да, в детскую поликлинику) мы пришли вместе. Уселись на кушеточке у двери с надписью: «Детский гинеколог». Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно, как сказал кто-то из великих.

Я не задавала вопросов. Просто сидела рядом и держала Наташку за руку. А что ещё я могла сделать? Отыскать Петровского и набить ему физиономию? Я бы с радостью, да только ведь не он один виноват… Через час напряжённого ожидания в очереди Наташа прошептала: «Ришка, мне так страшно…» Я обняла её. «Я не хочу, не хочу ни ребёнка, ни аборт, понимаешь? Я дура, сама во всём виновата, но ребёнок при чём? Я не хочу, не хочу…»

…Почему-то вспомнилась Стёпкина статья и его категоричные высказывания об абортах. Тогда мне казалось, что он прав на сто процентов. Теперь – нет… «Что ты будешь делать, если..?» – хотелось спросить мне. Но я молчала, понимая, что она и сама ещё не знает ответа. В одном я была уверена: этот путь я пройду с ней вместе, до самого конца, куда бы он нас ни завёл. Там, под дверью кабинета гинеколога, я поняла, что тоже виновата в случившемся. Ведь это я врала Наташиным родителям, ходила с ней в театр, писала письмо Петровскому. Я была с ней, я знала, на что она решилась, но не отговорила её, ничего не рассказала её маме. Да, я стала бы Наташке врагом на всю оставшуюся жизнь, но может быть, это «предательство» спасло бы её от такого чудовищного испытания.

Наконец приветливая женщина-врач пригласила нас в кабинет.

– А можно я с подругой зайду? – еле слышно спросила Наташа. Вид у неё был такой несчастный, что растрогал бы даже матёрого бандита.

Врач бросила на меня быстрый взгляд. Оценила, что мы с Наташей явно обычные девушки традиционной сексуальной ориентации.

– Заходите, – с мягкой улыбкой сказала она.

Мы зашли в кабинет. Наташка вполголоса стала рассказывать свою историю. Врач задавала вопросы, Наташа отвечала, и с каждой фразой её голос становился всё тише. Наконец доктор предложила ей пройти на осмотр.

– Я думаю, это нервное, – успокаивающе сказала мне врач, когда Ната вышла. – У девушек вашего возраста такое возможно.

Доктор тщательно вымыла руки, достала одноразовые перчатки и скрылась в соседней комнатке. Я слышала, как они с Наташей о чём-то говорят, но слов не разобрала. Через пять минут врач вернулась.

– Признаков беременности я не увидела. Но анализ крови на всякий случай нужно сдать.

Я вздохнула. Облегчения не наступило. Наташа вернулась через несколько минут. Доктор задала ей ещё несколько вопросов, написала что-то в карточке и дала с десяток проспектов о различных способах контрацепции. На всякий случай.

Уже дома, когда я раскладывала нам с Натой по тарелкам горячие пельмени, она вдруг порывисто схватила меня за руку и начала быстро-быстро говорить какие-то слова благодарности. Мы проговорили несколько часов, пельмени остыли, и их пришлось разогревать. Наташка пообещала мне, что больше никогда не совершит такой глупости. Я поверила ей. Очень хотелось поверить…

3 марта 2000 года

Сегодня утром я чуть ли не за руку отвела Наташку сдавать кровь. Этот анализ обычно не делают в детской поликлинике, но врач договорилась с лабораторией, и сегодня нас ждали. Причём оказалось, что результаты станут известны очень быстро. Наташку трясло. Я буквально втолкнула её в кабинет, откуда она вышла через несколько минут с перебинтованной рукой.

К большому моему удивлению, мы даже не опоздали в школу. И перед первым уроком я успела напоить Нату чаем с шоколадкой. Как она отсидела все семь, я не знаю. Я сама не могла сосредоточиться, с трудом отвечала на элементарные вопросы и очень боялась, что меня вызовут к доске на физике. Вызвали. Я рассказала что-то о плазмах и каким-то чудом получила пять баллов. Наконец этот длинный, выматывающий школьный день закончился. Оля побрела домой, а мы с Наташей помчались в поликлинику. Мне даже стало немного стыдно перед Олей: она ещё не оправилась от своей потери, а мы в эти два дня её просто забросили.

…Меня удивило только, что Оля даже не спросила, куда мы направились вдвоём. В прежние счастливые дни она бы покою нам не дала, узнав, что мы с Наташей что-то делаем без неё. Я понимаю, это была милая особенность нашей давней дружбы… Мы просто выросли – все трое, и детские условности никого из нас не волнуют. Но всё же это немного грустно…

Сейчас я в состоянии писать спокойно. А когда мы подходили к поликлинике, меня слегка потряхивало от волнения. На Наташку вообще больно было смотреть. Она шла молча, изредка шмыгая носом и всё крепче вцепляясь в мою руку. Никогда ещё дорога от школы до детской поликлиники, которую я проделывала минимум раз в месяц, не казалась мне такой длинной. Никогда ещё я не видела, чтобы медсёстры в регистратуре искали результаты анализов так долго. Наконец мы получили заветную бумажку.

Наташа зажмурилась.

– Я не могу, – прошептала она. – Смотри ты.

У меня перехватило дыхание. Каракули врача прыгали перед глазами.

«Тест на… беременность…»

– Отрицательно, – выдохнула я, найдя нужную строчку.

Наташа смотрела на меня круглыми от ужаса глазами.

– Видишь, – я протянула ей листочек, – всё в порядке.

Ната поднесла бумажку к глазам. Она готова была танцевать от радости, и я впервые за много-много дней увидела весёлые искорки в её глазах.

Ещё вчера поздно вечером она сказала мне, что всё для себя решила. И если бы тест оказался положительным, то Наташка не стала бы делать аборт. «Я понимаю, это глупо – от начала и до конца, но я готова заплатить за свою глупость», – говорила она. И я в глубине души понимала, что, какое бы решение она ни приняла в этой непростой ситуации, оно будет правильным… А сегодня – мы просто радовались тому, что всё закончилось. И тому, что теперь Наташа будет более осмотрительной.

5 марта 2000 года

Не могу понять, что происходит. Похоже, Татьяна решила навязать мне свою дружбу! В прошлую пятницу она подошла ко мне на перемене и попросила прощения за все гадости, которые сделала. И даже сказала, что Стёпа был прав, когда выбрал меня, а не её. Сегодня эта странная особа несколько раз звонила мне, всё время находя весьма убедительные предлоги вроде нерешаемых уравнений по алгебре. Почему-то я не верю в её расположение к себе.

7 марта 2000 года

Как всегда, в школе был праздник для учителей. Как всегда перед этим, вчера весь день пришлось бегать по городу, закупая цветы и конфеты. Занятие не самое приятное, тем более в компании с Татьяной. Да-да, она вызвалась мне помогать! Оля ушла с уроков из-за высокой температуры, так что мне волей-неволей пришлось принять Татьянино предложение. Мы два часа ходили по магазинам в поисках подарков. Причём она всё время пыталась подчеркнуть, что относится ко мне с искренней симпатией. Даже в кафе звала. Мне оставалось только удивляться. Может быть, я зря в ней сомневаюсь? Нет-нет, вряд ли.

Оля заболела. Второй день у неё держится очень высокая температура, при полном отсутствии каких-либо других симптомов. Даже Олина мама-врач не знает, что делать. Мне кажется, это нервное.

8 марта 2000 года

Я люблю его. Эта мысль заслонила собой почти всё. Мне нужен его ласковый голос и слова, от которых что-то переворачивается в груди. Его руки, нежно перебирающие мои пальцы. Его добрые глаза. Непокорные завитки волос. Губы, которые только один раз нежно коснулись моих – так, что это был ещё не поцелуй, но что-то важное, предшествующее ему… Мне просто нужен он. Иначе я сойду с ума…

Димка сегодня познакомился со Стёпой. Знаешь, дневничок, брат потом сказал мне: «Хороший парень. Твой». Не могу понять, как же я раньше жила без всех этих чувств. Как я могла десять лет сидеть со Стёпой в одном классе и совершенно не обращать на него внимания?

Оле стало немного лучше. Мы со Стёпкой к ней заходили. Он ведёт себя как настоящий джентльмен – поздравил с праздником мою маму, подруг. И, конечно, меня.

9 марта 2000 года

Мы целовались… И как! Захватывало дух, кружилась голова, не хотелось отрываться от его губ, такими мягкими, сладкими нежными они были…

…Обожжёнными губами вздох ловлю,

Замираю, умираю и… ЛЮБЛЮ…

Вечером мы ходили в кино. На старый-старый фильм «В джазе только девушки». Смеялись от души. А потом шли домой по всё ещё снежному, но уже подтаивающему городу. В какой-то момент, на набережной, я вдруг стала убегать от Стёпки и прятаться за деревья, а он догнал меня в два прыжка, подхватил на руки и поцеловал…

И я не могла ему не ответить.

Мы целовались долго-долго, не в силах вздохнуть, не в силах оторваться друг от друга, не в силах разомкнуть объятия. Мои глаза закрылись сами собой, я не могла видеть, слышать, думать, всё-всё-всё во мне сосредоточилось только в этом ощущении. Его губы к моим – и одно дыхание, один вздох…

Когда мы наконец оторвались друг от друга, у меня так сильно закружилась голова, что Стёпе пришлось поддержать меня. Было темно, но я видела всё так ярко – в сумерках двумя звёздочками горели счастливые Стёпины глаза.

– Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, РИША! – эти слова как музыка звучали в моём сердце.

– Я люблю тебя, – кричал он, танцуя на снегу. Я стояла, держась за ствол березки, и смеялась над его счастливым танцем. Невозможно было не смеяться.

«Я люблю тебя, Стёпка», – пело что-то во мне. Может быть, душа? Так хотелось сказать ему эти четыре слова, но язык не слушался. Сдержанность, строгость, привитые родителями, не давали мне сказать ему о своих чувствах вслух.

Впрочем, мои счастливые глаза и страстные поцелуи наверняка говорили больше, чем слова.

10 марта 2000 года

Самое сложное – это «вести себя прилично». Не обниматься в школе, на глазах у учителей, одноклассников и Татьяны. Не целоваться в здании школы, на пороге, в пределах видимости школы… Не шептать глупостей в телефонную трубку, когда дома мама, папа и Димка.

Впрочем, папа уже отметил, что глаза у меня «пьянющие от счастья». «Влюбилась», – констатировал он за завтраком, едва взглянув на меня. Я смутилась. «Да ладно, Ришка, мы ведь все были молодыми. Я вот до сих пор помню свою первую любовь,» – мечтательно протянул папа и тут же легонько получил ложкой по лбу. От мамы. Весёлая у меня семейка, ничего не скажешь…

12 марта 2000 года

Стёпа собирается поступать на факультет журналистики. Собственно, при его таланте это не удивительно. Сегодня он показывал мне свои рассказы. И стихи. По-моему, это просто великолепно. Он рассказал мне о своей мечте – репортёрско-корреспондентской работе и в будущем – авторской программе. Мне кажется, у него получится. Должно получиться.

Оля поправляется. Собирается прийти в школу на следующей неделе. Наташа вовсю занимается музыкой. Похоже, она намерена переубедить родителей и поступать в музыкальное училище. Или в театральное. О Петровском молчит. Пока, во всяком случае…

14 марта 2000 года

Дружок, я не знаю… Ничего не знаю. Куда поступать? Как? Родители видят меня юристом. Сказать больше – продолжательницей династии. Сначала я должна проработать лет десять следователем, потом стать судьёй. Всю свою жизнь я знала, что это правильно. Всю свою… как глупо звучит. Мне ведь ещё так мало лет! А теперь я не уверена, что хочу именно такого пути. Даже так – скорее нет, чем да. И дело совсем не в Стёпе, хотя и в нём тоже. То, что он хочет быть журналистом, не означает, что я должна идти за ним. Но… понимаешь, всегда было во мне что-то, что сопротивлялось маминым законам и папиным процессам. Да и вообще, я не хочу больше жить в атмосфере постоянной опасности, бояться за родителей, за Димку, а потом и за своих собственных детей.

Так что же? Это только говорят, будто профессию выбираем мы сами. Неправда. Мы выбираем то, что знаем. А знаем – от родителей.

Если я попытаюсь поступать на журфак, дома будет буря. «Журналист» – в нашей семье запрещённое слово. Папа их ненавидит и часто сравнивает эту профессию с проституцией. Ну да, в любой среде есть свои моральные уроды. Но ведь это не означает, что из-за пары десятков человек нужно вешать ярлык на несколько миллионов.

16 марта 2000 года

Дневничок, у меня до сих пор дрожат руки. Даже не знаю, стоит ли вообще что-то писать. Кулковского арестовали. Арестовали, когда он пытался меня похитить.

Это было ужасно. Я шла домой одна: именно сегодня Стёпе пришлось остаться после уроков – у него возникли проблемы с контрольной по истории. Возле дома стояла синяя машина. Из неё выглянул человек и позвал меня. Сказал, что он приехал по поручению отца – отвезти меня к нему на работу. Я не поверила. Лицо показалось мне смутно знакомым, но я никак не могла вспомнить, где его видела.

– А что случилось? Почему папа просит меня приехать? – спросила я.

– Ну уж это вы сами разберётесь. У него к тебе какое-то дело.

– Подождите минутку, я только вещи дома оставлю. – Это было единственное, что я могла придумать. Почему-то мне показалось, что надо позвонить отцу.

– Не страшно, возьмёшь их с собой, – бросил Кулковский, выходя из машины. Я ещё не понимала, что это на самом деле он. Тёмные очки и кепка делали его почти неузнаваемым, а ведь я видела его только на фотографии, которую показывали родители. И всё-таки у меня возникло ощущение опасности. Не знаю, почему я бросилась бежать к подъезду. Кулковский помчался за мной. Каким-то чудом мне удалось захлопнуть дверь подъезда перед самым его носом, но в панике я никак не могла найти ключи от квартиры. Я начала звонить соседям, кричать, стучать, но никто не открывал. Кулковский вышиб плечом дверь внизу. Я помчалась наверх, он – за мной. Лестница, лестница, лестница – и ни одной живой души… Я уже готова была лезть на чердак, когда из самой последней квартиры на девятом этаже вышел высокий мужчина с огромной овчаркой.

– Помогите! За мной гонится бандит! – прошептала я. Кричать не могла – пропал голос. Такое бывает в беспорядочных ночных кошмарах – хочешь закричать, а получается только жалкий хрип.

Мужчина сориентировался моментально. Отпустил собаку. Овчарка с громким лаем кинулась на Кулковского. Тот бросился было бежать, но тщетно…

Наверное, у меня был шок, потому что я не сразу поняла, как оказалась у себя дома в окружении большого количества людей. Кулковского отвезли куда следует, и мама, примчавшись с работы, пыталась отпаивать меня чаем с травками, а папа в стотысячный раз повторял мне правила безопасности дома, на улице и в подъезде. Я не могла его слушать, но сил, чтобы встать и уйти с кухни в свою комнату, просто не было.

К вечеру всё улеглось. Я проспала полдня, потом села учить ненавистные уроки. В довершение всего я не очень вежливо разговаривала со Стёпой, когда он позвонил. Просто потому, что была на взводе, а назвать причины не могла. Ведь не рассказывать же ему, в какой обстановке мы живём…

17 марта 2000 года

Всё-таки я не удержалась и рассказала Стёпе о Кулковском. Точнее, он сам меня к этому вынудил. Вчера вечером мы поговорили по телефону так непонятно и неприятно, что сегодня Стёпа не мог не спросить меня о причинах такой «нелюбезности».

– Риша, я тебя чем-то обидел? – ласково спросил он по дороге в школу. Вот уже месяц, как Стёпа каждое утро ждёт меня у подъезда, чтобы дойти до школы вместе со мной.

– Почему ты так решил?

– Мы вчера с тобой очень плохо поговорили. И сегодня ты не ответила на мой поцелуй, – просто ответил он. Как всегда – ясно, логично. Иногда эта простота и логичность меня поражают – ведь мне самой нечего им противопоставить.

Я смутилась.

– Родители могли видеть нас в окно, – промямлила я.

– Нет, дело не в этом.

– Давай я тебе расскажу потом, после уроков, Стёп. Поверь, это никак с тобой не связано. Это правда наши семейные проблемы.

Стоит ли говорить, что, едва прозвенел звонок с последнего урока, Стёпа буквально подлетел ко мне, требуя немедленно собираться. До набережной мы шли молча. Стёпа обнимал меня, и от этого мне было так хорошо и уютно, что нарушать этот уют ненужными словами просто не хотелось. Видимо, Стёпа тоже это чувствовал и потому просто молча нёс мой пакет с книжками, свободной рукой продолжая крепко-крепко прижимать меня к себе.

Наконец мы пришли к нашему любимому месту – на смотровую площадку, с которой весь город, опоясанный набережной, виден как на ладони. В это время там никого не было – только несколько мам с колясками сидели на лавочках, укачивая своих карапузов.

– Риша, Ришенька, – прошептал Стёпа, зарываясь в мои волосы. По случаю необычного тепла я сняла с себя шапку и ослабила узел шарфа. – Ришка… Что случилось?

Он обнимал меня сзади, а я стояла к нему спиной, глядя на первые большие прогалины всё ещё скованной льдом реки. От неё пахло ледяной свежестью и весной. Чирикали птицы. Сияло солнце. В такой волшебный день совсем не хочется рассказывать о тёмных семейных историях.

Я повернулась к нему и обняла его за шею.

– Стёп, прости меня. Моё вчерашнее поведение никак не связано с какими-то обидами на тебя. Ты тут ни при чём.

– А кто при чём? – не унимался он.

– Зачем тебе об этом знать? Это проблема моей семьи, и она уже решена.

Я сама не верила в то, что говорила. Ага, конечно, решена. На ближайшие несколько недель. Пока из тюрьмы не выйдет какой-нибудь очередной «Кулковский».

– Мне нужно знать о тебе всё. Потому что я люблю тебя. Потому что мне больно видеть тебя такой – расстроенной, взвинченной, ощетинившейся, как маленький ёжик. Расскажи мне.

Я молчала.

– Пожалуйста!

Надо было видеть его глаза. Они умоляли. Я сдалась. И рассказала всё.

Наверное, даже больше, чем всё. Сначала о Кулковском, потом – о своей весёлой жизни, с постоянными приключениями и страшными телефонными звонками. Я говорила и говорила и никак не могла остановиться. Честное слово, дневничок, я ещё никогда никому не рассказывала столько о себе и своей семье. Даже мои Оля и Наташа не знают ничего о том, что я рассказала сегодня Стёпе. Он слушал меня внимательно, хмуря брови, обнимал, целовал мои губы, глаза и щёки…

– Прости, Риша, я и не знал, что у тебя ТАКАЯ жизнь, – серьёзно сказал он. – И я страшно зол на себя, ведь вчера я должен был быть рядом с тобой! Тогда тебе не пришлось бы спасаться бегством от этого бандита.

Я содрогнулась. Никто не знает, что мог бы сделать озверевший от жажды мести Кулковский со Стёпой.

– Не надо об этом, Стёп.

– Я не хочу тебе такой жизни, Риша.

– А чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты была спокойна и счастлива. И никогда не чувствовала страха. И я сделаю для этого всё.

У меня дыхание перехватило от его слов. Так не хотелось думать, что это обычная болтовня влюблённых, о которой забывают, когда влюблённость постепенно окрашивается в серые цвета обыденности. Я ничего не сказала в ответ. Мы стояли, обнявшись, на набережной, над нами с чириканьем пролетали какие-то весенние птахи, и я читала в его глазах, что всё сказанное – всерьёз.

Так бывает?..

Именно сегодня, там, на набережной, я впервые подумала о том, что хочу навсегда вырваться из этой полуродительской жизни, перестать бояться телефонных звонков, забыть, что на свете существует оружие, и выбросить нож и газовый баллончик из карманов пальто. И впервые поняла, что это возможно. В моей собственной, отдельной жизни.

19 марта 2000 года

Битый час печатала тексты маминых судебных решений. Под её диктовку. У неё заболела помощница, а дел, как всегда, много, и печатать, как всегда, некому. Я наловчилась печатать быстро и без ошибок и уже не раз помогала родителям. В сотый раз намекнула маме, что на компьютере мы сделали бы всё намного быстрее. Мама поверила и вдохновилась.

Она всё пыталась объяснить мне, о чём идёт речь в данном конкретном деле и почему она как судья принимает именно такое решение. А мне было скучно. Ощущение того, что я смогу изменить свою жизнь и покончить со всеми этими «законностями» навсегда, всё ещё не покидает меня. А маме кажется, что я просто витаю в облаках. Из-за Стёпы, из-за весны.

– Ришка, ну неужели тебе совсем неинтересно? – вздохнула она, когда мы закончили печатать.

– Нет, – честно ответила я.

Мамины глаза округлись от удивления. Она потрогала мне лоб.

– Это всё весна и первая любовь. В твоём возрасте весеннее сумасшествие чувствуется особенно остро…

21 марта 2000 года

Как нежно и больно кружится голова! Я влюблена, я люблю!.. Мне хочется петь, плакать, смеяться, танцевать и летать одновременно. Это такое волшебное чувство, неповторимое, ни с чем не сравнимое…

Он переносит меня через лужи, дарит конфеты и цветы, читает по вечерам стихи по телефону таким нежным голосом, что я просто таю… Димка говорит, что, когда мне звонит Стёпа, я становлюсь похожа на «довольную мурлыкающую кошку». Оля и Ната посмеиваются над нами и всё время напоминают мне, что целоваться в школе нехорошо.

А так хочется!..

27 марта 2000 года

Последние школьные каникулы. Звучит забавно. Выглядит тоже. Честно говоря, ужасно хочется, чтобы эта волынка поскорее закончилась. Ну да, я понимаю, что должна учиться. Только надоело всё это. В нас пытаются затолкать максимум информации – нужной и ненужной, а переварить её в таком количестве, да ещё и запомнить все эти десятиэтажные формулы почти нереально. Если бы можно было заниматься только тем, что тебе интересно!..

Хватит об этом. Вчера весь вечер уговаривали Олю вернуться к танцам. Она отнекивается. После гибели Дика она несколько раз приходила на занятия своего танцевального коллектива, но всякий раз убегала, потому что не могла одна находиться там, где когда-то провела так много часов вместе с Диком. После пятой чашки чая мы с Наташей сдались. Меня удивил даже не сам факт этих разговоров-уговоров. Просто Оля стала какой-то другой. У неё очень резко меняется настроение – от неожиданного приступа веселья до столь же неожиданных слёз. Наташа всё списывает на пережитое горе. Не знаю. Не уверена.

28 марта 2000 года

Стёпа уезжает в Москву, поступать в МГУ.

Он сказал мне об этом сегодня вечером. В тишине полупустого кафе эти слова прозвучали особенно громко…

– Марина, я, наверное, летом уеду… В Москву…

Сердце сначала забилось быстро-быстро, а потом резко полетело куда-то вниз. Маленькая ложечка для мороженого со звоном упала в блюдце.

– Как уедешь?

– Поступать в МГУ, на журфак. Там очень хорошая школа…

Давно ли я думала, что Стёпа меньше всего в жизни беспокоится об учёбе? Давно ли я думала о ней больше всего?

А как же его слова? Его признания в любви?

…Ну да, что я хотела? Выйти замуж за первого парня, в которого влюбилась?..

– Может быть, ты поедешь вместе со мной?

Если бы я стояла – просто плюхнулась бы на стул. Поехать вместе? То есть как?

– Марина, тебе здесь не место. Ты очень яркая, у тебя талант. Я ведь читал твои рассказы. Ты могла бы стать настоящим писателем… Журналистом… Могла бы поступить в литературный институт!

Да, я давала Стёпе несколько своих рассказов. И он с таким восторгом о них отзывался… Тогда я не восприняла это всерьёз. Ведь я понимаю, что если он действительно в меня влюблён, то любой бред, который я сочиню, может показаться Стёпе прекрасным только потому, что его написала я.

– Риша…

Ну как мне объяснить ему, что это невозможно? Что слово «журналист» у меня дома запрещено под страхом смерти. Что диплом «писателя» мой папа пригрозит повесить на стенку в туалете. Что у меня нет выбора: «или юрист, или никто».

– Нет, Стёпа… Я останусь здесь… И вообще, ещё рано об этом говорить.

– Нет, не рано! Мы могли бы готовиться вместе! Я не понимаю, чего ты боишься! Родителей?

– Стёпа, давай не будем об этом… Пожалуйста…

Он обиделся. Рука, ласково накрывавшая мою, медленно сползла на стол. Небо, такое синее до этого, вмиг стало серым. Почему-то мне вдруг захотелось выбежать из этого уютного кафе и мчаться куда глаза глядят…

Потом мы говорили о каких-то пустяках. Стёпа проводил меня до дома и как-то холодно поцеловал на прощанье. Хотелось плакать. Родители и брат были на работе. Я села за стол, как всегда заваленный книжками. Завтра – история. Послезавтра – английский. Писать, читать, готовиться к поступлению… КУДА? Зачем?

29 марта 2000 года

Ходили со Стёпой в кино. На «Историю Золушки»…

…Я готова стать Золушкой бедной,

Как в том фильме, красивом и добром,

И терпеть двух сестричек вредных,

И бороться с мачехой злобной…

Пусть пока оторвали крылья:

Знаю я, что жестоки люди;

Пусть льёт дождь, пусть неверно имя,

Пусть надежды почти не будет, —

Я ведь – Золушка. Это значит:

Встречу счастье в конце пути.

Всё пройду, нигде не заплачу.

Ради принца, что ждёт впереди…

Вот такие вот строчки плясали у меня в голове после сеанса. Я бы так хотела быть похожей на Даниэллу. Хоть самую малость!..

30 марта 2000 года

Да, Стёпа едет в Москву. Его родители уже подыскали квартиру, где он будет жить. А ведь я ни разу в жизни не была в столице. Наверное, там красиво…

Почему-то Стёпа абсолютно уверен, что я должна поехать с ним.

Интересно, а в чём уверена я сама?..

Я попыталась поговорить об этом с мамой. Удивительно, в первый раз в жизни мы не смогли понять друг друга. Может быть, потому, что не захотели?

Я завела абстрактный разговор – о профессии.

– Не пойму, куда ты клонишь, Риша, – сказала мама. – Ведь мы же всё решили. Ты поступаешь на юридический.

– Ну да, мама, решили. А если я передумаю?

– Передумаешь? Почему?

– Потому что… Мам, я живу всем этим почти семнадцать лет! И знаешь, мне чуть-чуть надоело.

– Риша, семнадцать – это ещё очень мало. Сколько из них ты прожила сознательно? Десять лет? Чуть больше? Я работаю уже двадцать два года, и мне до сих пор нравится.

– Но ты ведь любишь свою работу, мама!

– А ты ещё её не знаешь! Неужели тебе не интересно? Вот смотри, у меня сейчас дело…

Дальше пошёл рассказ об очень запутанном деле, по которому мама как раз вынесла решение. Я не понимала и половины того, что она говорила, да, честно говоря, мне совсем не хотелось добираться до сути. Вечером я попробовала возобновить разговор, но, едва речь зашла о журналистике, папа прочитал мне пятиминутную лекцию о продажности журналистов и о том, что его дочь в этой братии не окажется никогда.

Запретный плод всегда сладок. Какие экзамены сдают на журфак?

3 апреля 2000 года

Первый день последней школьной четверти. Ещё два месяца, и всё закончится. И не будет ни уроков, ни учителей, ни одноклассников. Их заменят лекции, профессора, однокурсники. Как странно, даже не верится, что я окончу школу так скоро…

4 апреля 2000 года

Дружок, я не понимаю, что происходит. Такое ощущение, что я медленно теряю Олю. Она уходит всё дальше и дальше, и я ничего не могу сделать, чтобы вернуть её… хотя бы к жизни. Вчера, часов в двенадцать ночи, позвонила Олина мама. Она была очень расстроена. Искала Олю. Я удивилась, ведь и сама не знала, где она. Голос выдал меня, и я не смогла её прикрыть.

– Марина, ты не знаешь, что с ней происходит? Ведь вы же подруги, – допытывалась Ирина Петровна. – Она замкнутая какая-то, всё время ходит где-то, возвращается поздно…

Я пыталась объяснить, что Оля очень переживает из-за смерти Дика, но и сама слабо верила в свои слова.

Утром в школе Оля подошла ко мне:

– Зачем ты теперь лезешь в мою жизнь?

Я удивилась. И испугалась. Чего угодно можно было ожидать, но не этого.

– Оль, я не понимаю… О чём ты?

– Вы помешали мне уйти тогда, так хоть сейчас не лезьте, – резко сказала она и вышла из класса. Я помчалась на второй этаж, к Наталье.

Наташка изумилась не меньше меня. Неделю назад мирно пили чай на моей кухне – и вот пожалуйста. Конечно, имелась в виду Олина попытка самоубийства, но при чём здесь это? Наташа говорит, что остаётся только гадать. Нет, я тихо ждать следующей грозы не буду. Всё должно как-то выясниться, и, если надо, я готова чуть-чуть помочь событиям…

В очередной раз повздорили с мамой. Я рассказала ей, что Стёпа едет в Москву, поступать и учиться. И что я тоже хотела бы попробовать свои силы. Тем более что мы с ним могли бы быть вместе. Мама страшно рассердилась и долго говорила мне, что «уезжать на учёбу так далеко нет никакой необходимости», «закончить юрфак можно и здесь, в Сибирске очень хороший университет и много замечательных преподавателей» и «поступить в Москве самостоятельно невозможно, а денег на платное обучение у нас нет…» А уж идея, что мы могли бы «быть вместе со Стёпой», и вовсе привела её в ярость…

Нет, всё-таки дружить с родителями можно ровно до тех пор, пока с ними соглашаешься…

5 апреля 2000 года

В университете был день открытых дверей. Я ходила на факультет журналистики. Большая удача – экзамены не совпадают по датам с экзаменами на юрфак! Может, стоит попробовать?

Правда, судя по всему, тайком…

Стёпе я пока ничего об этом не сказала. Он стал много заниматься, его родители наняли ему несколько репетиторов для подготовки к поступлению. Я только сейчас заметила, что он очень отдалился от мальчишек из «антигитлеровской коалиции» и общается в школе со мной, да и… всё?

С Олей – по-прежнему темно и непонятно. Она дёргается, кричит на меня и обижается по любому поводу. Ведёт себя очень неровно. Сегодня вечером, возвращаясь домой, я видела, как она заходила в соседний подъезд с какими-то девушками, явно старше нас. Меня это удивило и испугало.

6 апреля 2000 года

Татьяна, видя наше с Олей охлаждение, усиленно предлагает мне свою дружбу. По-прежнему часто звонит, подсаживается ко мне на переменах и буквально не даёт побыть наедине со Стёпой. У него сейчас совсем нет времени. Собственно, как и у меня. Усиленно готовимся к выпускным и вступительным. На свидания – тридцать минут до репетитора. Звучит смешно. Выглядит обидно. Этого времени хватает только на «привет» и «пока» между двумя поцелуями…

Наташа тоже помногу занимается. Вчера она сказала мне, что будет пытаться поступить в Гнесинское училище. У меня был шок. Второй друг говорит мне о своём скором отъезде… Это чудо, что она смогла убедить родителей, что ей всё-таки нужно заниматься музыкой, а не строительством мостов. Ната рассказала, что Василевский, очень известный дирижёр, приходится её маме двоюродным братом. Две недели назад он былунихв гостях. И сам слышал, как Наташа играла на скрипке и на фортепиано и, главное, как она пела. После этого он несколько дней втолковывал её родителям, что такой талант нельзя зарывать в землю. Втолковал. Они сдались. Василевский сам будет готовить её к поступлению.

Оля окончательно замкнулась. Её новых приятелей, этих тёмных личностей, я вижу каждый день…

9 апреля 2000 года

Быть не может! Случайно встретила Олиных знакомых в автобусе. Они вполголоса обсуждали наркотики. Кажется, речь шла о чём-то слабом, вроде марихуаны. Мы вышли на одной остановке. Они стали звонить кому-то из автомата. Похоже, Ольге. Я не могла долго смотреть на них и, чтобы не привлекать внимания, забежала в соседний киоск, притворившись, что страшно интересуюсь шоколадками.

