Герт Юрий Михайлович

Кто если не ты

ВЕЛИКАЯ ТЕОРЕМА ФЕРМА

1

Уже потом, в самый разворот событий, когда в кабинете следователя Клим пытался объяснить, как все это началось, он ни разу не подумал, что ведь началось-то все с классного сочинения. Обыкновенного сочинения на свободную тему. Именно для него, Клима, началось...

Да, это было самое обыкновенное утро. И самое обыкновенное сочинение. И Клим ждал его совершенно спокойно, потому что накануне они с Мишкой провели в библиотеке целый вечер и хорошо подготовились.

Ему понравилась первая тема: «Образ Болконского», но еще больше — вторая: «Женские образы романа «Война и мир» — тут можно поспорить с Львом Толстым насчет эмансипации женщин.

А третья...

Третья тема, как всегда, была свободная, и Клим только скользнул по доске взглядом: «Мы идем дорогой отцов». Только скользнул, потому что вообще презирал свободные темы. На свободную тему пишут, когда не готовятся. Такие как Слайковский. Тот всегда пишет на свободную тему. А потом... А потом — и тема, конечно, такая, что ее только и писать Слайковскому. Отец Слайковского штурмовал рейхстаг. Клим видел его: в прошлый День Победы он приходил в школу. Маленький, невзрачный, и если бы не протез в черной перчатке — ни за что не поверить, что он штурмовал рейхстаг. Конечно, Слайковский может писать на третью тему.

«Мы идем дорогой отцов...»

Нет, он не думал об этой теме, он только прицелился — какую же тему взять, первую или вторую, когда с передней парты к нему обернулся Слайковский — нагленькая лисья мордочка, вся в мелких угрях:

— Клим, это про каких отцов?

И вечно он оборачивается, чтобы задавать дурацкие вопросы! «Это про каких отцов...»

— Про тех самых, — буркнул Клим, только бы отвязаться. — Про тех самых...

— Ясно, что про тех, а не про этих! — разозлился Слайковский.

И пошел строчить. Про Берлин. Про рейхстаг. Про тех... а не про этих...

Вряд ли он хотел сказать...

Но почему бы...

Но почему бы ему и не сказать?..

Ведь Клим этого никогда не скрывал.

Да, у него отец «из этих».

Ну и что?

Ничего.

Просто — не станет он писать на свободную тему.

Это не про таких отцов, как у него.

И не про такую дорогу...

А класс уже шелестит, шепчется, дробно тюкает перьями в донышки чернильниц. Кряхтит верзила Мамыкин. Погрызет ручку, поглядит в потолок, напишет несколько слов — и снова грызет ручку... Перед Михеевым, как всегда, резиночка и запасное перышко. Этот не разогнется, пока не кончит. У Игонина помятый листок дрожит на узких коленках: успел-таки выдрать — и теперь катает напропалую...

Один Клим сидит неподвижно, стиснув ладонями свою большую крутолобую голову.

— Ты чего, Клим? — это Мишка. В подслеповатых, увеличенных очками глазах светится тревога.— Ты чего?.. Скоро ведь первый урок кончится.

— Еще не скоро.

...Скоро... Не скоро...

— Я скоро вернусь, Танюша...

— Да, милый, да!.. Ведь есть же правда на свете!..

А за окном — небо. Голубое весеннее небо. Оно кажется серым, в мутных ветвистых потеках, словно на нем засохла грязь. Это стекла: их еще не протирали, от окон веет зимой...

— А про Николая Островского надо?

Снова Слайковский...

— Про Илью Муромца. Ты начни прямо с Ильи Муромца...

Пожалуй, он сказал слишком громко. Леонид Митрофанович недовольно кашлянул. Он сидит за столом, едва, умещаясь на расшатанном стуле, и, поблескивая под глыбистым лбом, его маленькие кроткие глазки зорко наблюдают за Климом. Наблюдают весь урок, Клим это чувствует. Бугров — лучший ученик у Белугина, и почти каждое его сочинение Леонид Митрофанович читает классу вслух.

Сейчас он встанет, и подойдет, и спросит...

Но Клим по-прежнему сидит, затянутый в морской китель с металлическим блеском на локтях, неподвижно сидит, узкоплечий, тонкий, прямой, как шомпол.

«Есть же правда на свете»...

Да, есть!

Но тогда...

Тогда он еще ничего не понимал. Тогда он был за ширмой. За старенькой ширмой с поблекшими павлинами. Так велел отец. И, наверно, поэтому он ничего не запомнил. Почти ничего. Только голоса... И шаги. Особенно — шаги. Они с хрустом раздавили ночную тишину — чужие, тяжелые, скрипучие... Он лежал в своей кроватке, зарывшись в одеяло, и ждал, ждал, ждал... А они, эти шаги, приближались, отступали, надвигались опять...

Он до сих пор отчетливо помнил этот страх ожидания. И эти шаги.

И вот они снова — тяжелые, мерные...

— Какую тему вы избрали, Бугров?

Клим встал. Крышка парты отрывисто щелкнула, прострелив тишину. Мишка вздрогнул и уронил на страницу жирную кляксу.

Леонид Митрофанович не спеша двигался по узкому проходу, поскрипывая черными, начищенными до глянца туфлями.

Теперь все смотрели на Клима, удивленные, озадаченные, радуясь внезапной передышке. Только Михеев замер над тетрадью.

— А он, Леонид Митрофанович, про Илью Муромца...— хихикнул Слайковский.

Ворот кителя стиснул шею, как петля. Клим дернул головой — крючок отлетел, упал куда-то под парту, слабо звякнув.

Мы идем дорогой отцов!

Мы идем дорогой отцов!

Мы идем дорогой отцов!

Мутная волна ударила и обожгла лицо. И схлынула. Только туман, холодный и липкий, раскачивался перед глазами.

— Вы нездоровы, Бугров?

Клим пошарил перед собой, нащупал тетрадь и неуклюже выпростал длинные ноги из-за парты.

— Нет. Я здоров. Абсолютно здоров, Леонид Митрофанович...

Он шел по проходу, неестественно высоко вскинув голову, прямой, как шомпол. В медных пуговицах синего кителя горело солнце. Не задерживаясь, обогнул стол, бросил на него свою тетрадь. Вышел.

2

На улицах буянила весна. Она подступала к городу крадучись, то игриво дразня своей лучистой наготой, то капризно запахиваясь в плотные тучи. Но теперь она ворвалась — веселая, шумная, горячая,— мазнула по стеклам золотом, озорно заплескалась в лужах, сощелкала последние сосульки с крыш. Ее ждали долго — а началась она вдруг, как пожар, и ее встречали в черных пальто, серых платках, шапках-ушанках...

Мишка распахнул свой ватный пиджак с облезлым воротником. На его добродушном, как из пульверизатора спрыснутом веснушками лице обычно блуждала рассеянная, ленивая улыбка, за которую в классе Мишку прозвали Сияло Грешное. Но сегодня его не радовало даже солнце. Ему было жарко и хотелось ругаться.

— Ты идиот,— сказал он мрачно.

Клим не слышал или делал вид, что не слышит, лишь сунул руки в карманы. Он шагал широко, не выбирая дороги, через грязь, через лужи, весь подавшись вперед, как будто преодолевая лбом сопротивление резкого ветра. Черные, давно не стриженные волосы дымились над его головой.

У маленького продмага вдоль тротуара вытянулась очередь. Ее хвост загибал за угол. Из узких дверей вытаскивались женщины со свирепо-счастливыми лицами. Над головами они держали кульки с пряниками в потеках розовой глазури.

— И все-таки ты идиот,— уныло повторил Мишка.— Мог бы взять другую тему.

— Не мог!

Мишка насупился.

— И вообще,— сказал он, глядя себе под ноги, скользившие в густой грязи.— Я тебе и раньше говорил. Нечего соваться со своим отцом где надо и где не надо. Кому это важно?

— Мне,— сказал Клим.— Плевать я хотел на Слайковского. И на Михеева. И на всех остальных!

— Осторожно,— сказал Мишка, помолчав.— Слюны не хватит.

— Хватит,— сказал Клим.— Не беспокойся.

Квартал они прошли не разговаривая. Мишка сопел. На душе у него было муторно. Ну и Клим!.. То замкнется — слова из него не вытянешь, а то вдруг такую отчудит штуку... И, главное, с чего?..

Пройдя по окраинной улице, они вышли на пустынный размытый тракт. Город остался позади. Теперь их окружала степь, огромная, бурая, набухшая талой водой. По ней словно провели гигантским катком, равняя все горбы и впадины — такой она казалась гладкой. Глазу не за что было зацепиться — он скользил в ее просторе, все глубже и глубже, не находя границ, пока не упирался в слепяще-синюю полосу неба.

Здесь легко дышалось.

На подошвах налипли комья клейкой грязи, пока они отыскали бугорок, подсушенный ветром и солнцем. Клим опустился на слинявшую прошлогоднюю траву, обхватил руками острые колени. Рядом, блаженно жмурясь, растянулся Мишка.

— Ну, хорошо,— сказал Клим,— у других — отцы как отцы. Их не расстреливали. Они брали рейхстаг. Хорошо. Но мы-то, мы-то — идем их дорогой? А? — он вскочил и быстро заходил по бугру, бурно жестикулируя.— Пишем сочинения, бегаем на танцульки, платим комсомолу двадцать копеек... Все! — он остановился перед Мишкой и яростно крикнул:

— Для чего мы живем?

Мишка поднялся и сел. Он долго жевал ржавый стебелек, сосредоточенно морщил лоб.

— Тебе-то что,— сказал наконец он.— Ты стихи пишешь.

— Стихи! — Клим язвительно рассмеялся.— Кому нужно это дерьмо?..

К Мишкиным ногам шлепнулась толстая тетрадь. Он бережно поднял ее, стряхнул соринки. На обложке — размашистым почерком: «Ява в огне. Поэма».

— Кончил? — спросил Мишка..

— А что толку?

— Прочти..

— Зачем?..

Стихов у Клима было много, а слушатель — один. Получив очередной отказ из редакции, он запирал стихи в сундук. И тут Мишка ничем не мог помочь.

Огорченно вздохнув, он сказал:

— Прочти все-таки....

Клим нехотя взял тетрадку.

— Ну, ладно, черт с тобой,— сказал он отрывисто.— Не засни только...

Действительно, был однажды такой случай. Клим никак не хотел простить его Мишке.

— Читай, что ли,—сумрачно повторил Мишка.

Клим глубоко — как перед нырком — вдохнул воздух — и лицо у него на мгновение стало вдруг беспомощным. Он робко посмотрел на Мишку — но тут же нахмурился и спрятал глаза под лохматыми бровями.

Давно сомкнули орудия пасть,

В Европе седой — тишь.

Ветер напудрен, надушен опять

Твоими духами, Париж.

Но там, на востоке,— какая земля,

Чьи залпы послышались мне?

О Ява, родина моя,

Ты вся горишь в огне!...

Он читал монотонной, застенчивой скороговоркой, как будто стыдясь тех возвышенных слов и восклицательных знаков, которые сам щедро рассыпал по строфам своей поэмы. Постепенно Мишка начал понимать, что речь идет об индийском студенте,— он жил в Калькутте и стремился постичь истину. Но ему не открыли ее ни Будда, ни йоги. В отчаянии он стал курить опиум, однако вскоре ему попался в руки том Карла Маркса — и он познал, что смысл жизни — борьба. И когда восстала Ява, ему было уже ясно, что его место — там, где сражаются и умирают за свободу.

Мишка слушал — и вспоминал, как они тоже — то есть сначала Клим, а потом и Мишка — увлекались философией йогов и размышляли, как можно достичь нирваны. Но потом заключили, что нирвана — это чепуха. И они тоже говорили и думали о Яве. Но Мишке казалось, что обо всем этом следовало говорить как-нибудь попроще, без рифм... Впрочем вскоре он уже не обращал внимания на рифмы.

Индийский студент забросил за плечи холщовый рюкзак и, собрав последние рупии, купил билет на пароход «Мердека», отходящий на Яву. «Мердека» — значит свобода!

Голос у Клима окреп, зазвучал громче, ровнее, прерываясь только когда Клим торопливо проводил языком по пересохшим губам. Какая-то странная сила осветила изнутри его лицо, загорелась в черных зрачках, выпрямила узкие плечи. Казалось, она рвется наружу и не находит пути, и от ее бунтующего напора пружинит и содрогается его угловатое, длинное, тощее мальчишеское тело, с большой головой на тонкой шее, с крупными мужскими кистями на детских запястьях.

Мишка не смотрел на Клима — он смотрел в степь; он видел не степь, а зеленый остров, пылающий остров, стиснутый кольцом блокады, восставший против японских, голландских, английских империалистов, против всего мира — маленький гордый остров с кинжалами из бамбука — против танков, орудий, линкоров. И отважный индийский студент шел по Джокьякарте, по ее белым улицам, залитым красной кровью, и выступал перед бурлящими толпами, и собирал отряд добровольцев, и кидался в атаку — и в бреду, смертельном бреду, перед ним появлялся лорд Черчилль с неизменной сигарой в зубах — и герой швырял ему в лицо свои последние слова — ему, человечеству, всей планете:

Подожди, мир долларов и стерлингов,

Пфеннигов,

франков,

пенни!

Грохочет Завтра

по лестнице Времени —

Осталось немного ступеней!

Эй,

слушайте все,

президенты,

премьер-министры!

Слышите — бьют часы на Вестминстере?

Как взрывы,

как бомбы,

Как пушек

салюты,

Эти удары звучат:

Часы остановишь —

но ни на минуту

Времени остановить нельзя!

Смейтесь,

люди —

Наш смех раскатится по Вселенной,

громами гремя —

Это наша победа —

Время

остановить нельзя!

Мишка сидел не шевелясь, как буддийское изваяние, и пристально глядел прямо перед собой. Он слушал — и завидовал, завидовал Климу, как будто он побывал там, куда ему, Мишке, никогда не доведется проникнуть.

...А герой умирал. Он лежал на подстилке из банановых листьев, окруженный друзьями, братьями по борьбе, и в последний раз видел над собой черное тропическое небо. Выли шакалы. Из черной бездны, ярко вспыхнув, срывалась звезда, а те, что остались тускло мерцать — завидовали ей.

Потом все пропало. И Ява и звезды. Была степь. И они оба — такие одинокие в ее бесконечной серой равнине... Только в прозрачной синеве, дрожа, еще таял мираж.

— Вот жизнь,— мрачно сказал Клим.— А мы?... — он с тоской посмотрел на Мишку.

У Мишки были глаза пронзительной голубизны. В них стояли слезы.

3

В этот день к Яве подошел английский крейсер; он обстрелял и сжег четыре прибрежных деревни; на его снарядах была марка «USA». Из Амстердама вышел морской транспорт; на нем плыли десять тысяч голландских солдат; транспорт лег курсом на Яву.

В этот день советский представитель в Совете Безопасности потребовал пресечь действия колонизаторов; Черчилль выступил с поджигательской речью; четыреста тысяч американских сталелитейщиков объявили забастовку; в Греции расстреляли пятнадцать патриотов.

В этот день Лешку Мамыкина выгнали из класса за то, что он устроил шахматный турнир на немецком; отличник Михеев получил три пятерки; Мишку вызвали по физике — и он запнулся на первой же формуле:

— Вы лентяй, Гольцман,— сказала Варвара Федоровна.— Торжественно обещаю вам, что вы не будете допущены до экзамена.

Мишка улыбнулся и взял дневник. Такое уж было у Мишки лицо — оно всегда улыбалось. Его ругали — а он улыбался; ему грозили — а он улыбался; беспечно, или жалостливо, или обреченно — но улыбался.

Клим встретил Мишку виноватым взглядом. Первая жертва на великом пути! Но Мишка сказал:

— Ничего. Пускай. Теперь это не так важно,— тон у Мишки был решительным и скорбным.— Слушай...

Они сидели, касаясь друг друга плечами; они оба смотрели на Варвару Федоровну с преданным вниманием, и Мишка, приложив ко рту ладонь, шептал так, что слышал его только Клим,

— Мы наделаем авторучек из тростника и загоним на базаре. Пятнадцать рублей штука. Сто авторучек — вот тебе и полторы тысячи. Пойдет?..

— Нет,— прошептал Клим.— Вряд ли...

Такой способ наживы явно не вязался с коммунистической моралью.

— Мораль-то мораль,— отозвался Мишка не без досады.

Он начертил в тетради треугольник и покрыл его площадь штрихами.

— Слушай,— забормотал он снова,— можно выращивать раннюю редиску. Очень просто. В ящиках. Утром — на крышу, вечером — в сарай. Индивидуальные огороды разрешены государством? Разрешены. Даже поощряются... Один ящик — сто рублей, тридцать — три тысячи. Три тысячи на двоих...

От вершин международной политики опуститься до торговли редиской!..

— Ну и черт с тобой,— сказал Мишка.— Так мы никогда ничего не придумаем!..

— А ты еще думай,— сказал Клим.

— А я и так думаю,— сказал Мишка.

И они думали. Они больше не хотели попасть впросак. Они всю жизнь попадали впросак!

Тогда была Греция. И с ними был еще Сашка Егоров, Егор, как его называли в классе. Они собирались у Клима. Над сундуком висела большая карта Европы. Сундук отворачивали в сторону, под карту придвигали стол.. Комната сразу приобретала вид ставки главнокомандующего. Коптила керосиновая лампа, заправленная бензином с солью. Три лохматые огромные тени метались по стенам. Клим открывал экстренное совещание коротким, сухим докладом о последних событиях в Греции. Хитосы теснили, ЭЛАС отступал в горы. Шесть кулаков, лежавших на клеенке, забрызганной чернилами, сжимались от ненависти к английским интервентам.

— Что мы можем сделать, чтобы помочь грекам? — грохотал Клим. Тень от его головы подпрыгивала к потолку.— Неужели мы так и будем сидеть — сложа руки?

А потом ЭЛАС разбили,— в Афины вернулся король. Егоров обозвал Клима и Мишку трепачами и завел компанию со Слайковским.

Да, они были великие неудачники. Хотя умели не только мечтать! Разве тогда, в сорок втором...— теперь это казалось таким далеким: скрежет осколков по крышам, вой сирены, госпитали, пропитанные запахом йода, карболки, гниющих ран,— там они выступали с концертами школьной самодеятельности... Да, в сорок втором — разве они не загнали на барахолке учебники и, купив буханку хлеба, не двинулись на фронт? Фронт находился километрах в семидесяти и с каждым днем близился к городу. За двое суток они прошли километров пятьдесят, но случай — воистину предательский случай! — привел их на ту линию обороны, где жители города рыли траншеи и противотанковые рвы. Их выдала знакомая женщина, и они были с позором доставлены домой. Да, у них имелись счеты с судьбой, и теперь они не хотели попасть впросак!..

— Бугров и Гольцман! — оба вздрогнули от неожиданности.— Может быть, вы все-таки сообщите классу, о чем вы все время так оживленно беседуете?..

Но, к счастью, ехидный голос физички заглушил звонок. Большая перемена!

...В голубое до рези в глазах небо взмыл мяч, повис в вышине на какое-то мгновение — и сначала нерешительно, а потом все быстрее и быстрее стал падать на землю. Даже Егоров, Слайковский и дружок их Тюлькин, по прозвищу Впадина, которые выскочили во двор, чтобы перекурить, не выдержали.

— Побацаем! — крикнул Егоров и первый затоптал окурок.

По двору понеслись упругие, звонкие удары. Только Михеев, прислонясь к забору спиной, уткнулся в учебник. Они присели на бревно, лежавшее возле высокого штабеля в углу двора. Оно было теплым, прогретым солнцем, и пахло от него лесным духом — смолистым и тревожным.

— Вообще-то есть у меня одна мысль,— сказал Мишка, задумчиво чертя по влажной земле тонкой щепкой.— Не знаю, как она тебе, а я...— Мишка, колеблясь, умолк.

— Вырастить дюжину крокодилов и продать в зоопарк?— устало переспросил Клим, уже без улыбки.

— Нет,— сказал Мишка,— тут крокодилы ни при чем... Ты про Ферма что-нибудь слышал?

— Нет,— сказал Клим.— Про какого еще Ферма?

— Эх ты,— сказал Мишка.— Был такой гениальный математик, Пьер Ферма. Он жил еще в семнадцатом веке...

— Ну и что же? — нетерпеливо перебил Клим.— Покойники нам не помогут.

— Может, и помогут,— сказал Мишка. Он вдруг обиделся.— А вообще — ну тебя к черту. Если не хочешь — предлагай сам!..

— Ну ладно,— сказал Клим.— Валяй про своего Ферма. Только покороче.

Мишка достал из кармана потрепанный блокнот, в который заносил всякие любопытные факты, и, близоруко щурясь, отыскал нужное место.

Сначала Клим ничего не понял:

«Сердце жирафа весит двенадцать килограммов. Шея достигает трех метров».

— Что за чепуха? — сказал Клим.

— Читай дальше.

И Клим прочитал:

«Пьер Ферма (1601—65 г.) — юрист, поэт и ученый. Математикой занимался для развлечения, но совершил целый ряд великих открытий. Он часто набрасывал свои мысли на полях книг. Однажды, читая сочинения Диофанта, сформулировал одну из своих важнейших теорем и ниже записал: «Я нашел поистине удивительное доказательство этого предложения, но здесь слишком мало места, чтобы его поместить».

Клим пробежал несколько строк, в которых излагалась теорема. И дальше:

«В чем состояло это доказательство, никто не знает. Но ни один математик не сомневается, что такое доказательство действительно им было найдено — ведь все остальные его теоремы оказались верными и были впоследствии доказаны. Великая теорема Ферма ждет своего победителя».

Последняя фраза была жирно подчеркнута карандашом.

— И до сих пор ее никто не сумел доказать,— сказал Мишка, значительно глядя на Клима.

— Хорошо. Но при чем здесь все-таки Ява?

— Ява тут ни при чем,— согласился Мишка, и в голосе его задрожало скрытое торжество.— Ява тут, конечно, ни при чем. Но за эту теорему, между прочим, брались многие, и все без толку. Тогда назначили премию тому, кто ее докажет. Международную премию. Сто тысяч долларов. И пока еще ее никто не получил.

— Погоди,— глухо проговорил Клим, начиная кое-что улавливать.— Сто тысяч долларов? За какую-то теорему?

— Сто тысяч,— сказал Мишка.— Сто тысяч, как одна копеечка. Только не «какую-то», а за Великую теорему Ферма. Так она называется, эта теорема.

Клим вскочил и тут же снова опустился рядом с Мишкой.

— Чепуха,— сказал он мрачно.—Если никто не доказал, так мы — докажем? Чепуха! Самая настоящая чепуха!

— Я и не говорю, что мы ее обязательно докажем,— сказал Мишка.— Может быть, мы ее и не докажем...

— Наверняка не докажем! — сказал Клим.— И нечего дурить себе голову такой чепухой!

Они помолчали.

— Между прочим,— сказал Мишка, вздыхая,— в истории науки бывали случаи, когда великие открытия делали те, от кого ничего такого и не ждали. Даже книжка есть: «Парадоксы науки». Я читал.

Клим ничего не ответил.

— Сто тысяч долларов,— сказал Мишка.— Этого на редиске не заработаешь. Это не то что на дорогу — на сто тысяч долларов можно купить оружие для целого полка или даже дивизии.

— Да,— сказал Клим.— Конечно. Только все дело в том, что ее за четыреста лет никто не доказал.

— Не доказал,— сказал Мишка. — Но, с другой стороны, как раз это, может быть, и хорошо, что ее никто не доказал.

Они не заметили, как прозвенел звонок и двор опустел.

Наступившая тишина заставила Мишку очнуться.

— Сейчас химия,— сказал он грустно.— Идем, а то в класс не пустят.

Клим сидел, уперев локти в колени, и невидящими глазами смотрел перед собой.

Мишка тронул его за плечо.

Клим не двинулся.

— Хорошо,— медленно сказал он.— Тогда — к черту химию. К черту все на свете. Ява не ждет. Где твоя Великая теорема Ферма? Мы не можем упускать хотя бы один шанс!

4

Обед, как всегда, начинался ровно в четыре.

Николай Николаевич двумя пальцами поднял вилку, приблизил к глазам, прищурился, и его бледное бескровное лицо альбиноса передернула мучительная судорога.

— Надежда, я уже говорил и не устану повторять: человек, страдающий язвой желудка, нуждается в идеальной чистоте.

Голос его походил на мерное жужжание бормашины, которое по вечерам раздавалось из кабинета, где Николай Николаевич принимал пациентов.

Надежда Ивановна робко ахнула, подхватила звякнувшую о стол вилку и торопливо вышла из комнаты. Она была на целую голову выше своего мужа,— статная, полнотелая, с красивым крупным лицом, но трепетно пугалась всего, что может рассердить Николая Николаевича.

...Четыре в квадрате— шестнадцать. Четыре в кубе — шестьдесят четыре. Четыре в четвертой степени...

...Шестьдесят четыре помножить на четыре... Получится...

Клим хмурился, остановив стеклянный взгляд на пустой тарелке. Он уже наизусть знал все, что произойдет дальше. Надежда Ивановна, с полотенцем через плечо, принесет и положит перед Николаем Николаевичем другую вилку, и Николай Николаевич снова поднимет ее, как и первую, и посмотрит на свет. Потом он вяло поморщится, то есть улыбнется, погладит жену по мягкому безвольному подбородку и скажет:

— Надеюсь, тебе понятно, что я никогда не придираюсь к пустякам...

И потом он будет есть манный суп. Потом паровые котлеты с гарниром из моркови. И они тоже будут есть эти скользкие, разваливающиеся котлеты и глотать морковь. Почему-то каждому, кто ест вместе с Николаем Николаевичем, становится неловко и стыдно, что у него нет язвы желудка... Потом Николай Николаевич ляжет отдыхать, а Надежда Ивановна уйдет на кухню. Там, в уединении, она будет есть жареное мясо или рыбу, густо смазав их горчицей или хреном. Она будет есть и мыть тарелки, а в промежутках между едой напевать негромким приятным голосом: «Я плачу, я стражду, душа истомилась в разлуке». Перед войной она училась в консерватории. Николай Николаевич даже купил ей пианино. «Настоящий «Беккер»,— говорит он знакомым.— Идеальный звук!» Пианино стоит в гостиной. На нем никто не играет. Весной в него насыпают нафталин. Покончив с посудой, Надежда Ивановна будет вытирать с него пыль.

...Шестьдесят четыре на четыре — двести пятьдесят шесть. Хорошо. Теперь пять в четвертой степени...

После манного супа на столе появились паровые котлеты.

...— Кстати, это ведь тебя касается...— расслышал Клим.

— Шестьсот двадцать пять,— сказал Клим.— Что меня касается?

В серых выпуклых глазах Надежды Ивановны метнулась тревога.

— Ты уже заговариваешься, Клим,— сказала она, подкладывая ему в тарелку.

— Это результат неумеренного чтения,— сказал Николай Николаевич.— Нельзя столько читать в твоем возрасте.

— Знаю,— буркнул Клим.

— Она хочет с тобой познакомиться,— сказала Надежда Ивановна.— Умненькая, хорошенькая, просто прелесть! Да ты и сам увидишь...

Все цифры мгновенно выпрыгнули у Клима из головы.

— Кто хочет со мной познакомиться?

На полных губах Надежды Ивановны он заметил женски-коварную улыбку. Оказалось, что это дочь ее новой приятельницы, сверстница Клима, и что вместе с матерью она явится сегодня к ним вечером.

Клим поперхнулся котлетой.

— Зачем?

— Да нельзя же всю жизнь прожить таким бирюком!

— Можно,— сказал Клим.— Я лучше уйду. Ну их всех к черту!

— Ты слышишь, Николай? Но ведь у него же совершенно невыносимый характер!

— Характер тут ни при чем,— отозвался Николай Николаевич, тщательно обтирая губы салфеткой.— Но я настоятельно рекомендую тебе, Клим, заглянуть в зеркало. Ты зарос, как питекантроп. Под твоими ногтями нашли приют миллиарды болезнетворных бацилл и микробов. Тебе необходимо вступить в общение с девушками. Это облагородит твой внешний облик, а также твою, вульгарную и неряшливую речь.