Через десять минут к ним присоединилась Оля. У неё был немного растерянный вид. Они сели вместе в автобус и укатили в неизвестном направлении.

А вечером Оля пришла ко мне. Она сидела на диване, словно чужая, и её холодные глаза, казалось, смотрели куда-то в прошлое. Она пришла просить денег.

– Марин, прости меня… Я… знаешь, мне очень нужны деньги.

Я опешила. Потом, немного собравшись с мыслями, спросила:

– Для чего? На наркотики?

Оля подняла на меня тёмные глаза, дерзкие и в то же время испуганные.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Оля замолчала. Да и что она могла сказать?

– Что ты употребляешь?

– Марихуану. Это не наркотик даже, так, баловство.

Я едва не вздохнула с облегчением. Всё-таки не героин… Хотя хорошего мало.

– Ну и… Кокаин пару раз.

Я на минуту лишилась дара речи.

– Ты хоть знаешь, как это страшно?

– Ты что, учить меня будешь?

Неожиданно Оля вскочила и забегала по комнате.

– Вы с Наташей мне помешали. Вы и виноваты. Если б вы не появились тогда, я была бы уже с Диком!

И тут она расплакалась. Я молча усадила её обратно на диван и обняла за плечи.

– Прости, Марин, я не знаю… не понимаю, что происходит… Совсем ничего не могу с собой поделать… – говорила Оля сквозь слёзы. – Я не могу без него жить!

– А при чём тут наркотики?

Она не отстранились.

– Мне девчонки с танцев сказали, что марихуана – не наркотик и что её легко бросить. Как сигареты.

Я вздохнула. Ну как объяснить человеку, что наркотик, как бы он ни назывался и в какой бы форме ни предлагался, всё равно остаётся наркотиком? И тут же мне в сердце впился червячок вины – ведь именно я уговаривала Олю вернуться к танцам…

– Ядам тебе денег. Завтра. Только обещай, что ты пойдёшь покупать дозу вместе со мной. И что это – в последний раз.

Оля согласилась. Когда она ушла, я рассказала обо всём Димке. Из Олиных слов я поняла, что то место, куда нам предстояло ехать, – не что иное, как один из разбросанных по городу наркопритонов. Мне стало страшно.

10 апреля 2000 года

Ну и день… Такое ощущение, что у меня не жизнь, а бесконечный приключенческий роман…

Ещё рано утром, перед занятиями, Димка дал мне маленькую рацию и газовый пистолет. Первое для связи, второе – на всякий пожарный. Он и ещё один рубоповец должны были осторожно проследить, куда направимся мы с Ольгой, и в момент передачи наркотиков ворваться в здание. По словам Оли, это была какая-то «избушка на курьих ножках» на окраине города. Родителям мы ничего не сказали.

Димка очень волновался. Даже хотел надеть на меня бронежилет. Отговорила с трудом.

Не знаю, каким чудом я досидела до конца уроков. Хорошо, что ни меня, ни Олю не вызвали к доске. Иначе мы схлопотали бы по двойке. Хотя, знаешь, дневничок, мне кажется, что, даже получи я сегодня двадцать две двойки, не расстроилась бы…

Наконец прозвенел звонок. Мы вышли из школы. Оставили дома сумки. Оле я ничего не сказала. Не смогла. И, наверное, правильно сделала.

До «избушки на курьих ножках» мы добирались полтора часа на всех видах общественного транспорта. Почти не разговаривали. Только однажды Оля вдруг спросила: «Почему ты решила поехать со мной?» Я не ответила.

– Я не хочу быть наркоманкой, – сказала она мне вчера, – Спаси меня, пожалуйста, спаси…

Мне всегда казалось, что такое бывает только в романах Чейза или Хейли…

Потом мы долго плутали по каким-то дворикам и закоулкам. «Избушка» оказалась покосившимся от времени деревянным строением. Ничем не примечательный домик. Грязная лесенка. Железная дверь.

Интересно, зачем такому захудалому домишке железная дверь?

Оля постучала. В двери приоткрылось маленькое окошечко, куда мы протолкнули две купюры. Звякнуло железо, и из того же окошечка показался уголок газеты. Оля потянула за него, и на пол упал крошечный пластиковый пакетик с белым порошком.

Дальше события развивались по сценарию американского боевика. Как из-под земли выскочили два дюжих молодца. Чьи-то сильные руки буквально уволокли нас подальше от дверей домика, что-то щёлкнуло, раздался хлопок, у меня зачесались глаза, и я начала ужасно чихать. Голова кружилась. Оля тоже чихала. Нас затащили за старенький неприметный уазик, стоявший рядом с «избушкой».

Через секунду железная дверь «избушки» уже была выломана. Что происходило дальше, мы с Олей не видели. Я слышала чьи-то громкие крики и звуки борьбы. Выстрел. Сердце бешено стучало в груди, и я выглянула из укрытия. На земле возле покосившейся «избушки» лежали два человека – мужчина и женщина. Рядом с ними стоял Димка с пистолетом в руках. Второй рубоповец разговаривал по рации. Димка кивнул мне и слегка улыбнулся Оле, которая тоже высунулась из-за уазика.

Наркоторговцы были задержаны. Димка говорит, они уже дают показания. А нас с Олей всё на том же уазике отвезли домой. За рулём был Дима. Всю дорогу Оля молчала. А когда мы подъехали к её подъезду, тихо сказала: «Я боюсь идти домой. Можно я пойду к тебе?»

Сначала она не могла говорить и только пила прохладный чай, чашку за чашкой. Я тоже молчала. Тишину нарушили часы с кукушкой, сообщившие, что уже пять часов вечера.

– Почему ты мне ничего не сказала? Ведь ты же знала, что там будет, – спросила Оля. Её голос немного дрожал.

– Я подумала, что если ты будешь знать об операции, то не захочешь в ней участвовать. Испугаешься. Разозлишься на меня. Скажешь, что я тебя предала, – честно ответила я. – А потом, я и сама не знала, как это будет происходить. И родителям мы с Димкой ничего не сказали.

Ну да, скажешь им.

– Какая ты смелая, Маринка, – сказала она наконец. – И сильная.

Я чуть не грохнулась со стула. Смелая? Сильная? Вот глупости! Но вслух сказала совсем другое:

– Ты меня прости, что я Димке всё рассказала. Просто я не знала, что делать, и решила с ним посоветоваться…

– Ну что ты! Такая шоковая терапия получилась, – улыбнулась Оля.

11 апреля 2000 года

Не могу, так больно и обидно… Поругались со Стёпкой…

12 апреля 2000 года

Первая наша ссора прошла и оттаяла. Не думала, что это так тяжело – ссориться с любимым человеком. А сколько ещё таких размолвок впереди?..

Поссорились мы из-за подготовительных курсов. Родители отправляют меня на трёхмесячные курсы перед поступлением на юрфак.

– Значит, ты будешь поступать здесь? Не поедешь в Москву?

– Стёпа, ну какая Москва? – В этот момент я с ужасом поняла, что говорю мамиными словами и даже повторяю её интонацию. – Меня никто там не ждёт, да и лишних средств, чтобы содержать меня там, у нас нет.

– Что значит, никто не ждёт, Марина? А я?.. Ты что, не хочешь, чтобы мы были там вместе, вместе учились, снимали квартиру?

Я не ответила. Да и что я могла сказать? Что мы с родителями уже несколько раз крупно поспорили из-за моей будущей профессии? Что о Москве никто и слышать не хочет? И, наконец, что мы со Стёпой не так уж много времени вместе, чтобы строить общие планы?

– Ты не хочешь? – он схватил меня за плечи и легонько тряхнул.

– Пусти меня! – я дёрнулась. Он держал крепко, но как-то… нежно.

– Неужели ты правда останешься здесь и будешь учиться на юриста? Марина! – Снова «Марина». Стёпа уже несколько месяцев называл меня только Маришей и Ришенькой.

– Да, Стёпа, – твёрдо сказала я. Твёрдость давалась нелегко, где-то в горле стоял комок.

Он отпустил меня и отвернулся. Я осторожно тронула его за плечо.

– Стёп…

Он отшатнулся.

– Ты просто боишься. И не любишь ни себя, ни меня.

Минуту я стояла оглушённая этими словами. «Он прав, он прав, он прав…» Нет, не прав, я ведь люблю его, я не могу без него, не могу… Мне было физически больно – как будто эти слова пронзили одновременно сердце, душу и вдобавок залепили пощёчину.

– Не любишь, – тихо повторил он. А я вдруг резко развернулась и побежала домой.

Дальше – как в классических любовных романах. Полдня плакала в подушку, потом не подходила к телефону, не занималась, не делала вообще ничего. Вечером поругалась с мамой. Кричала, что не хочу повторять их с папой путь. С родителями помирились утром. Стёпа зашёл за мной по дороге в школу, с букетом цветов…

…И всё-таки его слова меня очень больно зацепили. «Не любишь ни себя, ни меня».

13 апреля 2000 года

За всеми этими событиями я как-то забыла написать о Татьяне (вот не могу я её Таней называть, хоть ты тресни!). Сначала, видя наше с Олей охлаждение, она очень активно стала предлагать мне свою дружбу. Причём именно предлагать, как это делают маленькие дети. Несколько раз она приносила мне кассеты с интересными (по её мнению) фильмами и как бы между делом предлагала посмотреть. Я честно посмотрела один или два фильма, больше не смогла. Потом пригласила в кафе. Я вежливо отказалась. Потом у Татьяны «образовался» лишний билетик на концерт Губина (ужас, она думала, я пойду?). Она звонит мне почти каждый день. Лезет с разговорами. Улыбается. Но я не могу не видеть холодного блеска в её глазах. Вот уже несколько дней она буквально умоляет меня позаниматься с ней алгеброй, даже Нину Петровну попросила меня уговорить… Так и быть, я согласилась. Договорились завтра, после уроков. Татьяна настаивает, чтобы мы занимались у неё дома.

14 апреля 2000 года

…Такое ощущение, словно меня стукнули по голове чем-то очень тяжёлым. Нет, конечно, я никогда не думала, что Татьяна – ангел во плоти. Но что она способна на такое, я не могла и помыслить… Страшно даже представить, чем всё это могло закончиться. Мерзко, гадко… И так грязно.

Утром, по дороге в школу, я совершенно случайно сказала Стёпке, что после уроков пойду учить Татьяну алгебре. Он вскинул на меня удивлённые глаза.

– С каких это пор Татьяна интересуется алгеброй?

– Не знаю, но она уже неделю меня просит позаниматься у неё дома, – пожала плечами я.

– Дома? Не в школе, после уроков, а именно дома?

– Ну да, – тут уже я удивилась Стёпиной реакции.

– Ты не пойдёшь туда одна, – очень резко сказал он. – Не пойдёшь, и всё.

– Почему?

– Потому что мне это не нравится, – отрезал он.

– Стёпа, я не могу не пойти. Меня даже Нина Петровна уговаривала…

– Ну-ну, – только и ответил он.

На последнем уроке Стёпу вдруг вызвали в медкабинет за какими-то бумагами для военкомата.

Сразу после звонка ко мне подлетела Татьяна. «Ну что, идём?» – с энтузиазмом спросила она. «А может, всё-таки здесь посидим с книжками?» – в последний раз попыталась переубедить её я. «Да у меня же всё дома – и тетрадки, и учебник», – проворковала Татьяна. И мы пошли к ней.

На лестнице мы столкнулись с Олей. Она проводила нас удивлённым взглядом и поспешила дальше. После той истории с наркотиками Оля снова налегла на учёбу.

Татьяна живёт минутах в десяти от школы. Такой высокий новый дом. Её родители – новые русские. Кажется, у них несколько магазинчиков в Сибирске и по области. Впрочем, неважно. К сожалению, они много времени уделяют своему бизнесу и мало – единственной дочери. Их квартира – просто необыкновенных размеров. У Татьяны большущая комната, свой собственный новенький компьютер, музыкальный центр, телевизор, видеомагнитофон… Даже синтезатор, на котором она не играет… Ух, я слегка обалдела от такой роскоши.

Сначала всё шло очень мило. Татьяна показала мне квартиру, я поиграла на синтезаторе. Потом Татьяна вышла переодеться, а я стала раскладывать книги и готовиться к занятию.

Мы занимались не больше получаса, когда в дверь позвонили. Татьяна хитро улыбнулась и пошла открывать. Я осталась было в её комнате, но вдруг услышала в коридоре шум, крики, возню. Как при драке. Кричала Татьяна, кричали… Оля?

Стёпа? Какие-то парни? Я не могла поверить своим ушам и выбежала в коридор.

Там действительно собралась целая толпа: Оля, Стёпа и ещё два молодых человека. Виду последних был довольно помятый. У одного разбита губа. Оба хмуро косились на Стёпу. Все пятеро, включая Татьяну, одновременно что-то кричали. Татьяна, естественно, громче всех.

– Идиоты! – звенел голос Татьяны, когда я появилась в коридоре. Увидев меня, она осеклась и попыталась нацепить на лицо любезносладкую улыбку, но эта попытка не увенчалась успехом.

– Марина, собирайся, мы уходим отсюда! – Оля схватила меня за руку. Стёпа уже протягивал мне пальто, шарф и пакет со сменкой.

– Что тут происходит? – спросила я, хотя в голове уже замаячила жуткая догадка. Нет-нет, я не хотела в это верить.

– Тебе пытались устроить ловушку, – тихо сказал Стёпа. – Татьяна подговорила этих (он выразительно толкнул обоих парней), чтобы они… пришли во время вашего занятия и…

– Не надо, я всё поняла, – прошептала я. Собрала свои вещи, надела пальто. Руки дрожали, но я изо всех сил старалась не выглядеть взволнованной. Татьяна смотрела на меня злыми глазами загнанного в ловушку зверя. Хмурые парни переминались с ноги на ногу.

– Кретины! – завопила Татьяна. – Уходите!

Она распахнула дверь и вытолкнула своих подельников на лестничную клетку. Оля, Стёпа и я остались.

– Зачем ты так? – спросила я.

– Ты что, дура? – рявкнула Татьяна. – Уходи! Не хочу никого видеть! Убирайтесь!

Через несколько минут мы были у Оли. Она быстро накрыла на стол и усадила нас со Стёпкой пить чай. Несколько минут я сидела в оцепенении, не в силах до конца осознать происшедшее.

– Мне ещё утром не понравилось, что ты пойдёшь к Татьяне, – сказал Стёпа. – Но когда я вернулся от врача, вы уже ушли.

– А я вчера вечером видела, как Татьяна о чём-то договаривалась с двумя парнями на улице и давала им деньги. Я услышала, как они прощались словами «Приятно, когда за удовольствие деньги дают! До завтра!» И нехорошо так ухмылялись.

Ужас. Как человеку вообще такое в голову может прийти?

– Когда я увидела, что вы с Татьяной уходите, сразу побежала искать Стёпу. Мы нашли Татьянин адрес в классном журнале и поспешили к ней, – продолжала Оля. – А в подъезде услышали, как эти типы обсуждают… что они с тобой сделают и… кто первый. И Стёпа не выдержал.

– Спасибо вам, ребята, – прошептала я. – Мне страшно даже подумать, что могло случиться.

– И не думай, – сказал Стёпа. – Лучше давайте пить чай. Печенье вкусное очень.

Но я не могла так быстро успокоиться. Перед глазами мелькали страницы обвинительных заключений по делам подростков, которые заботливо подсовывал мне папа, чтобы я знала, как опасны могут быть мои сверстники. Там писали об избитых, изнасилованных, искалеченных девчонках моего возраста, о сломанных жизнях, о растоптанной первой любви. Неожиданно для себя (и, судя по всему, для окружающих) я разревелась. И тут Стёпа крепко-крепко прижал меня к себе.

– Не плачь, солнышко моё, не плачь, – говорил он, целуя мои глаза, губы, подбородок, – не плачь. Я никому, слышишь, никому тебя в обиду не дам…

Оля тактично вышла из кухни. А мы ещё долго сидели – я плакала, Стёпа успокаивал меня, как ребёнка, целовал, нежно гладил по волосам.

Уже вечером, по телефону, Оля рассказала мне, что там, в подъезде, была серьёзная драка, один из Татьяниных парней даже вытащил нож, но Стёпа легко расправился с обоими. Ну да, он же занимается тхэквондо и меня уговаривает ходить с ним на тренировки…

Вот так я буквально выскользнула из ловушки, придуманной Татьяной. Уже второй час ночи, а я всё не могу уснуть и думаю, как она могла докатиться до этого. Разве можно ненавидеть так сильно? Даже если она влюблена в Стёпу… Неужели она думала, что, если уберёт меня с дороги таким изощрённым способом, Стёпа придёт к ней?

17 апреля 2000 года

В школу Татьяна не пришла. А Нина Петровна спросила, как прошло наше занятие. В ответ я смогла только хмыкнуть.

Начались лекции на подготовительных курсах при юрфаке. Три раза в неделю буду ездить в университет, на историю и русский. По русскому и литературе экзамен стандартный – сочинение. По истории – устный. И ещё собеседование по обществознанию. Именно это собеседование меня и беспокоит больше всего: у нас в школе такого предмета никогда не было.

А Стёпа сказал, что его родители уже купили ему билет в Москву. В один конец. Он улетает 19-го июня. Так скоро… Осталось чуть больше двух месяцев…

…И все эти два месяца мы будем готовиться к экзаменам и не будет у нас времени ни на свидания, ни на кино, ни даже на телефонные разговоры…

18 апреля 2000 года

Она влюбилась в первый раз.

Что делает весна!

И солнце светит ей сейчас,

И счастлива она,

И май звенит, и мир поёт,

И хочется гулять…

А на столе учебник ждёт

И мается тетрадь…

Это – про меня…

19 апреля 2000 года

(почерк очень неровный)

Папину машину обстреляли. Сегодня утром. Он ранен. В больнице…

20 апреля 2000 года

Вчера ко мне в школу прибежал Димка. После второго урока. Что-то сказал на ухо Татьяне Мироновне, та грустно покачала головой и позвала меня.

– Марина, я тебя отпускаю с литературы. Что у вас потом?

– Химия.

– Я поговорю с Инной Петровной, проблем у тебя не будет. Иди.

– Да в чём дело? – я смотрела то на Татьяну Мироновну, то на Димку. – Что-то случилось?

– Тебе брат всё скажет, – Татьяна Мироновна опустила глаза.

Димка крепко взял меня за руку и вывел из класса. За нами в коридор выскочил и Стёпа.

– Что случилось? – мне вдруг стало страшно. Ещё страшнее, чем когда мы думали, что Диму взяли в плен в Чечне.

– Надо срочно ехать в больницу. К папе.

На какую-то долю секунды мне показалось, что я лечу в пропасть. Папа в больнице? Мой папка, который даже простудой никогда не болел? Такой сильный, умный, такой надёжный, такой добрый, такой строгий… Почему-то вспомнилось, как позавчера вечером родители долго обсуждали на кухне какой-то профессиональный вопрос и папа со смехом сказал маме: «Надену завтра белую рубашку… А то вдруг подстрелят?»

…Подстрелят?!

– Его машину сегодня утром обстреляли. Прямо возле суда. Он жив, но в больнице. Водитель погиб.

…Я бы и рада сказать, что не помню, как ехала в больницу, как хотелось плакать и комок слёз застрял в горле, не давая дышать. Нет, я всё это помню. Причём настолько чётко, что даже, кажется, до сих пор слышу, как стучали наши с Димкой каблуки по ступенькам школьной лестницы, когда мы спускались к машине. Он всего две недели назад купил у нашего соседа старенькую девятку и только-только начал ездить на ней на работу и с работы. Я ещё не привыкла к этому ощущению – когда Димка за рулём.

Я не взяла с собой ни сумку, ни плащ, и Стёпа принёс мои вещи прямо в машину. «Держись, – прошептал он, целуя меня на прощанье, – после уроков я прибегу к тебе».

Я слышала его и не понимала. В тот момент я могла думать только об отце.

По дороге Димка рассказал мне всё. Папа рассматривал громкое политическое дело. Конечно, я это знала. Репортажи с его судебных процессов шли во всех вечерних новостях. Дело связано с выборами в Областную думу и отменой регистрации одного из кандидатов. Кто только не звонил папе из-за этого процесса! И мэр, и губернатор… И даже кто-то из Верховного суда. Ни для кого не секрет, что на судей в таких делах пытаются надавить все заинтересованные стороны. Причём с использованием любых мыслимых и немыслимых рычагов. Но мой отец не тот человек, на которого можно давить: всё-таки он до суда пятнадцать лет в прокуратуре отработал. Вчера он должен был огласить решение по этому делу. Но прямо возле суда его машину (месяца два назад папе выделили служебный автомобиль с водителем) обстреляли из автомата…

Стрелявшего вроде бы нашли. То ли он не успел скрыться, то ли его искали так хорошо. Но дело ведь не в этом. Водитель погиб. Молодой такой парнишка, учился заочно на юрфаке, женился недавно… А папа, мой папка, – в больнице с двумя пулевыми ранениями.

Димка успокаивал меня, говорил, что ранения не тяжёлые, жизненно важные органы не задеты и папу выпишут самое позднее через десять дней. Я сидела на переднем сиденье и смотрела вперёд. И не видела – ничего. Мне казалось, мы едем в каком-то молочном тумане и вокруг всё-всё-всё: улицы, дома, деревья, другие машины – всё съедено этой непроницаемо-белой дымкой. Только ветки деревьев выглядывали из этого тумана уродливыми чёрными палками. Наконец мы подъехали к больнице. Оказалось, что это военный госпиталь с усиленной охраной. Димка куда-то сбегал, взял пропуск и вернулся ко мне.

Открывать дверь палаты было очень страшно. Что я там увижу? Белые простыни и такое же белое лицо отца? Нет, нет, этого не может быть. Я досчитала до пяти, выдохнула и дёрнула дверную ручку.

Белые простыни, пикающие аппараты, белое лицо мамы и белый папа на подушках… Белые бинты, белые шторы… Белые халаты на нас с Димкой…

Я почти упала на стул возле папиной кровати. Он спал.

– Всё хорошо, – прошептала мама, пытаясь улыбнуться. – Оба ранения неопасны. Он скоро поправится, так доктор говорит.

Я смотрела на отца. Туго перевязано плечо, стянута бинтами грудь. Мне хотелось обнять его, поцеловать, зарыться лицом в папины волосы, чтобы почувствовать с детства знакомый запах – смесь его парфюма и табака… Вместо этого я осторожно погладила его по здоровой руке.

И всё. Из глаз брызнули слезы, я плакала и никак не могла остановиться. Каким-то образом и мама, и Димка, и я оказались в объятиях друг друга и долго-долго все втроём всхлипывали и шмыгали носами.

– Что за рёв? – раздался насмешливый голос отца. – Вроде бы я пока умирать не собираюсь.

Мы все буквально подскочили на месте и, хохоча, бросились его тормошить. Насколько это было возможно. Я не знаю, почему мы смеялись. И почему через несколько минут мы с мамой снова плакали, наперебой говоря отцу ласковые слова…

Потом пришли доктор и медсестра, делать перевязку. Врач ещё раз подтвердил, что ранения отца неопасны и через неделю он у нас будет «как новенький, только с парой свежих боевых шрамов».

– А шрамы только красят мужчину, – подмигнул маме отец.

…Вот так. Сейчас папа в палате повышенной комфортности. Оказывается, его даже охраняют, и он шутит, что из политического судьи переквалифицировался в «политического заключённого с усиленной охраной». Маме дали отгулы, и она теперь ездит к папе с бульонами-компотиками…

А я просто больше так не могу. Телефонные угрозы, опасные командировки, обстрелянные машины… Нет, я не хочу больше этой романтики!..

Ради мамы и папы я, конечно, буду сдавать экзамены на юрфак. И если поступлю, то даже постараюсь его закончить. Но ещё я обязательно поступлю на факультет журналистики. И если всё получится, то работать буду именно журналистом…

21 апреля 2000 года

– Солнечная блондинка, почему у вас такие печальные глаза? – прошептал кто-то, почти прикасаясь губами к моим волосам. От неожиданности я буквально подпрыгнула на месте. Рядом стоял симпатичный парень, мой ровесник. Очень стильно одетый, очень яркий внешне и какой-то смутно знакомый… Где же я его видела?

Это было в автобусе. Я ехала на подготовительные курсы в университет. После уроков мы со Стёпой опять немного поцапались. Он считает, что я стала очень скрытной и ничего ему не рассказываю. А рассказывать нечего. Папа в больнице, я готовлюсь к поступлению. Правда, о том, что буду поступать в два вуза, я не сказала даже Стёпе. И вот я еду в автобусе, уставшая, несчастная, обиженная на весь мир, а на улице такая весна… Она врывается в открытые форточки, пьянит, манит, звенит… И так хочется бросить всё, не думать ни о каких экзаменах, а просто идти с любимым по набережной и целоваться. Ну разве не нормальное желание для девушки семнадцати лет? Ну хорошо, шестнадцати. Семнадцать мне исполнится только через неделю.

И тут – этот знакомый незнакомец. Сел рядом со мной, начал шутить, рассказывать какие-то смешные истории. Я пыталась надеть на себя «маску серьёзности», но ничего не получилось. Его веселье было настолько заразительным, что через несколько минут мы вместе хохотали на весь автобус. И только когда мы, не сговариваясь, вышли на одной остановке и направились к зданию университета, я поняла, где видела этого парня. На курсах!

Может быть, теперь мне будет немного веселее на скучных занятиях по обществознанию. Ведь Олег Павлодарцев (а именно так зовут моего нового знакомого) с сегодняшнего дня сидит со мной за одной партой.

22 апреля 2000 года

Пожалуй, сегодня первый нормальный день за весь этот безумный месяц. Нет, правда, когда ещё за две недели происходило столько странных, страшных, волнующих событий? Сначала история с Олей и наркотиками, потом ловушка Татьяны, покушение на папу… А сегодня – просто суббота. И я без всяких приключений убираюсь с Димкой в квартире. А вечером так же спокойно и без приключений иду в кино…

Нет, конечно, меня немного мучила совесть: всё-таки папа ещё в больнице (я каждый день к нему приезжаю, с мамой или с Димой). Папе уже намного лучше, он рвётся домой и на работу, но врачи даже на выходные его не отпустили, попросили отлежаться до следующей среды… Мне было как-то неловко, что папа в больнице, а я иду веселиться с друзьями. Но мама меня успокоила: «Столько всего за последние месяцы случилось. Всем нужно отдышаться». «Ну да, – подумала я. – Может, нам вообще больше никуда не удастся сходить до самого поступления. И как хорошо, мама, что ты не знаешь и половины».

Сегодня мы отправились на «Сибирского цирюльника». Даже не впятером, как предполагалось сначала, а вшестером: Димка пригласил своего друга Ивана, причём сообщил мне об этом, уже когда Иван к нам в дверь позвонил. Ох и разозлилась же я! А брат пытался меня утихомирить, говоря, что Наташе на вечер нужен кавалер, а то ведь получается, что я – со Стёпой, он – с Олей, а Ната – одна.

…Так Оля – с Димой?! Я только сейчас это поняла. Точно, ведь он весь вечер за ней ухаживал. Или не ухаживал… Но был очень внимателен, предупредителен, даже нежен… Дима? И моя подруга?..

Сериал какой-то, честное слово!

После фильма мы всей гурьбой пошли в кафе, там долго пили горячий шоколад, соки, кофе, ели мороженое, спорили… Иван оказался очень милым парнем и явно сосредоточил свои усилия на Наталье. И так приятно было весь этот день чувствовать себя счастливой, беспечной и при этом уже «отчаянно взрослой», что теперь я никак не могу сесть за учебники… А ведь во вторник у нас пробное сочинение…

24 апреля 2000 года

В школу сегодня пришла Татьяна. Её не было ровно неделю. Первые два урока я упорно делала вид, что не замечаю её присутствия. На переменах мы уходили со Стёпой гулять по коридорам, обсуждали вместе с Олей и Наташей планы на выходные. Потом мы столкнулись с ней в дверях, и она тоже сделала вид, что налетела на стену, а не на Марину Андрееву. Я вздохнула с облегчением.

25 апреля 2000 года

Сегодня все одиннадцатые классы писали пробное сочинение (или «предварительный экзамен по русскому языку и литературе в форме сочинения»), Темы были чудовищные: «Роль эпизода в художественном произведении, на примере эпизода из романа-эпопеи “Война и мир” – первый бал Наташи Ростовой» (бедный Лев Николаевич, ему и не снилось, что его произведения будут разбирать на такие крошечные «косточки»); «Слово – ключ к сердцу» (хотела бы я знать, что имели в виду составители тем, придумывая это название); «Нигилизм по Базарову»; «Петербург Ф.М. Достоевского, по роману “Преступление и наказание”»; «Образ поэта и поэзии на примере одного стихотворения поэта Серебряного века». Стоит ли говорить, что я выбрала последнюю тему? Писала о стихотворении Марины Цветаевой «Моим стихам»:

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт…

Такие страстные они, эти стихи. Как будто сама Цветаева заглянула мне в душу и сделала «стихотворную фотографию» того, что там увидела…

Конечно, Татьяна Мироновна меня слегка отругала: «Ты же медалистка, а тему выбрала почти свободную! Для медального сочинения этого будет недостаточно…» Я не стала с ней спорить. Ну не могу я, не могу, опять писать какие-то банальности о всем известных произведениях.

Стёпа писал о Петербурге Достоевского: это один из его любимых писателей. Наташа – о первом бале Наташи Ростовой. Я уверена, что у неё получилось аккуратное правильное сочинение, идеальное повторение содержания учебника… Удивляюсь – у Наташки такой талант, такая душа, но писать она совершенно не умеет.

…Зато как поёт! Сегодня была репетиция Последнего звонка. Мне досталась почётная роль ведущей. Отбрыкивалась как могла, недели две меня Татьяна Мироновна уговаривала и в итоге уговорила. Так что весь праздник я буду стоять на сцене, у микрофона. Как говорится, «весь вечер на арене…» Вторым ведущим будет Максим Даньский из Наташкиного класса. Стёпа уже начал ревновать. Сам он тоже участвует в какой-то сценке. Плюс мы втроём, Стёпа, Оля и я, делаем стенгазету. А Наташка поёт две песни: что-то об учителе и ещё «Школьный вальс». Я растворяюсь в её голосе и забываю, что это не известная певица, а моя близкая подруга, моя Наташка. Если уж она не поступит в Гнесинку, то кто же тогда достоин того, чтобы там учиться?

26 апреля 2000 года

Папу выписали. Сегодня он дома, а уже послезавтра выходит на работу. Вот ведь неугомонный человек, извёл весь медперсонал, чтобы его выписали побыстрее, заставил своего секретаря привезти дела и ещё в больнице отписывал решения и готовился к процессам. У них с мамой сейчас почти как в медовый месяц – видимо, настолько они оба перепугались, что решили временно приостановить свои бесконечные околоюридические споры. Мы с Димкой над ними посмеиваемся: на нашей памяти мама и папа не один десяток раз собирались разводиться. Взять хотя бы ту страшную ссору, в сентябре. И всё-таки они любят друг друга, ругаются дико, спорят, не соглашаются, орут даже, страшно орут, всеми словами друг друга обзывают, но и жить друг без друга – не в состоянии…

За сочинения и я, и Стёпа, и Оля, и Наташка – все мы получили пятёрки. Завтра, как раз в мой день рождения, пишем пробную контрольную по алгебре. Отмечать будем вечером, мы с мамой уже испекли шоколадный торт. Мне даже разрешили по случаю праздника не ходить на курсы. Сказала Олегу, что завтра не приду, а он… расстроился. И я как-то внутренне напряглась. Неужели я ему нравлюсь? Нет-нет, не может быть, он же знает, что у меня есть Стёпка, да и у него самого есть девушка!

…А буквально только что, всего час назад, мне привезли первый подарок! Мама, папа и Дима выполнили своё обещание, и теперь у меня есть собственный компьютер! В комнате бедлам, куча пустых коробок, новый компьютерный столик опутан проводами. Я так рада!

27 апреля 2000 года

Мой день рождения. Сегодня мне исполнилось 17 лет. УРА? Ура.