Клим был уже готов взорваться, но его опередила Надежда Ивановна.

— Ну, Клим! Ну, пожалуйста! — заговорила она с вкрадчивым отчаянием.— Ты представляешь, в каком положении я окажусь?.. Я очень тебя прошу! Очень!

...Клим смутно почуял заговор. Но когда его так умоляли — он не умел противиться.

До самого вечера Клим сидел над логарифмическими таблицами, возводя в степень и извлекая корни, как это требовало исследование знаменитой формулы Пьера Ферма. И все-таки, едва он увидел Лилю, как проклял свою уступчивость.

Она была в самом деле хорошенькой. Мало того, сама она прекрасно знала об этом. И знала, что это известно всем, хотела, чтобы все любовались ее легкой, гибкой фигуркой, ее черными волосами с белым бантом, ее маленькими яркими губками. Клима злило, что в этой куколке он не может отыскать ни единого изъяна. Но хотя Лилю выдавали бойкие любопытные глаза, держалась она безукоризненно, чинно мешала пустой чай и молчала, поглядывая на мамашу — чопорную женщину с плотно вросшим в мизинец золотым кольцом.

Его усадили рядом с Лилей, и чтобы вечер не пропал даром окончательно, Клим пытался продолжить в уме свои расчеты. Но раздражение, которое он испытывал из-за своей дурацкой роли, мешало ему сосредоточиться.

Однако все шло еще сносно, пока Лилиной маме показывали сервиз. Этот необыкновенный сервиз демонстрировали всем гостям, впервые появившимся у Бугровых. Он стоял на самом видном месте, в буфетной нише, и каждому бросался в глаза. И Лилина мамаша — точь-в-точь, как это делали другие,—восхищенно подносила к носу расписанные цветами чашечки с позолоченной ручкой, зачем-то щупала тончайший, почти прозрачный фарфор, отливающий перламутром.

— Саксонский! — сказал Николай Николаевич, и его бледные впалые щеки порозовели от гордости.

Потом наступила самая главная часть аттракциона: Лилиной мамаше предложили угадать стоимость удивительного сервиза, а когда ее воображение безнадежно увязло в мизерных суммах, Николай Николаевич приблизил рот к ее уху и, улыбаясь и как бы боясь оглушить ее невероятной цифрой, шепотом назвал цену. И Лилина мама испуганно всплеснула руками, и в глазах ее отразился наигранный ужас. Но тут же она — уже не просто с восхищением, но почти с благоговением — кончиками пальцев коснулась изящного кувшинчика и сказала:

— Но он стоит этого!.. Стоит! — и почти возмущенно посмотрела на всех по очереди, как будто бы кто-то сомневался, что сервиз действительно «стоит этого».

Когда же наконец сервизная тема оказалась исчерпанной, все обратили внимание, что в общем разговоре не участвует один Клим. Клим же впервые испытывал что-то вроде дружелюбного чувства к саксонским стекляшкам, которые хоть немного оттянули приближение неизбежной минуты. Но эта минута настала.

— Клим, да что же ты? — ободряюще рассмеялась Надежда Ивановна.— Будь кавалером! Предложи своей даме что-нибудь, возьми сахар!..

«Начинается»,— подумал Клим.

Багровея, он выложил на тарелочку перед Лилей груду печенья. Как быть с сахаром, он не знал. То ли просто пододвинуть сахарницу, то ли насыпать ей в чашку. Но тогда чьей же ложечкой? Своей или ее? Он ограничился тем, что поднес вазочку почти к самому Лилиному подбородку и сказал:

— Ну, берите, что ли...

После того как они помолчали еще немного, Николай Николаевич предложил, чтобы Клим показал ей свою библиотеку. Облегченно вздохнув, Клим вылез из-за стола.

Он провел Лилю в небольшую комнатку, заменявшую Бугровым кухню. Здесь над плитой висели шумовки и сковородки, у стены стоял сундук, на котором Клим спал. И сюда же, в полное распоряжение Клима, был поселен старый рассохшийся шкаф. Клим, не говоря ни слова, растворил недовольно скрипнувшие дверцы и молча предложил Лиле восхищаться.

Две самых верхних полки занимали сочинения классиков марксизма и книги по философии. Ниже расположилась, тускло мерцая золочеными переплетами, энциклопедия. Дальше следовали сочинения по истории, географии, политике. Наконец в самом низу стояли в боевых шеренгах любимые поэты.

Клим втайне надеялся, что, увидев его сокровища, Лиля ахнет. Но она не ахнула.

— Вот «Анти-Дюринг»,— сказал Клим и вытащил томик Энгельса.— Читали?

— Нет,— сказала Лиля.— А что, это интересно?

Не ответив — даже отвечать на подобный вопрос

было бы унизительно — Клим достал «Происхождение семьи, частной собственности и государства»,

— Читали?

Лиля скучливо повела плечиком.

— Такие книги меня не увлекают.

— Ну, а, например, «Коммунистический манифест»? Он тоже не увлекает?

— Это что — экзамен? — Лиля самолюбиво куснула нижнюю губу.

— Не экзамен... Читали?

— Мы проходили кое-что в классе...

— А... Все понятно. А Маяковского вы любите?

— Нет.

— А Есенина?

— Очень.

— Ясно. Значит — как это там — «Не жалею, не зову, не плачу...» Может быть, вы и Щипачева любите? Про любовь и вздохи на скамейке?

— И Щипачева люблю. И ничего преступного в этом не вижу!..

Лиля надулась.

— Ну что ж,— процедил Клим уличающим тоном.—Теперь мне все понятно.— Он закрыл шкаф.

— Мама, представляешь, Климу нравится Маяковский!..— воскликнула Лиля еще с порога, едва они вернулись в гостиную. При этом ее возбужденно зарозовевшее личико приняло такое выражение, будто она сказала что-то ужасно смешное, и сейчас все расхохочутся.

Взрослые переглянулись. Клим почувствовал, что, пока их не было, здесь разговаривали о них.

— Ничего,— сказала Лилина мама, покровительственно улыбаясь Климу.— Я думаю, с возрастом это проходит...

— Вы думаете, с возрастом люди глупеют? — вспыхнул Клим.— Не все!..

Но Лилина мама была слишком светской дамой, чтобы обижаться на мальчишескую бестактность. Она попросту не расслышала.

— Слава богу,— сказала она,— моя дочь воспитана на Пушкине, она умеет понимать прекрасное...

Надежда Ивановна поспешила совершенно загладить дерзкую выходку Клима: пускай новые знакомые сходят в кино.

«Весенний вальс»... Лиля еще не смотрела этот фильм? Вот и чудесно! Ведь там играет Дина Дурбин!

— Конечно, Лилечка,— не без некоторого усилия согласилась Лилина мама.

Видимо, ей не очень пришелся по душе угловатый и резкий парень.

Получилось так, что только Клима никто ни о чем не спросил.

— Завтра я буду свободна к семи,— сказала Лиля на прощанье.

Из-под полуопущенных черных круто загнутых ресниц на Клима упал короткий, полный загадочного лукавства взгляд.

5

Следующий день оказался из тех, про которые говорят: бывает хуже, но редко.

— Вы меня очень удивили, Бугров,— сказал Леонид Митрофанович, раздавая сочинения.— Вы даже не потрудились озаглавить тему...

Клим получил единицу, Мишка — тройку. «И то с ба-а-альшой натяжкой...»

Зато на геометрии они сделали важное открытие: теорему Ферма нужно доказывать в общем виде, методом неравенств.

Это была идея!..

Ни Клим, ни Мишка не заметили, когда возле них очутилась Вера Николаевна, и оба вздрогнули от ее голоса, скрипучего, как ржавая петля:

— Чем это вы занимаетесь, хотела бы я знать?

Вера Николаевна, классная руководительница, приехала из Ленинграда еще во время блокады, но в ней навсегда осталось что-то от этого слова — блокада — что-то суровое, строгое — и в неулыбчивом, февральском лице с отечными веками, и в тяжелой медлительной походке, и даже в черной облезлой шубе и такой же котиковой шапочке, глубоко надвинутой на лоб. Ее уважали и побаивались. На математике никто не смел пикнуть.

Когда она в третий раз повторила свой вопрос, Мишка выдавил:

— Занимаемся... Великой теоремой Ферма занимаемся.

И усмехнулся — загадочно и туманно.

Может быть, эта усмешка и рассердила Веру Николаевну окончательно.

— Вы великие бездельники, я вижу,— сказала Вера Николаевна.— Пусть Михеев сегодня на собрании выступит и расскажет всей школе, чем занимаются на уроках наши великие математики!

Михеев был комсоргом.

Он выступил...

Друзья свободно вздохнули лишь на улице, полной весенней кутерьмы.

Но главная неприятность еще таилась впереди.

Клим с угрюмой иронией описал Мишке вчерашний вечер.

— Торичеллиева пустота,— отозвался он о Лиле.

— С ней невозможно ни о чем разговаривать. Если ты не пойдешь со мной, я пропал.

— Нет уж,— отрезал Мишка не без скрытого ехидства.— Мне с этой самой Лилей делать нечего,

Ах вот как? Значит, Мишка полагает, что ему очень интересно с этой дурой, которая, ни аза не смыслит в «Анти-Дюринге»?.. А впрочем...

— Да,— неожиданно сказал Клим.— Коммунисты никогда не были сектантами.— Они несли свое учение в гущу масс. А если человек весь опутан предрассудками своей мамаши,— значит, надо разбудить его сознание. Не так?...

Он сам ощущал зыбкость своих доказательств, но его укрепляло упорное Мишкино сопротивление.

— Ну что ж, буди,— сказал Мишка.

— А ты займешься теоремой Ферма?

— А чем же еще?

— Ты не хорохорься,— виновато сказал Клим.— Думаешь, мне не хочется поскорее доказать эту теорему? Хочется. Только ничего не поделаешь. Надо спасать человека!

И Клим отправился «спасать человека», захватив для начала «Коммунистический манифест».

Три часа спустя он возвращался домой, проклиная и Дину Дурбин, и Лилю, и Мишку, который оставил его одного, и себя самого — за бездарно потраченное время.

Он строго придерживался заранее обдуманной программы. Вручив Лиле «Манифест», он весь путь до кинотеатра излагал ей в самой популярной форме первый закон диалектики.

Но ее не интересовала философия.

Едва в зале вспыхнул свет, Лиля принялась восторгаться:

— Какая игра! И какая она красивая — Дина Дурбин! Ведь правда же — она красавица?..

Вместо ответа Клим сказал:

— Сегодня по радио, передали, что голландцы получили от англичан двадцать истребителей типа «москито».

Он заговорил о Яве. Он надеялся пронять ее хотя бы Явой. Но она выразительно вздохнула, замедлив шаги перед киоском:

— Клим, вы любите мороженое?

Тогда он решил, что сделал все, что мог, и с него хватит. Чертыхаясь, Клим стал в очередь и, чтобы его не заподозрили в скупости, купил мороженого на целую десятку. Оно было жидким и текло по пальцам.

Он сунул испуганной Лиле в обе ладони все шесть стаканчиков и сказал:

— Ешьте. А я тороплюсь. И вообще — я принципиально против провожаний.

Он так и оставил ее посреди тротуара, стремительно свернув в переулок.

«Пусть она подавится своим мороженым»,— думал он и, отчетливо представив, как Лиля давится, поедая мороженое, ощутил злорадное удовлетворение.

Дома он тщательно вымыл руки, прежде чем засесть за теорему Ферма.

Он копался в алгебре до двух ночи, не подозревая, что всего несколько часов отделяет их с Мишкой от полной катастрофы.

6

— Ах ты стерва, ах ты подлюка окаянная! — женщина захлебнулась криком. Бельмо на ее правом глазу полыхнуло белым пламенем. В худой, свитой из синих жил руке она держала тряпку, с которой на недомытый пол сочилась мутная жижа. Ее противница медленно отступала, испуганно взвизгивая:

— Чего яришься-то? Что я тебе — дорогу перешла?

Двери длинного коридора с треском распахивались, на порогах появлялись взбудораженные хищным любопытством обитатели барака.

— Чего на нее смотреть, Мотря? За космы ее, бесстыжую!

Женщина с бельмом, взбодренная возгласами, взмахнула тряпкой и перешла в открытую, атаку:

— Думаешь, я не знаю, какими ты делишками со своим кобелем промышляешь? Все знают! Вот дай срок...

...Егоров выскочил из своей комнаты, крутнулся волчком и, не раздумывая, молча кинулся к ведру, стоявшему рядом с женщиной. Он рывком подхватил его, вскинул над головой — и та, по его сумасшедшим глазам поняв, что его ничто не остановит,— с воплем отскочила и захлопнула за собой дверь.

Егоров с грохотом опустил ведро и, обхватив цепкими руками рыхлое, податливое тело матери, втолкнул ее в комнату и щелкнул ключом.

Потом, большая и бессильная, мать сидела на кровати, застланной одеялом с торчащими клочьями серой ваты, и плакала, уткнув голову в колени.

— Ты не реви,— сказал Егоров брезгливо глядя на ее растрепанные волосы, покрывавшие спину и шею.— Это мы уже слыхали.

Раскачиваясь из стороны в сторону и всхлипывая, мать пьяненько причитала:

— Дура я виноватая, ты хоть, Сашенька, не брани меня...

Лицо Егорова кривилось от жалости и отвращения. Маленький, сутулый, с двумя морщинками вдоль узкого лба, он одновременно походил и на мальчика и на старика. Тонкая кожа туго обтягивала острые скулы, она почти просвечивала, словно подсушенная изнутри жарким и злым огнем, и отблески этого огня то и дело вспыхивали в горячих, пронзительных глазах Егорова.

Он постоял несколько минут над матерью, сжимая и разжимая в карманах кулаки; потом, как будто его толкнули в бок, шатнулся, кинулся к вешалке,

— Ну и черт с вами! Живите, как знаете! А решетки вам не миновать, помяни мое слово!..— шипел он, торопливо напяливая пальто.— Уйду я от тебя, уйду! И подыхай тут со своим барыгой!

Хрястнув дверью о хлипкий косяк, он выбежал из дома.