С утра я обиделась на Стёпу: мы, как всегда, шли на занятия вместе, но он сказал мне только дежурное «С днём рождения!» и чмокнул в щёку. А я ожидала чего-то большего.

Пробную контрольную по алгебре написали на удивление легко. В пенале у меня лежала шпаргалка с формулами, но пользоваться ею мне даже в голову не пришло – все нужные тождества сами собой всплывали в памяти. Ещё успела решить задачу для Оли и перебросить свои ответы соседям с ближайших парт. Потом была очередная репетиция, много беготни по этажам: Максим умудрился потерять ключ от актового зала, а искать пришлось всем вместе. Но самое весёлое случилось уже после репетиции.

Все участники разошлись уносить декорации и микрофоны, а мы с Максимом остались «делить слова». У нас есть большое стихотворение об учителях, которое надо читать вдвоём, так что нам нужно было определиться, кто что будет говорить. И вот я вдруг слышу, как кто-то запирает дверь на ключ! А в зале нас только двое! Мы с Максом стали стучать, кричать, но – бесполезно. Как назло, именно в это время был перерыв между первой и второй сменой, в коридоре возле актового зала – тишина и пустота. Я представила, как Стёпа ждёт меня у дверей класса, и совсем расстроилась. Было совершенно непонятно, как долго придется просидеть в актовом зале. Конечно, я понимала, что через полчаса Стёпкино терпение лопнет и он сам пойдёт за мной в зал. Но сидеть эти полчаса в компании с Максом мне совсем не хотелось. Макс – неплохой парень, но в нём есть что-то… отталкивающее.

Актовый зал в нашей школе находится на втором этаже. Даже так: на втором и на третьем этажах. Дело в том, что сцена расположена внизу, на уровне второго этажа, а места для зрителей, как в кинотеатре, установлены рядами-ступеньками, причём верхний ряд почти под самой крышей школы. К верхнему ряду раньше подходила лестница, по которой можно было забраться на крышу, но пару лет назад эту лестницу убрали. Осталось одно окошко, тоже на уровне последнего ряда, причём выходит оно, по странной прихоти архитекторов нашей школы, не во двор и не на крышу, а на чердак. Оглядывая зал, я подумала, что если через это окно забраться на чердак, то с чердака можно попробовать спуститься и в другие помещения. Ведь вряд ли туда можно попасть только через одно-единственное окошко, о котором все и думать забыли!

Я изложила свою идею Максиму. Именно ему, по моему плану, предстояло попробовать залезть на чердак и поискать там другой выход. Но он отказался наотрез:

– Ну что ты такая неугомонная! Посидим тут немножко, всё равно нас рано или поздно найдут!

– Ты как хочешь, а я тут сидеть не собираюсь, – разозлилась я и полезла в окно сама. Прямо скажем, было не очень удобно. Именно сегодня я надела новую юбку – узкую-узкую, короткую-короткую… И вот в этой юбке, на каблуках полезла в окно. Максим, видимо, понял, что я не шучу, и решил взять инициативу в свои руки. То есть вежливо отстранил меня от окошка и, охая, полез сам. Я осталась в зале, на верхнем ряду. Прошло несколько минут, и вдруг, где-то там, на чердаке, раздался крик. Я бы даже сказала, вопль.

– Максим, что там? – я высунулась в окно. На чердаке царил полумрак, я не видела там никого.

– Марин, я это… кажется, ногу сломал… – простонал Макс. – Очень больно. Я споткнулся тут о какой-то ящик, упал…

– Макс, я сейчас, подожди…

Он что-то простонал в ответ. Что делать? Я сбросила туфли и помчалась к дверям, барабанила и кричала минут пять. Бесполезно: в коридоре стояла гулкая тишина. Неужели ни одна живая душа не пройдёт мимо?

Оставалось только забираться на чердак, осматривать Максима, искать выход, звать на помощь. Так я и поступила. Только туфли пришлось оставить в зале – на своих каблучищах я бы сломала обе ноги.

На чердаке валялась куча каких-то коробок, было пыльно и темно. Максим лежал в пыли, вокруг него – деревянные ящики. Одна брючина была разодрана, нога неестественно повёрнута… Бр-р, мне даже писать об этом жутко.

– Ты как?

– Жив пока… Вот найду того идиота, который нас в зале запер, – убью, честное слово, – пробормотал он в ответ. Я погладила его по голове. И отдёрнула руку, будто меня обожгло. Максим смотрел на меня круглыми от удивления глазами, даже в темноте было видно. – Ты осторожно, сама не упади…

Чуть ли не ощупью я нашла в дальнем углу чердака нечто похожее на крышку люка. Несколько минут возилась, содрала пальцы в кровь, но люк не поддавался. Потом до меня дошло, что он закрыт с противоположной стороны. Я стала вспоминать, где видела в школе люк на чердак. Ага, возле кабинета географии, на третьем этаже. Да, там всегда много народу, если буду громко стучать, может быть, и услышат.

И я начала колотить кулаками по металлической крышке. Потом нашла тут же, рядом с Максимом, какую-то железяку и стала бабахать ею. И вот… ура! Послышался щелчок, засов отодвинулся, и люк открылся. Передо мной была лесенка, на верхней ступеньке которой висел Иван Михайлович, наш физрук. Вокруг лесенки собралась целая толпа – несколько моих одноклассников, Стёпа, Татьяна Мироновна, Маргарита Петровна…

– Марина? Что ты там делаешь? Что случилось? – Я не поняла, кто именно это сказал.

– Нас с Максимом кто-то запер в актовом зале, – сбиваясь ответила я. – Мы звали-звали, никто не открыл. Решили через чердак. Максим полез первым, упал, ему нужна помощь… Он, кажется, ногу сильно повредил.

Вот такое приключение. Максима с чердака спускали на руках: идти он не мог. Стёпа с Иваном Михайловичем отнесли его в медкабинет, потом приехала скорая, и его увезли в больницу. Судя по всему, у него очень серьёзный вывих.

Я сама, выходя из школы, представляла собой очень печальное зрелище: руки в ссадинах, колготки разодраны в нескольких местах, на новой юбке – пятна… От праздничного настроения не осталось и следа. Я даже успела забыть, что сегодня мой день рождения.

…Как обычно, Стёпа провожал меня. Успокаивал, называл «бедняжечкой», преданно тащил мою сумку. Я молчала. Злилась на себя, на этот невнятный день и даже немножко – на него. За компанию.

Мы молча вошли в подъезд, и – вот странность! – он позвонил в дверь.

– Стёп, ты что? Там никого нет, – удивилась я, роясь в сумке в поисках ключей.

– Уверена? – улыбнулся он. Дверь с шумом распахнулась. На пороге стояли родители, в глубине квартиры маячил силуэт Димки, я слышала весёлые голоса Оли, Наташки, Вани.

– Поздравляем! – закричали все. Кто-то обсыпал меня конфетти. Я осторожно протиснулась в прихожую. В каждом углу висело по воздушному шарику со смешной надписью. В гостиной стоял красиво накрытый стол с огромным тортом посередине. На журнальном столике в углу лежало несколько ярких коробок. И два букета цветов.

– Это от меня, – сказал папа, кивая на вазочку с нежно-белыми розами. Я бросилась его обнимать. – А это букет от твоего друга, Степана.

Букет Стёпы поражал воображение. Семнадцать бело-голубых роз, нежные травинки и белые ландыши. Бело-голубые розы… Как в книжке Уильяма Теккерея «Кольцо и роза» и в моём самом любимом фильме «Не покидай».

– Всё забыв и перепутав, ошибайся и страдай, лишь прошу, ни на минуту ты меня не покидай, – пел Стёпа, встав передо мной на одно колено.

Наташа играла на фортепиано и тихонько подпевала, помогая Стёпе взять высокие ноты. Мама смотрела на нас счастливыми блестящими глазами.

Стёпа взял мою руку в свою и, продолжая петь, достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Она открылась. Наташа играла всё тише и тише, а Стёпа сказал:

– Марина, я люблю тебя. И хочу, чтобы ты стала моей женой.

Пол куда-то исчез у меня из под ног, и я плюхнулась в кресло.

– Сергей Иванович, Елена Павловна, я прошу у вас руки вашей дочери.

Папа протянул ему руку.

– Если Марина скажет «да», мы не будем вам препятствовать. Мы с Леной тоже поженились сразу после выпускного.

Мама кивнула, лицо у неё было растерянное.

Все вопросительно посмотрели на меня.

– Да, – прошептал кто-то моим голосом. – Да, да, да, да!

Последнее «да» было уже почти криком. Стёпа подхватил меня на руки. И закружил, закружил…

Замуж? Я?

ДА!

Никогда не думала, что соберусь замуж в семнадцать лет…

28 апреля 2000 года

Второй день всё моё семейство пребывает в каком-то радостном шоке. Мама то начинает говорить, как рано мне выходить замуж, то спрашивает, правда ли я люблю Стёпу, то начинает уговаривать меня подождать со свадьбой хотя бы год.

– Пусть всё утрясётся, вы поступите в вузы, начнёте учиться, – говорит она.

– Мама, но ведь никто и не говорит, что свадьба завтра, – улыбаюсь я. – И, кстати, тебе тоже было семнадцать, когда ты вышла за папу.

– У нас была совсем другая ситуация.

Ну да, другая.

Я знаю эту семейную тайну. Правда, мама не догадывается, что я в курсе. Мама с папой учились в параллельных классах. Их чувство было такой же первой любовью, как и у нас со Стёпой. Сразу после выпускного вечера выяснилось, что мама ждёт ребёнка. Несмотря ни на что, папа очень радовался, и они поженились. Но через два месяца случилась беда – мама оказалась в больнице и её неродившегося малыша врачи спасти не смогли. Родители тяжело переживали это горе. Но потом их захлестнула волна учёбы на юрфаке, папа очень рано начал работать. Димка родился у них только через пять лет. А ещё через восемь – я.

Конечно, это другая ситуация. Но одинаковых историй вообще не бывает. И мама не понимает: если мы не поженимся со Стёпкой этим летом, я могу потерять его навсегда… Потому что он уедет.

А я уже не представляю себе жизни без него.

Мне хочется просыпаться утром рядом с ним, вместе ходить на занятия, учиться, работать… Вечерами закутываться в его объятия, как в тёплый пушистый плед… Всё время быть рядом.

Даже если для этого мне нужно будет уехать за ним в Москву. Или всё-таки с ним?

Девчонки говорят, что в школе мы утратили всякий стыд – целуемся на каждом углу… Но я не знаю, как можно вести себя иначе. Я так счастлива, смущена, восхищена… Влюблена… Что просто хочется раствориться в нём.

– Дочка, первая любовь иногда быстро проходит, – говорит мама.

– Только не наделай глупостей, – добавляет папа.

– Надеюсь, я не стану дядей раньше, чем отцом? – намекает Димка.

Не пройдёт, не наделаю, не станешь. Я устала всем объяснять, что могу принять эти решения сама. В конце концов, это моя жизнь, и я хочу, чтобы она была именно такой.

– К счастью, у вас нет веских причин торопиться. И ещё год точно есть, – хитро улыбается мама. – Ведь в брак можно вступить только с восемнадцати лет.

Поскольку и мама, и Аня Симонова, дочке которой уже три месяца, вышли замуж гораздо раньше, я тоже хитро улыбаюсь. Ведь из любого правила есть исключения.

P.S. Позвонила Максиму. После вчерашнего инцидента он в школе не появлялся, и я на правах старосты класса решила узнать, как он. К счастью, перелома нет, но есть растяжение и сильный ушиб. Макс хочет вернуться на занятия после майских праздников. Надо же, он был так рад, что я позвонила, начал спрашивать, можно ли у меня узнавать домашние задания и прочие школьные новости…

29 апреля 2000 года

Все наши разговоры со Стёпой крутятся вокруг свадьбы. Он предлагал пожениться в конце июня, и мы, никому ничего не сказав, даже съездили после школы в загс.

Там нас ждало сильное разочарование.

В общем, шансов пожениться в этом году у нас нет.

…И что же делать? Он едет в Москву, а я? Я останусь здесь? Как жить без него? Каждый день, каждую минуту ждать звонка, письма, любой весточки… И целый год ждать следующего лета?..

– Не надо так переживать, – говорит мама. – За этот год вы хорошенько проверите свои чувства.

– Но, мама, он будет так далеко. – От одной мысли об этом у меня разрывается сердце.

– Большое видится на расстоянии,[5] Риша. Это не я придумала.

30 апреля 2000 года

Пасха. Самый тёплый, самый яркий, самый весенний праздник. Точнее, даже не праздник, а что-то большее. Пасха – это событие. Это торжественно украшенные храмы, это звон колоколов, принарядившиеся люди, куличи и крашеные яйца, это ни с чем не сравнимый запах свежеиспечённых вкусностей, который приятно щекочет ноздри… Это «Христос Воскресе!», сказанное много-много раз в день и повторяемое всю неделю с каким-то особым восторгом, и ответное «Воистину воскресе!», от которого так ликует душа.

…Моя прабабушка отмечала Пасху даже в самые «антирелигиозные» советские годы. Ей было за восемьдесят, когда я родилась, и она тайком унесла меня, новорождённую, в церковь, чтобы окрестить. Баба Марося (её настоящее имя Марыся, она была наполовину полькой) умерла десять лет назад. Но я до сих пор помню её светлое лицо, когда она приходила поздравить нас. Непременно приносила раскрашенные луковой кожурой яйца, творожную пасху с изюмом и, конечно, кулич. Я любила слушать её рассказы о прошлом. У Бабы Мароси нелёгкая жизнь. Тайное замужество и бегство из родного дома, революция, мировые войны, ссылка в Сибирск, смерть мужа. При этом она никогда не просила помощи, а напротив, до последнего дня своей жизни помогала моим родителям растить нас с Димкой… Она была необыкновенная, и я верю, что там, где она сейчас, ей хорошо. Потому что для таких как она должен быть рай…

Вчера мы с мамой до поздней ночи стряпали и украшали куличи, красили яйца. На ночную службу мы не ходили, решили посмотреть её по телевизору. А утром, после праздничного завтрака, всей семьёй поехали в храм…

Как кружится голова в православных храмах! Мне хочется посмотреть роспись под куполом, но стоит только поднять взгляд – и меня кружит в переплетении волшебных снопов света, блеске икон, в мягком запахе свечей, ладана и ещё чего-то особенного, чем пахнет только в старых намоленных церквах…

А вечером мы со Стёпой ходили гулять, и он завёл меня в новую маленькую церковь на краю набережной. Я и не знала, что там есть храм. «Позвонить хотите?» – спросил кто-то. «Да, если пустите», – ответил Степан. Я даже не поняла, о чём речь, а он уже тащил меня за руку куда-то вверх по узенькой винтовой лестнице. На колокольню! Это уже потом Стёпка рассказал мне, что есть такая старая традиция – на пасхальную неделю разрешается звонить в колокола всем, кто пожелает. И мы звонили… Да так, что дух захватывало от этого счастливого колокольного звона.

Пожалуйста, пусть так будет всегда. Я хочу праздновать каждую Пасху вот так – с колокольным звоном. И со Стёпой, в глазах которого скачут искорки восторга и… любви.

1 мая 2000 года

В гости приходили Стёпины родители. Знакомиться со мной и моей семьёй. Они такие молодые! Им обоим нет ещё и сорока лет. Очень славные и очень… демократичные какие-то, что ли.

Мне кажется, Стёпины родители и мои даже понравились друг другу. Мы со Стёпой немного посидели за общим столом, а потом ушли гулять на пристань. С нами пошёл было и Димка, но возле самой пристани внезапно «раскланялся» и куда-то убежал.

Погода была замечательная. Ещё вчера на земле лежали грязные комки снега, а сегодня везде ярко-зелёные пятна травы. Начинают цвести яблони. Вокруг пристани высажена целая яблоневая аллея, и так приятно идти по ней, когда над головой распускаются нежные лепестки и в воздухе носится сладковатый аромат яблоневого цвета и речной свежести… Мы целовались в тени яблонь, смотрели, как мальчишки с родителями запускают в небо воздушного змея… И неожиданно наткнулись на Димку. Он шёл рядом с Олей и что-то оживлённо ей рассказывал. Ни брат, ни Оля нас не заметили: мы подходили к ним с другой стороны аллеи. Стёпка хотел позвать их, но я схватила его за руку и потащила в противоположную сторону.

Когда мы вернулись, наши гости уже собирались уходить. Стёпа отправился домой вместе с ними. А я набросилась на маму с расспросами:

– Ну что? Ну как?

– Очень милые люди, – со сдержанной улыбкой ответила мама. – Уговаривали меня отправить тебя в Москву вместе со Стёпой.

В висках у меня бешено застучало. Неужели?

– И что ты им сказала?

– Правду, Риша. Поступить на юрфак МГУ без соответствующих связей ты не сможешь. А у нас хороший университет, и я уверена, что ты осилишь вступительные экзамены. Проучишься год, а там видно будет.

Ненавижу эту фразу – «там видно будет».

– Что значит «видно будет», мама?

Мы сидели друг против друга за кухонным столом. Мама смотрела мне прямо в глаза.

– Если вы со Стёпой всё ещё будете чувствовать, что жить не можете друг без друга, – поженитесь. И мы с отцом поможем тебе перевестись на юрфак МГУ.

Наверное, у меня было очень удивлённое лицо.

– А это… возможно?

– Да. Если у тебя не будет ни одной четвёрки за первые две сессии и будут положительные характеристики от всех преподавателей. В этом случае твои документы из университета отправят в Москву для участия в заочном конкурсе. Может быть, попросят прислать твою курсовую или написать какой-нибудь реферат.

Мама сказала, что каждый год МГУ выделяет одно-два места для перевода студентов из других городов. Конечно, переводят их не просто так, помимо отличных оценок и положительных характеристик, нужно ещё доказать, что ты не претендуешь на место в общежитии и что переезд является «вынужденным». В моём случае, например, я должна буду объяснить, что переезжаю к мужу, который живёт и учится в Москве…

К мужу. Как странно звучит!

– Откуда ты всё это знаешь, мама?

Она улыбнулась:

– Я просто позвонила в МГУ, Риша.

Я собралась с мыслями.

– Мам, а если я всё-таки не буду учиться на юрфаке?

Мама вскинула брови.

– Почему?

– Ну, если не поступлю, – я помолчала и добавила: – Или выберу другой факультет.

– Риша, это уже не обсуждается. Глупо менять планы перед самыми экзаменами.

– Мама! Я не хочу, понимаешь? Не хочу! Не хочу быть юристом, не хочу учить ваши дурацкие законы и ворочать трупы в прокуратуре! Не хочу!

К моему удивлению, мама спорить не стала. Она взяла меня за руку и сказала:

– Успокойся, Мариша. За этот год столько всего случилось, ты просто устала от всех этих событий.

Я вырвалась и убежала в свою комнату.

2 мая 2000 года

За ночь я обдумала всё и решила, что точно буду поступать на два факультета. А точнее, даже в два института. В наш Сибирский госунивеси-тет, на юрфак, и в Сибирский Государственный институт, на факультет журналистики. Мне нужно будет подготовить два комплекта документов. И ещё скрыть от родителей, что я поступаю в два вуза.

Уже вечером я рассказала об этом Стёпе. Мы стояли, обнявшись, на набережной и смотрели, как мимо нас проплывает первый речной трамвайчик. Стёпа долго молчал.

– Ты справишься, – сказал он наконец. – Но я одного не понимаю: как ты потом будешь переводиться в МГУ? И когда расскажешь обо всём родителям?

– Я не знаю. Это ответ на оба вопроса, Стёпа. Сейчас я не хочу даже об этом думать.

…И правда не хочу. Когда они узнают? В худшем случае в сентябре. В лучшем – не раньше зимы, когда я буду в бешеном ритме сдавать две сессии одновременно. Или даже летом. Но в любом случае через год уже будет ясно, как мы все будем жить дальше. Уеду ли я к Стёпе, вернётся ли Стёпа сюда, буду ли я доучиваться здесь… Пока ни одного ответа у меня нет.

Да, это тяжело и даже… немного больно. Но по-другому сейчас, наверное, нельзя. И ещё. Я не хочу ничего загадывать, и так слишком много «если» и «когда» маячит впереди. Я просто хочу жить.

5 мая 2000 года

Наташка тоже купила билет в Москву. Уезжает 1-го июля. Она вся погружена в своё поступление, целыми днями учит какие-то партитуры, бегает с нотами, много поёт… Я вижу, как сильно она волнуется.

А Оля огорошила меня новостью: она будет поступать на юрфак. Я была очень удивлена, ведь она говорила то про Институт культуры, то про психологический факультет. Подозреваю, что без Димки тут не обошлось. Я заметила, что он периодически звонит Оле, при этом закрывается в своей комнате. И скрывает от меня, что звонит именно ей! Я улыбаюсь этой «конспирации», но правил игры пока не нарушаю. Просто очень странно, что два дорогих мне человека, похоже, решили быть вместе…

Я рассказала Оле о своём плане двойного поступления. Естественно, предварительно взяв с неё слово молчать об этом. Оля обещала. И ещё обещала «прикрывать» меня. Ведь теперь мы вместе будем ходить на подготовительные курсы и можем вдвоём готовиться к экзаменам. А значит, иногда я могу пользоваться классическим «я у Оли», чтобы пойти совсем в другом направлении. Например, на журфак. Или…

Нет, Марина. Даже не думай об этом.

9 мая 2000 года

В сущности, это ведь тоже не совсем праздник. Это ДАТА. Большая ДАТА большой страны. Как там в песне? «Это радость со слезами на глазах». Слишком уж много боли, слёз и потерь за этим стоит. Наверное, нет ни одной семьи, которой бы не коснулась война.

Сегодня целый день вспоминаю своего дедушку. Он умер, когда я была совсем маленькой, и я плохо помню его лицо – только старые фотографии в семейном альбоме не дают забыть смутно-знакомые и такие родные черты. Он воевал. Ушёл на фронт добровольцем прямо 22 июня 1941 года. А в 1944-м попал в плен.

Вопреки всему и всем, он выжил. Сбежал. Искал свой отряд, своих, чтобы и дальше «бить фашистских гадов». А его отправили в тюрьму, судили как предателя, приговорили было к расстрелу, но смилостивились – ведь он же всё-таки сбежал! Обвинили в шпионаже. Сослали в Сибирь. И здесь уже в 1948-м «отпустили». Он был свободен в пределах области и никогда уже не покидал Сибирска. Его реабилитировали только в 1985 году. Но, несмотря ни на что, День Победы был главным его праздником до самой смерти…

Весь день мы со Стёпкой гуляли по городу. Ходили по набережной, к Вечному огню… Стёпка купил целую охапку гвоздик, и мы дарили по цветочку каждому встреченному ветерану… Встретили Наташу с родителями и сестрой, Олю, которая явно куда-то торопилась, потом Димку, который бежал в ту же сторону, что и Оля…

Мы пили кофе в летнем кафе у фонтана, причём Стёпа умудрился пролить первую чашку прямо на мои «леопардовые» брюки. Надо было видеть, как он сокрушался. А мне, как в сказке Астрид Линдгрен, было сначала «тепло и мокро, а потом – холодно и всё так же мокро».[6] И почему-то – весело…

Родители ушли в гости, и вечером, когда я вернулась, квартира просто звенела тишиной… Я махала Стёпе из окна и боролась с острым желанием позвать его к себе… Собственно, я уже собиралась лезть к форточке, чтобы крикнуть: «Зайди!» – когда зазвонил телефон. Звонил Максим. Я так и не поняла, что ему было нужно, – он долго что-то говорил насчёт праздника, насчёт нашего выступления на Последнем звонке, экзаменов… Потом, словно спохватившись, извинился и положил трубку.

Странные они, эти мальчишки…

11 мая 2000 года

Готовлюсь к экзаменам. Готовлюсь к проведению последнего звонка. Вместе с Олей, Юлькой и ещё двумя девочками из нашего класса рисуем нашу последнюю школьную стенгазету. Стёпа написал стихи о последнем звонке, он будет читать их на праздничном концерте.

А у меня вдохновение пропало. Я не могу писать, не могу ни о чём думать, кроме того, что осталось чуть больше месяца – и он уедет. Каждый вечер мы ходим гулять на набережную, стоим, обнявшись и глядя на мутную воду… Потом Стёпа провожает меня до дома, и я до двух часов ночи готовлюсь к урокам, экзаменам и занятиям с репетитором. А потом ещё час читаю литературу по списку, к вступительному экзамену на журфак. Когда я собрала на столе все нужные для поступления книги, крышка его угрожающе прогнулась и затрещала. Это несколько полок родительской библиотеки. Так что два месяца я точно буду вставать в шесть утра и ложиться не раньше двух часов ночи… Только так можно найти время на учёбу, подготовку к экзаменам и совсем-совсем немного на любовь…

И ещё – на кусочек жизни в линованной тетрадке…

12 мая 2000 года

Олег попросил мой телефон. Я удивилась. Зачем ему? «Ну вдруг я не приду на занятие – а так хоть у тебя конспект возьму. Чтобы быть в теме», – мотивировал он. Я поколебалась, но телефон всё-таки записала. В итоге Олег позвонил мне уже сегодня вечером. Разговор этот вылился в получасовое перешучивание. И в сердитый голос Стёпы ещё через полчаса: «Я звоню-звоню, а у тебя занято… Всё с Наташей или Олей болтаешь, Ришка?»

И я почему-то почувствовала себя… предательницей?

А в самом деле почему? Я не должна теперь ни с кем общаться? Но ведь Олег не знает, что я уже невеста. Впрочем, ему можно об этом сказать. Если я почувствую, что он хочет общаться со мной не только в дружеском ключе. Мне приятно внимание Олега, мне интересно с ним разговаривать, но не более. Потому что он – не Стёпа.

И ещё. Дима пригласил Олю в кино. Оля сама мне об этом сказала.

– Ты не сердишься? – спросила она. Как будто у меня есть право на неё сердиться!

– Нет, – удивилась я. – А должна?

– Не знаю, – улыбнулась Оля. Она стала больше улыбаться и впервые выглядит если не счастливой, то хотя бы весёлой. Я имею в виду, после смерти Дика. Прошло… почти три месяца.

– Мы со Стёпой видели вас как-то на набережной, – сказала я.

– Да, мы один раз ходили туда прогуляться. Дима очень хорошо понимает меня, ведь он потерял Машу. Он заставляет меня улыбаться, представляешь?

– Да, он может. Он всегда очень красиво ухаживал за девушками.

Зачем я это сказала?

Оля густо покраснела, у неё на глаза навернулись слезы.

– Мы просто дружим, общаемся, понимаешь? Никто ни за кем не ухаживает, – почти крикнула она и выскочила из класса.

Уже вечером, когда брат наконец появился дома (после работы и кино), я не без хитрой гримасы спросила его, как прошёл вечер.

– Ходили с Олей в кино, – ответил он.

– Хороший фильм?

– Так себе.

– Тебе нравится Оля? – вдруг выпалила я.

– Она славная, – честно сказал брат. – Но я не отношусь к ней… как к девушке. Мы просто дружим. Она ещё помнит Дика, я не забыл Машу. И никогда не забуду, наверное.

– По вас этого не скажешь, – бухнула я. Такими глупыми казались все эти красивые слова о Маше, о Дике, о дружбе… Я же вижу, Оля ему нравится. Почему нельзя признаться в этом хотя бы себе самому?

– Не надо так, Риша. Не будь жестокой. Ты не понимаешь, как это больно, – сказал он и вышел из комнаты. Я осталась сидеть за своим столом перед открытым учебником английского. И тихо злиться на брата.

Самое интересное, что я сама не до конца понимаю, почему так сержусь на него. Меня злит даже не то, что он пытается ухаживать за моей подругой, а то, что он не хочет в этом признаваться. Да, ему тяжело вспоминать о Маше, всё-таки не прошло ещё и года с того страшного октябрьского дня. Но за эти шесть с половиной месяцев случилось столько всего, что этот год можно смело засчитать за три обычных. И меня бесит, что Дима и Оля не хотят признать очевидной вещи: их тянет друг к другу, им хорошо вместе… Им обоим нужно почувствовать вкус, цвет и запах любви, а они, как слепые, хотят заменить это яркое чувство какой-то суррогатной дружбой…

Правда, им некуда спешить. Это я считаю дни в обратном порядке, чтобы точно знать, сколько ещё счастливых моментов осталось нам со Стёпкой. И я точно знаю. Он улетит 19 июня 2000 года, в 11 часов утра. Значит, ещё 37 дней я буду счастлива, зная, что могу позвонить ему в любую секунду, могу дотронуться до него, обнять, поцеловать, зарыться лицом в его волосы, спрятать голову у него на груди, чтобы долго-долго вдыхать его запах… 37 дней – почти 900 часов, почти 54 тысячи минут. На самом деле это так мало…

16 мая 2000 года

Вот уже несколько дней на некоторые уроки приходит Аня Симонова. Она собирается сдавать экзамены вместе со всеми, чтобы закончить школу в этом году и получить аттестат. Она очень изменилась. Не внешне – внутренне. Глаза у Ани такие… какие бывают только у мам – глубокие, мудрые, нежные. Сегодня после занятий мы со Стёпой и Олей напросились к ней в гости, посмотреть на малышку. Больше всех просился в гости Стёпа, и Аня не смогла отказать. Ну и нам с Лёлей заодно.

Дома Аню ждала её деловитая мама. Когда мы пришли, она как раз собиралась на работу. Она работает в больнице с двух часов дня до восьми вечера и остаётся с Асей по утрам, чтобы Аня могла уйти на занятия. Вечером Ане помогает вернувшийся из армии муж. Как и Анина мама, днём он работает (кажется, занимается компьютерами). Аня с гордостью сообщила нам, что и Денис и она летом будут поступать в институты. Аня на дневное отделение, а Денис – на вечернее.

Маленькая Ася так сильно изменилась! Ей почти четые месяца, она очень смешно пытается вставать на четвереньки и ползти, с интересом хватает все предметы, до которых может дотянуться, улыбается и смеётся. Схватила Стёпку за палец и очень радовалась, когда он стал ей агукать и корчить смешные рожицы… Стёпа откровенно наслаждался обществом малышки, чему я очень сильно удивилась – всё-таки для парня его возраста это совсем уж нетипично. А он пел ей какие-то детские песенки (и откуда он их только знает?), таскал её на руках и даже упросил Аню разрешить ему покормить девчушку из бутылочки.

– Вряд ли у тебя получится, – смеясь, сказала Аня. – Аська бутылочку берёт только у бабушки. Даже Денис не может её накормить.

– А вот мы и проверим! – воскликнул Стёпа, пощекотал девчушку и… с лёгкостью накормил её. Аня глазам своим не поверила. – Я знаю, как с маленькими обращаться!

Аня хихикнула.

– Такого парня нельзя упускать, – шепнула она мне на ухо.

Мы пробыли с Аней и малышкой около часа, а потом Аня стала укладывать её спать, и мы засобирались по домам.

– Стёпка, где ты этому научился? – спросила я, когда мы, проводив Олю до подъезда, пошли на набережную.

– Чему?

– Всему. Ну… то есть… – почему-то я никак не могла найти нужное слово, – с малышами обращаться, играть, кормить…

Он вздохнул.

– Вот так и знал, что ты спросишь. Я не хотел рассказывать никому, это наша семейная история, – он замялся. – Впрочем, ведь ты тоже однажды станешь частью моей семью, так что всё равно узнаешь.

Оказывается, у Стёпы был маленький братишка, Максим. Малыш родился, когда Стёпе было четырнадцать лет. Они всей семьёй очень ждали появления этого ребёнка, и даже Стёпа хотел, чтобы у него был маленький брат. «Надо же кого-то воспитывать», – усмехнулся он. Снова повисла пауза.

– Он был такой смешной, маленький, розовенький, с большущими голубыми глазами… Был, понимаешь? У меня БЫЛ брат. Теперь его нет.

– Что-то случилось?

– У него обнаружили порок сердца. Операцию должны были делать в Москве, но не успели… Он не смог перенести дорогу. Мама уехала в Москву с Максом, а вернулась одна. Ему даже годика не было.

Стёпа хмуро смотрел на воду, лизавшую серые плиты набережной. Я не знала, что сказать, и просто обняла его.

– Мне так жаль, – сказал кто-то моим голосом. Мне правда было очень жаль Стёпку, его родителей и Максима… Знаешь, дневничок, бывает иногда такое сильное ощущение, когда жалеешь кого-то почти до физической боли где-то в груди.

Вот именно это чувство не покидало меня следующие несколько часов. И почему-то мне показалось, что сегодня мы стали ещё ближе друг другу…

18 мая 2000 года

Олег пригласил меня в кино! Сегодня после занятий на курсах он просто достал из кармана пиджака два билета на ближайший вечерний сеанс.

– Извини, Олег, я не могу, мне нужно родителям позвонить, они будут волноваться, – сказала я.

– Автомат за углом. У меня есть карточка, – ответил он.

– Нет, Олег, извини, я правда не могу…

– Парень? – в лоб спросил Олег.

Я кивнула.

– Да. Мы даже обручены, – я показала ему колечко, подаренное Стёпой, которое я ношу на безымянном пальце левой руки, практически не снимая.

– Как всё серьёзно, – присвистнул он. – Только я ведь так, чисто по-дружески. Солнечная блондинка, неужели откажешь? Хотя я совершенно свободен с некоторых пор.

Я засмеялась.

– Ну прости, Олег, правда не получается. Мне нужно очень много сделать для школы. Давай как-нибудь в другой раз, а?

Он с театральным вздохом положил билеты обратно.

– Ну вот, придётся теперь продавать их по спекулятивной цене! Имей в виду, в следующий раз ты от меня так легко не отделаешься!

Мне оставалось только улыбнуться в ответ.

Странный он, этот Олег. У меня такое чувство, что всё его показное «шутовство» и «балагурство» – это просто маска. И когда я сказала, что обручена, глаза у него на долю секунды стали очень серьёзными. Неужели я ему нравлюсь?

Как рассказать об этом Стёпе? И надо ли рассказывать? Ничего ведь не случилось! Только почему-то я чувствую себя так, словно совершила что-то не очень хорошее.

А собственно, что? Просто понравилась. Не Стёпе. Но сколько ещё таких «не Стёп» будет в моей жизни? Должна ли я рассказывать своему самому любимому, самому близкому человеку обо всех таких случаях? Или нет? Я не знаю. Ведь наверняка где-то проходит та грань в отношениях, за которую заходить нельзя? Например, как мне кажется, нельзя читать дневники друг друга. Я не дала бы Стёпе свой. И не стала бы просить его дневник. То же самое с письмами – нельзя, никогда никому нельзя читать чужие письма, как бы интересно ни было. Даже если два человека вместе, даже если они любят друг друга, если женаты много лет, у каждого из них должно быть своё, личное пространство, куда никто не вправе вторгаться без приглашения.

Может быть, я так рассуждаю потому, что право на свою территорию и свои собственные чувства родители давали нам с Димкой с самого детства. У каждого из нас всегда была своя комната, свои личные вещи – книги, диски, кассеты. И никто никогда не рылся в моих вещах, не проверял тетрадки, портфель или содержимое ящиков стола. Мой дневник всегда лежит на столе, без хитроумных обложек с замками, и я уверена, что никто, кроме меня, его ни разу не открывал. Правда ведь, дневничок?

Так что с дневниками и письмами мне всё понятно. Но как быть с чувствами? Входят ли они в то самое «личное пространство», куда нельзя входить без спроса?

Спрошу у Стёпы.

19 мая 2000 года

Физика была скучной, но это была последняя физика в моей школьной жизни! Ура! В самом начале урока Галина Ивановна огласила «неспорные» оценки за год, а потом приступила к опросу тех несчастных, оценки которых колебались в пределах от тройки до пятёрки. Таких оказалось человек семь, и, пока они страдали у доски, мы со Стёпой бурно перебрасывались записками. О том, что не давало мне покоя со вчерашнего дня.

(Вклеен листок в клеточку, явно вырванный из тетрадки и неоднократно складывавшийся в несколько раз. Текст написан двумя разными почерками – Марининым (быстрый, размашистый, с сильным нажимом и специфическими «хвостиками» у букв «Р», «Ф», «У») и Стёпиным (аккуратный, ровный, словно по линейке, с большими округлыми буквами).

«С: Так о чём ты хотела поговорить на перемене?

М: Да так, ерунда всякая…

С: Не ерунда, Риша. Я же видел, что ты взволнована

М: Ну понимаешь… Я даже не знаю, как правильно это сформулировать… В общем, Стёпа, как ты считаешь, есть ли в отношениях двоих людей какие-то границы?

С: В смысле?

М: Ну то есть если два человека встречаются, любят друг друга, то, как ты считаешь, должны ли они друг другу всё-всё-всё рассказывать?

С: КОНЕЧНО! (так и написано – прописными буквами)

М: Всё-всё-всё?

С: Что ты имеешь в виду?

М: Например, должен ли ты рассказывать своей девушке, что какая-то другая девушка добивается твоего внимания?

С: Ты и так об этом знала. С самого начала.

М: (нарисована улыбающаяся мордочка) Стёпик, ну а если я бы не знала, ты бы мне сказал?

С: То есть кто-то к тебе пристаёт, а ты не знаешь, рассказывать мне или нет, так?

М: Зачем так грубо? (снова нарисована улыбающаяся мордочка)

С: (нарисован сердитый человечек с волосами дыбом) Значит, я прав?!!!

М: Стёпка, отвечай на вопрос. Не отклоняйся от темы! Я хочу понять, что ты думаешь.

С: Я бы тебе сказал. Теперь ты ответь на мой вопрос.

М: Мне нечего ответить. Просто вчера парень с подготовительных курсов приглашал меня в кино. Я сказала ему, что у меня есть жених, и всё. Но мне нужно знать на будущее, как далеко мы можем идти в своей откровенности.

С: Я ему устрою, этому парню (нарисована очень смешная «грозная» рожица)!!!

М: Ты опять ушёл от темы. С ним я уже разобралась.

С: Я бы предпочёл знать всё. ВСЁ-ВСЁ-ВСЁ.

М: А ты мог бы прочитать чужой дневник или письмо?

С: Ты ведёшь дневник?

М: Я к примеру.

С: Не знаю, Риша. Это слишком личное. Всё зависит от обстоятельств. Думаю, что твой дневник я бы прочёл, только если бы ты сама меня об этом попросила. Иначе – нет. Всё-таки это твоя душа и твои тайны, и если ты считаешь, что мне не нужно туда заглядывать, значит, так тому и быть. А я для тебя – открытая книга. Бери и читай, с любой страницы! (нарисовано сердечко)

М: Ты чудо, Стёпка!

С: Чудо у нас ТЫ! Я люблю тебя! А я люблю его…

20 мая 2000 года

Дни летят как птицы. С Олей мы вроде бы примирились. Именно примирились, потому что – не ссорились. Просто я как-то глупо обижалась на неё (сама не понимаю за что – разве у меня есть на это право?) Ещё раз поговорили, поплакали, и всё стало легче и понятнее.

Ната полностью ушла в себя и в подготовку к экзаменам. Она улетает в Москву 1 июля. Если Наташка поступит в Гнесинку (а я в этом, если честно, не сомневаюсь), то вернётся в Сибирск на весь август. Я сказала об этом Стёпе – ведь он тоже мог бы вернуться на август. Он грустно посмотрел на меня. Оказалось, его родители продают квартиру, чтобы купить в Москве. Они хотят жить там вместе с сыном. Стёпиному отцу предложили работу на одном из центральных каналов (он тележурналист). Мама – экономист, так что и она наверняка не останется без дела…

– Значит, ты совсем не будешь приезжать в Сибирск? На Новый год, на каникулы?

– Если пригласишь, буду, – ответил Стёпа. – Пригласишь?

– Конечно!

А что ещё я могла сказать? Я всё чаще думаю о том, что у нас со Стёпой как у пары нет никаких шансов. И если раньше я была уверена, что хотя бы каникулы мы сможем проводить вместе, то теперь… Ну да, мы жених и невеста, но будет ли это значить хоть что-нибудь, когда мы окажемся в четырёх с лишним тысячах километров друг от Друга?!

Как там мама моя говорит? «Большое видится на расстоянии»? Мне кажется, на таком расстоянии невозможно будет увидеть ни-че-го…

Грустно, обидно и как-то безнадёжно всё это. Стёпа обижается на меня и говорит, что год – это не так уж много, что это наше испытание, «проверка на прочность». Неужели он начал сомневаться в нас? Как всё это… глупо.

В свободное от уроков, репетиций Последнего звонка и от этих выматывающих разговоров время я потихоньку собираю материалы для творческого конкурса на журфаке. Это первый экзамен, который оценивает способности абитуриентов к «писанине». Преподаватели беседуют с каждым абитуриентом, смотрят его работы (публикации, наброски, рассказы, стихи) и решают, может ли этот конкретный абитуриент стать журналистом…

Окончательно определилась с предметами на выпускные экзамены «по выбору». Это будут история, английский и обществознание.

Мама неожиданно для меня решила поучаствовать в деятельности родительского комитета нашего класса и активно занимается организационными вопросами Последнего звонка и выпускного. Собирает деньги, договаривается с рестораном. И переживает из-за моих экзаменов. Боится, что я сочинение «медальное» не напишу. А я не боюсь…

23 мая 2000 года

Странное ощущение. Уроков уже почти нет – одни репетиции и подготовка к экзаменам. И домашних заданий нет – но зато нарастает темп этой самой подготовки. Я набрала «методичек» для поступления на журфак и составила себе нечто вроде плана. Получается неплохо, по моим подсчётам, при очень усердной работе я смогу подготовиться. Единственная проблема – чтобы дома никто не заметил.

Правда, я всё чаще думаю о том, что можно открыться Димке. Мне же нужно придумать хоть какое-то оправдание своей «бурной» деятельности за письменным столом уже после поступления. К тому же мне нужен союзник в борьбе против семейного отдыха, который родители планируют на последние числа июля. Причём, надеясь порадовать меня, они хотят, чтобы сначала мы пробыли четыре дня в Москве, а потом поехали на две недели в Турцию. А мне нужно сдавать экзамены…

24 мая 2000 года

Завтра, завтра, завтра…

Завтра – мой последний школьный день. Отрепетированы все речи, нарисованы стенгазеты, написаны стихи. Стёпа писал о последнем звонке, я – о нашей первой учительнице. Ната будет петь, Оля играет в мини-спектакле, который готовит наш класс. Куплены и наглажены белые шёлковые ленты с надписью: «Выпускник-2000». Даже бутылка шампанского спрятана в холодильнике вместе с тортом, который Димка втайне от меня пытался протащить домой сегодня вечером… Я увидела брата из окна, с этой красивой коробкой в руках, и, когда Димка с мамой полночи громко переставляли кастрюльки в холодильнике, делала вид, что сплю и ничего не слышу. А спать – не могу совсем…

Уже третий час ночи… Я волнуюсь. Так странно и страшно осознавать, что этот день совсем близко. Конечно, я ждала, знала, что он наступит, и весь последний год строила планы, что будет после. И вот это самое мифическое «после» уже на пороге. И вроде бы я знаю, что будет дальше, но мне почему-то всё равно тревожно. Уж слишком много всего там, впереди…

25 мая 2000 года

Смеяться мне или грустить?

В класс пустой зайду сейчас.

Он сегодня дарит мне

Свой звонок в последний раз…

Помню, маленьких совсем,

Привели нас в этот класс,

Чтобы мир узнали мы,

Мир, где мы живём сейчас!

Много было здесь всего:

Радость встреч и боль потерь.

В мыслях лёгких, в светлых снах

В школу вновь открою дверь.

Школа, милый, добрый дом,

Как могла, любила нас

И оставила в сердцах

Тот звонок, в последний раз.

Эти стихи Стёпа написал специально для Последнего звонка. Когда он читал их со сцены своим проникновенным голосом, учителя украдкой вытирали глаза. Потом я прочитала своё стихотворение, и зал, в котором сидели почти триста человек, буквально взорвался аплодисментами. Мама, смахивая слёзы, пыталась заснять меня на камеру. Я чувствовала себя такой взрослой и такой счастливой, что становилось страшно…

Когда мы стояли с Максимом на сцене (его нога быстро пришла в норму после того случая), Стёпа смотрел на нас таким забавным ревнивым взглядом. И после праздника подтрунивал надо мной, мол, мы с Максимом прекрасно смотримся вместе. Пришлось в шутку стукнуть Стёпку по лбу и назвать «балдой». Уже после концерта Макс подарил мне, «как соведущей», трогательную открытку в форме колокольчика и сказал, что я «самая красивая сегодня на этой сцене». Хорошо, что этого не видел и не слышал Стёпа. Я очень смутилась, уж слишком неожиданным было такое внимание.

Речи директора, учителей, сценки с участием почти всех выпускников, пение Наташи… О, когда она пела, все замерли. Её чистый голос разливался по залу. А потом прямо с потолка в зал упала куча разноцветных воздушных шариков, а шарики на сцене лопнули, и под ними оказался сноп бенгальских огней… И зазвенел тот самый последний звонок. Звонок как звонок – привычно резкая трель, разве что чуть более громкая, чем обычно… И когда он стих, зал несколько секунд молчал. Уж слишком важным показался этот момент и выпускникам, и родителям, и учителям…

Потом – последний урок, последний классный час. Мы фотографировались с учителями, писали пожелания друг у друга на лентах, шутили, смеялись… Каждому из нас школа, в лице нашей любимой Татьяны Мироновны, подарила выпускной альбом – яркую книгу с фотографиями из школьной жизни: наши праздники, походы, концерты, брейн-ринги… Я листала альбом и не могла поверить, что этот кусок жизни уже в прошлом…

Потом мы ездили всем классом на озеро, снова фотографировались, снова пели… А вечером мы со Стёпой долго целовались в подъезде и никак не могли расстаться… И всё-таки зашли ко мне, смотрели запись праздника, сделанную моей мамой. Стёпин папа тоже снимал нас на видео, так что на днях у меня появится вторая кассета. Я категорически не понравилась себе на сцене. К счастью, Стёпка со мной не согласен.

А завтра начнутся консультации. 1-го июня пишем сочинение…

26 мая 2000 года

Как говорится, опаньки. Позвонил Максим. Рано утром, ещё до консультации по литературе, назначенной на 10 часов. Стал говорить что-то странное. Сначала, что ему нужны мои конспекты по литературе за последние два года («ты же так здорово пишешь!»), потом – что хочет почитать мои сочинения… И вдобавок – что ему нужно сообщить мне нечто очень важное. Что-то, что я должна узнать до выпускного вечера. Макс просил, чтобы я согласилась прогуляться с ним после консультации. Я замялась. С одной стороны, ничего такого в его просьбе нет, а с другой – как я объясню Стёпе, что иду домой не с ним?.. В итоге я сказала, что пока ничего обещать не могу.

Дальше – больше. На консультации Максим занял мою парту. Я откровенно удивилась.

– Ты что тут делаешь?

– Как что? Сижу. Тебя жду.

– Вообще-то… тут Оля сидит. И я.

– А может, ты со мной посидишь сегодня? А Оля – со Стёпой? Вы же все дружите! – умоляющим тоном произнёс Макс.

Тут вошла Оля.

– Что происходит? Макс, ты моё место занял?

Он замялся. Оля отреагировала мгновенно:

– Тогда мы с Мариной сядем на твоё, ладно? В конце концов, сколько можно за первой партой сидеть?

И, подхватив сумку, двинулась к парте Максима. Когда мы уселись, я тихонько объяснила Оле, в чём дело. «Донна Флор и два её мужа», – усмехнулась она. Видимо, у меня был очень протестующий вид. «Эх ты, литератор! Это же книжка Жоржи Амаду!» – рассмеялась она.

Стёпа вбежал в класс за несколько секунд до начала консультации. Утром ему нужно было съездить в военкомат. Собственно, только поэтому мы пришли в школу не вместе. Был такой интересный момент: он влетает в класс, глазами ищет меня на обычном месте, не находит, на лице написаны удивление и даже страх. Я машу ему рукой, и Стёпкино лицо расцветает улыбкой, а в глазах начинают плясать шальные искорки, которые я про себя называю «звёздочки любви». Да, знаю, звучит глупо, но мне нравится. В конце концов, это моя фраза, и, кроме меня, никто и никогда её не узнает. Ведь ты сохранишь мою тайну, дневничок?

Следующие полтора часа Татьяна Мироновна рассказывала нам о том, как должно выглядеть выпускное сочинение, какие книги можно брать на экзамен, что обязательно нужно повторить и вспомнить. Я невольно подумала, что нахожусь в очень выгодном положении: ведь благодаря своей «нелегальной» подготовке к экзаменам на журфак я перечитала уже добрую половину пройденных за школьные годы произведений. Кстати, интересно, что именно сейчас мне понравился Достоевский. А в 10-м классе я его просто не выносила… Наверное, я просто повзрослела за этот год.

После консультации Стёпа подошёл ко мне. Мы поцеловались прямо в классе, впервые. Мне было неловко, но все сделали вид, что ничего не заметили. Все, кроме Макса, который смотрел на нас несчастными глазами. Мы уже собрались идти, когда он, опустив голову, подошёл ко мне и спросил, принесла ли я тетрадки с конспектами. Я выдала ему толстую пачку тетрадей, получив заверения в том, что он скопирует их уже сегодня и занесёт мне вечером. Соглашалась я практически на ходу: Стёпа тянул меня к дверям, а Оля уже стояла там, всем своим видом показывая, что ждать нас ещё несколько минут в её планы не входит…

В школьном дворе мы встретились с Наташей, и все вчетвером отправились ко мне домой смотреть Стёпину кассету. Запись получилась гораздо лучше моей, Стёпин папа снял весь праздник, причём сделал очень много крупных планов моего лица с переходом на лицо Стёпы.

– А когда, собственно, свадьба? – спросила вдруг Оля. – Раз уж предложение руки и сердца сделано в нашем присутствии, мы с Наташей надеемся получить приглашение!

– Следующим летом, – твёрдо сказал Стёпа.

– Это же так долго, – протянула Наташа. – Вы уверены?

– Да, – так же твёрдо ответил он.

Я молчала, с трудом сдерживая вихрь эмоций, кружившийся во мне. Свадьба, Стёпа, год ожидания… Я люблю его, но уверена ли я, что мы переживём этот год вдали друг от друга? Будет ли он любить меня через год или забудет, увлёкшись какой-нибудь московской барышней? Где и как мы будем жить? Сто вопросов – и ни одного ответа…

Девчонки ушли заниматься, а мы со Стёпой всё сидели на потёртом диване в комнате моих родителей и разговаривали. Целовались, обнимались, говорили какие-то важные глупости, какие-то слова, которые так хотелось слышать. Про «не забуду», «буду любить вечно» и «мы обязательно будем вместе…» Я зарывалась лицом в его волосы, такие пушистые и вкусные, и всё хотела надышаться его запахом. Меньше месяца осталось. Меньше месяца, и он уедет.

Степка ушёл с трудом. Мы никак не могли оторваться друг от друга. И я впервые поняла, что не только люблю его, но ещё и… хочу?

Что же это? Я – испорченная глупая девчонка? Или так и должно быть? Я не понимаю, не понимаю… Но когда я вдыхаю запах его волос, когда я целую его влажные губы, меня просто накрывает волной такого странного и нового чувства, которое словно шепчет мне: «Ещё… Ещё… Ещё…» И мне просто нечеловечески хочется расстегнуть его рубашку. И я вижу, что с ним происходит то же самое. Наши объятия становятся такими страстными, что я на самом деле боюсь, как бы в один прекрасный день мы не потеряли головы.

Мне кажется, что, если сейчас мы реализуем все свои желания, это будет неправильно.

И ещё – мы оба слишком неопытны. Ни у меня, ни у Стёпы этого ещё не было. Во всяком случае, насчёт себя уверена…

А вечером, когда домой вернулись родители и Димка и мы ужинали, уютно устроившись на кухне, в дверь позвонили. Оказалось, это Максим, с моими тетрадями. Я вышла к нему в подъезд. Мы поговорили о конспектах и о предстоящих экзаменах. Он извинился, что не принёс сочинения, потому что их откопировать не успел. Я уже собралась уходить, когда Макс сказал: «Марина, ты мне очень нравишься. Ты самая красивая и умная девушка в школе». И убежал вниз по лестнице. А я в полном оцепенении ещё несколько секунд стояла у дверей.

27 мая 2000 года

Консультации, зубрёжка… Как хочется, чтобы всё это поскореё закончилось!

И так мало дней остаётся у нас со Стёпой до его отъезда. И так мало минут, которые мы проведём вместе.

Мы стали говорить по телефону ночами. В 12 ночи, когда в квартире горит только осторожный огонёк моей настольной лампы, раздаётся тихий звонок. Я специально отключаю основной аппарат в коридоре, а радиотрубку уношу к себе. Мы разговариваем тихо, вполголоса, и я почему-то всё время плачу. Проходит тридцать, сорок минут, может быть, даже час, и мы прощаемся. Иногда я засыпаю прямо за столом и, открывая глаза, с удивлением обнаруживаю, что спала, уронив голову на учебники…

Подготовительные курсы занимают всё больше и больше времени. Занятия стали интенсивнее и идут теперь не три раза в неделю, а почти каждый день. На автобусной остановке меня часто встречает Олег. Он рассказывает какие-то смешные истории, травит анекдоты, я улыбаюсь, смеюсь, и он говорит, что никогда ещё не слышал такого «колокольчикового» смеха. Я вижу, что нравлюсь ему, и, как всякой девушке, мне приятно это осознавать. Но не более. Я люблю Стёпу. Скучаю по нему. И постоянно думаю, как мне прожить весь следующий год – без него. И как – опять без него – пройти всю это тайно-вступительную эпопею с двумя вузами…

29 мая 2000 года

Чувствую себя маленькой машинкой для учёбы. В меня вкладывают информацию, и я, тарахтя всеми своими шестерёнками, еду вперёд, стараясь по дороге не рассыпать полученные знания. Особенно весело с сегодняшнего дня на моих подготовительных курсах. Юридический факультет решил принимать экзамены не в традиционной форме, а в форме теста. И если тест по русскому и литературе я ещё могу представить, то тест по истории… Это ж одни даты и события! И варианты работ будут разными у всех абитуриентов… При этом собеседования по обществознанию не будет: вопросы по этому предмету будут включены в тест по истории.

Когда заместитель декана объявил нам, слушателям подготовительных курсов, обо всех этих новшествах, мы просто потеряли дар речи. Первым нашёлся Олег.

– Как будут оцениваться результаты? Сколько вопросов будет в тестах? – выкрикивал он, весело поглядывая на меня.

– Будет простой подсчёт баллов. Всего в тесте будет пятьдесят вопросов, по одному баллу за каждый правильный ответ. Сумма баллов за тесты по русскому языку и по истории будет сравниваться с проходным баллом, – отвечал замдекана. При этом он всё время разводил руками, как будто извиняясь перед нами.

Аудитория замолчала на несколько секунд, а потом просто взорвалась. Несколько месяцев нас готовили к сочинению и устным экзаменам по истории и обществознанию, и вот пожалуйста!

Почти полчаса заместитель декана рассказывал нам, что конкурс слишком большой, а членов приёмной комиссии слишком часто обвиняют в необъективности. Что тест позволит сократить расходы вуза на проверяющих, увеличить число абитуриентов и выбрать из них самых достойных…

Это звучало как бред. Да, абитуриентов много и конкурс будет почти 20 человек на место. Да, даже среди медалистов будет конкурс. Но какие знания могут показать тесты? Да никаких! Ведь чтобы написать тест, достаточно механически зазубрить какой-то набор информации и обладать небольшим количеством везения! И при этом предполагается, что студент-юрист должен уметь думать! А тесты выявят лишь способность зубрить…

В общем, я в ужасе. Образцов тестов нам никто не даёт. Примерные вопросы неизвестны.

Родители и Димка очень удивлены такими нововведениями. Мама волнуется, что я не поступлю. Говорит, будет пытаться получить для меня так называемое «целевое направление» от суда. Правда, это означает, что мне придётся потом отработать в суде специалистом или секретарём не менее года. Я едва не взвыла от такой перспективы… Остаётся только надеяться, что маме не удастся получить для меня такое направление. От папиного суда (о счастье!) такие направления уже распределили, а на момент распределения папе не пришло в голову, что я могу не поступить без «страховки»…

А ещё выяснилось, что вести официальную часть выпускного вечера снова будем мы с Максимом…

30 мая 2000 года

Сегодня утром Максим вернул мне тетради с сочинениями. Днём, когда я пыталась сосредоточиться на занятиях, а не писать грустные стихи на листочках с какими-то черновиками, Максим позвонил мне домой.

– Марина, привет.

Я поздоровалась. Почему-то мне не хотелось с ним разговаривать, и я начала прокручивать в голове варианты быстрого завершения диалога.

– Ты… ты смотрела уже свои тетради? Которые я у тебя брал? – он явно волновался.

– Они у меня в руках.

– Посмотри внимательно. Пожалуйста.

И он положил трубку.

Я была заинтригована. Внимательно пролистала тетрадки.

На последнем листе одной из них было старательно выведено: «Я люблю тебя, Марина. Максим Даньский».

Тетрадь чуть не выпала у меня из рук.

Через десять минут телефон снова зазвонил. Всё это время я молча сидела на кровати, собираясь с мыслями.

Приехали. Оказывается, я нравлюсь Максиму. И он рассчитывает на взаимность? Но я люблю Стёпу! Я замуж за него собираюсь!

– Марина? Ты… посмотрела тетради?

– Да.

Мы помолчали.

– Спасибо, Максим. Мне… приятно. Очень.

Как глупо звучит! Но что говорить?

– Марина, я… я бы очень хотел встретиться и сказать тебе это, глядя в глаза. Я хочу стать твоим парнем. Ты не пожалеешь, обещаю, – он выпалил эту тираду буквально на одном дыхании.

– Макс… Не надо. Пожалуйста. Давай оставим всё как было.

Сказала и тут же подумала: «А как было? Никак».

– Почему? Я тебе не нравлюсь?

– Нет, конечно, ты мне нравишься. Но не так… Не так, как ты хочешь. – От души радуюсь, что не вижу его лица. – Я не могу стать твоей девушкой. Прости.

– Потому что ты со Стёпой? Ты любишь его?

– Да, – я говорю это с такой лёгкостью, что сама удивляюсь. Это же так просто и понятно. Я люблю Стёпу. Стёпа любит меня.

Молчание. Короткие гудки.

И я звоню Стёпе. Просто чтобы услышать его голос. Только почему-то молчу о своём разговоре с Максимом. Почему-то мне кажется, что рассказывать об этом – неправильно, нечестно.

31 мая 2000 года

Завтра первый выпускной экзамен. Сочинение. По этому поводу мама весь вечер общалась по телефону с членами родительского комитета, обсуждая животрепещущие организационные вопросы. Как кормить детей, как шпаргалки передавать… Это так забавно слушать. Как будто речь идёт вовсе не обо мне, а о ком-то постороннем.

Ловлю себя на мысли, что мне совсем не страшно. Я чувствую себя готовой на двести процентов.

Мама ходит вокруг меня: «Ты всё повторила? Ты точно ничего не пропустила?» Ей кажется странным, что, вместо того чтобы сидеть, уткунувшись в учебники, я лениво листаю томик Цветаевой.

Стёпка позвонил раньше обычного. На душе стало грустно, светло и как-то тревожно… Только не из-за завтрашнего дня. Он придёт и уйдёт. Из-за нас.

Осталось всего девятнадцать дней. Даже уже чуть меньше…

1 июня 2000 года

Ровно в 8.30 Стёпа зашёл за мной. Через 10 минут мы встретились во дворе с Олей и Наташей. Из окна нам махал Димка. Оля радостно жестикулировала ему в ответ. Ната была белого цвета. Она боялась. Я клятвенно пообещала ей, что всё будет хорошо.

Возле школы мы встретились с группой родителей, среди которых была и моя мама. Нам пожелали удачи и дали десяток очень полезных советов из серии «положить под правую пятку монетку» и «не входить в класс первым».

Ровно в девять началась торжественная линейка. Елизавета Петровна вскрыла конверт с темами экзаменационных сочинений. В зале стояла такая тишина, что казалось, пролетит муха – и у всех лопнут барабанные перепонки.

– Ну что же, друзья, вот ваши темы, – сказала Елизавета Петровна и зачитала следующий список:

«Философия Андрея Болконского и Пьера Безухова»;

«Тварь ли я дрожащая или право имею? Образ Раскольникова в романе “Преступление и наказание”»;

«Особенности стилистики романа в стихах “Евгений Онегин”»;

«Мой любимый поэт Серебряного века. Анализ стихотворения»;

«Гражданская война по И.Бабелю».

Я вздохнула с облегчением. Темы оказались вполне сносными. Стёпка бросил мне вопросительный взгляд. Я знала – он напишет о Раскольникове. «Цветаева?» – одними губами спросил он. Я кивнула. Как хорошо мы понимаем друг Друга…

«Христос и Бог! Я жажду чуда

Теперь, сейчас, в начале дня!

О, дай мне умереть, покуда

Вся жизнь открыта для меня…»

Это стихотворение Марины Цветаевой «Молитва». Я писала о нём. И о ней. О красавице Серебряного века, со страдальческим именем и трагической судьбой. О её молодости. О том, что, когда Марина писала эти строчки, ей было почти столько же, сколько мне сейчас. И о том, что я понимаю, как это – хотеть всего сразу, немедленно и одновременно бояться этого, желая умереть мгновенно, на пике жизни…

Татьяна Мироновна, глядя мне через плечо, грустно улыбнулась и покачала головой. Да, я помнила, что медалистам нельзя выбирать свободную тему. Но писать какие-то избитые фразы о Болконском мне совсем не хотелось.

Я закончила сочинение стихами. Только уже своими. Может, это наивно и глупо, но мне почему-то показалось, что это правильно. Стихи сами просились, и получилось что-то в этом роде:

…Мне кажется, что с Вами мы похожи, —

Не знаю даже, как это сказать,

Но видим мы порой одно и то же,

И верим в то, что многим не понять.

Вам хочется стихии, ветра, бури,

И мне чужда спокойствия печаль.

Мне нужно, чтобы в море ветры дули,

А если закричать – так закричать!..

Дальше я уже не помню, но стихотворение получилось довольно длинное.

Стёпа писал о Раскольникове и Достоевском, Петербурге XIX века и нравственных проблемах «Преступления и наказания». Мне очень понравился его текст. Стёпка вышел из класса первым и ждал меня, осаждаемый вопросами сгрудившихся в коридоре родителей. Мы дождались Олю и Наташу и все вместе отправились ко мне домой. Попили чаю, поговорили, посмеялись. Потом я засобиралась к репетитору по истории, Ната – на занятие по музыке. Стёпа проводил меня до самого дома Анны Петровны, и кто бы знал, как мне не хотелось уходить на очередной урок… На улице лето, и так хочется гулять, взявшись за руки, целоваться так, чтоб кружилась голова, говорить о чём-то, вслушиваясь в каждый звук Стёпкиного голоса…

Занятие немного затянулось, и я вышла от репетитора позже обычного. Стёпка ждал меня на лавочке возле подъезда учительницы, погрузившись в чтение учебника по стилистике. От радости у меня даже дыхание перехватило – ведь я была уверена, что он уже давно ушёл домой. Мы отправились на набережную. Сколько свадебных кортежей встретили по дороге – не сосчитать. Взволнованные невесты, счастливые женихи, встревожено-сосредоточенные родители по очереди проходили мимо Вечного огня, фотографировались и исчезали в лимузинах всех цветов радуги.

– У нас всё это будет, – сказал Стёпа. – Я тебе обещаю. Я люблю тебя.

Какое-то время мы шли молча, глядя, как маленькие кораблики с шумом плывут куда-то вверх по Ангаре. На смотровой площадке Стёпа остановился и повернул меня лицом к себе.

– Риша, пожалуйста, обещай мне одну вещь, – серьёзно сказал он. – Вот здесь и сейчас.

– Что? Я против того, чтобы обещать вслепую, – попыталась пошутить я, как всегда, вспомнив Астрид Линдгрен.