Над проспектом Кирова повис особенный, весенний шум — в нем сливались неторопливое шарканье подошв по асфальту и упрямый, ровный, беспрерывный, как у динамомашины, гул многих голосов.

И чего бродят?! Сидели бы у себя на диванчиках, чай лакали — нет!..

— Р-р-раз! — и Егоров плечом врезался в цепочку девочек, перегородивших поперек тротуар.— Р-р-раз— пихнул костлявым локтем какого-то фраера с тощей пигалицей под ручку.

— Безобразие! — по-петушиному крикнули сзади, а Егоров мчался дальше, с ядовитым наслаждением расталкивая парочки и ввинчиваясь штопором в самую гущу толпы.

Сволочи... Гады... Сволочи... Нате вам, нате!..

Остановился перед каким-то толстяком в шляпе. Нахально подморгнул:

— Дай закурить!

Толстяк ошалело уставился на Егорова.

— Старая бочка,— процедил Егоров.— Сегодня ночью зайдут по твоему адресу...

На углу перевел дух, засмеялся, представив себе помертвелый взгляд толстяка. Наверное, побежал домой проверять ставни!..

Все-таки теперь отлегло немного от сердца.

Из жестяного портсигара — сам смастерил — достал папиросу, ткнул в зубы. Учителя? Пусть!..

Шатался по улицам, всем враждебный и всех презирающий.

Потом надоело бесцельно мотаться. А куда денешься? Можно к Женьке Слайковскому. Но там — мамахен. Станет расспрашивать, охать: «Таких матерей — под суд! Бедный мальчик!» Бедная дуреха, посмотрела бы на своего сыночка, когда они вместе на рынке... А ну их всех к дьяволу!

Он кружил и кружил по городу, пока не забрел к Мишкиному дому. Зайти? По крайней мере не будут надоедать вздохами...

Открыла Мишкина мать — кругленькая коротышка с яйцевидным животиком, круглым личиком, в круглых очках; все в ней — уютное, домашнее, даже имя — как желтый лоснящийся блин.

— Здравствуйте, тетя Соня.

— Здравствуйте, если не шутите.

— Поздно я?

— Да уж коли к ужину поспел — значит, не поздно.

Так она всегда встречала его, когда прежде он забегал сюда частым гостем; и как прежде, от нее исходил и сейчас горьковато-удушливый запах рыбьего жира, на котором она печет икряники и тонкие жесткие лепешки из рыбьей муки. Егоров с неожиданным удовольствием потянул в себя знакомый запах, скинул пальто и пошел за тетей Соней.

В маленькой комнатке с низким потолком собралось за столом все семейство — дядя Давид, плечистый великан с бритой головой и волосатой грудью, выпирающей из выреза майки, рядом с ним — Мишка и его двое младших братьев, очень похожих друг на друга; у обоих — большие хитрющие глаза, густые — даже на ушах — веснушки, и оба жадно спорят:

— Пап, а почему Оське три куска сахару, а мне два?...

Мишка оторвался от блюдечка, удивленно глянул на Егорова — вот уж не ожидал...

— А, Сашок,— громкий бас дяди Давида, привыкший к морю, не умещается в комнатушке,— давненько я тебя не видал... Как она, жизнь молодая?..

— Да я, Миш, за учебником...— Егоров скользнул в соседнюю комнату. Вот незадача... Приперся, когда не надо!

За столом — осторожный шепот, заглушенный скрипом отодвигаемого стула. К Егорову подошел Мишка, ухватил за рукав.

— Будет ломаться, идем, что ли...

— Да я уж налопался. Только-только, не веришь?

Но тетя Соня уже налила в чашку чай:

— Пей, Сашок, не стесняйся — в Волге на всех воды хватит...

Чай здесь любили и пили много, до седьмого пота. Может быть, потому, что перед чаем всегда была рыба — соленая, вяленая, копченая.

— Да ты дай-ка ему воблёшку,— сказал дядя Давид, и сам оторвал от вязки, лежавшей с краю, рыбешку побольше.— Светится, как стеклышко! — Он посмотрел воблу на свет. В самом деле, брюшко у сушеной рыбки розовато просвечивало.

— Да сахар, сахар-то бери, или ты вприглядку пьешь? — дядя Давид пододвинул сахарницу.

— Не люблю сладкого,— сказал Егоров. Но взял два куска, чтобы предупредить шумные уговоры.

— Так вот, Михаил,— дядя Давид довернулся к Мишке, продолжая прерванный разговор,— кильку насосом качать можно, а сельдь — не пойдет!

— Пойдет,— упрямо возразил Мишка, прихлебывая чай.— Был бы хороший косяк — и пойдет!

— Не пойдет, к нам Терещенко приезжал — опыты ставил!

— Терещенко на кильке опыты ставил...

— Ты что же, академиков учить хочешь, профессор?

— Подумаешь,— Мишка снова хлебнул из чашки,— академик...

Дядя Давид закончил четыре класса. Он верит книгам и академикам. Зимой — на берегу, летом — в море; скоро путина; потом к нему, на плавзавод, уедет все семейство — и мать, и Мишка, и братишки...

— Да будет вам,— сказала тетя Соня и мягко шлепнула Егорова по плечу.— Не слушай ты их, завели на весь вечер!..

Но Егоров слушал. И не то чтобы очень вникал в смысл, а так—слушал, как они спорят,— отец с сыном, сын с отцом... И думал. Не то чтобы думал, а так — ползли да ползли унылые, блеклые мысли про отца, про извещение из военкомата, про мать, которая путалась с квартирантами, про Барыгу — так он называл про себя того типа, который появился у них год назад, и если раньше было просто нехорошо, то потом стало совсем плохо. И хотел ведь после семилетки уйти из школы — нет, учителя в один хор: «Способности, способности...» Вот тебе и способности...

Он сделал вид, что размешивает остывший чай, а сам под столом сунул Оське в руку сахар. Борька заметил, потянулся к Оське, и оба, весело улыбаясь Егорову, блаженно зачмокали. Потом Оська уронил себе на колени пустую чашку.

— Мишигенер! — закричала тетя Соня.

Все засмеялись, Оська заплакал.

«Мишигенер» — значит, сумасшедший. Это Егоров знал.

Когда чаепитие закончилось, Мишка с Егоровым подошли к маленькому столику, на котором лежали тетради и учебники.

— Какой тебе учебник? — спросил Мишка, ковыряя спичкой в дупле зуба.

— Не надо мне никакого учебника,— сказал Егоров.— Я так завернул... Сгоняем в шахматишки?..

— Нет,— сказал Мишка и бросил спичку в угол.— Некогда мне.

— Занят?

— Дело одно есть.

— Это за которое вас на комсомольском крыли?..

— Ага,— с нарочитым равнодушием ответил Мишка.— То самое.

— Ишь ты,— удивился Егоров.— А на кой ляд вам эта теорема-то сдалась? Вам что — в учебнике не хватает?

— Надо,— сказал Мишка.

Тут в Егорове снова шевельнулась притихшая злость. Он ни за что не признался бы себе в том, что завидовал Мишке, завидовал тому, что у Мишки был дом, семья, а у него их нет, и тому, что вот, живут они с Климом какой-то своей, особенной, загадочной жизнью, — и у него, Егорова, тоже была своя жизнь, о которой никто в классе ничего не знал, но это была совсем не такая жизнь, как у этих двоих... Завидовал он и тому прошлому, когда они — втроем — были вместе, и соединяло их только хорошее и чистое, а теперь он стал для Клима и Мишки чужаком... Он ни за что не признался бы себе во всем этом, а может быть, он и действительно так не думал в тот момент, и его разозлило только то, что Мишка не хотел поделиться с ним какой-то тайной.

Он раздраженно усмехнулся:

— Что ж ты один корпишь? А Бугров?

— Он тоже занят,— сказал Мишка.

— Знаю я, чем он занят! Подцепил какую-то деваху под ручку. Ну и философ, а? — он коротко хохотнул. А потом, увидев, как растерянно обмякли Мишкины губы, хохотнул еще раз, уже смелее.— Я аж глазам своим не поверил! Смотрю — фланирует по Кировскому, увивается вокруг нее эдаким фертиком — вот ловкач!..

— Врешь ты все,— сказал Мишка и отвернулся к темному окну.

— Спорим! На что хочешь? На американку? На деньги? На что? — азартно крикнул Егоров.— Я сам видел!

Мишка знал, что Клим пошел в кино с какой-то девчонкой, не признающей Маяковского,— но под ручку. Врет Егоров! Однако в преданном Мишкином сердце заскребла ревность, и он мгновенно возненавидел ту, к которой до сих пор испытывал только презрение.

Сказать или не сказать Егорову?.. Разумеется, нет. Но Клим... Разве он сам не говорил, что коммунисты никогда не вели себя как сектанты? И если он может при этом бороться с предрассудками при лунном свете,— Мишка не удержался, чтобы хоть про себя не съехидничать,— то Егоров... Все-таки Егоров — свой человек!

— Знаешь, что это такое? — сказал Егоров, когда Мишка все ему выложил.— Бред сивой кобылы, вот что это такое! — Он искренне изумился. Бугров — ну, тот еще понятно, у того всегда мозги набекрень,— но Мишка! Мишка — поверил в такую чепуху?

— Почему же бред? — в свою очередь удивился и обиделся Мишка.— У нас все рассчитано. Мы даже маршрут по карте наметили...

Егоров фыркнул:

— До сих пор я знал, что Бугров — идиот. А выходит— оба вы... мишигенер! Самое верное для вас слово! Никто не доказал теоремы — а вы докажете?.. Вы первые, что ли, на деньги позарились? А если б и доказали — да если б вам и сто тысяч сейчас из кармана вынуть и под нос сунуть — так вы бы никуда не поехали!

— Почему же?...— спросил Мишка, теперь уже досадуя, что не выдержал и проговорился.

— Да потому, что Бугров к своим книжкам присох, да и ты — ты тоже никуда не сбежишь! Оба вы только трепаться мастера да маршруты намечать... Эх вы, ну что вы понимаете в жизни? Сосунки!

— Ты не ори,— сказал Мишка, испугавшись, как бы Егоров не переполошил весь дом.— А не нравится — так и черт с тобой. Мы тебя за собой не тянем.

— Дураки вы, что с вами говорить! — сказал Егоров.

И ушел.

Нет, не везло ему сегодня. Лучше уж зашел бы к Женьке... Женька никогда не порол бы такой ерунды...

Его почему-то особенно разозлила эта ерунда. Ну и придумали! Книгоеды... Ява, революция, теорема Ферма!..

Добравшись до своего дома, он постоял перед дверью, из-за которой по всему коридору неслись пьяные крики и нестройное пение. Постоял, послушал, сплюнул и отправился на вокзал.

Там, в переполненном зале, он отыскал укромное местечко за аптечным киоском и проспал остаток ночи. А утром его разбудила уборщица, и, зябко ежась от холода, он пристроился на скамейке у входа. И все думал о том, какие дураки они оба — Клим и Мишка — и о теореме Ферма тоже.

Потом сходил к себе домой — матери и Барыги уже не было — поел и взял сумку. Но путь его лежал не в школу, а в городскую библиотеку.

7

В девятом вспыхнул дружный хохот.

Любопытные малыши заглядывали в дверь и столбенели на пороге.

— Вот уморушка! — стонал, упав животом на парту, Игонин; скаля румяный белозубый рот, ядреным жеребячьим гоготом захлебывался Красноперов; даже Михеев зашелся в беззвучном, зажатом где-то внутри смехе — при этом он трясся всем телом, и лицо у него было такое, будто он плачет.

Витька Лихачев, изнемогая, мотал курчавой головой; он еле выдавил в три приема:

— Бугров, а меня... в свою дивизию... запишешь?..

Раскаленные струи смеха хлестали в багровый лоб Клима. Он стоял у стены, по-бычьи нагнув голову, и не мог шевельнуться, не то что говорить. Он бы говорил, он бы возражал и спорил, если бы с ним спорили, но все просто смеялись, и смеялись не зло, а скорее добродушно... И это было самое страшное.

Только Егоров сидел на подоконнике, болтал ногами и, как отличный эстрадный комик, сохранял полную невозмутимость. Свой номер исполнил он с блеском!

Он опоздал на два урока, явился к началу большой перемены и, еще с порога отыскав глазами Клима, заорал:

— Эй, вы, яванцы! Привет вам от Петьки Ферма!

— Ты что-нибудь ему говорил?..— спросил Клим,

— Кое-что,— потупился Мишка.

А Егоров, скача по партам, размахивал руками и выкрикивал:

— Карман шире! Сто тысяч долларов — как одна копеечка! Налетай — подешевело!

— Не грохочи, не глухие,— попробовал утихомирить его Клим,— Чего тебе?..

Но вокруг уже собиралась толпа.

— Мне-то ничего! — издевался Егоров.— А вы вот, может, и решите вашу теорему, да все равно денежек не получите!

— Еще как получим,— сказал Мишка.

— Кукиш с маслом вы получите! Много было таких дураков, да премию-то... Премию-то давным-давно ведь отменили! Еще до первой мировой войны!

— Врешь! — выдохнул Мишка.

Но Егоров злорадно посмеиваясь, вытянул из кармана смятый, небрежно вырванный из книги листок и с торжеством протянул его Климу.

Все, что говорил Егоров, оказалось правдой.

В результате нездорового интереса к доказательству теоремы Ферма — так было там написано,— проявленного любителями легкой наживы,— так было там написано — премию отменили в 1911 году...

Изумрудный остров Ява, обагренный кровью, в дыму и огне, возник на секунду перед глазами Клима — и потом его накрыло громадной волной...

— Где ты взял это? — побледнел Клим.

— В библиотеке, а то где же! — засмеялся Егоров, обнажая мелкие кривые зубы.

— Свинья ты,— с безнадежным отчаянием сказал Клим.— Я бы такую свинью не стал пускать в библиотеку!..

И это было все, что он мог сказать.

А Егоров уже балаганил, объясняя ребятам, как Бугров и Гольцман решили бежать на Яву, прихватив с собой десятка два самолетов и танков... И все смеялись.

...Над чем?..

Прозвенел звонок.

Верзила Мамыкин, всхлипывая, вытирал с узеньких заплывших глазок слезы.