– Обещай, что, если для тебя что-то изменится, ты… кого-то встретишь… ну другого… Влюбишься… Ты не будешь мне лгать. Я хочу знать правду. Всегда. Я же понимаю, через восемнадцать дней я уеду, а тебе будет грустно, скучно… Ты такая красивая, что я не сомневаюсь, целая куча парней начнёт осаждать тебя своими ухаживаниями…

– Но я же люблю тебя, – перебила его я.

– Но среди этих парней могут оказаться достойные. И ты можешь почувствовать вдруг, что влюбляешься в кого-то и что мы с тобой остались для тебя… где-то там, в прошлом, понимаешь?

– Стёпа… – начала было я, но он мягко приложил указательный палец к моим губам.

– Просто пообещай. Пообещай, что скажешь сразу. У тебя нет никаких обязательств передо мной, кроме одного: сказать правду.

Я обещала.

Наверное, это был идеальный момент, чтобы рассказать Стёпе о признании Макса. Но я так и не нашла нужных слов и промолчала.

2 июня 2000 года

Меня разбудил телефонный звонок. Звонила Татьяна Мироновна.

– Марина, доброе утро, – сказала она. В голосе слышалось волнение. – Тебе нужно срочно прийти в школу.

– Что-то случилось?

– В два часа мы должны отвезти сочинения медалистов на проверку РОНО. Тебе нужно срочно переписать своё.

– Как? Зачем? Я плохо написала?

– Нет, отлично. Но это не подойдёт. Ты слишком свободно написала. Неакадемично. Приходи скорее. Жду в двадцать седьмом кабинете.

Я побежала в школу. По дороге решила, что ничего переписывать не буду. Всё равно ни двойки, ни тройки мне не поставят.

Да, мне с детства внушали, что надо закончить школу с золотой медалью. Но никто никогда не говорил, зачем это нужно. Чтобы положить её на полочку и гордиться? Глупо. Чтобы родители могли похвастаться на работе? Мелко. Чтобы меньше вступительных экзаменов сдавать? Ерунда.

В школе, вопреки моим ожиданиям, было полно народу. Математический класс сдавал устные экзамены по физике и геометрии, лингвистический – по немецкому. Я поднялась на третий этаж, в кабинет русского языка и литературы. И удивилась во второй раз за это утро. Там сидели все претенденты на золотые и серебряные медали, а также те, кто претендовал на пятёрку по литературе в аттестате. Позже я узнала, что все «переписывающие» не поместились в один кабинет и их рассадили в два соседних. Всего было, наверное, человек тридцать.

За первой партой сидела испуганная Наташа. Рядом с ней что быстро-быстро строчила Оля.

Когда я вошла, Татьяна Мироновна показывала ей какую-то ошибку, которую надо было исправить. Стёпы не было. Как выяснилось потом, он сидел в соседнем кабинете.

– Ну наконец-то, Марина! – воскликнула Татьяна Мироновна, завидев меня. – Садись. Вот твоё сочинение. Давай быстренько выберем другую тему, напишешь про Раскольникова, ты успеешь…

– Татьяна Мироновна, – осторожно перебила её я, – я вам очень благодарна за этот шанс. Но писать новое сочинение или переписывать старое я не буду. Я хочу, чтобы всё было честно.

– Но тогда ты можешь не получить медаль! – она всплеснула руками.

– Почему? Вы же сказали, что я написала отлично.

– Да, отлично. Но тема очень свободная. Твою работу не утвердят как медальную.

– Значит, мне такая медаль не нужна! – воскликнула я. – Если всем всё равно, что я горбатилась на неё одиннадцать лет, если ради медали нужно ещё что-то подделывать и переписывать, то я такой медали не хочу!

Все подняли головы и с удивлением уставились на меня.

– Вы точно с Шамановым два сапога пара, – проворчала Татьяна Мироновна. Я вспыхнула. Она ободряюще похлопала меня по плечу. – Марина, Марина… Ну хорошо, пусть всё остаётся как есть. Ну тогда хотя бы один лист просто перепиши. Я не хочу, чтобы ты лишилась медали из-за глупой ошибки.

Я просто дар речи потеряла.

– Ты неправильно перенесла слово на третьей странице. Вот, посмотри. Здесь спорная языковая ситуация. Постарайся переписать без этого переноса.

И она чуть ли не силой усадила меня за парту. Я переписала нужный лист. Без переноса. Без помарок. Проверила дважды.

Когда я, уже попрощавшись со всеми, вышла из кабинета и направилась к лестнице, Татьяна Мироновна меня догнала.

– Мариша, подожди!

Я остановилась.

– Тебе ведь неприятно всё это? – спросила она.

Наверное, я поморщилась или сделала какую-то не очень красивую гримасу.

– Это как-то… фальшиво.

– Я понимаю тебя. И я с самого начала знала, что ты откажешься переписывать сочинение. Но я не знаю во всей параллели одиннадцатых классов никого, кто заслуживал бы золотой медали так, как ты. Глупо было бы проститься с ней из-за какой-то ошибки.

– Но вы же сами сказали, что сочинение на свободную тему могут не утвердить!

– А могут утвердить. Я об этом позабочусь…

3 июня 2000 года

Сегодня экзамен по английскому. Он прошёл без сложностей. Я даже почти не готовилась. Благодаря Иде Станиславовне, моей замечательной учительнице, которая занималась со мной последние восемь лет, я стала говорить по-английски… не думая. Как-то очень легко и естественно, как будто этот язык – мой. Сколько сочинений на английском написала я за эти годы, сколько книжек прочитала! И стала на самом деле наслаждаться языком.

И вот – экзамен. Я вытянула билет и поняла, что могу отвечать без подготовки. Так и поступила. Мне попалась тема “Му Favorite Film”[7] и задание – прочесть любое стихотворение по памяти. Кроме того, прочесть вслух отрывок из неадаптированного текста и ответить на вопросы.

Комиссия собралась нешуточная: завуч по иностранным языкам Людмила Ивановна (та самая, которая больше всех кричала на меня, когда я отказалась от поездки в Америку), четверо учителей английского и какой-то профессор из Института иностранных языков. Татьяна Павловна, моя школьная учительница, даже побелела, когда я сообщила, что отвечать буду сразу.

И я начала рассказ о фильмах “Ever After”[8]и “Up Close & Personal”[9].

Мне не задали ни одного вопроса.

Потом я прочитала отрывок из рассказа Эдгара По и ответила на несколько простеньких вопросов. А потом, как говорит мой брат, «выпендрилась».

– What poem would you like to read by heart?[10] – спросила Татьяна Павловна. Пока я отвечала, она разрумянилась и начала улыбаться. Я поняла, что пятёрка у меня в кармане. И решила, что теперь могу развернуться и показать той же Людмиле Ивановне, что тогда, осенью, он кричала на меня зря. В запасе у меня были стихи на все случаи жизни, и большинство из них она могла воспринять как намёк на ту историю.

– What would you like to listen? – спросила я, обращаясь к Людмиле Ивановне. – Byron, Kipling, Stevenson, Shakespeare, Emily Dickenson or someone else?[11]

– Kipling, – произнесла она.

Ну что ж, сама напросилась. Я начала читать “If…”[12]

Слушая меня, Людмила Ивановна пыталась поймать взгляд хоть кого-то из присутствовавших учителей. Не вышло. Она поискала что-то среди бумаг на столе, сняла очки, снова надела их, снова сняла. Видно было, что она, да и все остальные, поняли подтекст выбранного стихотворения.

Я закончила. Воцарилась тишина. Сидевшие сзади меня одноклассники не дышали – они видели, что что-то происходит, но что именно? Ведь никто из них не знал предыстории наших отношений с Людмилой Ивановной.

– Good job, – сказала наконец завуч, не глядя на меня. – I see you know English.[13]

И я вышла из класса с отличной оценкой. И ещё – с осознанием того, что всё-таки победила.

5 июня 2000 года

Осталось меньше двух недель…

Не проходит и дня, чтобы я не думала об этом. Мои мысли – не об экзаменах и поступлении, нет, они о Стёпке. Так больно думать, что совсем скоро он уедет…

6 июня 2000 года

Ну вот, мы сдали и математику. Контрольная была несложная, я написала её за два с небольшим часа. Потом решила второй вариант, написала ответы и уравнения на бумажке из-под шоколадки (нам выдавали шоколад в качестве «перекуса») и отправила по рядам – в качестве спасения одноклассников. С экзамена мы со Стёпой вышли первыми.

Класс Наташи писал контрольную этажом ниже. Мы спустились туда. Вокруг кабинета толпились родители и учителя. Оказалось, что математический класс получил особо сложную контрольную и решить задачу из неё даже учителя не могли. В итоге в школу в спешном порядке вызвали старшего брата Димки Фомина, студента физмата. Тот попыхтел, но сложную задачку всё-таки одолел…

…Все, не хочу больше писать. Устала…

8 июня 2000 года

Отметки за сочинение и за выпускную работу по математике сегодня вывесили на первом этаже нашей школы. У меня, Стёпы, Наташи и Оли – пятёрки. Пятёрок вообще очень много.

9 июня 2000 года

Сегодня сдала экзамен по обществознанию. Сдала как-то легко – даже сама удивилась. Вопросов было не так уж много, и билет мне попался очень хороший – «Понятие государства и общества», а я ещё зимой делала доклад на эту тему. Когда я закончила отвечать, Светлана Юрьевна, одна из наших учительниц, сказала: «Сразу видно, ты будешь настоящим юристом…» И почему-то её слова совсем не показались мне похвалой…

Чем больше я смотрю на родителей и брата, чем больше готовлюсь к вступительным экзаменам, тем меньше хочу быть этим самым настоящим юристом…

Днём, когда я уже пришла с экзамена, позвонил Макс. Я узнала его и сделала вид, что ничего не слышу в трубке. «Вас не слышно, перезвоните пожалуйста,» – любезно сказала я и нажала «отбой». Он не перезвонил. Я почувствовала слабый укол совести, но не более того. Мне совсем не хотелось разговаривать с Максимом. Мне вообще не хотелось ни с кем разговаривать. Кроме Стёпы…

10 июня 2000 года

Вместо того чтобы готовиться к последнему выпускному экзамену, я полдня ходила с мамой по магазинам. Мы покупали платье на выпускной бал.

О это платье! Сначала я хотела что-то такое, вечерне-взрослое, но на моих худых плечах все эти лямочки и бретельки выглядят смешно. Потом мы посмотрели десяток самых разных вечерних костюмов с длинными юбками… Один мне понравился, но как танцевать в нём, я не представляла. В итоге мы с мамой купили не только этот костюм, но и потрясающее небесно-голубое платье – нежное, с пышной юбкой и затягивающимся корсетом… Глядя на меня, мама прослезилась.

– Какая ты… взрослая! Как быстро пролетело время…

Вечером была очередная репетиция нашего выпускного концерта. Мы с Максимом стояли на сцене. К счастью, текст у нас не такой большой, как на Последнем звонке, так что репетиций будет всего три. Мне тяжело стоять рядом с ним и делать вид, что ничего не случилось. Я чувствую себя виноватой. Хотя, собственно, почему?

13 июня 2000 года

УРА! Я шла из школы и пела почти во весь голос. А Стёпа подпевал.

Мы сделали это! Мы сдали последний выпускной экзамен!

И Оля, и Стёпа, и я сдавали сегодня историю. Комиссия была очень серьёзная. Поскольку некоторые из наших одноклассников приняли решение поступать на исторический факультет, директор пригласила двоих профессоров, чтобы оценили уровень выпускников. Мне попался невероятный билет: первый вопрос о восстании декабристов, второй – о роли Сибири в Великой Отечественной войне, третий – о перестройке. И если первый и последний я знала прилично, то роль Сибири в Великой Отечественной войне представляла весьма туманно. Помогли воспоминаниями бабушки, которые услужливая память подбросила мне, едва я вытянула билет.

«Когда шла война, было совсем тяжело. Мама от зари до зари работала на заводе, а мы… тайком воровали уголь на вокзале да бегали в госпиталь помогать санитаркам. Раненых много привозили в Улан-Удэ… В одной школе, я помню, сделали госпиталь, туда мы и бегали. Помогали санитаркам, письма писали за раненых, они нас угощали: то яблочко дадут, то кусок хлеба с маслом – в те годы это бы деликатес… Хлеб по карточкам давали, совсем немного. Мама прятала буханку от нас с сестрой, чтобы вечером можно было поесть. Мы как-то с Томой вместе её нашли и съели. Мать тогда впервые за ремень взялась, обеих отстегала по первое число…»

Я очень чётко помню все бабушкины рассказы, её интонации, движения губ. Мне было пять лет, когда она умерла, но почему-то лучшее, что я помню из раннего детства, – это её рассказы о том времени. И запах пирогов, которые она пекла по воскресеньям… Как жаль, что её нет…

…Кажется, я сильно отвлеклась… Не знаю почему, настроение сейчас такое… странное. Даже не верится, что родной школе я больше ничего не должна, что теперь меня ждут вступительные экзамены.

Причём в два вуза. Отдохну до выпускного, а потом снова начну учить-зубрить…

15 июня 2000 года

Вчера и сегодня – весь день со Стёпой. Гуляли, катались с Олей и Натой по заливу на катамаранах, ходили в кино, сидели в кафе… Целовались до умопомрачения… Пели под гитару и пианино… Сегодня у меня был последний урок музыки с Натальей Яковлевной, милой моей учительницей. Как она, бедная, терпела меня последние полгода? Я почти не занималась, всё время была не готова к уроку, но она мужественно терпела мои ошибки и в сотый раз показывала, как сыграть сложный пассаж. Из последнего урока мы сделали мини-концерт. Я позвала девочек, Стёпу, Димку, родителей и сыграла всё, что научилась играть хорошо за эти несколько лет. А потом мы пели.

Удивительно, вот и ещё одна часть моей жизни уходит в прошлое. Занятия музыкой закончены. Забавно, я ведь так и не поступила в музыкальную школу. Мне было пять или шесть лет, когда маме сказали, что ни слуха, ни голоса у её дочки не наблюдается. Мама вздохнула, но почему-то даже обрадовалась. Может быть, потому, что намучилась с Димой, который добросовестно отучился в музыкалке по классу гитары, раз в полгода пытаясь её бросить. А мне так хотелось пианино… Когда мне исполнилось одиннадцать, соседи решили продавать своё старенькое пианино, – старенькое, но с потрясающим звуком! – и я уговорила родителей купить его. Потом сама нашла себе учительницу, Наталью Яковлевну. Родители сначала не хотели оплачивать эти уроки, но Димка сказал, что готов отдавать за них собственную стипендию. Тут мама и папа сдались, и я начала заниматься музыкой. За пять лет я научилась играть Бетховена, Шумана и лёгкие сонаты Моцарта… Но главное – я научилась слышать, чувствовать музыку, понимать её… Мне жаль прощаться со своей учительницей, и я всегда буду любить её, потому что Наталья Яковлевна такой светлый человек, что не любить её просто невозможно. Жаль, что мы не встретились с ней раньше. И – спасибо судьбе, что всё-таки встретились.

16 июня 2000 года

Сегодня выпускной. Через пару часов я надену костюм с длинной шифоновой юбкой, новые туфли на шпильках и отправлюсь в школу в последний раз. Во всяком случае, в качестве ученицы. Так странно это осознавать! И ещё более странно видеть в зеркале своё новое, «взрослое» лицо с макияжем по всем правилам и причёску (я провела в салоне три часа!). Неужели это я?

17 июня 2000 года

Четыре часа утра. Выпускной позади…

Я – выпускница. У меня есть аттестат «с отличием» и даже золотая медаль. Правда, я пока её не видела, но она всё же есть…

Официальная часть выпускного вечера проходила в школьном актовом зале. Волновалась я ужасно. Мама, папа и Дима, вооруженные камерой и фотоаппаратом, пришли к пяти часам, когда нарядные выпускники с родственниками уже занимали места в зале… Все девочки – как на подбор – в вечерних платьях, с причёсками. Все мальчики – в костюмах, при галстуках. Оля была в белом сарафане с золотыми цветами. Наташа – в бирюзовом платье и с новой стрижкой. Она отрезала свои чудесные волосы и при этом стала еще женственнее. Завуч сделала мне знак, и я поднялась на сцену. Стёпа с родителями вбежали в зал едва ли не последними – оказалось, они от волнения не могли найти ключи, чтобы запереть квартиру. В зале погас свет. Вечер начался.

Мне было немного обидно – мы не успели перекинуться со Стёпкой и парой слов. А так хотелось услышать… что-нибудь… какой-то комплимент моей причёске, макияжу, костюму. Ведь Стёпа ещё никогда не видел меня… такой. Но я стояла на сцене рядом с Максимом. И в темноте почувствовала, как он легонько коснулся моей руки. Я не успела даже удивиться – свет в зале загорелся, зазвучала мелодия «Школьного вальса», и с потолка прямо в зал упала сотня воздушных шаров. Мы с Максимом по очереди читали стихи, объявляли выступления участников концерта, приглашали на сцену учителей. Ничего особенного – и, в то же время, всё не как всегда…

– А сейчас – самая важная часть сегодняшнего вечера, – произнесла Елизавета Петровна, забирая у Макса микрофон. – Наши уважаемые ведущие могут на время пройти в зал, а мы начнём торжественную церемонию вручения аттестатов об окончании школы…

Мы с Максимом спустились со сцены. В зале было только два места – в первом ряду, с краю. Мне пришлось сесть там, рядом с Максом. Я оглянулась – родители сидели на галёрке, в самом верхнем ряду. Папа старательно снимал происходящее на видеокамеру. Оля и Наташа, каждая со своей семьёй, – там же, рядом с моими. Стёпа с родителями – на другом конце зала. Он смотрел на меня блестящими глазами. Я подмигнула ему и украдкой послала воздушный поцелуй. Он нарисовал в воздухе сердечко.

– На сцену приглашается Андреева Марина Сергеевна, одиннадцатый «Б» класс! – провозгласила Елизавета Петрова. Зал аплодировал.

Я поднялась на сцену. Слышалось щёлканье фотоаппарата – это Димка запечатлевал момент «для истории».

– Аттестат с отличием! Золотая медаль! – воскликнула наша директриса. – Саму медаль, Мариночка, ты получишь через неделю, как и все наши медалисты.

Зал засмеялся.

– Ну что поделаешь, до Сибирска медали не доехали…

Я улыбнулась. Вот так… Да, я ждала эту медаль одиннадцать лет, подожду ещё недельку.

Мне вручили аттестат с золотым тиснением, и я тихонько спустилась в зал.

Весь следующий час директор вручала аттестаты. Ната всё же была отмечена серебряной медалью, Оля – золотой. Стёпа в медалисты не попал, у него три четвёрки – по физике, биологии, химии. Татьяна вышла получать аттестат в немыслимом красном платье, таком облегающем, что всем было очевидно – нижнего белья на ней нет и в помине.

Медалистов оказалось больше, чем я предполагала: десять золотых, двадцать два серебряных. Многовато для одного выпуска.

Потом мы с Максимом снова вышли на сцену. Я читала «Не смейте забывать учителей», и мой голос звонким эхом отлетал от каждого угла. Потом Наташа пела – так, что мне хотелось плакать от восторга. Учителя говорили нам напутственные слова. Татьяна Мироновна со сцены сказала спасибо моим, Олиным и Стёпиным родителям. Всё было так торжественно и так… грустно. Как будто все мы прощались с дорогим другом, уезжающим навсегда в далёкую страну…

…Торжественная часть закончилась, и все выпускники бросились фотографироваться – друг с другом, с учителями, с воздушными шариками и аттестатами. Димка не успевал менять в фотоаппарате плёнки… Настроение поднималось пропорционально числу отснятых кадров. В перерывах между съёмками я сбегала в дамскую комнату, где с маминой помощью переоделась в своё нежно-голубое платье «для бала». Увидев меня, Стёпка ахнул… Коротенькое, но при этом не вульгарное платьице явно произвело на него впечатление. Наконец общая «фотосессия» закончилась, и все увидели, что к школе подъехал троллейбус.

Ярко-красный троллейбус, украшенный шариками и цветными ленточками. На его боках белой краской было написано: «Выпускники – 2000. Гимназия № 32». На этом троллейбусе всем нам предстояло отправиться в ресторан, на выпускной бал…

До ресторана ехали, весело болтая и распевая песни. Оля, Стёпка, Ната, мой Дима, Аня Симонова, – мы все стояли рядом, смеялись, болтали… Стёпа обнимал меня за талию. Я не убирала его руку. Максим смотрел мне в спину, я буквально кожей чувствовала на себе его взгляд, но мне было всё равно…

Ресторан «Алмаз» в центре Сибирска встретил нас красиво оформленными столами. Ната, Оля, Стёпа, Аня и я устроились за одним столиком. Макс явно хотел сидеть с нами, но в итоге сел где-то в другом месте. Я неожиданно поймала себя на мысли, что моё волнение куда-то исчезло, и даже удивилась: на сцене меня потряхивало так, что я почти не видела никого в зале, а сейчас мне стало легко и спокойно, как будто я всю жизнь только и делала, что ходила по ресторанам на выпускные балы.

Для родителей и приглашённых на праздник учителей был накрыт отдельный стол.

У всех на столах стояли соки и шампанское. Правда, многие, судя по последующему поведению, пили и кое-что покрепче.

Были какие-то конкурсы, танцы, много громкой музыки и поздравлений. Я всё время танцевала со Стёпой. Он, в отличие от многих наших мальчиков, ограничился соками и шампанским. Почему-то мне было совсем невесело… Первые час-полтора мы ещё смеялись и перешучивались, поднимали бокалы и говорили забавные тосты, а потом… По мере «опьянения» аудитории мне становилось всё противнее. Я не люблю пьяных. Я их органически не переношу. Я их боюсь. И мне хотелось как можно скорее уйти домой, но уйти в десять вечера было бы просто невозможно…

Стёпа периодически отходил к другим столам, меня тоже звали ребята из параллельных классов.

На танцполе к тому моменту происходило что-то невероятное. Дискотека всё больше и больше напоминала фильм «Грязные танцы». Девочки изгибались, обнимая мальчиков руками и ногами, мальчики так трогали девочек и гладили их по всем частям тела, что мне невольно хотелось отвести глаза.

Мы со Стёпой вели себя более чем скромно, и только по его глазам я понимала, как сильно он хочет прикасаться ко мне и как сильно сдерживает себя, то ли считая это неприличным, то ли опасаясь моей реакции или реакции наших родителей… Мы даже не целовались, хотя танцевали голова к голове, чувствуя дыхание друг Друга.

Татьяна танцевала со всеми мальчиками подряд. Она довольно много выпила и в какой-то момент, когда Стёпы рядом не было, подошла ко мне. Вела она себя престранно.

– Марина, я всё никак с тобой не поговорю, – сказала она, отодвигая Стёпин стул и плюхаясь на него. За столом кроме нас сидели ещё Аня и Наташа, Оля ушла танцевать. – А нам надо поговорить.

Я внутренне напряглась. Не хотелось этого разговора, не хотелось видеть Татьяну, почему-то не хотелось вообще ничего. Внезапно я почувствовала себя лишней на этом празднике и вдруг осознала почему. Понятность, предсказуемость жизни резко закончилась. Я впервые за свои семнадцать лет не знаю, что будет дальше…

– Давай поговорим, – сказала я.

– Ты увела у меня Степана.

– Не уводила.

Наташа и Аня старательно делали вид, что поглощены каким-то своим разговором. Но я знала: они слышат. Даже если не слушают.

– Он должен был быть моим!

– Он сам решает, с кем ему быть.

– Что в тебе есть такого, чего нет во мне? Ну что?

– Я не знаю, Таня.

– Ладно. Теперь уже глупо что-то делить. Я сейчас тебе скажу одну вещь. Мне очень нравится Степан. Очень. Я хотела… ну ты знаешь, что я хотела с тобой сделать. Я не думала тогда, что за такое можно и в тюрьму попасть, и жизнь испортить – в смысле, себе, не только тебе.

– Я рада, что ты это поняла.

– Поумнела, да. Я, наверное, должна у тебя прощения попросить. Но я не хочу. И не буду. Даже не жди.

– Не надо. Я на тебя зла не держу.

– Но мне всё равно очень стыдно. Поэтому… Слушай. Ты просто знай – Макс сильно в тебя втюрился и в покое не оставит. Ты осторожнее с ним.

Видимо, у меня было очень удивлённое лицо.

– Просто поверь мне на слово. Ну и звони, если что. Вдруг я смогу чем-то помочь. У меня есть деньги, связи и богатые родители. Только подруг, как твои (она выразительно кивнула в сторону Оли), нет.

Она горько всхлипнула, вскочила со стула и убежала в дамскую комнату. Подчинившись внезапному порыву, я побежала за ней. Татьяна заперлась в кабинке и рыдала там во весь голос.

– Таня, Татьяна… – негромко позвала её я. Она не отзывалась, но всхлипы стали тише. – Таня… Не надо, не плачь. Сегодня такой важный день! Не плачь, пожалуйста. Макияж расплывётся, платье испачкаешь… Зачем? Всё ведь хорошо. Ничего плохого не случилось. Мне очень жаль, что у тебя нет друзей. Но они будут, Таня, обязательно будут. Ты сейчас поступишь в институт и начнёшь жизнь с чистой страницы, представляешь? Там никто не знает, кто ты, какая ты. Всё будет по-другому. Ты куда поступать будешь?

Таня шмыгнула носом.

– Я… Отец уже заплатил за меня, чтобы я юрфак заканчивала. Осталось аттестат принести. Но я туда не хочу…

– А сама ты кем хочешь быть?

– Детским врачом, – шёпотом, как-то застенчиво сказала Татьяна. Вот это да!

– Так почему бы тебе самой не попытаться поступить в медицинский?

– Ты что, это же невозможно! Я ни за что в жизни не поступлю!

– Поступишь, Таня!

– Отец узнает – зашибёт!

– А ты ему говорила, что хочешь быть детским врачом?

Татьяна резко распахнула дверь кабинки.

– Слушай, а ведь нет, не говорила! Он просто сказал, что уже всё решил. И меня не спросил даже.

– Тань, так надо поговорить с ним. Может быть, он просто не знает, что у тебя есть какие-то свои планы и желания.

– Но он считает, что врачи обречены на прозябание!

– Да кто тебе сказал? Ты можешь и в частной клинике работать, и в хорошей детской больнице! Главное – выучиться и стать профессионалом.

Таня молчала. Потом взяла салфетку, вытерла слёзы и размазанную по щекам тушь.

– У меня здесь не грязно? – она повернула ко мне лицо. Я промокнула салфеткой щёки и лоб Татьяны, на секунду поймав себя на мысли, что делаю это совершенно естественно, как если бы на месте Тани была бы сейчас Оля или Ната. – Спасибо, Марина.

Мы стояли друг напротив друга, и у меня было ощущение, что Татьяна готова броситься мне на шею. Она этого не сделала. Я пожала ей руку. Крепко. По-дружески.

– Спасибо, Марина. Знаешь, я поняла, что в тебе такого необычного. Ты настоящая.

В это время дверь дамской комнаты распахнулась, и туда со смехом ввалились Ленка Петрова и Маша Рыкова из 11 «В». Мы с Татьяной вышли. Она заспешила к столу родителей.

– Поговорю с папой, – сказала она. А я вернулась на своё место. Моё настроение опять изменилось. Мне стало легко и приятно. В коридоре возле зала я столкнулась со Стёпой, и он повёл меня танцевать. Рядом танцевала Оля с Ваней Лавровым из нашего класса. Наташа кружилась в танце с Витей Палкиным.

– Аня ушла, – сказал Стёпа. – За ней муж приехал. Малышка у них приболела.

Я кивнула и обняла его. Мне было хорошо. Даже несмотря на неопределённость будущего, «грязные танцы» одноклассников и прочие мелочи.

В два часа, я засобиралась домой. Ноги устали, голова немного кружилась от шампанского, новые туфли натирали. Со мной уходила и Оля. Наташа решила остаться. Мы тепло попрощались с одноклассниками и учителями и погрузились в большую машину (кажется, это называется «минивэн») Стёпиных родителей. Так, все вместе, Оля с мамой, я с родителями, Стёпа с родителями, мы и поехали по домам.

– Марина, послезавтра у Стёпы день рождения, – сказала его мама, Анна Васильевна, когда я выходила из машины. – Ты приходи к нам часа в четыре, мы отвезём вас в очень красивый ресторанчик. Стёпа хочет, чтобы вы провели вечер вдвоём.

Вокруг моего сердца снова затолпились тучки – послезавтра. Послезавтра наш последний день…

Всё, сил больше нет, уже пятый час утра. Пойду спать…

17 июня 2000 года (продолжение)

Что же я натворила?., (зачёркнуто)

…Я легла и быстро заснула. Не слышала, как ушли на работу родители и брат – они не оставили своей традиции работать по субботам. Меня разбудил звонок в дверь. Я взглянула на часы – было 11 утра. Кто бы это?

В дверях стоял Стёпа.

Не понимаю, до сих пор не понимаю, почему он пришёл. Я открыла дверь, одёргивая второпях надетый халат. Из зеркала на меня смотрела немного непричёсанная, но все же довольно симпатичная девушка.

– Риша… Я… Я просто хотел ещё немного побыть с тобой. Я не могу, мне так плохо от мысли, что осталось всего два дня, – задыхаясь, проговорил он.

И тут началось сумасшествие. Причём начала его я. Я поцеловала его первой. Поцелуй получился очень долгим, и чем дольше он длился, тем более страстными становились наши объятия. Каким-то образом мы дошли до моей комнаты. До моей разобранной постели. Опустились на неё. И всё ещё целовались. Я своими руками расстёгивала на Стёпе рубашку! Я! Как же так, ведь я всегда считала, что замуж нужно выходить девушкой, в белом платье…

Когда мы были уже почти раздеты, мне вдруг стало страшно. Затуманенный разум включился и стал читать мне нотации. Я готова была заплакать – меня трясло от желания, от этих горячих поцелуев, от страха, от того, что я вот-вот совершу что-то непоправимо-недозволенное. «Так нельзя!» – говорило что-то во мне. «Так можно», – говорила я сама… Я отодвинулась от Стёпы, но было уже поздно. Он обнимал меня, целовал меня, осторожно снимал с меня мою розовую ночную рубашку… Я зажмурилась от ужаса. И очень боялась посмотреть на него.

– Не бойся, – прошептал он. – Я люблю тебя.

– Стёпа… Ты же знаешь, я никогда… Мне страшно… Мне будет больно, наверное…

– Риша, я тоже… Никогда… Мне тоже страшно…

И он снова начал меня целовать, а его руки ласкали меня… нет, я не могу об этом писать…

Было сладко, было очень жарко, меня как будто распирала изнутри горячая волна, я понимала, что вот-вот это случится, я боялась, и я хотела.

И это случилось. Было очень больно. Я плакала. Стёпа целовал мои слёзы. Было очень сладко. И в конце… было такое невероятное ощущение, я не знаю, что это было, но хочу, хочу пережить его ещё много-много раз… Взрыв во всём теле, яркий, приятный, на несколько секунд перекрывший ощущение боли…

Потом мы лежали на моей кровати и обнимались. Стёпка увидел кровь на простыне и сам едва не заплакал.

– Тебе очень больно? Ты не хотела? Прости меня, прости, прости…

Я притянула его к себе, и мы снова начали целоваться как безумные… В голове моей мелькнула шальная мысль, что от всех наших действий, вообще-то, бывают дети, но я старательно отгоняла её от себя… И мы снова целовались, ласкали друг друга, и… всё повторилось снова.

– Я боюсь, Стёпка, – сказала наконеця. Мысль о последствиях не давала мне покоя. – А что если… Ну ты знаешь, от этого дети появляются…

– Значит, будут дети, Риша. Я люблю тебя…

Он ушёл в седьмом часу вечера, когда, по моим подсчётам, уже должны были вот-вот прийти родители. Только в семь я всё-таки застелила свою постель.

Пишу – а щёки до сих пор горят от его поцелуев…

ЧТО Я НАДЕЛАЛА? МНЕ ТАК СТРАШНО…

18 июня 2000 года

Наш последний вечер со Стёпой. И одновременно – Стёпин день рождения. Ему исполнилось 18 лет… Как странно, я младше его на целый год…

Вчера был наш выпускной, завтра утром он улетает в Москву, на подготовительные курсы. От боли, отчаяния и тоски я просто разрываюсь на части.

– Не уезжай, – говорила я, – пожалуйста…

Мы оба понимали, что я не могу этого не говорить.

– Поедем со мной, поедем, – умоляли его глаза и губы.

Но мы оба знали, что это невозможно.

Мы совсем немного побыли с его родителями, а потом Стёпин папа отвёз нас в «Асторию». Там было уютно и полутемно, а в углу плакал нежными аккордами рояль.

Мы почти не притронулись к роскошному ужину, заказанному Стёпиной мамой. Держались за руки, о чём-то друг друга просили, что-то друг другу обещали… Мне хотелось прильнуть к нему, обнять как можно крепче и никуда не отпускать.

Чувствовать его каждой клеточкой, каждой точечкой своего тела, как вчера.

О том, что было вчера, мы не сказали ни слова. Но каждое прикосновение, каждый поцелуй напоминал о том, что было. И несмотря на боль, на стыд, на то, что вчера я нарушила все свои принципы, правила и запреты, мне очень хотелось снова быть со Стёпой. И от мысли, что он уедет и, может быть, навсегда забудет меня, у меня до боли кружилась голова…

Мы выпили по бокалу шампанского и долгодолго танцевали, обнявшись, под тихий плач рояля. Я не знаю, сколько ещё народу было в ресторане в этот вечер. Кажется, мы были одни на всём белом свете.

– Не уезжай, пожалуйста…

– Поедем со мной…

– Не забудешь меня? Не забудешь?

– А ты?

– А ты?

Потом Стёпа проводил меня до дома, и мы целовались на лестнице, пока в подъезде не послышались голоса моих соседей.

– Ты придёшь в аэропорт? – жадно спросил Стёпа, перехватывая мою руку у самого дверного звонка.

Я улыбнулась сквозь слёзы. Он ведь и так знал ответ.

– Я буду ждать тебя, – крикнул он, сбегая по ступенькам. – Слышишь, буду ждать!

А я вошла в квартиру и прошмыгнула в свою комнату. В гостиной шелестел вечерними новостями телевизор и Димка, кажется, обсуждал с отцом какое-то очередное важное заявление очередного политика. До моего прихода мама читала, удобно устроившись в кухонном кресле с чашкой чая и пачкой печенья. Но пришла я, и она отложила журнал, чтобы поговорить. Хотя этого мне сейчас хотелось меньше всего на свете.

– Ну как? – участливо спросила мама, садясь на кровать в моей комнате.

– Так… Самолёт завтра в 11 утра…

Мама подошла ко мне. Обняла. Из глаз брызнули слёзы, я плакала, плакала и никак не могла остановиться.

– Солнышко, всё будет хорошо, – ласково говорила мама. Точь-в-точь как в детстве, когда я разбивала коленку или ругалась с подружками… Только теперь мне не становилось легче от её слов.

19 июня 2000 года

Стёпин самолёт улетал в 11 часов. Я приехала в аэропорт в 7.30. Вместе с Димой. Он привёз меня и мужественно готовился ждать в машине, пока я попрощаюсь со Стёпой.

Утром я не могла есть. Меня трясло, и Димка чуть ли не силой влил в меня чашку кофе. Я сто раз проверила, взяла ли с собой подарок для Стёпы: купила ему маленькую иконку святого Стефана. От почти незаметных капелек моросящего дождя волосы моментально пришли в естественное состояние, проигнорировав все мои попытки уложить их хоть в какое-то подобие причёски. Я надела джинсы и удобные туфли без каблуков. Дима, придирчиво осмотрев мня со всех сторон, изрёк: «Маленькая ты какая стала, Птишка…» В другое время я бы рассмеялась, но сегодня не могла выдавить из себя даже намёка на улыбку.

Мы столкнулись со Стёпой и его родителями в дверях аэропорта. У Стёпы были такие глаза… Влажные и дождливые, как будто он вот-вот расплачется. Димка выпрыгнул из машины помочь Стёпиному папе с чемоданами. Мы обнялись. Без слёз и всхлипываний, но так крепко и больно, как, наверное, обнимаются все влюблённые перед разлукой.

Возле стойки регистрации на рейс была очередь. Анна Васильевна и Сергей Викторович отправились «стоять», а мы всё не могли оторваться друг от друга. Наконец я осторожно освободилась из Стёпкиных объятий и вынула из нагрудного карман свёрток с иконкой.

– Пусть он хранит тебя.

Стёпкины глаза грустно улыбались.

– Спасибо, – прошептал он. – Помнишь, что ты обещала мне, Риша?

– Что?

– Что, если разлюбишь меня, скажешь сразу.

– Я не разлюблю тебя.

– Всё может быть.

– Скорее это ты увлечёшься какой-нибудь московской барышней.

– Никогда. Я буду писать тебе каждый день.

– У тебя есть мой адрес? – спохватилась я.

– Я назову его, даже если ты меня ночью разбудишь, – улыбнулся он. – Мы хотим купить в Москве мобильный телефон. Я буду звонить тебе часто-часто.

Я вздохнула.

– Риша, если все будет хорошо, то через год мы будем улетать в Москву вместе. Я сделаю для этого всё, что зависит от меня. Я люблю тебя.

– А я люблю тебя.

Боже мой, я всё-таки это сказала… Никогда не забуду его глаза в эту минуту.

– Стёпа! Скорее! – Анна Васильевна звала Стёпу на регистрацию документов. Он потянул меня к стойке.

– Девушка, ваш паспорт давайте, – деловито бросила женщина в грязно-серой кофте, регистрировавшая пассажиров.

– Зачем, я же не лечу, – растерялась я.

– Ой, простите. Думала, вы все вместе, – усмехнулась та. Стёпа стиснул мою руку.

Чемоданы сданы, посадочные талоны получены. Стёпа с лёгким рюкзаком, его мама с маленькой сумочкой и папа с газетой под мышкой выстроились возле стеклянной двери в зону личного досмотра.

– Ну, Мариночка, до свидания. Я в августе прилечу на пару дней, к сестре, сразу тебе позвоню, – сказала Анна Васильевна, обнимая меня. Как она говорила! Так ласково, как будто я уже её невестка. – Давай пошепчемся две минутки. Мальчики, извините нас.

И мы отошли в сторону.

– Мариша, ты меня извини, я не хочу вмешиваться ни во что… Просто прошу. Ты Стёпку не обманывай. Если ты вдруг поймёшь, что тебе хорошо и без него, лучше скажи честно, ладно? Он не переживёт предательства.

– Анна Васильевна, я его очень люблю, – по моим щекам внезапно потекли слёзы. – Я обещаю вам, клянусь, что буду честной.

Мы вернулись к ожидавшим нас Стёпе и Сергею Викторовичу. К ним присоединился и Дима. Мужчины о чём-то оживлённо беседовали, и только Стёпа молчал, напряжённо глядя на меня.

Им пора было идти. Но я не могла отпустить его. Мне было физически больно расставаться. Мы снова обнялись и поцеловались таким печальным, долгим, тягучим поцелуем, что у меня закружилась голова. Кто-нибудь, скажите мне: зачем всё это? Почему надо расстаться на год, если единственное наше желание – прожить вместе целую жизнь? Я не понимаю, не понимаю…

Он ушёл за стеклянную дверь, а я смотрела, как Стёпа кладёт на ленту свой рюкзак и проходит в накопитель. Слёзы катились по щекам, но я не чувствовала их. Димка вывел меня во двор, посадил в машину, принёс воды. Мы молча сидели в машине ещё час или даже больше, и, когда я слышала шум двигателей взлетающих самолётов, моё сердце сжималось от тоски.

«Он улетел, но обещал вернуться…»[14]

Как это, оказывается, больно!

– Димка, Димка, ну почему?

– Так бывает, Риша, так бывает…

21 июня 2000 года

Стёпа звонил мне уже дважды. Я заметила, что, когда наш телефон принимает междугородний вызов, он звонит как-то по-особому, и сразу ясно – это издалека. Это мне. Это Стёпка…

Я не помню, о чём мы разговаривали. Хотя, нет, конечно, помню: что Стёпа с родителями пока остановились в пустующей квартире знакомых и ищут себе жильё, что Стёпа записался на подготовительные курсы в МГУ и что экзамены у него 15-го и 18-го июля… Но ведь мы каждый раз говорили почти по часу… О чём?

…Пытаюсь сосредоточиться на учебниках. Составила себе график подготовки к экзаменам, заверила у нотариуса копию аттестата, сфотографировалась на документы для института, получила в поликлинике справки. Так что два комплекта документов для двух вузов у меня готовы. Осталось только подать их и поступить.

А ещё забрала наконец в школе свою медаль. Она такая обыкновенная, как шоколадная медалька в жёлтой фольге, толстенькая, в красной бархатной коробочке. Почему-то я немного иначе её представляла.

Впрочем, полгода назад я вообще всё представляла себе не так.

22 июня 2000 года

Олег допытывается, почему я такая грустная. Все перерывы между занятиями на подготовительных курсах он травит байки, рассказывает анекдоты, собирая вокруг нас огромную толпу. Он нравится всем, я вижу, что многие девочки с завистью глядят на меня, думая, что раз мы сидим вместе, значит, Олег – мой парень. Ау меня просто нет ни сил, ни желания разубеждать их.

Вечером занимались у меня вместе с Олей. Её мама наняла репетитора по истории, а русский мы штудируем вдвоём. Оказалось, это очень удобно: после занятий на курсах я ещё раз повторяю материал. А ночами я всё так же перечитываю школьную программу по литературе.

Для себя я всё решила. Я должна поступить в оба вуза. Юрфак – дневное отделение, журфак – заочное. У меня есть год, чтобы понять, какая из двух выбранных профессий привлекает меня больше. Так что к следующему лету всё и решится. Как раз к Стёпиному приезду…

…Я скучаю, безумно скучаю по нему… Каждый день перебираю его открытки, подарки, записки. Мне стоит такого труда каждое утро собирать себя буквально по частям, чтобы поехать на курсы, отсидеть несколько часов в пыльной аудитории, а потом сесть дома за стол, заваленный книжками и конспектами. Думаю о Стёпе постоянно. Думаю… о том безумном утре. И мне даже кажется сейчас, что ничего не было. Ничего, кроме его безумно влюблённых глаз.

Да, я всё забывала написать об этом. Стёпа оставил мне подарок. Когда я приехала из аэропорта и стала доставать что-то из сумки, наткнулась на маленькую фиолетовую коробочку. Я крутила её в руках несколько минут. Открыла. В коробочке лежал кулончик из яшмы – половинка сердца. И записка: «Одна у тебя, одна у меня. У нас теперь одно сердце на двоих…»

24 июня 2000 года

Наташа уезжает через неделю. Сегодня она позвала нас с Олей прогуляться по городу. Мы втроём, не сговариваясь, прихватили фотоаппараты и сделали очень много снимков, стремясь запечатлеть Наташу на каждом углу. Ната прощалась с Сибирском. Это было очень заметно. Мы прошли практически через весь город пешком, с Центральной набережной до нашего микрорайона. Забрели в Парк культуры и прокатились там на колесе обозрения. Смеялись, шутили, болтали…

Наташа счастлива. Я впервые после всей этой эпопеи с Петровским вижу её такой – уверенной, спокойной, радостной. У неё снова горят глаза.

Вечером мы с Олей были в гостях у Наташи, её родители устраивали что-то вроде «проводин». Приходила ненадолго Аня с маленькой Асенькой. Малышка так изменилась за тот месяц, что мы её не видели! Взгляд более осмысленный и при этом более доверчивый… Конечно, я не могла не вспомнить, как Стёпка уверенно кормил кроху из бутылочки, и еле сдержала слёзы. Аня кивнула мне – поняла.

– Всё будет хорошо, Марина, – сказала она. – Стёпа любит тебя, а ты его. Вот увидишь, вы будете вместе.

Мы сидели у Наташи почти до одиннадцати вечера. Смотрели старые видеозаписи, вспоминали, фотографировались, играли в четыре руки на фортепиано. И, конечно, Наташа пела. Я впервые слышала романсы, которые она готовит для экзамена, и – честно – в очередной раз готова была плакать от восхищения её голосом, музыкальностью, нежностью. В Наташе как будто появилось что-то новое. Она не просто поёт, она «проживает» песню от первой до последней ноты, от первого до последнего слова. Я уверена, Ната будет очень хорошей певицей.

Ещё неделя – и Ната уедет. Я верю, она поступит.

28 июня 2000 года

Писать некогда и, если честно, совсем не хочется. Зубрю и читаю целыми днями. И целыми днями жду Стёпкиного звонка…

Он звонит всё так же каждый день. Рассказывает звенящим голосом свои новости, спрашивает о моих. У него всё хорошо, и я порой ловлю себя на мысли, что сержусь на него: просто за то, что ему хорошо без меня, что я не слышу в его голосе… чего? Страдания? Боли? Он читает мне свои стихи, немного грустные, но очень светлые, и говорит, что скоро я получу какой-то сюрприз. А я не хочу никаких сюрпризов. Я просто хочу, чтобы он был со мной…

30 июня 2000 года

Возвращаясь с курсов, я обнаружила в почтовом ящике извещение о посылке из Москвы. От Стёпы! Ноги сами несли меня на почту. Отстояв очередь, я получила большую, но лёгкую квадратную коробку. Распаковала прямо на почте, ждать уже не могла…

(Приклеен нелинованный лист, на котором округлыми буквами выведен следующий текст:

«Риша, Маришенька, привет тебе из Москвы!

Я очень хочу всегда быть рядом. Хотя бы в этой трубке! Тебе нужно только сходить в офис «Сибирсктелекома» и подключиться. Мой номер уже есть в меню телефона, под кодовым названием «STEPAN».

Твой Я»)

В посылке была коробка с новеньким мобильным телефоном.

Мобильный? Мне?!

Да – мне. В Сибирске эти телефоны есть только у очень богатых людей да у бритоголовых «братков» в кожаных куртках. Димка собирается себе купить, хотя родители не понимают зачем. И вот… у меня. Как им пользоваться? К чему подключаться? Я несколько минут сидела на лавочке, просто не зная, что делать. При этом я была невероятно рада, потому что даже не мечтала о такой вещи – уж очень дорого стоят эти телефоны в Сибирске…

Через час я уже была в офисе «Сибирсктелекома», где купила sim-карту и получила подробные инструкции, как звонить и отправлять текстовые сообщения (они называются sms). А потом написала сообщение Стёпе. Английскими буквами по-русски (по-другому невозможно, т. к. русских букв на клавиатуре телефона нет). Он перезвонил через несколько секунд.

– Теперь я всё время рядом, Мариша!..

После разговора его голос ещё долго звенел у меня в ушах. Конечно, я благодарила за подарок, журила, ведь это так дорого… «Нет ничего дороже ощущения близости», – сказал Стёпа. И я слышала, как он улыбается…

Теперь мы постоянно шлём друг другу сообщения. Как я радуюсь, когда на дисплее загорается синий конвертик! Как здорово, что на свете есть мобильники!

1 июля 2000 года

Провожали Наташу. Опять аэропорт. Опять слёзы, и опять перед моим внутренним взором промчались нарезкой кадров счастливые моменты детства и юности, проведённые вместе с Натой. Одиннадцать лет дружбы, когда мы были, наверное, даже ближе, чем иные сёстры. И вот – я остаюсь, а Ната вместе с мамой скрывается за стеклянными дверями зала вылета…

Мне не хочется писать, как мы прощались. Может быть, потому, что каждую секунду в этом самом аэропорту я вспоминала последние минуты рядом со Стёпой. Бог мой, я не хочу больше никого провожать! Только встречать, радоваться, обниматься при встрече… Погружаться в любимые глаза, как в тёплое море, и забывать о времени и пространстве…

2 июля 2000 года

Подала документы в приёмные комиссии двух вузов. Проникнувшись важностью момента (а может, желая проконтролировать), мама в обеденный перерыв примчалась с работы, чтобы мы вместе пошли подавать заявление на юридический факультет Сибирского Государственного университета. Мы подали документы, пообедали в уличном кафе, поболтали. Потом мама побежала на работу, а я, убедившись, что она скрылась за поворотом к суду, помчалась в противоположную сторону – на факультет журналистики Сибирского Государственного института. Даты экзаменов уже утверждены. За день до экзаменов на журфаке будут консультации продолжительностью по полтора часа. Главное испытание на журфаке – творческий конкурс, за который нужно получить не меньше шести баллов, чтобы допустили к остальным экзаменам.

Страшно мне от всего этого. Как-нибудь переживу, конечно, но как – лучше даже не думать…

А на улице снова жара, и каждый раз, проезжая мимо залива, я вижу людей в купальниках и босоногих ребятишек у воды. Горожане катаются на лодках и катамаранах, едят мороженое, гуляют. Влюблённые парочки обнимаются и целуются без всякого стеснения. И я чувствую себя выброшенной куда-то на обочину жизни – потому, что любимый далеко, потому, что отдохнуть нельзя, потому, что впереди неизвестность, а каждый день – ожидание: письма, звонка, вечера, чуда…

6 июля 2000 года

Учёба погребла меня под завалами. Но в конце моего «тоннеля» уже есть хоть какое-то подобие света. Каждый день езжу на подготовительные курсы. И каждый день по чуть-чуть отрабатываю портфолио для творческого конкурса. Я набираю на компьютере тексты своих статей, стихов, рассказов и распечатываю на принтере. Багаж получается не очень большой, но зато разноплановый. Ещё я переработала в статьи несколько школьных сочинений по стилистике, нашла все свои журнальные публикации за последние три года (мои стихи печатали в сибирском «Литературном журнале»), Всё это я буду показывать на творческом конкурсе. Если успею, напишу небольшое эссе о том, почему хочу быть журналистом, почему поступаю в два вуза и кем вижу себя через десять лет. Я где-то читала, что такие эссе просят писать при поступлении на творческие факультеты зарубежных вузов.

Конечно, мне очень много рассказал о творческом конкурсе Стёпа. Теперь все мои карманные деньги уходят на оплату мобильного. Хорошо бы найти какую-то подработку. Но об этом я подумаю позже… Когда поступлю.

8 июля 2000 года

Мой брат при встрече целует Олю в щёчку. Это выглядит очень естественно. Сегодня Димка вызвался помогать нам готовиться к экзаменам. На самом деле мы больше хохотали, чем готовились. Я наблюдала за братом и Олей как будто со стороны – надо же, они так понимают друг друга, словно дружат уже с десяток лет. Легко общаются, шутят, обмениваются дружескими «подколами», но при этом – не заметить данный факт может только слепой – им страшно лишний раз прикоснуться друг к другу. Как будто каждый из них боится задеть или обидеть другого. Они влюблены, я вижу.

Месяца три назад я посчитала бы, что Оля предаёт память Дика, а Димка – Маши. Но сейчас не могу так даже подумать. Да, мой брат и моя подруга пережили потерю. Но жизнь продолжается. Они молоды и вполне могут быть счастливы. Так почему бы и нет?..

Ведь их не разделяют почти пять тысяч километров, как нас со Стёпой.

11 июля 2000 года

Как всегда, я сидела дома за книгами. В замочной скважине завозился ключ, и уже по тому, как скрипнула дверь, я поняла, что это Димка.

Странно – чтобы брат вернулся с работы в четыре часа?

Он прошёл в свою комнату, даже не заглянув ко мне. Ещё одна странность. Закрыл дверь и, судя по звукам, не раздеваясь, лёг на кровать. Слишком много странностей. Я бросила зубрёжку и пошла выяснять, в чём дело.

– Привет, – сказала я, осторожно заглядывая в комнату.

– Привет, Риша. Учишь?

– Учу.

Видя, что брат не возражает против моего присутствия, я вошла и села на край его кровати.

– Ты чего так рано?

– Да так… – он помолчал, словно решая, можно ли обсудить со мной волновавшую его тему. – Кое-что случилось.

– Что именно?

– Ребята из нашего отряда – Антоха, Мишка, Юра Епишин – отправляются в Чечню. Ты же слышала в новостях, что там опять происходит.

– Димка… Ты тоже хочешь ехать?

– Я не знаю, Марин. Ребята вызвались в эту командировку сами. Антон сегодня зашёл ко мне и спросил, поеду ли я. А я так и не ответил.

– Почему?

– Потому что не уверен, что хочу ехать. И потому, что мне кажется, я должен быть там.

– Когда ты должен сообщить о своём решении?

– Завтра.

– А когда отъезд?

– Через две недели.

Я крепко-крепко его обняла.

– Не надо, Дим. Пожалуйста, не уезжай.

Он молчал.

– Вы все словно сговорились. Стёпа, Наташа, теперь ты… Это… нечестно.

– Риша, ну ты как дитя, честное слово. Это просто стечение обстоятельств.

– Дим, у нас это стечение обстоятельств постоянно происходит. В прошлый раз ты ехал, чтобы прийти в себя, но теперь, теперь-то зачем, когда у тебя всё хорошо?

Сказала лишнее. Прикусила язык.

– Ох, много ты понимаешь, сестрёнка… Я не хочу больше говорить об этом. Мне нужно подумать.

И он выпроводил меня за дверь.

Через час мне позвонила Оля.

– Это правда? – не здороваясь, спросила она очень взволнованно.

– Что?

– Не притворяйся, Марина. Что Дима снова собрался в Чечню.

– Не знаю, Оль. Он мне сказал только, что будет об этом думать.

– Значит, уже подумал…

Вот так да. Именно Оле (не мне, не родителям!) он сообщил о своём решении первой. Пока я пыталась осмыслить происходящее, в коридоре хлопнула дверь. Димка ушёл. Куда, зачем? Я выглянула в окно. Он шагал через двор по направлению к Олиному подъезду.

– Оля, он идёт к тебе, – тихо сказала я.

В трубке раздались короткие гудки. Через несколько минут я увидела, как Оля с Димой вышли из подъезда. Держась за руки.

…Домой Димка вернулся очень поздно. Родителям он ничего не сказал. Я же, тихонько проскользнув в комнату брата, едва он вошёл, попыталась продолжить наш разговор.

– Ты решил?

– Решил. Я должен ехать.

– Хорошо.

– В этот раз будет не так опасно.

– Хорошо.

– Понимаешь, я не могу остаться.

– Да.

– Марина, Ришка, ну прости меня. Я не могу по-другому.

– Да, не можешь, – я думала, что не буду плакать, но комок уже подступил к горлу, и у меня не был сил сдержаться. – Димка, я всё понимаю… Кроме одного: почему этой войне опять нужны такие как ты – храбрые, отчаянные, мужественные? Зачем всё это, Дима?

Он обнял меня.

– Не говори пока маме. Я скажу сам, через недельку. Когда ты поступишь.

О да, с такими событиями я точно «поступлю…»

12 июля 2000 года

Полночи я проревела в подушку. Я не плакала так, когда уехал Стёпа: наверное, просто была в шоке от того, что произошло между нами. Не рыдала, когда уезжала Наталья. Видимо, так надо было – чтобы хватило на эту ночь.

Когда Стёпа прислал уже привычную эсэмэску: «Spokojnojnochi, Baby!» – я ответила ему что-то такое нервное, что он позвонил в ту же секунду.

– Что случилось, Риша?

– Мой брат уезжает в Чечню…

Стёпа утешал меня, говорил какие-то ласковые слова, а за ним ярким фоном шумела Москва: гудели машины, выли сирены… И мне становилось только хуже от его слов, потому что я всё чётче и чётче осознавала, как он далеко от меня…

Мы попрощались, и, как только в трубке раздались короткие гудки, из меня неконтролируемым потоком хлынули слёзы. Я ревела, пока не погасли фонари во дворе, а они всегда отключаются ровно в два часа ночи. В два часа ночи отключилась и я.

13 июля 2000 года

Заниматься всё труднее и труднее… Тяжелее всего оказалось зубрить даты по истории – в таком объёме это просто катастрофа. Я написала больше пятисот маленьких бумажек с разными датами и обклеила всю мебель в квартире, но всё равно, как только я начинаю решать какой-нибудь тест, там непременно оказывается хотя бы одна дата, которой я не знаю…

14 июля 2000 года

Только вот этого мне и не хватало. Я возвращалась домой с подготовительных курсов и у собственного подъезда нос к носу столкнулась с Максимом.

– Привет, – с деланной непринуждённостью сказала я. – Ты что тут делаешь?

– Привет, – ответил он радостно. – Тебя жду.

Пригласишь подняться?

– Нет.

Он удивился:

– Почему?

– Потому что это не нужно. У тебя какое-то дело?

– Ну, вообще-то… – замялся он, – вообще-то, ничего особенного. Хотел узнать, как ты, как к экзаменам готовишься. У меня вот завтра первый. Я поступаю на экономический.

– Молодец. Что сдаёшь?

– Тест по математике. Смесь алгебры и геометрии. А ты когда?

– На днях. Семнадцатого первый экзамен.

– Ты же на юрфак поступаешь?

Я кивнула.

– Марин, может, прогуляемся, сходим куда-нибудь в кафе, а?

– Макс, ты прости, но у меня сейчас нет ни минуты. Правда.

– Я тебе позвоню, ладно?

Я снова кивнула.

– Ну пока?

– Пока.

Он повернулся и, постоянно оглядываясь, пошёл прочь. Только когда Макс скрылся в арке, я достала ключи от подъезда. Почему-то мне было очень неуютно от самого факта его прихода. Захотелось даже рассказать об этом Стёпе. Только о чём «об этом»? О записке на последней странице тетрадки, о телефонных звонках и об этом странном «визите»? Вроде и рассказывать нечего…

А Оля уже который день обсуждает со мной, как отговорить Диму от второй чеченской командировки. Мы обе понимаем, что это невозможно и что он всё равно поедет. И обе настолько сильно любим его, что не можем говорить ни о чём другом. В том, что Оля влюблена в моего брата, сомневаться не приходится. И в том, что он отвечает ей взаимностью – тоже. И оба они, как два маленьких глупеньких ребёнка, боятся признаться себе – не то что друг другу! – в своих чувствах.

В конце концов я не выдержала. И сказала Оле, что никто другой не уговорит Диму – только она.

– Почему ты так думаешь?

– Ну ты же не можешь не понимать, как он к тебе относится!

Оля покраснела до корней волос.

– Марин… Не надо. Это всё так… неправильно. Дима – твой брат и друг мне, и Дик… так мало времени прошло. Я не могу, не могу позволить себе любить.

– Оля, ты не понимаешь, – я даже немного разозлилась. – Ты правда совсем не понимаешь, что между вами происходит? Не говори глупостей! Дика ты уже не вернёшь, а Диму ты вполне можешь потерять. Ты хоть знаешь, каково это – каждую минуту думать о нём и не иметь никакой определённости, не знать, жив ли, не ранен ли, не болен ли… Каждый день сходить с ума от волнения и жить от одного звонка до другого? Это в тысячу раз хуже, чем потерять раз и навсегда, потому что ты будешь терять его и прощаться с ним ежедневно, слушая выпуски новостей! – я уже кричала, со слезами в глазах и в голосе. Оля смотрела на меня круглыми от удивления глазами. – Как вы можете быть такими идиотами? У вас есть взаимное чувство, но вместо того, чтобы растить его, чтобы наслаждаться каждым проведённым вместе днём, вы собираетесь устроить триллер с мелодрамой и перестрелками! Глупо же, глупо!

И тут я увидела на пороге комнаты Димку. Он стоял в дверях, глядя то на меня, то на Олю. Он всё слышал. Меня словно окатило холодной волной. Я зачем-то схватила со стола тетрадку и телефон и выскочила из комнаты, промчалась через коридор, не глядя сунула ноги в первые попавшиеся туфли и бросилась вон из квартиры. Мне казалось, стены душат меня. Очнулась уже на набережной, на том месте, где мы со Стёпой много раз целовались и просто смотрели на реку. Я стояла там одна, слёзы застилали глаза, и я не видела ничего, кроме сияния воды, переливающейся на солнце всеми оттенками синего и золотого.

Та-да-там, та-да-там! – негромко пискнул мой телефон. «STEPAN» – высветилось на дисплее.

– Привет, – сказала я в трубку.

– Привет, – ответил любимый голос, по первым звукам которого я поняла, что Стёпа чем-то расстроен.

– Что-то случилось? Ты грустный.

– Я просто скучаю по тебе…

– И всё?

– Ну и… волнуюсь немного. Завтра творческий конкурс…

Я старалась подбодрить Стёпу перед экзаменом, он спрашивал меня о брате. Когда разговор закончился, я ещё немного постояла на нашем месте и потихоньку пошла домой.

Дверь мне открыл Дима. Губы у него были такие красные, что у меня не осталось сомнений: они с Олей не теряли времени даром. Оля, румяная, с абсолютно счастливыми глазами, сидела на кухне над чашкой остывшего чая. Брат засуетился: поставил чайник, достал мою чашку и любимое печенье. Мы молча, лишь обмениваясь улыбками, пили горячий чай с молоком, и вдруг Димка накрыл одной рукой мою ладонь, а другой – тонкую руку Оли.

– Ты как всегда не по возрасту мудра, сестрёнка, – сказал он. – Спасибо тебе.

– Спасибо, – одними губами прошептала Оля.

И мне сразу стало как-то легко и приятно. Как будто я сделала что-то важное.

– Ну! Ну, рассказывай! – я буквально набросилась на Олю, когда Дима вышел в коридор к телефону.

Оля опустила глаза.

– Ты была права, – улыбнулась она. – Мы… нас тянет друг к другу. Никто не хочет торопить события, но…

– Он едет?

– Он будет думать. Скорее всего, останется.

Хоть бы, хоть бы, хоть бы… Я так хочу, чтобы Дима никуда не уезжал…

15 июля 2000 года

Стёпка блестяще прошёл творческий конкурс. То есть он, конечно, не сказал мне, что прошёл блестяще, но по его голосу я поняла, что всё именно так. Он позвонил мне в пять часов вечера (в Москве был только полдень) счастливый, радостный… Рассказывал, как преподаватели смотрели его статьи, какие вопросы задавали… Я слушала его… и не слышала. Просто наслаждалась звуком его голоса.

Какой же он молодец! Теперь ему предстоит написать сочинение и сдать устный экзамен по литературе.

А мой первый экзамен уже послезавтра…

16 июля 2000 года

Макс опять ждал меня сегодня. Причём даже не у подъезда, а под дверью квартиры. Увидев его, я внутренне напряглась, готовясь к какому-то подвоху. Оказалось, не зря.

– Как ты? Готовишься? Завтра экзамен?

– Ну да, – ответила я.

Помолчали.

– А ты… собственно, что тут делаешь? – Прозвучало невежливо, да.

– Тебя жду. Как всегда.

И он резко прижал меня к холодной стене подъезда.

Я опешила, почувствовав губы Макса на своих губах и его руку, которая пыталась залезть мне под юбку. Опешила и разозлилась. Ещё месяц назад я бы, наверное, растерялась, но после всех последних событий это было просто невозможно. И я, собравшись с силами, резко дала Максу пощёчину.

Звук получился очень звонкий. Макс схватился за щёку и отскочил от меня. Зло сверкнул глазами и помчался вниз по лестнице. Я отдышалась и стала искать ключи. Вошла в квартиру. Хлопнула дверью.

Наверное, надо снова положить в карман газовый баллончик. Со Стёпкой я расслабилась и перестала брать его с собой.

17 июля 2000 года

Какой же безумный день! Не могу поверить, что он уже позади… Сегодня я сдала первый вступительный экзамен на юридический факультет.

Вчера до часу ночи я повторяла правила и штудировала тесты, которые мы делали на подготовительных курсах. Потом долго не могла заснуть и, казалось, только закрыла глаза, как меня разбудил писк будильника. Одновременно пришла эсэмэска от Стёпы: Udachinaekzamene, Risha! Я машинально отняла пять часов. Ого, в Москве час ночи, а Стёпа не спит…

На кухне, вопреки всем мыслимым правилам, суетилась мама. Она специально отпросилась с работы на полдня, чтобы сопровождать меня на экзамен. Завтрак уже был готов, но я не могла съесть ни кусочка. Мама неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала. Последовательно, согласно строгой, годами выверенной очерёдности, встали папа и Димка. Раз пять мама спросила меня, не забыла ли я паспорт. Она волновалась активно, а я старалась говорить как можно меньше. Наконец все вчетвером мы вышли из квартиры и погрузились в Димкин автомобиль.