— Ну, Бугров, спасибо,— сказал он,— насмешил, как в цирке!

Но смешки еще долго вспыхивали то в одном, то в другом конце класса. Клим старался их не слышать. И не думать о Егорове, о Мамыкине — ни о ком. Что делать дальше? Катастрофа наступила в одну минуту. Они были разгромлены и уничтожены. Мишка пасмурно молчал, виноватый и подавленный. У Клима не подымалась рука задать ему хорошую головомойку.

Что делать дальше?

После уроков они остались в классе. Михеев был дежурным. Он собрал чернильницы, отнес их в учительскую и вернулся, чтобы захватить портфель. Он складывал в него учебники — все один к одному, каждый обернут в газету, на каждом аккуратно выведено заглавие и — сверху, над волнистой чертой — имя владельца. Когда Михеев хотел выйти, ему преградили дорогу.

— Кто ты? — спросил Клим коротко.

Михеев удивился.

— Я?..

— Да, ты,— повторил Клим.— Ты комсорг или оппортунист?

— Я комсорг,— сказал Михеев.— Пусти, мне домой надо.

— Ничего,— сказал Мишка,— Еще успеешь.

— Я есть хочу.

— Семьдесят миллионов малайцев тоже хотят есть,— сказал Клим.

— А я тут при чем?

— С этого надо было и начинать! — сказал Клим.— Какой ты, к черту, комсорг? Ты оппортунист и предатель! Ты думаешь, ты над нами смеялся сегодня? Ты над яванской революцией смеялся! Над людьми, которые умирают за свою свободу!..

Михеев растерянно провел рукой по и без того прилизанным волосам.

— Не выдумывай,— сказал он.— Я над ними не смеялся.

— Хорошо,— сказал Клим холодно,— Допустим. А теперь — садись.

Михеев сел.

— Двигайся,— сказал Клим.

Он сел около Михеева, и рядом с Климом опустился Мишка. Михеева притиснули к стенке.

— Думай,— сказал Клим.

— О чем? — сказал Михеев.

Клим враждебно уставился на Михеева. Неужели в его набитой параграфами головенке не осталось живого места?

— Хорошо,— сказал Клим.— Сегодня вы смеялись над нами. Хотя, между прочим, мы совсем не собирались формировать дивизию, как натрепался Егоров. Не такие уж мы остолопы. Но почему обязательно должны думать про то, как помочь Яве, только мы с Гольцманом? Думай тоже!

Михеев заерзал.

— Так сразу не придумаешь,— сказал он через минуту.

— А когда ты придумаешь? Когда Яву снова захватят империалисты?— без усмешки сказал Клим.

Они сидели и думали. Потом Михеев сказал:

— Надо спросить у классного руководителя.

— Ты гений,— сказал Клим.— Думай дальше.

Они снова сидели и думали. Мишка угнетенно колупал ногтем парту и сопел. После неудачи с теоремой Ферма у него наступил шок.

Михеев сказал:

— Надо спросить в райкоме.

— А что... Ведь это идея...— задумчиво произнес Клим, и ему вдруг представилась заколоченная досками крест-накрест дверь, и на ней мелом: «Все ушли на фронт».— Идея! — закричал он, просияв, и вскочил.

— Конечно,— солидно подтвердил Михеев,— Там должны все знать.

— Давно бы так,— проворчал Мишка.— Как это мы раньше не догадались?..

Правда, им пришлось по дороге преодолеть настойчивое сопротивление Михеева, который считал, что на сегодня хватит заниматься мировыми проблемами, но его просто подхватили под руки, и через полчаса все трое уже были у райкома.

Их встретила молоденькая бледненькая девушка с утиным носиком и строгими глазами.

— Вы из седьмой школы? На семинар пионервожатых?..

— Нам к секретарю,— сурово заявил Клим.

— К первому,— добавил Мишка.

— А что у вас такое? Я — зав школьным отделом.

— Нет,— возразил Клим уклончиво.— У нас дело политическое.

— Международное,— уточнил Мишка.

Куцые бровки взметнулись кверху, но девушка тотчас опомнилась.

— Ну что ж,— с подчеркнутым безразличием сказала она.— Тогда ждите. Секретарь занят...

Деловито пошуршав бумагами, она сорвала с рычажка телефонную трубку.

Ребята уселись на стулья перед секретарским кабинетом. Из-за двери слышались неразборчивые голоса. Над шкафом с унылыми серыми папками тикали ходики. Было пятнадцать минут четвертого.

В комнату шумно влетел долговязый парень с веселыми, озорными глазами.

— Амба, Шурочка! Вчера, понимаешь, пошел к девчатам с кирзавода в общежитие, беседу проводить,— ну, баян, то-се... Только начал... Мать честная! Басы-то сдали!..— Он обескураженно захлопал светлыми ресницами.

Шурочка сказала:

— Нечего, Карпухин, ходить с баяном, когда серьезное мероприятие...— и неожиданно пронзительным голосом закричала в трубку:

— Пятая? Пятая? Мне директора... Ди-рек-то-ра...

— Эх, раздуй его горой,— сказал Карпухин. — Как же я теперь без баяна?..— он махнул рукой и повернулся к ребятам:

— А вы чего сидите, хлопцы?

— Нам первого секретаря,— сказал Мишка.

— Нет и нет, хоть ты тресни! — Шурочка бросила трубку.— Да у них международные дела,— недовольно сказала она, кивнув на ребят.

— Ишь ты!..— Карпухин скорчил изумленную рожу.— Так, может, вам сразу в министерство иностранных дел?

Его шутливая серьезность задела Клима.

— Нет,— сказал он сухо,— пока с нас и секретаря достаточно.

— А-а-а, ну тогда желаю успеха...— Карпухин подмигнул, сочно рассмеялся, сдернул с гвоздя пальто и, шлепая плохо надетыми калошами, умчался так же шумно, как и появился.

Он не понравился Климу — слишком уж легкомыслен для работника райкома. Другое дело — секретарь... Наверное, умный, волевой, с колодкой орденов на груди... Вот он слушает их, не перебивая, и сквозь дым папиросы улыбается от удовольствия. Потом выходит из-за стола и каждому жмет руку. Жмет молча, как товарищ товарищу. Зачем слова?.. Потом они все вместе подходят к большой карте, и между Индокитаем и Австралией — россыпь островов... «Ява,— говорит секретарь и щелкает пальцем по длинному желтому пятну.— Что ж, подумаем, братцы, что в наших с вами силах...»

Стрелки часов спрямились — без двенадцати четыре. Из кабинета, оживленно переговариваясь, вышло несколько человек.

— Вперед! — сказал Клим, и голос у него сорвался. Он открыл дверь...

Большая стрелка еще не успела доползти до цифры двенадцать, как они уже спускались по скрипучему райкомовскому крыльцу. Впереди шагал Михеев. Он тщательно обходил все лужи и скакал с камешка на камешек. Мишка и Клим брели напрямик.

Так они миновали двор и очутились на улице.

— Вот видите,— сказал Михеев с оттенком превосходства в голосе,— я же говорил — ни к чему ваши выдумки... Надо учиться — и все...— он снисходительно усмехнулся, глядя на Клима.— Или ты, может, и секретаря райкома в оппортунисты запишешь?

— Знаешь, что? — сказал Клим устало, не поднимая отяжелевшей головы.— Катись ты отсюда... Понял?

Вскоре Михеев свернул за угол. Дальше Клим и Мишка тащились вдвоем. «Советское правительство поддерживает индонезийский народ... Оно предложило установить дипломатические и торговые отношения с республикой...» Как будто они сами этого не знали! Как будто для того, чтобы услышать об этом, стоило идти в райком!

Чирикали воробьи. Быстро подсыхали тротуары, и под заборами уже зеленели свежие побеги травы. И кювете бурлил ручей, похожий на косматую гриву лошади. По нему беспечно, вперевалочку, скользил спичечный кораблик с бумажным парусом. Он задел на повороте за щепку, кувыркнулся и ушел на дно.

Жить не хотелось.

8

Помощь пришла неожиданно.

Это случилось в тот день, когда Мишка мастерил самокат.

Дело в том, что Мишка Гольцман был изобретателем. И как всем настоящим изобретателям, ему не везло. Начав с приемников, он построил замечательный аппарат, который почему-то принимал только одну станцию! И эта станция лопотала на каком-то тарабарском языке. Клим и Мишка изучали в школе немецкий, а из английского знали только «гут монинг» и «ай эм вери сорэ». Турецкий язык им был незнаком. Отчасти поэтому они решили, что Мишке удалось поймать Стамбул. Но Стамбул им был ни к чему. Приемник забросили.

Потом Гольцман изобрел кастрюлю для скоростной варки пищи. Проще говоря, крышка надевалась на кастрюлю только с помощью молотка и зубила, и к ней Мишка приспособил регулятор со свистком. Борщ кипел в ней под высоким давлением. Это была самая ответственная часть — регулятор,— и он исправно работал. До тех пор, пока однажды свисток не засорился и не подал сигнала тревоги. Мать не сняла кастрюлю вовремя — на кухне произошел взрыв. Кастрюлю разворотило, как будто ее начинили динамитом. В тот злополучный день Мишкин отец плавал где-то далеко в море. И вместе с ним плавал широкий кожаный ремень, пропахший рыбой и солью. Его заменило полено, которым тетя Соня встретила сына, когда тот вернулся из школы.

Ее, впрочем, можно было легко понять: ей больше всех доставалось от Мишкиных изобретений. Однажды ночью она переполошила всю семью: ей почудились привидения. Зажгли свет — никаких привидений. Но едва погасили лампочку и глаза успели привыкнуть к темноте, как она закричала снова. Оказалось, Мишка покрыл фосфоресцирующим составом портреты дедушки и бабушки, висевшие над кроватью, в которой спали его родители.

Со временем фантазия Мишки стала строже и прозаичней. Он смастерил самокат для своих маленьких братишек. Однако как и все что он делал, этот самокат был уникальным. На нем имелось два сидения и тормозное устройство. Самокат изумил весь двор, но при первом же испытании сломался и всю зиму провалялся в сарае.

И вот теперь, когда у обоих друзей настроение, по выражению Клима, опустилось до абсолютного нуля ( — 273,1°) и им не хотелось ни разговаривать, ни даже смотреть друг на друга, уникальную конструкцию извлекли на солнечный свет и, расположившись возле сарая, занялись ремонтом.

Во всем, что касалось техники, Бугров без рассуждений подчинялся Мишке. Поэтому Мишка поручил Климу обстругать дощечку вместо лопнувшей, а сам возился с тормозом. Оська и Борька посидели на корточках, посмотрели, как работают старшие, а потом отыскали за дровами старую шапку, и она превосходно заменила им футбольный мяч.

Клим старался. И то ли слишком уж припекало субботнее солнце, то ли рубанок не хотел подчиняться ему с первого раза, но волосы у него вскоре взмокли, и он дважды поранил руку. Клим уже остановился и хотел подозвать Мишку и заявить, что с рубанком что-то не ладно — дерешь-дерешь, а никакого толку,— но в этот момент в воротах показался Егоров.

Если и существовал на свете человек, которого со вчерашнего дня Клим презирал больше, чем Егорова, то тот человек, вероятно, мог быть только подданным английской или голландской короны, сражавшимся против защитников острова Явы. Клим поспешно опустил голову и заскреб рубанком.

Егоров же, как ни в чем не бывало, пересек двор не спеша, вразвалочку, и подошел к Мишке и Климу. Те нехотя ответили на приветствие. Смешливо щуря колючие глазки, Егоров постоял над Климом и предложил свои услуги.

— Да как-нибудь уж без тебя обойдемся,— отозвался Клим.

— Не хотите — как хотите,— пожал плечом Егоров.

Ом потоптался-потоптался и снова сказал:

— Слышь, Клим, дай, железко подправлю — вон оно как стоит!..

Клим не знал, что такое железко, но промолчал. Мишка тоже старался не смотреть на Егорова.

— Чудаки,— хрипловато засмеялся Егоров.— Обижаетесь?

Ему не ответили.

— Ну ладно,— сказал Егоров.— Шут с вами. Я по делу. Бросьте вы свой паровоз — надо поговорить...

И так как ни Клим, ни Мишка не обратили на его слова никакого внимания, сердито прибавил:

— По вашему делу, маракуете? По вашему! Только где бы это нам устроиться? Тут лишние уши не нужны...— Он осмотрелся, подошел к сараю и, уцепившись за толстый длинный шпигирь, ловко взбросил свое маленькое, гибкое тело на крышу.

— Нет, вы скажите сначала: да или нет? — глаза у Егорова вспыхнули горячим, сухим огнем.— Или это так — в бирюльки поиграть!.. То — Ферма, то — в райком... Разве так это делается, детки?.. Эх, вы, а еще Энгельса читаете!

— А как это делается? — с откровенной иронией спросил Клим.— Ты, может, научишь?..

— Научу! — сказал Егоров со странным торжеством.— Надо было знать, к кому обращаться!..

— К тебе?

— Ко мне! Чего вы тянете?

— Денег надо, чтобы до Явы добраться,— сказал Мишка,— на самокате туда не доедешь.

— На самокате! А вы зайцами ездить умеете?.. Ни черта вы не умеете!.. Ну, ладно, слушайте. Сколько вам надо?

— Много,— вздохнул Мишка.—Тысячи две.

— А если бы вам сейчас выложили эти две тысячи, поехали?

— Чего ты крутишь? — сказал Клим.— У тебя что, деньги есть?

— Нет, вы сначала скажите: если бы деньги были — поехали бы? Или это воображение одно?

— О чем разговор! — сказал Мишка.

Егоров прощупал обоих оценивающим взглядом.

— Тогда слушайте. Я достану денег. Три тысячи. Поняли? Сегодня — суббота. Завтра к вечеру они у меня будут. В понедельник утром едем. Согласны?

— Врешь! — изумился Мишка.— Откуда у тебя столько?

— Не ваша забота.

Клим сел, обхватил колени, разбуженно уставился на Егорова.

— Не валяй дурака. Ты скажи, откуда у тебя деньги?

Егоров перевернулся на спину. Глаза его, отражая небо, стали синими.

— Смешной вы народ, ребятишки... Ну, вот. Есть у меня один знакомый. Старый большевик. Ха-ароший старикан. Зимний брал... Значит, рассказал я ему про пиши планы, а он и говорит: правильно, говорит. Я, говорит, вам помогу. И достает он три пачки, а в каждой — по тысяче.

— Ты же сказал, у тебя только завтра деньги будут? — уличил Егорова Мишка.

— Да кто же говорит, что сегодня? Завтра, конечно. Он мне только показал три пачки, а в руки не дал. Ты, говорит, узнай точно: если те двое согласны не только языком чесать, а вполне, говорит, надежные люди, тогда, говорит, получайте эти деньги и езжайте помогать революции.

— Сказки ты рассказываешь,— сказал Клим.

— Чтоб мне сдохнуть — правда!.. Если бы, говорит, я помоложе был, я бы тоже с вами поехал. Но потому как я старый уже, и когда вместе с Буденным в Первой конной против Деникина сражался, и с тех пор у меня раны по всему телу, потому, говорит, я никуда двинуться не могу, а вы — молодежь, комсомольцы... Вот. Мировой он дядька,— с мечтательным восхищением закончил Егоров.— Добрый. И коммунист, все понимает... Да.

— Что же ты нам раньше про него ничего не рассказывал? — нахмурился Клим.— Говоришь, с Деникиным дрался?

— Дрался, И с Колчаком тоже. И с Махно.

— А ты не загибаешь?...— еще раз усомнился Мишка.

— А деньги? — Может, это не он вам деньги даст, а за теорему Ферма пришлют? — победно хохотнул Егоров.

Наконец даже великий скептик Мишка не выдержал.

— Тогда вот что,— деловито заявил он, — Мы должны его увидеть. То есть он нас. Он то ведь совсем нас не знает.

— Я ему про вас рассказывал. Он мне верит. Не то что некоторые.

И Мишке и Климу стало стыдно за то, что они раньше так плохо думали о Егорове. Нет, Егоров — славный парень, он молодец, он лучше, чем они сами, раз у него такой замечательный друг. Его забросали вопросами, но Егоров отвечал скупо. Где живет? За городом, на Трех Протоках, далеко. А познакомился с ним давно, и вы познакомитесь, только после... А сейчас надо собираться. Некогда по гостям ходить. Вполне достаточно, что старик знает самого Егорова.

Чуду верилось и не верилось. Уж слишком неожиданно все получилось. И ехать — не когда-нибудь, даже не через месяц, а послезавтра.

Но Егоров уже выговаривал условия: шмоток с собой брать поменьше, наступает лето, а на Яве зимы нет. Ночевать завтра он заявится к Мишке, утром надо встать пораньше, дома предупредить, что сегодня в школе... В общем, что-нибудь такое, и чтоб рано не ждали, а потом с Дальнего Востока можно будет уже написать...

9

Этот чердак с виду был самым обыкновенным захламленным чердаком. На веревках сушилось белье, по углам громоздились груды всякой дребедени— прелое тряпье, битое стекло, ржавые самоварные трубы, кирпичи, книги в плотных дореволюционных переплетах, изувеченные временем и мышами. Но то, что таилось под одной из таких куч, делало чердак единственным среди всех чердаков города.

...Клим ухватился за спинку колченогого стула и дернул на себя — куча шевельнулась, дохнула густым облаком пыли. Снизу выкатились несколько серых комочков и шарахнулись по сторонам.

— Мыши,— брезгливо сплюнув, сказал Клим. Вдвоем с Мишкой они принялись ворошить кучу.

Их полосы покрылись седым налетом, у Мишки на ресницах повисла паутина. Он чихал и ругался...

Наконец, поддев одну из досок, Клим извлек сверток. Бумага истлела и расползлась в липкие клочья. Под бумагой был слой тряпок, потом — снова бумага. По вот в руках у Клима оказался весь покрытый ржаными пятнами пистолет.

Н-да...— проворчал Мишка,— разве так хранят оружие?

Он бережно взял пистолет у Клима и принялся внимательно осматривать.

У пистолета была узкая изогнутая рукоятка и тонкий, необычайной длины ствол. Пистолет когда-то попал к ним от Егорова, который нашел его неведомо где. Он утверждал, что такими пистолетами в прошлом веке стрелялись на дуэлях.

Но на Яве любое оружие ценилось на вес золота.

Мишка велел Климу принести золы и керосина и принялся очищать пистолет от ржавчины. Клим с уважением следил за Мишкой и покорно выполнял все, что тот считал возможным ему доверить: до блеска натер мелом три патрона — весь их боезапас.

Когда пистолет был приведен в порядок, они подошли к окошку, за которым синел клочок неба, и по очереди заглянули в ствол. В нем виднелись какие-то бугорки и выбоинки. Мишка называл их раковинами.

— Надо попробовать выстрелить,— сказал он.— Выстрел сразу все прочистит.

— А если пуля застрянет?

— Что ж, тогда пистолет разлетится ко всем чертим.

Клим помедлил. Ему представилось, как они оба, истекая кровью, валяются на чердаке. Тогда прощай Ява!

— Что ж, давай попробуем,— сказал он.

Они поспорили, кому стрелять первому, но так как ни один не хотел показаться трусом, подбросили гривенник.

Стрелять выпало Климу.

Были приняты все меры предосторожности. Выйдя на лестничную площадку, Клим притворил дверь и просунул, в щель руку. Над его ухом горячо дышал Мишка.

— Внимание! — сказал Клим. Рука у него слегка дрожала.

— Огонь!..— прошептал Мишка.

Едва слышно щелкнул курок.

— Не стреляет,— с досадой и некоторым облегчением сказал Клим.

Попробовали еще раз — и снова осечка. Даже патрон не удалось вытянуть из гнезда.

— Я же говорю, эту музейную редкость надо передать в театр!— Мишка повертел в руках пистолет, не зная, что с ним делать дальше.

Однако подумав, они все-таки решили захватить его с собой, а чтобы он снова не заржавел в дороге, смазать его хотя бы постным маслом — ничего более подходящего в своем распоряжении сейчас они не имели. Перед тем, как спуститься за маслом, Клим заметил, что белье, сохшее на чердаке, как бы покрылось серой плесенью от пыли, которую они тут подняли. Кое-где четко проступали отпечатки пальцев,

— Вот история! — Клим поморщился. Белье Высоцких. Узнают — разразится грандиозный скандал.

Они спустились вниз вместе — оставлять Мишку на чердаке одного, если каждую минуту сюда могла явиться старуха Высоцкая, было небезопасно.

На их счастье, Николая Николаевича с женой дома не оказалось — они ушли на прогулку, потому что человеку, страдающему язвой желудка, нужен чистый воздух. Без всяких помех Клим раздобыл подсолнечное масло, и они смазали пистолет. И тут Климу взбрела в голову странная мысль.

— А ну, прицелься,— сказал он.— Представь, будто перед тобой враг. А я представлю, что меня привели на расстрел.

— С ума ты спятил,— сказал Мишка.— Нашел игрушку...

— Ради тренировки воли! Ну что тебе стоит!

Они стояли посреди гостиной. Мишка шутя вскинул руку и взвёл курок.

— Ну, стреляй,— сказал Клим, побледнев.

О чем думал он сейчас, быковато нагнув голову, стиснув кулаки и глядя прямо в жуткий черный зрачок ствола? Может быть, о голландцах, которые взяли ого в плен?

— Стреляй, трус! — крикнул он.

— Молчать, изменник! — сказал Мишка, входя в роль.— На колени!.. Проси пощады!

— Коммунисты не падают на колени! — крикнул Клим.— Коммунисты не просят пощады!

Вдруг что-то жестокое проглянуло в очертаниях Мишкиных губ — Клим стоял спиной к буфету, и Мишка видел в зеркале, вделанном в буфетную нишу, свое отражение.

— По предателю именем революции...— медленно, растягивая слова, проговорил Мишка...

— Да здравствует революция! — крикнул Клим.

И раньше, чем Мишка успел сказать «огонь» — отрывисто грохнул выстрел.

— Кли-и-им!..

Вытаращив глаза, Мишка бросился к Климу. На Мишке не было лица. Он зачем-то щупал грудь Клима, как будто не верил, что тот остался целым и невредимым. Из пистолета жиденькой струйкой выползал серый дымок.

— Я же... Я не нажал даже... Как же он вдруг?..— бессвязно бормотал Мишка.

— Все в порядке,— сказал Клим улыбаясь, — Значит, он все-таки стреляет!

По его лицу невозможно было определить, действительно ли он не испугался или только притворяется. Он шутил, подбадривал и всячески старался расшевелить Мишку, на которого напал какой-то столбняк. Только заметив на полу маленький, отливающий перламутром осколок, Клим взглянул на буфет и нахмурился. Одна из шести чашек знаменитого саксонского сервиза разлетелась вдребезги. Мало того! В зеркале зияло отверстие величиной с горошину, от него во все стороны протянулись паутинки трещинок.

— Вот так штука,— мрачно процедил Клим.— Уж лучше бы ты вогнал пулю мне в сердце.

Как раз в эту минуту в передней хлопнула дверь и раздались голоса. Клим выхватил у Мишки пистолет, затолкал себе в карман. В гостиную, чему-то улыбаясь и напевая на ходу вошла Надежда Ивановна.

10

К вечеру, когда буря у Бугровых стихла — потому что всякий шторм в конце концов сменяется штилем — и Надежда Ивановна, приняв двойную порцию валериановых капель, уснула на взмокшей от слез подушке, Николай Николаевич пригласил Клима в свой кабинет.

Клим еще помнил то время, когда эта комнатка бывала самой шумной и оживленной в доме. По вечерам здесь становилось тесно и дымно; люди громко спорили, смеялись, сбрасывали пальто и плащи прямо на подоконник, и после их ухода мать подолгу оттирала вощеный паркетный пол. А потом, далеко за полночь, когда все вокруг замирало, здесь, еще горел свет и попеременно раздавались — то тяжелая поступь шагов, то быстрое стрекотание пишущей машинки... Тогда Клим еще не знал, кто эти люди и зачем они собираются у отца, и ему нравилось, примостясь на груде старых газетных подшивок, вслушиваться в малопонятные разговоры, где чаще других мелькали слова: Мадрид, оппозиция, съезд, Сталин.

Теперь здесь было тихо, как в больничной палате, Надежда Ивановна строго поддерживала установленный мужем порядок и почти стерильную чистоту; на окнах висели плотные шторы; облезлый, рассохшийся шкаф с книгами вынесли в кухню, а на его место поставили широкий диван; он занял полкомнаты. На нем отдыхал Николай Николаевич после обеда. Вечером он уходил принимать пациентов и возвращался часам к десяти. Из кабинета доносилось позвякивание ложечки о стакан, сонное шарканье домашних туфель, а за полночь,— когда все кругом смолкало, в застывшей тишине одиноко звучал жесткий металлический голос, который с презрительной четкостью выговаривал каждое слово — Николай Николаевич, плотно закрыв ставим, слушал Би-Би-Си.

Клим не любил этот кабинет, и когда ему доводилось заглядывать сюда, испытывал тягостное, гнетущее чувство.

Настороженный и непримиримый после ссоры, он постучал в дверь, как бы подчеркивая вынужденность своего прихода.

Хотя за окном еще не наступили сумерки, в кабинете горела настольная лампа; блеклый свет ее казался безжизненным и придавал худому желчному лицу Николая Николаевича восковой оттенок. Вытянув ноги, дядя сидел перед столом, в кресле с высокой спинкой, одетый в старомодную черную тужурку с пояском, сохранившуюся чуть ли не со студенческих лет, и блестящей пилочкой полировал ногти.

— Да, я ждал тебя, Клим...

Он едва разомкнул свои сухие, плотно сжатые губы и не поднял глаз от пилочки. В прежние времена Клим в душе счел бы себя оскорбленным, но сейчас он просто подумал о том, что предстоит ему завтра, и Николай Николаевич, и его пилочки, и весь предстоящий разговор представились ему такими же лишними и ненужными, как и эта лампа на фоне светлого неба. Он опустился на край стула и стал ждать с выражением терпеливого безразличия.

Николай Николаевич все чистил и обтачивал ногти — бледно-розовые, выпуклые, правильной овальной формы,— смотреть на них было противно. Клим перевел взгляд на лампу,— в ее бронзовый плафон вделаны граненые цветные стеклышки, каждое отливает на свой лад — синим, янтарным, багряным... Когда-то Клим вывинчивал плафон и напяливал на голову вместо шлема. Ему особенно нравилось красное стеклышко. Он устанавливал его напротив глаза — и весь мир пылал буйным веселым огнем... С тех давних пор только и осталось, что лампа...

— ...спокойно, разумно и ничего не утаивая...

Клим даже не заметил, как Николай Николаевич, начал говорить. Он откинулся на спинку, и в том, как он смотрел на Клима, чуть приподняв свои вздрагивающие безресницые веки, и в его чрезмерно ровном, приглушенном голосе сквозило раздражение, сдерживаемое яростным усилием. Клим слушал, пытаясь вникнуть в смысл слов Николая Николаевича, и ему все время казалось, что какой-то тяжелый пресс медленно выдавливает из губ дяди фразу за фразой, похожие на длинные серые макароны.

— ...Я не стану напоминать о материальном ущербе, нанесенном — тобой или же твоим другом — нашей семье. Хотя, может быть, тебе должно знать, что сервиз, представляющий собой художественную ценность, стоил мне около десяти тысяч... И что подобного зеркала в наше время уже не достать, и, следовательно, буфет безнадежно испорчен... И, наконец, ты обязан знать, как глубоко переживает твое поведение Надежда Ивановна, которая заменила... которая прилагает все силы, чтобы заменить тебе мать. Что же касается меня, то на мне лежит ответственность за твое воспитание... И ты обязан мне ответить: где ты взял пистолет и для какой цели он тебе понадобился?

Их глаза встретились — и если бы взгляды могли звучать, они зазвенели бы, как скрестившиеся клинки.

— По-моему, все ясно,— сказал Клим без улыбки.— Надежда Ивановна, заменившая мне мать, объявила меня бандитом. А всякому, приличному бандиту полагается иметь оружие.

Николай Николаевич сделал горлом такое движение, с которым цирковые факиры глотают шпаги.