По утрам брат обычно отвозит на работу родителей, а уже потом едет к себе. Но сегодня всё было иначе. Сначала он отвёз нас с мамой к университету.

– Удачи! – крикнул он, когда я уже захлопывала дверь.

– Всё получится, Маришка, – подтвердил папа, помахав мне.

Я кивнула. Говорить не могла – от волнения пропал голос.

Во дворе университета уже собралась целая толпа абитуриентов и их родителей. Я увидела Таню Васютину из 11 «В», Иру Петровских из моего класса и Олю Пуговкину из 11 «А». Девочки были с родителями. И все они буквально бросились к нам – видимо, в обстановке общей нервозности каждой хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо. Я поискала глазами Олю: безрезультатно. Странно, она ведь тоже должна быть здесь!

В толпе я приметила долговязую фигуру Олега. Мы встретились взглядами. Он тут же поспешил к нам.

– Ну как, солнечная блондинка, готова? – спросил он вместо приветствия.

Мама удивлённо приподняла брови и улыбнулась уголками губ – она всегда улыбается так, когда происходит что-то, что она давно предсказывала. Мы немного поговорили, Олег увидел кого-то ещё и побежал дальше.

– Кто этот мальчик? – вполголоса спросила мама.

– Да это Олег, с курсов, – нехотя ответила я.

– Ты ему явно нравишься. Очень симпатичный, – одобрительно кивнула мама.

В её тоне явно читалось что-то из серии: «Вот видишь, а ты зациклилась на своём Стёпе… А ведь на нём свет клином не сошёлся…»

И тут из громкоговорителя прокричали, что всех абитуриентов просят подняться на второй этаж для сдачи вступительного экзамена. Родители занервничали, давая последние напутствия своим детям, толпа зашевелилась, и абитуриенты весьма организованно выстроились в очередь у входа. Несколько девушек-ассистенток проверяли паспорта, отмечали что-то в списках подавших документы, выдавали экзаменационные листы и сообщали номер аудитории, где проходит тестирование. И меня, и Олега направили в кабинет № 507-2.

В аудитории было холодно, несмотря на вполне летние плюс 27 за окном. Мы с Олегом, не сговариваясь, сели друг за другом. Парты в аудитории были маленькие, рассчитанные на одного человека, точь-в-точь как у нас в школе в кабинете физики.

Когда все расселись, в аудиторию вошёл очень строго вида мужчина с запечатанным конвертом в руках.

– Здравствуйте, я Игорь Иванович Кадашевский, профессор кафедры русского языка. Сегодня я буду принимать у вас экзамен. Он проходит в форме тестирования, наша кафедра подготовила шестьдесят вариантов. В этом конверте варианты теста для вашей аудитории. Вы должны выбрать правильные, по вашему мнению, варианты ответа. Результаты будут вывешены сегодня вечером в холле. Проходной балл, определенный комиссией, – красивое число 80. Так что, в добрый путь, господа абитуриенты!

С этими словами он вскрыл конверт и начал раздавать притихшим ребятам бланки тестов.

Я смотрела на происходящее как будто бы немного со стороны. Мне казалось, что всё это происходит не со мной и я смотрю какой-то забавный спектакль. Может быть, я бы даже поверила этому обманчивому ощущению, но тут листок с тестом лёг на мою парту.

Сердце забилось так быстро, что я даже испугалась и мысленно рявкнула сама на себя: «Успокойся!» Бегло просмотрела вопросы. На многие можно было ответить с ходу, сложными были только задания по пунктуации. На первые тридцать пять вопросов я ответила за десять минут. Оставшиеся заняли чуть больше. Текст, в котором нужно было расставить запятые, показался мне смутно знакомым, я всё никак не могла вспомнить, где же видела его раньше. Потом, уже дома, просматривая список литературы, я вспомнила, что это был отрывок из «Фрегата “Паллада”» Гончарова. Я даже не стала доставать книжку, чтобы проверить знаки препинания: не хотела расстраиваться…

Работу я сдала одной из первых. Первым был Олег. Он весело бросил свой листочек на стол экзаменатору и попрощался. Выйдя из аудитории, я увидела его в коридоре у окна.

Мама нервно курила на крыльце. Я видела её курящей всего несколько раз в жизни. У неё красивые тонкие пальцы, и она очень элегантно держит ими такую же тонкую дамскую сигарету. Мама бросила окурок в урну и налетела на меня с вопросами: «Что? Как? Сложно было? Как ты думаешь, сдала?» Подбежали чьи-то родители. Всем хотелось узнать, как проходил экзамен, когда будут результаты.

Вдруг я увидела Олю. Она вышла из университета, огляделась, заметила нас и побежала навстречу. Настроение у неё было преотличное.

– У меня был легчайший тест! – воскликнула она. – И текст из Лермонтова, я даже помню, как он был в книге расположен, уж не говорю о запятых…

– Как ты прошла утром мимо нас? – удивилась я.

– Я позже приехала. Дима меня привёз, поэтому я немного опоздала, – сказала Оля. Она говорила тихо-тихо, явно не желая, чтобы её услышала моя мама…

Мы ещё немного постояли в университетском дворике, потом мама заторопилась, и мы с Олей, проводив её до остановки, тоже отправились по домам. Оля была уверена в хорошем результате. Я – нет. Но времени рефлексировать у меня не было: ведь надо было ещё доделать папку для завтрашнего творческого конкурса на журфаке…

Позвонил Стёпа. Тщетно пытался меня успокоить, а я ещё более тщетно пыталась успокоить его – перед сочинением.

– Вот увидишь, Риша, у нас получится, – сказал он на прощанье.

Конечно, получится… Но всё равно страшно.

В шесть часов я вышла из дома и направилась в университет. Мама с папой, взъерошенные и взволнованные, уже были там. Мы обошли вокруг здания никак не меньше тридцати раз, десять раз задали вопрос «Ну когда же результаты?» десяти разным людям. В восемь приехал Димка. Судя по тому, что следом за ним появилась Оля, они приехали вместе.

Результаты были вывешены на стенах холла ровно в девять тридцать вечера. Фамилии в списках шли не по порядку. У меня буквально замерло сердце. Я не могла разобрать букв, найти свою фамилию. Бахтина, Берсенева, Ганопольская, Извольский, Рамжанов… Где же Андреева? Вдруг Оля радостно взвизгнула.

– Марина, вот, вот, смотри! – она указывала пальцем на две строчки. Надо же, наши фамилии были рядом.

«Андреева Марина Сергеевна – 44 балла, сдано.

Волжанская Ольга Игоревна – 42 балла, сдано».

Мы радостно обнялись. «Прошли!» – крикнула я родителям и Димке, которые стояли чуть поодаль в толпе. Я ещё раз повернулась к спискам, чтобы удостовериться, что всё верно. За нашими с Олей фамилиями шла совсем уж фантастическая строка: «Павлодарцев Олег Олегович – 50 баллов + медаль. ЗАЧИСЛЕН».

Я оглянулась, ища глазами Олега, чтобы поздравить его. Нет, рядом его не было. Вот это да, какой молодец!

Впрочем, нам с Олей тоже есть чему радоваться. Проходной балл для допуска ко второму экзамену – 35. А общий проходной балл для поступления на юрфак – 80. Значит, мне достаточно набрать на тесте по истории 36 баллов. Оле – 38. Определённо, это уже неплохо!

Вот так я сдала свой первый вступительный экзамен. По дороге домой я позвонила Стёпке. Он порадовался за меня и пожелал удачи на завтрашнем творческом конкурсе.

– Ты же знаешь, завтра – важнее, – сказал он. И у меня от волнения снова засосало под ложечкой… Завтра, завтра, завтра…

18 июля 2000 года

За творческий конкурс на журфаке – 10 баллов. Высшая оценка.

Прошло уже полдня, а я всё никак не могу успокоиться: так сильно переволновалась из-за этого экзаменада ещё из-за того, что мне пришлось с три короба наврать родителям, чтобы сбежать туда.

Началось с того, что утром я невероятно удивила всех своими ранними сборами в университет. Я говорила, что еду на подготовительные курсы и что у нас сегодня весь день лекции по истории. Всё бы ничего, но ведь я надела свой лучший брючный костюм, светлый, элегантный, в котором ходила на все экзамены, да ещё и взяла с собой портфель (там лежала папка с моими любовно распечатанными рассказами и стихами).

– Дочь, – осторожно спросила мама, – а ты уверена, что не жарко оделась? Тридцать градусов обещают. Может, лучше сарафан и босоножки, а?

– Я хочу прочувствовать дух экзамена, – заявила я.

До института добралась быстро. В толпе я заметила несколько очень знакомых лиц – видимо, журналисты Сибирской службы новостей пришли поболеть за своих поступающих детей. Уже оттого, что я тут совсем одна, мне стало холодно и неуютно. Я получила экзаменационный лист. Поговорила со Стёпой, чем привлекла всеобщее внимание, потому что, похоже, я была единственной абитуриенткой с мобильным телефоном. В аудиторию, над дверью которой висела большая табличка с надписью: «Тихо! Идёт творческий конкурс!» – никто не входил.

– Кто-то там уже есть? – спросила я.

Мне не ответили.

– А… очередь какая-то есть?

Все удивлённо посмотрели на меня.

– Туда по спискам вызывают. В алфавитном порядке, – ответил кто-то. Я почувствовала, что у меня холодеют кончики пальцев. Моя фамилия всегда оказывалась первой во всех списках.

Так было и в этот раз.

– Андреева, Арбатская, Афонина, Безродных, Борисова, Варенникова и Власенко! – гаркнула на весь коридор женщина, выглянувшая из аудитории.

Я выдохнула и первой вошла в кабинет. Бояться поздно.

В светлой просторной аудитории столы были поставлены полукругом, так что центр оказался свободен. За двумя первыми столами расположились пятеро преподавателей: трое мужчин и две женщины.

Семь абитуриенток, первой из которых была я, неуверенно замялись у дверей.

– Проходите, – радушно пригласила преподавательница. – Садитесь, и начнём.

Мы сели. Одна девушка, с длинными рыжими волосами, заметно нервничала: когда она доставала из папки свои работы, у неё дрожали руки. В аудитории повисла неловкая тишина. Профессура добродушно изучала нас, а мы смотрели на них, как кролики на удавов…

– Ну-с, кто осмелится представиться первой? – спросил седовласый мужчина в очень красивом льняном костюме. Мы молчали. Начинать не хотелось никому. – Ладно, давайте по алфавиту. Госпожа Андреева Марина Сергеевна, пожалуйте сюда.

Я вышла в центр аудитории, прижимая к груди папку со своими работами.

– Такая уж у вас участь, первой выступать, – сказал кто-то.

Все засмеялись. Я сдержанно улыбнулась и раскрыла папку. Что говорила – не помню. Рассказывала о себе, о том, что пишу с детства, что хотела бы стать журналистом и заниматься журналистскими расследованиями, писать исторические очерки. Показала свою статью о Наполеоне, которую писала для школьной газеты, рассказы, даже стихи. Комиссия слушала. Женщины с улыбкой переглянулись. Одна из них углубилась в чтение стихов. Седой профессор пролистал рассказы, бегло просмотрел статью.

– Что ж, чувство стиля у вас есть, пишете весьма недурно. Не блестяще, но недурно. Где работать будете? Уже есть место?

– Ещё нет, но…

– В газету хотите?

– Или на телевидение? – спросила одна из женщин, та, что казалась моложе. – У вас красивое лицо, камера его не испортит.

– Я бы хотела попробовать всё, – голос мой звучал твёрдо.

– Пробуйте, – сказал седовласый. Видимо, он был председателем комиссии. – А пока – десять баллов за творческий конкурс. У вас хорошее портфолио.

И он протянул мне экзаменационный лист, с проставленной в нём оценкой – 10 баллов. Я едва не лишилась дара речи и только и смогла, что промямлить: «Спасибо…»

Мне показали, что можно сесть. Начали выступать другие абитуриентки. Очень хорошо отвечала одна, остальные, наверное, от волнения, запинались, заикались, долго не могли подобрать слова. В итоге две девочки конкурс просто не прошли.

Нас выпустили из аудитории примерно через сорок минут. В коридоре царило напряжение. Все подходили, спрашивали, как идёт конкурс, кто в комиссии… У меня не было времени на разговоры, ведь предстояла еще подготовительная лекция по истории. Вышла на улицу – и ужаснулась. Жара стояла невероятная. Стащив с себя пиджак, я поплелась в университет. По дороге вспомнила, что надо позвонить Стёпе, набрала его номер, рассказала, как прошёл экзамен. Видимо, у меня был совершенно бесцветный голос, потому что Стёпа вдруг спросил: «Риша, ты что, не рада?» Я смутилась, стала что-то говорить, но мои слова звучали очень тускло и уныло…

На лекции мне стало нехорошо – кружилась голова, шумело в ушах, я едва не потеряла сознание от духоты и усталости. Еле-еле доплелась до дома и сразу уже упала на диван, спать.

19 июля 2000 года

Стёпка написал сочинение на «хорошо». Сделал всего одну ошибку – где-то не поставил запятую. Он позвонил мне сегодня рано утром, как только вывесили результаты. Я от всей души порадовалась за него, а потом принялась за зубрёжку дат и фамилий. Днём приходила Оля, и мы вдвоём штудировали тесты и гоняли друг друга по историческим датам. Потом она ушла, а я повторяла ещё до десяти вечера. Чтобы потом снова взяться за книжки и учебники по литературе.

Устала. Очень. Хочу одного – проспать целый день, не просыпаясь…

20 июля 2000 года

Тест сдала на 40 баллов ровно.

Как же было жарко сегодня! С утра термометр на кухонном окне показывал 28 градусов. В десять, когда мы с Олей стояли во дворе университета, было уже плюс 32. Ни ветерка, ни облачка… И абитуриенты – сплошь в костюмах. Не пойдёшь же на экзамен в шортах и шлёпанцах…

У меня всё время кружилась голова. Наверное, от недосыпа и от жары. В аудитории, где мы писали тест, было так душно, что меня затошнило. Писала быстро-быстро, стараясь не возвращаться к пройденным вопросам. Часто отвечала чуть ли не наугад, следуя не знаниям, а логике… Вопросы были не сложные, скорее, странные. Десять – по Конституции РФ, а пять или шесть – о старинных названиях разных предметов… Даты, события, причины-следствия, что-то ещё… Голова кружилась очень сильно. Когда оставалось всего два вопроса, я испугалась, что сейчас упаду в обморок, так вдруг потемнело в глазах и закололо в висках… Ужас.

После теста мы с Олей поехали к ней домой. Обе нервничали, Оля всё время вспоминала свои ответы, пытаясь проверить себя и меня. Я реагировала через раз – вспоминать что-то совершенно не хотелось, да и голова по-прежнему болела и кружилась. Есть не могла, не вдохновил даже великолепный пирог с мясом, который испекла Олина мама. Я откусила кусочек, и меня затошнило.

Тошнота, туман перед глазами, слабость…

Нет-нет, этого просто не может быть!

Думать об экзаменах я больше не могла. Мысль была только одна: бежать к врачу, чтобы срочно выяснить, что же со мной такое. Но показывать Оле своё состояние мне не хотелось. Почему-то я была уверена, что не должна рассказывать ей о том, что было у нас со Стёпой утром после выпускного.

Оля нервно расхаживала по комнатам. Несколько раз звонила маме, Димке… Звонил и присылал сообщения Стёпка. А мне было так плохо, что я даже не могла отвечать. В итоге, когда я примостилась в кресле, пытаясь почитать конспекты, он позвонил Оле домой.

– Алло… Ой, Стёпка, привет! Как ты? Как Москва? – щебетала в трубку Оля. – Да, она у меня. Читает что-то к экзамену. Да, скоро поедем за результатами, я так волнуюсь…

И она протянула мне трубку. Я выдохнула. Говорить не хотелось. Оля подняла брови и покачала головой, мол, что это с тобой. Я пожала плечами. Оля тактично вышла из комнаты со словами «Пойду поставлю чайник…» А меня уже просто трясло.

– Риша? – выдохнула трубка Стёпиным голосом. – Ришенька, что случилось? Ты не брала телефон, не отвечала на сообщения… Как ты?

– Стёпка… – я не выдержала, предательские слёзы брызнули из глаз. – Стёп, я не могу…

– Что, что случилось? – он почти кричал от волнения. Где-то там, фоном, как всегда, звенела Москва, шумели машины. Я почти видела его – посреди оживлённой улицы, с телефоном в руке, в светлых брюках и рубашке с коротким рукавом. – Мариша, что?

– Стёпка, я не знаю. Мне очень плохо.

– Ты заболела?

– Стёп, я правда не знаю. Я боюсь даже думать, что это может быть, понимаешь?

– Нет… То есть… – он запнулся. Понял. – Ты уверена? Тебе плохо?

– Плохо. Но я не уверена. И мне очень страшно…

Сказала, и стало легче. Он молчал, но его молчание было таким тёплым, что мне на секунду показалось, что вот он, сидит рядом и гладит меня по руке, по голове, целует.

– Не бойся, Риша. Я люблю тебя. Мы справимся.

– Но как?

– Так. Справимся. Только ты обязательно должна пойти к врачу и всё проверить, хорошо? И сразу же мне позвони, слышишь? И ещё – ни в коем случае ничего с ним… не делай! Ясно, Мариш? Ничего, никаких абортов! Если у нас будет… ребёнок, то я хочу, чтобы он был!

В глубине души я надеялась, что он скажет именно это. Я обещала пойти к врачу после завтрашнего сочинения…

Мы поговорили ещё немного, и связь прервалась – видимо, у Стёпки разрядился телефон. Оля каким-то чудом влила в меня чашку чая с лимоном, и мы стали собираться в университет, чтобы узнать результаты экзамена.

Как оказалось, приехали мы рано. В пять часов оценок ещё не было. В полседьмого приехали родители с Димкой и Олина мама. В восемь появились результаты. К тому времени мы настолько измучились и устали, что уже не хотели абсолютно ничего.

Когда за стеклянными дверями началось движение, Димка пробился сквозь толпу абитуриентов, да так удачно, что лист с результатами оказался прямо перед ним. Его радостный вопль «Поступили!» на несколько секунд перекрыл общий гвалт. Продравшись назад, к нам, брат радостно возвестил:

– Поступили! Обе! Марина – 40 баллов, Оля – 39. УРА! – и с этими словами он на глазах у всех поцеловал Олю в губы…

21 июля 2000 года

Сочинение написала.

Попала в больницу.

Сбежала оттуда.

Не беременна…

23 июля 2000 года

Кажется, я наконец-то могу выдохнуть. Заработав нервный срыв, я поступила в два вуза.

Времени у меня теперь предостаточно, так что я могу спокойно написать о событиях последних нескольких дней…

Получив результаты экзамена по истории и поняв, что мы с Олей поступили на юрфак, мои родители вместе с Олиной мамой и Димой захотели немедленно это отметить. Димка вытащил откуда-то бутылку шампанского, тёплого из-за жары, и сбегал в ближайший киоск за мороженым и пластиковыми стаканчиками. Шампанское мы открыли, переместившись на набережную. Все были счастливы, смеялись, поздравляли друг друга, кричали, горланили песни. Димка, будучи за рулём, шампанского не пил, но был настолько задорен и весел, что казался пьянее выпивших. Я ела мороженое, делая вид, что прихлёбываю шампанское из стаканчика. Пить побоялась – а вдруг?..

Часов в одиннадцать мы оказались дома. Я притворилась, что иду спать, а сама с фонарём под мышкой принялась штудировать недочитанные произведения. От волнения мне даже спать не хотелось.

В итоге я всё же заснула, часа в четыре утра. Чтобы проснуться в шесть. Из дома нужно было улизнуть как можно раньше. Я очень быстро приняла душ, привела себя в порядок, собрала тетрадки с конспектами… Есть не хотелось, я только налила чаю. И как раз в тот момент, когда я допивала чай, на кухню вошёл заспанный Димка.

– Ты чего тут? – удивился он. – И при полном параде.

– Да мне надо документы в универ завезти, – промямлила я.

Бесполезно. В брате проснулся потомственный сыщик.

– Какие документы в такую рань? Даже родители ещё не встали!

– Такие. Важные. Я тебе всё потом объясню. Только родителям не говори ничего. Пусть думают, что я сплю, ладно?

Я проворно накидала на свою постель мягких игрушек, завернула одеяло, чмокнула брата в щёку и, на ходу застёгивая босоножки, выскочила из квартиры. Димка даже опомниться не успел.

На улице, несмотря на ранний час, было жарко. В воздухе висел удушливый запах гари: от жары вокруг города загорелись торфяники. У меня снова закружилась голова и скрутило живот. Кое-как доковыляв до остановки, я буквально упала на сиденье маршрутки. Но маршрутка была старенькая, в ней пахло бензином, и к середине пути я уже не могла и подумать о том, чтобы ехать дальше, и попросила водителя остановиться. На улице мне не стало лучше, голова всё так же кружилась и болела, ноги были ватные. Я посидела минут десять на остановке, а потом на троллейбусе добралась до института. Завибрировал в сумке мобильный. Это был Стёпа, звонил пожелать удачи. Мы немного поговорили, и я, пошатываясь, вошла в здание журфака. В коридоре было душно, пахло потом, табаком, гарью и пылью. Меня тошнило, хотелось только одного – лечь и не двигаться. Закрыть глаза и спать, спать, спать… А вместо этого пришлось войти в большую светлую аудиторию, сесть за предпоследнюю парту, выслушать наставления экзаменаторов о том, как писать сочинение, посмотреть темы, написанные мелом на доске… «“Маленький человек” в произведениях Достоевского», «Жанр романа-эпопеи, по Льву Толстому», «Русский романтизм XIX века», «Любовная лирика В. Маяковского», «Язык и речь: в чём разница между ними?»

Я выбрала Маяковского.

Дым табачный воздух выел.

Комната —

глава в крученыховском аде.

Вспомни – за этим окном

впервые

руки твои, исступлённый, гладил.[15]

Неожиданно оказалось, что я могу так много сказать о Маяковском и его любовных стихах… Я писала и писала, вспоминая его реальных и «стихотворных» возлюбленных.

«Приду в четыре», – сказала Мария.

Восемь.

Девять.

Десять.[16]

В голове всплывали обрывки каких-то строчек, рваные рифмы, старые фотографии… В итоге получилось почти семь листов. Причём я писала сразу на чистовик.

Когда работа была сдана, я вышла в коридор. Прочитала объявление на дверях: «Оценки за сочинения будут вывешены после 17 часов на первом этаже». Часы показывали 12.30.

Я решила погулять по набережной. Потом вспомнила, что надо дойти до поликлиники. Вышла из корпуса журфака, немного постояла на пороге и вдруг увидела, как ко мне размашистой походкой идёт Димка… Я запаниковала и хотела было дать дёру, но бежать было некуда, да и живот снова свело как будто судорогой. Слабость нарастала, перед глазами поплыло, и, когда брат оказался возле меня, я просто бессильно упала ему на руки. И меня наконец стошнило, прямо на его белую рубашку.

Думаю, сцена была потрясающая. Димка не отпрянул, не дёрнулся, просто крепко подхватил меня и понёс к машине. Положил на заднее сиденье, захлопнул дверь и пошёл обратно, в здание журфака. Видимо, я лежала в забытьи, потому что не поняла, долго ли он ходил, и не помню, как машина тронулась с места. Когда я немного пришла в себя, он уже пытался помочь мне выйти. Рубашка на нём была совершенно мокрая.

– Идти сможешь, Риш?

– Не знаю.

Из открытой двери меня обдало липкой жарой. В машине было намного приятнее.

– Пойдём, – брат крепко взял меня за руку.

– Дим, я не хочу. Пожалуйста, – я почти плакала.

– Пойдём, говорю. Ты бы себя в зеркало видела. Не могу же я тебя такую домой привезти.

– Ты родителям не скажешь?

Димка остановился и посмотрел на меня в упор.

– Всё так плохо?

– Не знаю…

Мы зашли в просторный холл диагностического центра. Я бывала там раньше раза два или три. Брат посадил меня в кресло, а сам отправился на поиски врачей и медсестёр. Меня била дрожь.

Потом было УЗИ. Меня ещё никогда не обследовали так. Ужас, я чувствовала себя шлюхой, мне было так стыдно, так неприятно. Никогда, больше никогда!.. Потом делали анализы. Ещё анализы. Стучали молоточком по коленкам и локтям, щупали живот, грудь, смотрели глаза… Я устала ещё больше. Мне было очень страшно. Димка ждал под дверью.

– Ну что, доктор? – спросила я, когда хрупкая медсестра принесла в кабинет врача результаты моих обследований.

– Беременности нет. А вот нервный срыв налицо. Даю направление на госпитализацию, – сказал доктор и позвал Димку.

– Дима, пожалуйста, прошу тебя, мне нельзя в больницу, – запричитала я, когда он вошёл. – Мне ведь поступать!

Брат смотрел на меня как на сумасшедшую.

– Ты понимаешь вообще, что говоришь? Ты же себя так угробишь!

– Доктор, ну неужели нельзя таблеток мне каких-то дать, уколов? Я буду всё-всё делать, только, пожалуйста, не надо в больницу!.. – умоляла я.

Тут кто-то постучал в дверь, и врач вышел.

– Димка, ну пожалуйста, пожалуйста, забери меня отсюда! Ну ничего же страшного не случилось!

Брат вопросительно поднял брови.

– Ты на журфак поступаешь, – констатировал он.

Я кивнула.

– И для тебя это важно. А родителям говорить нельзя. Ясно.

Вошёл врач.

– Доктор, моя сестра не ляжет в больницу. Напишите нам, как лечиться, мы всё сделаем сами. Покой я обеспечу. Отказ от госпитализации подпишу, – сказал Дима.

Как же я была ему благодарна!

В машину мы сели молча. Дима аккуратно положил в нагрудный карман листочек с рекомендациями врача.

– Спасибо, – прошептала я.

– Ох, Риша, Риша… Надо же решиться на такую глупость! Тебе вот так нужен этот журфак?

– Нужен. Я не хочу быть юристом, Дим.

Он вздохнул.

– Тогда поехали в аптеку. И смотреть результаты твоего сочинения.

Когда мы подъехали к зданию журфака, результаты сочинения уже были вывешены на доске объявлений. Мою фамилию нашёл Дима. Почему-то она была в середине списка.

«Андреева – 50 баллов. Зачислена без тестирования».

У меня не было сил радоваться. Мы вышли, я достала мобильник и позвонила Стёпке. Наверное, в Москве было уже очень поздно, потому что трубку он не взял. Тогда я написала ему: «Privet! U menya dve novosti, I obe prekrasnye: ya postupila na zhurfak i ya ne beremenna». Он мне не ответил.

Димка отвёз меня домой и, напоив таблетками, которые прописал мне добрый доктор, отправил спать.

Я спала почти весь следующий день. Стёпа молчал. Ни звонка, ни эсэмэски.

Ближе к вечеру, когда в Москве, по моим подсчётам, было уже поздно, но не настолько, чтобы ложиться спать, я позвонила ему снова. Длинные гудки, потом – резко короткие. Следующие звонки – точно так же. А потом сообщение: “Pozdravlyau. Ту svobodna”.

24 июля 2000 года

Я ничего не понимаю. Плачу второй день. Он не отвечает. Я звонила раз тридцать, пока не услышала металлический голос автоответчика: «Абонент недоступен».

Неужели это… КОНЕЦ?!

26 июля 2000 года

«Stepa, v4em delo???»

«Ту dlya menya umerla».

27 июля 2000 года

Я всё-таки в больнице. В неврологическом отделении.

10 августа 2000 года

Две недели была в больнице. Меня привёз Димка, когда увидел, как я рыдаю над телефоном. Наверное, я рыдала очень необычно. Он не рассказывал, как это выглядело.

Про журфак знает только он. Мама и папа решили, что я перенервничала из-за экзаменов.

Димка спрашивал меня о Стёпе. Когда я перестала плакать (спасибо лекарствам) и смогла говорить, рассказала ему всё. Абсолютно всё.

Брат злился, рвался найти Стёпиных родителей, найти его самого и чуть ли даже не лететь в Москву. Отговорила.

В больницу приходил Олег. Каждый день. Он позвонил мне домой, трубку взяла мама и сказала, что я заболела. Олег приехал в больницу в тот же день, но не попал в приёмные часы, и мне передали от него свёрток – кулёк душистой клубники. На следующий день он приехал сам, смешил всех в нашей палате, показывал карточные фокусы и принёс мне огромную плитку шоколада. Так и ездил каждый день. Мне было приятно видеть его, общаться с ним. О Стёпе я не говорила, следуя официальной версии: нервное перенапряжение на фоне поступления.

Приходила, конечно, и Оля. И Наташа звонила мне на мобильный несколько раз. Только Наташе я рассказала, что случилось, Оле – не могла: она выглядела такой счастливой…

И вот я дома. Сегодня Димка привёз меня из больницы. Завтра мы с мамой и папой едем в санаторий. «На воды», как шутит Димка. Две недели будем пить минеральную воду, спать и гулять по горам. Я не горю желанием ехать, но и оставаться дома тоже тошно… Поездку в Турцию отменили: врач сказал, что жара мне сейчас «не показана», лучше горы, лес и приятная прохлада.

О Стёпе я думаю каждый день. Каждую минуту каждого дня. Я не понимаю, что случилось, почему он так поступил, почему ни разу больше не позвонил, не ответил ни на один звонок. Мне больно думать об этом, но не думать я не могу. Я скучаю по нему, я люблю его, мне без него плохо, пусто и тоскливо…

28 августа 2000 года

Лето клонится к закату. Мы с родителями вернулись домой. Прости, дневничок, я не брала тебя с собой. Хотелось НЕ писать. Получилось плохо – я привезла из санатория пухлую тетрадку с безнадёжно грустными стихами…

Половинка, а если нет?

Четвертинка, третинка, кто ж?

Кто придумал весь этот бред,

Будто в жизни своё найдёшь?

Половинка? Нет, просто страсть,

Что-то было и вот – ушло.

…На колени готова пасть,

Лишь бы время назад текло!..

Половинка? Вернись, вернись,

Половинка судьбы моей!

Ты ушёл, и как будто жизнь

Стала чёрной ночи черней…

Никаких вестей. Ниоткуда. Мне не хочется вести дневник, не хочется читать книги, не хочется одеваться, укладывать волосы и выходить из дома.

Но Димка с Олей тащат меня гулять…

15 сентября 2000 года

Самое странное и страшное, что это всё ещё не прошло. Я помню тот вечер и тот взгляд, те прикосновения и те слова… Не могу забыть. Наш столик на двоих, шампанское и наши безумно влюблённые глаза. Я бы отдала всё на свете, чтобы повторить это. Вернуть, пережить заново… Не расстаться – насовсем, навсегда… Мне кажется, с отъездом Стёпки из меня просто вынули душу. Меня как будто бы нет, но я всё-таки почему-то ещё есть…

«Пройдёт, – говорит мама, глядя на меня. – Это просто первая любовь. Ты не забудешь её, но однажды она просто сойдёт на нет»…

Но ведь не проходит! Не проходит же! На моих губах всё ещё горит нежность его губ. Я помню его запах. Вкус его поцелуев. Тепло его тела… Мне стыдно, так стыдно…

Я люблю его… Как глупо и больно сознавать это, чувствовать каждую секунду, что без него умирает какая-то часть меня самой, улыбаться сквозь слёзы и хранить эту тайну как нечто святое, постоянно думая, что было бы, если бы не…

Если бы не… ЧТО? Что, что могло случиться такого, чтобы меня вот так, без каких-либо объяснений, бросили? Чтобы на все мои звонки и вопросы меня удостоили только одной фразы – «ты для меня умерла»?