— Хорошо,— сказал он,— хорошо. Чтобы тебе стало понятным, о чем я говорю, я напомню, каким ударом для всей нашей семьи явилось то, что случилось с твоим отцом, моим братом, десять лет назад...

Зачем вспоминать? К чему: снова думать об этом? Вот окно. Вот стол. Вот лампа. Вот календарь. Завтра упадет еще один листок. И новая жизнь. Совсем новая жизнь. Где они будут через месяц? Веселый месяц май... Первое мая... Как хорошо! Как хорошо: не надо снова проходить мимо трибуны... Той самой трибуны! Да, десять лет... Кировский проспект, он весь захлестнут алым... Внизу льется демонстрация,-внизу, ему все видно с трибуны. Он на самом верху, рядом с микрофоном... «Да здравствует...» Отец машет кепкой, и снизу рвется «ура». «Ура!» — кричит солнце. «Ура!» — кричит небо. И Клим тоже сдергивает матросскую шапочку и захлебывается от счастья. И все видят его и его отца, его и его отца, его и его отца... Теперь, проходя мимо трибуны, он отворачивает голову и смотрит вниз.

— В то время я был еще молодым врачом, но уже заведовал стоматологической клиникой, готовил диссертацию, и никто не мог ни в чем упрекнуть ни мою врачебную, ни гражданскую совесть. Но мне пришлось лишиться всего: покоя, положения, будущего... Я был вынужден бросить дом и переехать в другой город. За что?.,

Они с мамой редко говорили об отце — но как-то... Клим прибежал из школы, полез в сундук и с самого дна достал фотографии... Дрожа от злобного нетерпения, снова просмотрел их.

На одной — отец в буденновке, из широкого воротника гимнастерки карандашом торчит длинная тонкая шея, на другой — с усталым, небритым лицом над недописанным листом бумаги — наверное, у себя в редакции... Клим исполнил приговор, не раздумывая. Мать застала его, когда он разорвал последнюю фотографию в мелкие клочки... Она плакала. Клим сказал: «Нет у меня отца!» —«У каждого есть отец, хороший или плохой...». Клим сбросил с головы ее руку, закричал: «Не хочу!..»

— Теперь представь, что у меня в доме обнаружили оружие. Кто станет разговаривать с мальчишкой?..

Не в праве ли я требовать, чтобы ты хоть немного думал и обо мне и о Надежде Ивановне?.. Особенно после всего... Всего, что мне пришлось пережить?..

Николай Николаевич замолчал. Теперь он сидел, глядя на Клима пронзительно-холодными глазами, сцепив на груди руки и потрескивая костяшками пальцев. Вдруг он крупно, всем телом вздрогнул, его тонкий острый нос вытянулся — в окно ворвался странный завывающий хохот. Это смеялись сумасшедшие. Дом, в котором жили Бугровы, располагался рядом с территорией больницы, поблизости от психиатрического корпуса. Николай Николаевич болезненно поморщился. Клим улыбнулся.

— Вы делаете из мухи слона. Вы совсем не похожи на заговорщика. Ну какой же вы заговорщик?..

Он сказал это без всякого желания поддеть, но Николай Николаевич почему-то вышел из себя.

— Мальчишка! — в лицо Климу полетели мелкие брызги слюны.— Что ты понимаешь!.. Меня сделают заговорщиком, припишут склад оружия, поставят к стенке — и все из-за твоих дурацких затей! Ты забываешь, в какое время мы живем!

Клим тоже вскочил. Он дал себе зарок не вступать больше с Николаем Николаевичем в бессмысленные споры, но слова сами прорвали плотину:

— Великое время! Чудесное время! Чем вам не угодило наше время? Если вы честный человек—чего вам бояться? А если вы продались контрреволюции, как мой отец и ваш брат...

— Щенок! Он ушел на гражданскую войну, когда ему было столько же лет, сколько тебе!

— А когда его расстреляли, ему было столько же лет, сколько вам!

Они стояли друг против друга, их разделял только стол, но Клим знал, что между ними — пропасть. Ах, не все ли равно—сказать, сказать все, в самый последний раз!

— Вы испугались пистолета? А Би-Би-Си слушать вы не боитесь? А грязненькие анекдотцы гостям шептать на ухо — не боитесь? А защищать предателей?.. Советская власть виновата, что теперь зеркала такие не делают! Да вы посмотритесь в любое — увидите, какой вы есть! В своих саксонских чашках вы хотите утопить революцию! Не выйдет! Мелковаты ваши чашки!..

— За-мол-чи!.. — Николай Николаевич рванулся к окну и захлопнул форточку.— Ты с ума сошел?..— глаза у него стали белыми и круглыми — точь-в-точь — два циферблата без стрелок.

Клим опомнился. Волна ярости опала так же внезапно, как и взметнулась. Она разбилась о форточку.

— Над вами даже сумасшедшие смеются,— сказал Клим.

Он устало присел на диван. К черту слова! Разве ими что-нибудь исправишь? Николай Николаевич ходил по комнате, волоча ноги, задевая за стулья. Сегодня вечером придут гости, он будет играть в преферанс. Завтра — понедельник. Зубной кабинет. «Откройте— закройте — сплюньте»... Клим посмотрел на его сутулую спину. Какая тоска!..

Он сказал — неожиданно для самого себя:

— Я уезжаю на Яву.

Николай Николаевич остановился и удивленно выпрямился.

— Да, на Яву,— повторил Клим.— Я знаю, вы скажете: это неразумно, глупо, наивно. Все это мне известно, Николай Николаевич,— он усмехнулся.

— Подожди...— Николай Николаевич обхватил голову ладонями, как будто она вот-вот развалится,— Ты?.. На Яву? Но ведь это...

— Да,— сказал Клим.— Вот именно. Вы совершенно правы... Для этого-то мне и нужен был пистолет. Банки грабить я не собираюсь.

— Послушай, Клим... Ты ведь... Ты просто дичь несешь! — Николай Николаевич наконец отыскал нужное слово.— На Яву? Кто вас пустит? Ведь это же... Самая настоящая дичь!..

Николай Николаевич постепенно оправился и овладел собой. Снова потекли закругленные, плавные периоды, но Климу казалось, что все это он уже давно слышал. Он как будто каким-то третьим оком наблюдал за собой и за дядей — и было почти невероятно: два человека сидят в одной комнате, они прожили вместе несколько лет и считаются даже родными по крови — но им никогда, никогда не понять друг друга. Дичь... Если бы он хоть лицемерил! Но ведь он в самом деле считает любую мысль Клима дичью...

Звуки шагов Николая Николаевича тонут в мягком ковре.— Ты еще молод, Клим, и судишь обо всем слишком прямолинейно. Кто внушил тебе, что от тебя зависит судьба мировой революции?.. Тебя еще многому научит жизнь, Клим... Ты слишком дерзок, слишком самонадеян. Но придет день — и ты вспомнишь о нашем разговоре...

Как хорошо, что он даже не принял Яву всерьез.

Сумрак ползет из углов кабинета. Николай Николаевич склоняется к лампе. Его лицо кажется мертвым и желтым, как у высохшей мумии.

11

Вечером Клим зашел к своему другу, и Мишка повел его в чулан—показать, что ему удалось приготовить для экспедиции: немного сухарей и лепешек, две большие связки воблы, несколько головок лука и перочинный нож. Кроме того, хозяйственный Мишка припас крючки и лески. Неизвестно, в каких передрягах они могут оказаться, а наловить рыбы — раз плюнуть! Клим подержал на ладони свинцовое грузило и почувствовал всю серьезность и неминуемость того, что произойдет на следующий день.

— А где Егор?

— Еще не приходил,— сказал Мишка.— Он обещал не раньше одиннадцати. Ты-то уже собрался?

Клим вспомнил, что не собрался, и заспешил домой.

— Смотри же, не забудь про сахар,— напомнил Мишка.— Да не проспи.

Они еще раз условились о встрече.

Потом Клим простился с Мишкиным семейством. Оська и Борька уже свернулись калачиками под одеялом, но увидев Клима, разлепили свои длиннющие ресницы и вперебой затараторили о самокате. Клим щелкнул каждого из братьев по лбу и сказал, что самокат они с Мишкой доделают. Как-нибудь. Ему стало грустно: он давно уже стал своим в этом доме. Он через силу улыбнулся тете Соне и дяде Давиду и подумал, что никогда уже не будет есть лепешек на рыбьем жиру. Он с детства ненавидел рыбий жир, но лепешки ел, чтобы не огорчить тетю Соню. И дядя Давид, уже никогда не будет рассказывать, почесывая свою волосатую грудь, как их команда трое суток брела к берегу, когда рыбницу в открытом море неожиданно сковало льдом...

А они еще ни о чем не подозревали и говорили, что Мишка — лентяй и что Клим должен постараться подтянуть своего друга к экзаменам. И Клим обещал. Он прощался как-то слишком долго и торжественно, и тетя Соня сказала:

— Ты что, навек уходишь?

— Мы завтра после школы должны сажать деревья в парке,— сказал Клим.— И если мы задержимся, то вы не беспокойтесь за Мишку, когда бы он ни вернулся. Ничего с ним не случится.

— Вот еще,— засмеялась тетя Соня, и под передником колыхнулся ее кругленький животик,— стану я беспокоиться! Да сажайте себе на здоровье.

Она ничего не понимала. Она вспомнит его слова завтра...

Мишка вышел его проводить. Звезды были весенние, мелкие и неяркие.

— А знаешь,— сказал Клим,— на Яве мы увидим Южный Крест. Его можно увидеть только в южном полушарии. Как по-твоему, Егоров не натрепался? Что-то его долго нет...

— Пустяки,— отозвался Мишка.— Явится, Егор не такой человек, чтобы трепаться.

На углу они расстались, крепко пожав друг другу руки.

Клим вернулся к себе в половине одиннадцатого. Из спальни доносились приглушенные голоса. Наверное, все про то же — зеркало, чашка... Ему было противно красться,— но он прокрался к буфету и осторожно отсыпал в газету немного сахара из мешочка. Совсем немного, да и то лишь потому, что просил Мишка. Еще решат из-за этого поганого сахара, что он вор. Но немного — можно. С вами ничего не стрясется, уважаемая Надежда Ивановна, если вы принесете Свободе и Революции эту жертву! Рядом, в большой банке, он обнаружил яичный порошок. Николай. Николаевич за свои коронки предпочитает получать натурой — мука, масло, черная икра... И вот этот яичный порошок... Он отсыпал пару горстей в другой пакетик. Вот и все, хватит с вас, дорогой дядюшка. Чего доброго, еще вообразите, что сами сражались на Яве!

Клим вернулся в свою комнатку и постоял возле шкафа.

Старый, облезлый книжный шкаф, скрипучие дверцы, в них давно уже нет стекол — вылетели еще во время войны, при бомбежке. Когда его тащили из кабинета, где чуть не с рождения видел его Клим, он не хотел покидать привычного места и сопротивлялся, никак не пролезал в дверь — его бока поцарапаны, продавлены, как броня корабля после кровавого боя. И сам он — в этой маленькой комнатке, заменяющей Надежде Ивановне кухню,— в этой комнатке с шумовками и терками по стенам, с целой сворой начищенных, лоснящихся сытым блеском кастрюль — этот шкаф и в самом деле напоминал огромный и уже одряхлевший корабль, который загнали в узенькую бухточку догнивать на причале, и ему здесь и тесно и неуютно, и жалобно покряхтывают его полки, прогнувшиеся под тяжестью книг... Да, шкаф был единственным существом, с которым трудно расстаться!

Клим распахнул дверцу, провел рукой по золоченым корешкам энциклопедии, достал том Ленина в красном переплете... Книги были его семьей, и теперь он хотел с ними как-то попрощаться. Он вытянул из кармана платок и принялся вынимать и вытирать каждую от пыли.

Клим давно предпочитал толстые романы тощей фантазии игр своих сверстников, но увлечение Верном и Стивенсоном схлынуло с него раньше, чем одноклассники пустились в странствие с капитаном Немо.

...Горел вокзал. Скрежет сокрушаемых огнем балок, испуганное ржание паровозов, стоны и крики метавшихся по перрону людей — все слилось в протяжный, нескончаемый рев, и этот рев повис над степью, не отставая и не стихая, хотя эшелон уже уходил в спасительную густую тьму. Раскачивалась теплушка, плакали дети, кто-то сказал: «А как же без уборной?» — и ему ответили: «Ничего, привыкнешь». И все поняли: уцелели, уцелели и на этот раз. А на другой день матери стало хуже, в баночке с отвинчивающейся крышкой Клим заметил тонкие кровяные волокна, он уже понимал, что это значит.

Они ехали много суток, они больше стояли, чем ехали, на забитых составами путях, и под насыпью разводили огонь меж двух кирпичей, уже черных, закоптелых, иногда с еще теплой золой.

И Клим тоже собирал мазутные тряпки, варил кашу и суп из концентратов, кипятил чай, но ей-то уже было все равно. Ей-то уже было почти все равно, и она гладила его по волосам своей рукой, белой, тонкой и горячей, и глаза у нее блестели не по-хорошему.

Старуха с черными усиками, которая всю дорогу не слезала с груды своих корзин и чемоданов, сказала: «Таким-то уж куда ехать...» С ней была внучка, и когда мать захлебывалась кашлем, старуха закрывала девочку платком и остерегала: «Не подходи, видишь — заразная»...

Но ей было уже все равно. И когда объявили тревогу, и она не поднималась, и Клим сидел с нею, сжимая ее горячие сухие пальцы; и потом, когда ей освободили угол теплушки, и там было спокойнее; и потом, когда в вагон понесли зеленые, спелые чарджуйские дыни и весь эшелон пропах приторно-сладким ароматом этих дынь.

Ночью теплушка погружалась в беспокойный, тяжелый сон, и они оставались одни.

— Приедешь в Ташкент, найдешь дядю Колю,— говорила она.

— Приедем,— осторожно и упрямо, как ребенка, поправлял он.— Приедем и найдем.

Ему казалось, что она бредит. Потому что она — это был он сам, а он не мог—он знал это твердо — не мог умереть.

Однажды ранним утром, когда ему очень хотелось спать, сквозь дремоту он услышал:

— Ну, вот мы и встретимся, Сережа...