Пытаюсь забыть. Ведь он же забыл меня. За всё это время – ни письма, ни звонка… Улыбаюсь мальчишкам-однокурсникам. Часами болтаю по телефону с Олегом. Учусь. Переживаю, что родители узнают о журфаке… Но забыть Стёпку всё равно не могу. И ведь умом понимаю, что так нельзя, что ничего уже не может быть, что обида (какая? на что?) и несколько тысяч километров разбросали нас навсегда. Понимаю, но не принимаю. И сердце моё говорит: «Не верю», продолжая жить несбыточной надеждой. И даже дорога к дому стала для меня мучительна – ведь когда-то мы шли по ней вместе с ним. Меня сводят сума стихи и песни, музыка и рассказы… И фильмы, которые мы когда-то смотрели или хотя бы просто хотели посмотреть.

…Как будто я сама осталась в его глазах и всё никак не могу из них выбраться…

Мне не хочется писать об учёбе, я вообще не понимаю, интересно мне там или нет. Вокруг новые люди, новые порядки, все говорят о приближающемся посвящении в студенты, а мне… скучно. Я хочу только одного – узнать, что же всё-таки случилось. Может быть, тогда я или разочаруюсь в нём и смогу забыть, или наоборот – пойму, что виновата в чём-то и у меня будет… надежда?.. шанс?

Наташа сказала, что попробует найти его и всё выяснить. И… я хочу этого и не хочу одновременно.

17 сентября 2000

Несколько раз, возвращаясь домой, я видела у подъезда Макса. Мне не хотелось с ним разговаривать, а по его виду было понятно: он ждёт меня. Первого сентября он заявился ко мне домой с цветами, я увидела букет в глазок и попросила Димку сказать, что я у подружки и буду поздно. Дима удивился, но просьбу выполнил. Макс оставил букет у дверей, ходил под окнами часа два, но в итоге ушёл. В следующий раз, едва завидев издалека его фигуру в длинном тёмно-синем плаще, я резко свернула вправо, за дом, и, стараясь держаться в тени, исчезла в Олином подъезде. Оля, конечно, была дома (мы же ездим из универа вместе и расстаёмся только во дворе, чтобы разойтись по подъездам), и я просидела у неё до самого вечера. Но сегодня мне было некуда бежать: нужно было готовиться к семинару по истории государства и права зарубежных стран, а Оля поехала в областную библиотеку. Макс караулил меня у подъезда.

– Привет, – сказал он, не улыбаясь и не глядя мне в глаза.

– Здравствуй, – ответила я.

– Почему ты от меня бегаешь?

– А ты сам не понимаешь?

– Нет.

– Я дала тебе пощёчину. Мне неприятно тебя видеть.

– Но ведь Степан уехал, и у вас всё кончено.

У меня дыхание перехватило от ярости, и кровь громко-громко застучала в ушах.

– Это не твоё дело.

– Почему? Может, как раз моё.

Я насторожилась.

– В смысле?

– Спроси меня.

– Спрашиваю.

Мы смотрели друг другу в глаза.

– Может, я зайду к тебе?

– Нет. Я не хочу оставаться с тобой наедине. Здесь безопаснее – если что, можно закричать на весь двор.

– Давай хотя бы сядем где-нибудь.

– Давай, – я кивнула в сторону старых качелей посреди двора. Мы сели – на противоположные стороны. – Я тебя слушаю.

– Помнишь, как мы… как я тебя поцеловал? Это было в подъезде, и на лестничной клетке, прямо над нами, тогда сидел мой брат с фотоаппаратом. Он заснял нас. Вот эти фото.

Он протянул мне несколько цветных фотографий. Вся сцена была видна более чем отчётливо, в том числе рука Макса у меня под юбкой. Тьфу.

– Я отправил такие же фотографии Степану. Экспресс-почтой. Написал, что, пока его нет, ты развлекаешься со мной. Он получил их, позвонил мне и сказал, что мы с тобой свиньи, а ты меня, очевидно, заслуживаешь. И что он освобождает тебя отданного слова.

Пока он говорил, я физически чувствовала, как у меня холодеет в груди. Глаза наполнились слезами, но это были злые слёзы.

– Зачем? – я спрыгнула с качелей и, уже не контролируя себя, схватила его за воротник плаща и начала трясти. – Зачем ты сделал это? Для чего???

Кажется, я кричала. И громко.

– Марина, – прошептал Макс испуганно, – Марина, не надо так…

– Не надо?! Ты ещё не знаешь, как надо!

– Ты мне нравилась. Я хотел, чтобы ты стала встречаться со мной. Я честно не знал, что всё так серьёзно, что ты в больницу загремишь…

– Откуда ты про больницу знаешь?

– Моя мать работает там, она и рассказала.

Я бессильно опустилась на качели, оставив в покое плащ Макса. Мне было очень больно. Так, что даже тошнило.

– Мне… Марин, мне очень стыдно. Правда. Я виноват перед тобой. Я уже второй месяц хожу у тебя под окнами, чтобы извиниться. Я ходил к родителям Стёпы, но они в Москве. Решил прийти к тебе.

– Извиниться?

– Ну да. Ты меня простишь?

– А дальше что?

– Ничего. Мне правда ничего не надо. Понимаешь, я… в августе у меня обнаружили рак. Ну, там вроде не страшно, операбельно. Отец собрал деньги, мы поедем в Германию, на обследование и лечение. Но я не мог уехать, не объяснившись с тобой.

– Рак?

– Ну я не знаю, как правильно называется, – опухоль в мозге. Голова очень болела в последние месяцы, а мать же в больнице работает, забеспокоилась. Обследовали сразу после поступления. Там небольшая опухоль, и это лечится, но только лучше не в России. Отец машину продал, два киоска своих, у него же бизнес, и вот, едем через неделю.

– Ясно.

Надо было сказать ему что-то обнадёживающее, но я не могла. Вроде бы – что значит моё маленькое личное горе по сравнению с его болезнью? Он ведь по-настоящему может умереть… И всё равно – я не могла выдавить из себя ни слова. Мы сидели молча. Качели слегка раскачивались.

– Прости меня. Если сможешь, – наконец сказал Максим. Только сейчас я заметила, что он очень бледен и под глазами у него серые круги.

– Ты как вообще? – спросила я. – Выглядишь не супер.

– Пью обезболивающие горстями. Голова начинает болеть, пойду домой.

– Проводить?

– Смеёшься? Не надо. Просто скажи, что сможешь меня простить.

– Наверное, смогу. Ты же не один виноват.

– Почему? Я один, я же всё подстроил.

– Ты подстроил, а он поверил.

Я встала с качелей и пожала ему руку.

– Удачи тебе, Макс. Мне жаль, что всё так.

Он крепко сжал мою руку и поцеловал её.

– Прости.

– Простила.

Подхватив сумку, я побежала к подъезду. Не оглядываясь.

Если я снова не попаду в больницу, со вторым нервным срывом, это будет успех.

28 сентября 2000

Времени нет ни на что. Началась установочная сессия на журфаке, так что после лекций в одном университете я мчусь во второй. Экзамены будут в январе, а пока идут лекции и студентам дают задания, списки литературы… Интересно. И главное – всё не так, как на юрфаке. Другие люди, совсем другая жизнь… На факультете есть учебная телестудия и радиорубка, где через год мы будем готовить выпуски новостных теле– и радиопрограмм. Я таскаю домой огромные стопки книг и прячу их у себя в комнате, чтобы родители не обнаружили. Мама удивляется, почему я прихожу домой в восемь вечера («неужели уже так много задают?»). Я пользуюсь легендой о сложной курсовой по «зарубе». К счастью, мама ещё помнит этот ужасный предмет. Папа с подозрением оглядывает меня, когда я возвращаюсь домой, но пока молчит…

1 октября 2000

Посвящение в студенты мне не понравилось. Сначала был капустник университетской команды КВН (смешно не было), потом выступали студенты, занимающиеся в разных секциях… После «официальной» части праздника весь курс дружно отправился в ночной клуб. Олег уговорил меня пойти с ним, но я пробыла там всего полчаса. Как-то мне было… скучно. Позвонила Димке, и он забрал меня домой. Оля осталась, и он увёз её из клуба уже за полночь. Я видела, что брат волнуется и даже немного ревнует, но он (молодец!) не устроил ей скандала. Как жаль, что я знаю только одного идеального парня, и этот парень – мой старший брат…

3 октября 2000

Как оказалось, мои сессии в январе совпадают. Выход один: сдавать журфаковские экзамены и зачёты за первый курс досрочно, по индивидуальному графику. Договорилась с профессорами, график получился сложный, но вполне приемлемый. Первый экзамен я сдаю в ноябре, последний – в конце марта. До ноября нужно написать пять контрольных, две статьи и курсовую… Когда всё это делать?

…А может, всё правильно и так и надо? Врезаться в учёбу, забыть обо всём, кроме плана, чтобы не думать… о нём?

О том, как он вообще мог поверить Максу и его фотографиям и не спросить ни о чём меня???

4 октября 2000

Звонила Ната. Она видела Стёпу.

Он повторил всё, что я уже и так знаю от Макса.

Наташа пыталась ему рассказать, что всё это – козни Максима, но Степан не захотел слушать.

У него есть девушка. Москвичка.

Наташа её видела. Говорит, красивая…

6 октября 2000

Я написала Стёпе письмо. Обо всём. Длинное, эмоциональное. Вложила туда фотографии, которые оставил мне Макс. Написала, что любовь предполагает доверие друг другу. И что любящий человек не поверил бы в измену вот так сразу, а как минимум потребовал бы у своей невесты объяснений.

Я отправила письмо с уведомлением о вручении – просто чтобы знать: получил.

20 октября 2000

В почтовый ящик бросили уведомление: Стёпа получил моё письмо. Судя по дате, почта сработала быстро – он расписался в получении 12 октября. И тишина. Он мне даже не позвонил.

23 октября 2000

Год назад погибла Маша. Ровно год назад. Сегодня ездили с Димкой на кладбище. Мы с ним стали как будто ближе – и в то же время дальше. Ближе – потому что понимаем друг друга с полувзгляда, дальше – потому что меньше говорим о том, что происходит сейчас. Он очень много времени проводит с Олей, часто ездит в командировки… А я постоянно занята учёбой. Но сегодня я отложила все дела, мне хотелось побыть с ним. Только я знаю, как тяжело он переживал смерть Маши, и только со мной он может поговорить о ней.

По дороге купили два огромных букета цветов. Я предложила заехать за Машиной бабушкой. Дима странно взглянул на меня и напомнил, что она ещё летом переехала к сестре в Новосибирск. Удивительно, как я могла забыть? Дима до сих пор иногда звонит ей.

Пробрасывало первые снежинки, дул ветер, но кладбище встретило нас покоем. Здесь, казалось, даже воздух стоял, не двигался, словно и ветер, и снег остались за воротами. После возвращения из Чечни Дима поставил здесь очень красивый памятник, оградку, лавочку… Мы сели. Долго смотрели на памятник.

– Знаешь, я раньше разговаривал с ней здесь, – сказал Дима. – А потом появилась Оля, и мне стало легче, светлее как-то… Я по-прежнему приезжаю сюда раз в месяц, но у меня уже нет ощущения, что я должен говорить. Как будто она ушла окончательно. То ли сама меня отпустила, то ли я её отпустил.

Я обняла брата за плечи.

– Ты молодец. Ты просто стал жить дальше.

– И ты тоже станешь, сестрёнка.

Мы помолчали.

– Хочу рассказать тебе кое-что, – начала я. – Только, наверное, не место сейчас и не время.

– Да почему? Даже на кладбище мы живые люди с живыми проблемами.

И меня прорвало. Я рассказала Димке, как встретила Макса и что он мне говорил. Как Наташа нашла в Москве Стёпу. Как я написала ему письмо. Что у него новая девушка. Брат смотрел куда-то вдаль и хмурился.

– Как все вы хороши, однако, – только и сказал он.

– В смысле?

– Один обещает любить до гроба и зовёт замуж, а потом верит поклёпам и даже не желает получить от тебя объяснения, второй – делает никому не нужную глупость, а ты всё знаешь и молчишь больше месяца…

– Я не молчу. Я ему написала!

– Долго же собиралась!

– Как могла. Ну и что теперь, Дим? Он получил письмо десять дней назад! И никакой реакции. Я всё время думаю: как так можно? Вот как? Он даже не захотел разобраться. Он даже не позвонил с тех пор ни разу. «Поздравляю, ты свободна». И всё.

– И теперь ты гордо молчишь.

– Я просто не хочу начинать всё сначала.

– Но у вас было чувство!

– Наверное, у Стёпы оно было слишком хрупким, раз не выдержало одного-единственного письма с размытыми фотографиями…

Мы снова замолчали.

– Как думаешь, то, что я встречаюсь с Олей, – это ведь не предательство?

– Конечно, нет. Это нормально. Ты ведь живой.

– Если б мне кто-то год назад сказал, что так будет, – ни за что не поверил бы…

И я бы не поверила…

25 октября 2000

Вытащила из почтового ящика конверт. Без обратного адреса, без моего адреса – только надпись: «МАРИНЕ». В конверте лежали кусочек фотоплёнки и записка.

(Вложен маленький листок в клетку, вырванный из блокнота)

«Марина!

Если ты получила это письмо – значит, я уже в Германии и мне сделали операцию. Я просто хочу ещё раз попросить прощения. Я написал Степану и рассказал ему всё. И отдаю тебе негативы тех самых фотографий. Делай с ними что хочешь.

М.»

1 ноября 2000

Звонил Стёпа. На сотовый. Я не взяла трубку. Написала уже четыре контрольных и большую часть курсовой.

4 ноября 2000

Сегодня вечером ходили с Олегом в театр. Он был так настойчив, что отказать я уже не могла. Смотрели «С любимыми не расставайтесь», это премьера. Очень красивый спектакль, яркий, на сцене много актеров, у каждого своя маленькая пьеска… Но чего же мне стоило сдерживать слёзы – и как всё это похоже на жизнь…

Да, я запретила себе писать о нём, я стараюсь не думать, не вспоминать, но вот сегодня – этот спектакль, и как будто вскрыли старую рану… Олег был очень мил, вежлив, открывал двери, подал пальто, а после спектакля мы прогулялись с ним по набережной, и в мягком свете фонарей всё казалось мне таким нереальным, таким красивым… Но я каждую секунду вспоминала: здесь мы шли со Стёпой, здесь целовались в первый раз, весной, здесь говорили друг другу какие-то приятные глупости. И я всё время боялась назвать Олега Стёпой…

9 ноября 2000

Сдала первые два экзамена на журфаке – «Основы журналистики» и «Теорию литературы». На «отлично». Сдавала один на один с преподавателями – даже билеты вытягивать не пришлось, они просто гоняли каждый по своему курсу. Не было шансов сдать, если что-то не прочитала…

10 ноября 2000

Дома разразился страшный скандал.

Папа узнал, что я учусь на журфаке.

Вчера, на радостях, что сдала экзамены, я оставила на столе зачётку. Точнее, две зачётки – одну на другой. Ушла рано: мне надо было до занятий успеть в поликлинику за справкой в бассейн. А папа зачем-то заходил в мою комнату и увидел… Вечером, когда я ехала домой из очередной библиотеки, пришла эсэмэска от Димы: «Roditeli znaut pro zhurfak, budet skandal». Внутренне сжавшись, я приготовилась к неизбежному. Когда я вошла в квартиру, всё было, как мне показалось, тихо. Родители и брат ужинали. Я села за стол, мама поставила передо мной тарелку, но едва я начала есть, папа не выдержал:

– Скажи-ка мне, дочь, с каких пор ты нас обманываешь?

– Серёж, не надо, пусть поест сначала, – осторожно попыталась остановить его мама. Но это было уже невозможно.

– Нет уж, пусть сейчас признается!

– Мариша, мы всё знаем, – мягко сказала мама. – Папа нашёл зачётку.

– Я, конечно, рад твоим академическим успехам, Марина. – Папа явно старался держать себя в руках, но удавалось плохо. – Однако не в этой специальности. Как ты только додумалась поступить в два вуза? Зачем тебе эта профессия? Эти нервы дополнительные?

– Папа, я хочу получить два образования, а потом решить, по которой из двух специальностей буду работать, – твёрдо сказала я.

– Ты хоть знаешь, что журналистику называют второй древнейшей профессией? Что журналист – это та же проститутка, только более дорогая? Я не допущу, чтобы моя дочь стала шлюхой!

Я встала из-за стола.

– Всем спасибо.

Прошла в комнату и очень спокойно достала свою старую спортивную сумку. Сложила туда необходимые книги, два комплекта белья и колготок, свежую блузку и водолазку, а также обе зачётные книжки. Затем надела пальто, шапочку, шарф, взяла перчатки и вышла из квартиры.

– Марин, ты что, ты куда? – бросился за мной Димка.

– Не знаю. Куда-нибудь.

Конечно, я знала. Конечно, к Оле.

– Не надо, они с ума сойдут.

– Дим, я устала. Мне надоело притворяться, что я хочу быть юристом и восхищена этой профессией. Я собой хочу быть, понимаешь? И мне обидно, что отец считает дело, которое мне нравится, проституцией.

С этими словами я побежала вниз по лестнице…

…Сижу на кухне у Оли и пишу. Олина мама на дежурстве, Оля готовится к завтрашнему семинару. Может, конечно, я была не права. Мне семнадцать, я должна слушать родителей, быть хорошей девочкой и принимать их точку зрения. Но я не хочу. Это моя единственная жизнь, и я имею право на свои решения…

12 ноября 2000

Вечером пришёл папа. К Оле домой. Конечно же, он не мог не догадаться, где я.

– Ну всё, Марин, подурили, и хватит. И людей стеснять не надо, – сказал он. – Надо возвращаться домой.

– Пап, я написала заявление на предоставление места в общежитии, – просто ответила я. Заявление я действительно написала, ещё вчера, и в студенческом комитете, который распределяет места в общежитии, меня заверили, что в течение двух недель я смогу заселиться.

– Ты что, с ума сошла? Какое общежитие, у тебя дом есть! – папа вмиг как-то съёжился, ссутулился, даже стал меньше ростом…

– Прости меня, пап. Пожалуйста. Я должна попробовать жить сама. Я не могу так, когда мой выбор с ходу объявляют неправильным.

– Ришка…

– Папа, я уже взрослая. Мне нравится журналистика. Очень. Это мой выбор. Да, я не против закончить одновременно юрфак. Наверное, это даже будет полезно. И я пока не знаю точно, что выберу. Но я сама хочу выбрать, понимаешь? А вы давите на меня. И ты, и мама. Поэтому я не хочу жить с вами. Не хочу, чтобы мне каждый день говорили, какую глупость я делаю и как неправильно учиться в двух вузах. Не хочу.

Отец долго молчал, глядя мне в глаза. А потом обнял и сказал: «Пойдём домой, Риш. Давить больше никто не будет. Я могу быть не согласен с твоим выбором, но я рад, что у тебя есть характер и сила воли, чтобы этот выбор отстаивать…»

Так я вернулась домой…

Но заявление на общежитие решила пока не отзывать. Надо посмотреть, как всё будет.

30 ноября 2000

Переезжать в общежитие мне всё же не придётся. Родители если не согласились, то смирились… Мне стало намного спокойнее, ведь теперь не надо прятать книги по журналистике, придумывать (и главное – помнить) предлоги для очередного похода в библиотеку…

10 декабря 2000

На журфаке сдала четыре экзамена и зачёты. Очень довольна. На следующий год (до апреля) мне остаётся ещё два экзамена и шесть зачётов. Первая юрфаковская сессия в январе, там три экзамена и шесть зачётов, и я уже получила «автоматы» по нескольким. Судя по всему, в январе мне нечем будет заняться… Какое странное ощущение!

24 декабря 2000

Кажется, у меня появляются новые подруги: Наташа, Валя, Саша, Марийка. И Оля, конечно, никуда не делась. Недавно ночевали всей толпой у Саши (она живёт одна, снимает квартиру, учится и работает полдня менеджером в салоне красоты), смотрели фильмы, ели мороженое, было так весело… А ещё есть Олег. Не проходит недели, чтобы мы куда-нибудь не сходили вместе. Недавно были на концерте Виктора Зинчука, мне очень понравилось. Олег такой добрый и уютный, почти как Димка. Только Димка – родной брат, а Олег – отличный друг. Я понимаю, что с его стороны это больше чем дружба. Но сама не хочу торопиться, мне очень комфортно сейчас. Главное, мне не больно. Оказывается, это так легко, когда перестаёт болеть душа…

30 декабря 2000

Есть какой-то особый знак в том, чтобы расставить все точки над «и» как раз перед Новым годом. Я пережила за этот нескончаемый год столько всего, что уже ничего не ожидала, – план по событиям был перевыполнен на пятилетку вперёд. Но я ошибалась.

Вчера вечером я долго писала курсовую по истории государства и права зарубежных стран. Тему выбрала ужасную – «Правоохранительные органы Великобритании», и теперь вынуждена искать материал в Интернете на английском и переводить. В двенадцатом часу зазвонил телефон. Трубку взял Дима.

– Риш, тебя, – сказал он, заглянув в комнату.

Я вопросительно посмотрела на него.

– Поговори, – с нажимом сказал он, передавая мне трубку. И закрыл дверь.

– Привет, – на другом конце провода был Стёпа. У меня похолодело в груди. Я не могла вымолвить ни слова, хотя многие месяцы репетировала этот разговор сама с собой. – Ришенька! Ты там?

– Здравствуй. Не называй меня так, пожалуйста.

– Как?

– Так.

– Хорошо. Марина. Привет.

– Привет.

– Я в Сибирске. Приехал на Новый год к тёте.

– Рада за тебя. Как Москва? Как сессия?

– Сдал всё досрочно, чтобы подольше побыть здесь. А у тебя?

– Всё хорошо.

– Я… Марин, я очень хочу тебя увидеть. Мы можем встретиться?

– Почему нет? Давай.

– Когда? Где?

Я замолчала, выбирая место, где побольше народу и при этом нет шансов столкнуться с однокурсниками.

– Давай завтра, в кафе «Легенда». Помнишь его?

– Конечно. Мы там столько раз бывали… Мы ходили туда на наше второе свидание, помнишь?

Я пропустила вопрос мимо ушей.

– Давай пораньше, часов в двенадцать. Вечером я занята.

– Хорошо. Конечно. Завтра в двенадцать, в «Легенде».

Я положила трубку, не прощаясь. Слёз не было. Было какое-то странное оцепенение. Не хотелось ничего.

…В кафе я пришла в десять минут первого. Стёпа уже сидел за столиком, который мы когда-то называли «нашим». Рядом, на соседнем стуле, стояла огромная корзина роз. Стёпа почти не изменился, разве что кудри стали длиннее, а взгляд – острее. Он сидел сбоку от входа и не сразу увидел меня.

– Привет, – сказала я, сбрасывая дублёнку и усаживаясь напротив. Сначала я не собиралась как-то особенно наряжаться для этой встречи, но в последний момент передумала. На мне было новое белое вязаное платье, белые ажурные колготки, бежевые сапожки на каблуках. Светлая дублёнка. Всё вместе смотрелось очень нежно.

Стёпа вскочил, засуетился, неловко попытался обнять меня, прижать к себе, поцеловать, но я отстранилась.

– Не надо.

– Ты сердишься? Я же приехал, чтобы попросить прощения!

Сердце у меня билось где-то в районе горла. Я кивнула. Говорить не могла.

– Понимаешь, когда я получил письмо от Макса с этими фотографиями, у меня просто ум за разум зашёл. Я думал, ты меня предала, разлюбила, обманула… Не мог поверить – и не поверить не мог.

Я молчала.

– Прости меня. Марина. Пожалуйста! Сейчас я понимаю, что повёл себя как распоследняя свинья! Потом, когда пришло его второе письмо, я начал звонить тебе, но ты не брала трубку. Мне стало так стыдно. Я же… не знал! Я правда не знал, что с тобой было.

– Разве? А моё письмо ты не получил?

Повисла неловкая тишина.

– Я… я его порвал, Риш. Не читая.

Отлично. Потрясающе.

Интересно, а почему же тогда он не порвал письмо Макса? Впрочем, какая разница? Я вдруг почувствовала, что это неважно. И что все эти слова для меня уже ровным счётом ничего не значат. Они были нужны мне летом. И даже осенью. А сейчас – нет. Уже нет.

– Не надо, Стёп. Я тебя прощаю.

Он попытался взять мои руки в свои. Я отстранилась и откинулась на спинку стула. Открыла сумочку, достала из неё бархатную коробочку с кольцом и поставила её перед Стёпой.

– Возвращаю.

– Но… почему?

– Потому что брак – это доверие. Как я могу доверять тебе, если из-за одного письма ты меня фактически бросил? Если не захотел меня выслушать – даже письмо порвал, не дав права оправдаться. Ты не представляешь, что со мной было. Я думала, что беременна, у меня был нервный срыв, я лежала в этой больнице ужасной и много дней ждала от тебя хоть какой-то весточки! Ты можешь себе представить, как это? Я умирала от неизвестности каждый день, я не понимала, за что ты так со мной…

Как у Цветаевой: «Мой милый, что тебе я сделала?» – вспомнилось мне.

– Но мы же можем начать всё заново.

– Нет.

У него на глазах появились слёзы.

– Но ты не можешь вот так всё оборвать! – выпалил он.

– Ты же смог. У тебя даже кто-то появился.

– Это… неважно! Понимаешь? Женя, она… несерьёзно. Мне просто нужно было почувствовать что-то похожее на влюблённость. Мы с ней расстались.

– То есть она тебя бросила, а ты получил письмо Макса и вспомнил обо мне?

– Риша! Я… я и не забывал. Никогда!

Ну всё, с меня хватит. Я встала. У меня тряслись коленки. Что я делаю? ЧТО?

– Прости, Стёпа.

Я стала надевать дублёнку. Он смотрел на меня полными слёз глазами.

– Марина, я люблю тебя. Я очень скучал. Я хочу вернуть всё назад. Как угодно. Хочешь, я брошу всё, вернусь, буду учиться здесь, мы поженимся – и всё будет хорошо? Ну пожалуйста! Пожалуйста.

Я покачала головой.

– Я люблю тебя.

– А я тебя любила. Прости.

И я вышла из кафе.

…Шёл снег. Я набросила капюшон, затянула шарф. Улица сияла в свете новогодних гирлянд, снежинки мягко садились мне на лицо, смешиваясь со слезами. Очень надеюсь, что больше никогда не буду плакать из-за Стёпы…

Вечером, когда мы с мамой пекли торт, я сказала ей, что приехал Стёпа, что я с ним встретилась и вернула ему кольцо. Мама даже тесто мешать перестала, так удивилась.

– Ты считаешь, я не права?

– Нет, Риш. Я просто не знала, как сильно ты повзрослела за этот год.

– Ну, мам!

– Правда, Риша. Это поступок взрослой женщины, а не юной влюблённой девочки, – и она обняла меня. Так, что я наконец, впервые за очень долгое время, почувствовала себя… спокойно.

31 декабря 2000 года

Ёлка наряжена, салаты нарезаны, эсэмэски разосланы, звонки сделаны. Мы вот-вот сядем за праздничный стол. Откроем шампанское, загадаем под бой курантов каждый своё желание, а потом все вместе, с Димой, папой и мамой, пойдём во двор. К нам выйдут Оля с мамой, и мы устроим свой собственный маленький салют…

Звонил Олег.

– Мариш, а ты на мотосанях катаешься? А поехали завтра по Ангаре?

В жизни не каталась на них. Это страшно, наверное?

– А это весело?

– Очень! Можно я завтра к тебе приеду? Часа в три? Возьмём мотосани напрокат, погоняем?

– В компании?

Молчание.

– Если ты не против, лучше вдвоём. Я мечтаю повезти тебя навстречу заходящему солнцу. И поцеловать где-нибудь там, на Ангаре.

– Молодой человек, я давала вам повод думать, что меня уже можно целовать?

– Юная леди, вы не отвертитесь…

Почему мне стало так… хорошо от его слов?

А ещё на каникулы прилетела Ната, и послезавтра мы с Олей пойдем к ней, есть её прекрасное имбирное печенье и слушать романсы.

И вообще, жизнь прекрасна. Совсем не потому, что впереди Новый год. Хотя и поэтому тоже, конечно. Просто так здорово, бесконечно прекрасно и интересно жить на свете. Мечтать. Учиться. Быть…

Дневничок, я дописываю последнюю страницу. Завтра заведу новую тетрадь. Точнее, не тетрадь даже, я хочу попытаться вести дневник в Интернете. Так что вместо тетрадки у меня будет Живой Журнал. Или блог.

…Я дочитала тетрадку до конца и схватилась за телефон. Позвонила нашему риелтору. Спросила, может ли он проверить, кто жил в этой квартире тринадцать лет назад. Посчитала. Если Марине исполнилось семнадцать в 2000 году, то сейчас ей уже… тридцать. Выходит, она чуть старше меня.

Риелтор перезвонил мне через неделю. Да, с 1990 по 2003 в этой квартире жила семья Андреевых. В 2003 квартира была продана, куда они уехали – неизвестно. Похоже, куда-то в другой город. Я посмотрела в Интернете, надеясь найти судью Андрееву, но таких в России – десятки. «Марина Андреева, журналист», написала я в поисковике и нажала enter.

Снова десятки лиц – во всех городах России. Я снова пролистала дневник. Олег Павлодарцев… А что если… «Марина Павлодарцева» забила в поисковике я и… увидела её.

Собственно, я её знала. Каждую субботу я смотрю её аналитическую программу «Неделя» на пятнадцатом канале. Я читала её интервью. Она вышла замуж в двадцать лет, работала на Сибирском телевидении, потом переехала в Москву. Муж, Олег Павлодарцев, известный адвокат. У них двое детей, младшая, кажется, родилась в прошлом году, потому что я отчётливо помнила Марину в свободных «беременных» костюмах.

Как тесен мир. Надо же!

«Степан Шаманов» – набрала я. Интернет нашёл два профиля в «Одноклассниках». Один принадлежал нашему сибирскому журналисту 31 года. С фотографии смотрело слегка помятое жизнью лицо. В статусе указано: «разведён».

Я поискала профиль Марины в социальных сетях. Нашла на Фейсбуке. Там было довольно много фотографий: с мужем, с детьми, с подругами. Одна из них была подписана: «С Наташей Белановской и Олей Андреевой, моими школьными подружками». Я даже вздрогнула. Наталью Белановскую знает вся страна, это ведь звезда отечественных мюзиклов. А Оля… Похоже, вышла замуж за брата Марины. Судя по фотографиям на её собственной страничке, она просто вполне счастливая женщина, работает юристом в каком-то офисе…

Мне подумалось, что дневник всё же нужно вернуть владелице. Я написала Марине сообщение в Фейсбуке. Мне ответили быстро, не прошло и двух часов. Несмотря на значительную разницу во времени.

Вот, собственно, и всё. Я кладу пухлую тетрадку в большой почтовый пакет. Пишу записку, прошу прощения, что не удержалась и всё прочитала. Выражаю восхищение. Отправляю.

…Через две недели нахожу у себя в ящике открытку, написанную от руки:

«Дорогая Тамара!

Большое спасибо за дневник. Это так стран но, снова с головой окунуться в свою юность. Спасибо.

Марина Павлодарцева».

Примечания

1

Неточная цитата из повести-сказки Астрид Линдгрен «Малыш и Карлсон»

2

Неточная цитата из повести-сказки Астрид Линдгрен «Малыш и Карлсон»

3

Ария Звезды из рок-оперы «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», либретто П.Грушко

4

Цитата из стихотворения Дж. Г.Байрона, ставшая эпиграфом к восьмой главе поэмы А.С.Пушкина «Евгений Онегин». (Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай, (англ))

5

С.А.Есенин, «Письмо к женщине»

6

Неточная цитата из повести-сказки Астрид Линдгрен «Пеппи Длинныйчулок».

7

Мой любимый фильм (англ.)

8

В российском прокате – «История Золушки»

9

В российском прокате – «Близко к сердцу»

10

Что ты хотела бы прочесть наизусть? (англ.)

11

Что бы вы хотели послушать? Байрон, Киплинг, Стивенсон, Шекспир, Эмили Диккенсон или что-то другое? (англ.)

12

«Если…» (англ.)

13

Хорошо. Я вижу, ты знаешь английский (англ.)

14

Цитата из мультфильма «Карлсон вернулся»

15

В.В.Маяковский, «Лиличка!»

16

В.В.Маяковский, «Облако в штанах»

Content

Екатерина Болдинова
По-настоящему

Примечания