И еще не очнувшись, почувствовал какую-то жуткую тишину. И вдруг догадался — и не поверил своей догадке...

Ее похоронили в открытой степи, на стоянке. Никто не знал точно, сколько простоит состав, и могилу рыли торопливо, неглубоко.

А ему казалось, что все это — не настоящее, как сон, который рано или поздно кончится — и все снова займет свое место. И то, что было завернуто в одеяло, которое достали из их чемодана, не могло быть матерью, хотя чем-то связано с ней,— как сон связан с реальностью. И когда ему сказали: «Поцелуй, больше ты ее не увидишь»,— это опять-таки показалось ему диким, и он не шевельнулся.

Потом кто-то принес колышек, на него кое-как приколотили фанерку, и на ней сделали надпись химическим карандашом. Но едва начали вбивать колышек в тугую землю — паровоз прогудел, лязгнули буфера, и все кинулись к теплушкам. Тогда он взял камень и стал забивать колышек. Ему крикнули, но он продолжал стучать камнем. Он сам не знал — для чего, но ему во что бы то ни стало необходимо было забить этот колышек. Подбежал какой-то старик, худой, но жилистый, подхватил его на руки и грубо и сильно швырнул в дверь последнего вагона. Клим ударился головой о железную скобу, это было больно, но он не заплакал.

Потом он перебрался в свою теплушку и лег. Старуха с усиками совала ему хлеб с маслом и еще что-то, но он просто лежал —и все. Так прошло два дня. «Совсем отощал парнишка-то»,— говорили о нем. Другие осуждали: «Ровно истукан — ни слезинки»... А он лежал, и глаза у него были сухими. Он сам не знал, почему он стал как деревяшка.

На третий день приехали в Ташкент, и он отыскал дядю Колю, который работал в военном госпитале, Надежда Ивановна поставила перед ним тарелку с урюком — крупным, сочным, с нежным пушком, и сказала: «Ешь. Ешь сколько хочешь. Тут все дешево». И тогда он заплакал. Он плакал и хотел — и никак не мог остановиться, и чтобы задавить рыдания, запихивал себе в рот отборный, первосортный урюк, который так дешево стоит.

Только теперь он все по-настоящему понял, и мать — его мать, с которой из-за отца он никогда не мог примириться — его мать лежала где-то в степи, в трех днях езды от Ташкента,— и он не поцеловал ее перед тем, как опустить в эту степь,— не хотел, побоялся поцеловать, и так и не успел даже вбить колышек.

Самое страшное — ночи, жаркие, неподвижные, когда к сердцу подступала духота и дышать было нечем.

«Ну, вот мы и встретимся, Сережа...»

Этот голос звучал беспрерывно, полушепотом, но так явственно, что он открывал глаза и вглядывался во тьму. Ему хотелось позвать кого-то — но звать было некого.

Он выходил во дворик, сплошь увитый виноградными лозами, садился на скамеечку, смотрел на звезды. Зачем звезды, если умирает человек — и после него ничего не остается? Ни-че-го... Зачем жить? И что такое — жить?

Над миром плыла ночь; звенели комары, в арыке журчала вода. Она будет журчать через тысячу лет. А он сам?.. Ему подарено кратчайшее мгновение — он уйдет так же, как пришел — ничего не изменится во вселенной, не изменится — как и вот сейчас — когда он пришлепнул на лбу комара, — что, если жизнь — только сон, за которым наступает пробуждение?..

Ему хотелось поверить в бога. Но с детства он знал, что бога нет. Наверняка знал. И если мать перед смертью заговорила о встрече — значит, ей просто не во что больше было верить...

Ему хотелось орать и вопить от бессилия грешить мучительную загадку, единственную из всех загадок — но людей вокруг она не волновала. Они стояли в очередях, ждали писем с фронта, мечтали о конце войны.

— Мудришь, Клим,— тревожно вглядываясь в племянника, сказал Николай Николаевич, когда тот попытался объяснить ему свои сомнения.— Рано тебе...

Клим пропадал в библиотеке; очередь возмущенно гудела, пока он выберет книгу: «Это я уже читал... И это... И это...» Молоденькая библиотекарша махнула на него рукой: он получил доступ в хранилище. Теперь Клим часами не слезал с лесенки, горбясь под самым потолком у верхних полок.

Однажды в груде «подлежащей списанию» литературы ему попалась старая, изданная в первые годы революции книга. Ее серый картонный переплет казался спрессованным из опилок. «Хрестоматия по диалектическому материализму»... Слово «хрестоматия» всегда вызывало в нем судорожную скуку. Но как-то случайно Клим открыл первую страницу: «Все течет, все изменяется; нельзя дважды вступить в один поток. Этот космос, один и тот же для всего существующего, не создал никакой бог и никакой человек. Он всегда был, есть и будет вечно живым огнем...»

Слова звучали торжественно, как удары медного колокола. Клим ничего не понял, он перечитал их еще раз, потом еще и еще...

Теперь он засыпал с «Хрестоматией» и просыпался, чувствуя щекой ее шершавую обложку. У него исчез интерес ко всему остальному. О нем говорили: «Со странностями». На уроках, неожиданно поднятый с места учителем, он отвечал невпопад. Он всех сторонился и пробовал выработать такую походку, в которой участвуют только ноги — все тело оставалось неподвижным, и ничто не мешало сосредоточенности.

Нет, он был не одинок. Он отлично знал: одиночество кончилось!

Какая компания: Фалес и Сократ, Демокрит и Лукреций! В его голове ни на минуту не замолкал диспут. Конечно, не во всем он мог разобраться, но это не мешало ему вместе с пламенным Гераклитом сокрушать ядовитого Зенона, кидаться в атаку на кислого скептика Юма и считать хитроумнейшего епископа Беркли своим личным врагом.

Кончилась война. Вместе с дядей и теткой Клим вернулся в родной город. Теперь у него появился надежный друг — Мишка Гольцман. Они вдвоем шатались по городу или уходили в степь — и Клим излагал ему веселую философию Эпикура или тужился объяснить, что такое «вещь в себе». И Мишка соглашался — сегодня с Эпикуром, завтра — с Кантом.

— Вообще-то правильно...— заключал он всякий раз, сбитый с толку.

Но наставления Клима возвращали его на путь истины.

Конечно, Клим был убежденным материалистом. Он вслух читал Мишке «Хрестоматию» с выдержками из Маркса, Энгельса, Ленина. Мысль этих титанов яркой кометой пронизывала тьму веков и устремлялась в грядущее.

Детские вопросы, одолевавшие когда-то его во дворике, заросшем виноградом, уступили место отточенным формулам.

В свои шестнадцать лет он не знал никаких сомнений.

Что такое жизнь? — Особая форма существования белковых тел.

Что такой история? — Борьба классов.

Какова цель жизни? — Освободить планету и сделать всех людей счастливыми.

Человек смертен, если он живет для себя, и бессмертен, если живет для человечества.

Ergo: надо сжаться в кулак, надо подавить в себе все мелкие, личные интересы и страстишки, надо жить тем главным, что важно для Истории. Как Маркс. Как Ленин. Как Сталин.

Разумеется, теперь он бесповоротно осудил своего отца: на баррикадах нет ни отцов, ни детей: есть свои и враги. Самая память об отце была перечеркнута черным крестом.

* * *

...Перебирая книги, Клим откладывал в сторону те, которые надо взять с собой. Тут были «Материализм и эмпириокритицизм», «Вопросы ленинизма», «Анти-Дюринг». Он долго стоял в нерешительности: как поступить с однотомником Карла Маркса? Портфель оказался уже набитым до предела. Клим присел на нижнюю полку шкафа, полистал книгу. На одной из страниц — среди «Переписки» — несколько слов было подчеркнуто синим карандашом. Он не любил этих пометок, но они встречались очень часто в книгах, которые теперь стали его книгами.

«Я смеюсь над так называемыми «практичными» людьми и их премудростью. Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о своей собственной шкуре...»

Так писал Карл Маркс.

Клим усмехнулся. Цепочка тусклых теней — Николай Николаевич, Надежда Ивановна, Михеев, Лиля... Вот они, те, кто «повернулся спиной!» А секретарь райкома?.. Даже он их не понял...

А Маркс бы?..

О, Маркс!..

Знакомое чувство боевого восторга нахлынуло на него — так случалось всегда, когда он хотя бы мысленно беседовал с Четырьмя Титанами,— так он про себя их называл. Он вынул из портфеля яичный порошок и сахар, освобождая место для тома сочинений Маркса, и принялся заталкивать книгу.

Раздался стук.

Он открыл дверь.

Вошел Мишка.

Его лицо было перекошено. В глазах застрял крик.

— Что слу... — начал было Клим, но не успел кончить.

— Егора арестовали!..

12

Клим отупелым, бессмысленным взглядом уперся в Мишку:

— Как арестовали?

Едва переводя дух - он бежал всю дорогу — Мишка рассказал то немногое, что было ему известно: в семье у Егорова занимались какими-то темными делишками, вот и арестовали.

— И Егор?..

— А я почем знаю?

Мишка рассеянно нащупал позади себя стул и опустился на краешек, готовый немедленно, сорваться и куда-то мчаться, лететь, искать помощи!

А Клим еще никак не мог опомниться, не мог поверить, что наступила такая полная, такая страшная, такая позорная катастрофа. Ведь только сейчас он укладывал книги и раздумывал, как поступить с яичным порошком... И вдруг Егора... Сашку Егорова, их товарища, их друга, их соратника... Да нет же! Не может быть!.. Ошибка!..

Помолчав, Мишка сказал:

— А если двинуть к Слайковскому?

Клим без промедления согласился, и они кинулись к Слайковскому. Конечно, ведь именно Слайковский, после их давнишней ссоры с Егоровым, стал его закадычным приятелем, он должен что-нибудь знать!

Слайковский жил довольно далеко, и, запыхавшись, они несколько раз сменяли бег шагом. На ходу заскочили в уже безлюдный трамвай и спрыгнули, проехав пару кварталов. Они совсем забыли, что в субботу в классе шептались о вечеринке, которую устраивали у Слайковского, и показалось нелепостью, почти кошмаром, когда из растворенных окон второго этажа до них донеслись веселые возгласы и разухабистая песенка:

Нашел я чудный кабачок,

кабачок,

Вино там стоит пятачок,

пятачок!

— Гады! — прошипел Клим, рванув дверь парадного.

...Женькин отец уехал в командировку, мать дежурила в клинике. Шел двенадцатый час, и вечеринка была в полном разгаре. Стол с закусками и пустыми бутылками из-под вина и водки отодвинули к стене, и в тот самый момент, когда Клим и Мишка стали ломиться в двери, Джек Слайковский с Впадиной демонстрировали шикарный танец «буги-вуги», детально изученный по трофейным фильмам.

Лиле еще никогда не доводилось веселиться в подобных компаниях, здесь было столько маняще-запретного, от чего так строго оберегала ее мама!.. Она не однажды порывалась домой, но ее удерживал Красноперов: «Ну еще хоть немного»... Но дело было не столько в Красноперове, сколько в одном юноше, которого Лиля видела впервые. Он пил очень много, больше всех, но не пьянел, только продолговатое лицо его с узким подбородком делалось все бледнее, и на нем все ярче выделялись пронзительно-зеленые глаза и черная челка, острым клином упавшая на низкий лоб. Шутов — так его звали— пришел с фотоаппаратом и всех фотографировал — сначала за столом, потом — кому как хотелось, но когда к нему обратилась Лиля, насмешливо сказал, что пленка уже кончилась. Он — единственный — ни разу не заговорил с ней и вообще не смотрел в ее сторону, хотя танцевал со всеми без разбора и даже — как будто нарочно — выбирал самых некрасивых...

Было здесь еще несколько девочек, а из ребят — Лешка Мамыкин, задира и буян, и скромница Михеев, которого как-то случайно, надеясь, что он не придет, пригласил Женька — но Михеев пришел и не только не нагнал скуки, но выяснилось, что он даже умеет рассказывать анекдоты — правда, без «соли» — и танцевать. Но Лилю никто не интересовал так, как этот загадочный Шутов, и она, поглядывая на часы, все ждала, что он подойдет к ней, и тогда она так его обрежет.

Пока Слайковский и Впадина откалывали «буги», она подыскивала благовидное объяснение для матери, потому что сейчас уже почти двенадцать, и дома ей учинят допрос с пристрастием. В это время зазвенел звонок. Его расслышали не сразу, а он звонил непрерывно, протяжно, казалось, вот-вот он захлебнется собственным звоном, и что-то щемящее, тоскливое было в этом тревожном звоне, как в далеком зове человека, попавшего в беду, и потом раздался стук, отрывистый, частый, нетерпеливый.

Все застыли.

Кто-то нерешительно промямлил, что явились чьи-нибудь родители... У Слайковского метнулась мысль: уж не мать ли вернулась с дежурства?.. Лиля охнула и вцепилась в Красноперова. Михеев — на всякий случай — принялся торопливо прятать бутылки за тумбочку с радиолой.

— Не тушуйтесь, ребята,— сказал Лешка Мамыкин и, уронив по пути стул, отправился открывать.

По его дружески громким приветствиям, долетевшим из передней, стало ясно — опасности никакой! Все дружно и облегченно вздохнули, когда в комнату вбежали Бугров и Гольцман.

— Веселитесь? — бешено крикнул Клим, выкатив глаза.— А там человек погибает!

— Какой такой человек? — спросил Слайковский, подходя к нежданным гостям и еще продолжая радостно улыбаться.

Прощай и друга не забудь,

не забудь!

Твой друг уходит в дальний путь...

Бухая сапогами, Мишка двинулся к радиоле, выключил пластинку.

Их окружили плотно и слушали — кто с недоверчивым сочувствием, кто с боязливым любопытством. Клим заметил, как вдруг обвисли плечи у Слайковского и как захлопнул он свои егозливые глазки — а когда снова их открыл, в них был страх.

«Он все знает!» — подумал Клим и, подступив к Женьке, выдохнул ему прямо в посеревшее лицо:

— За что арестовали Егорова?

— А я тут при чем! — сказал Слайковский ослабевшим голосом и, приняв безучастное выражение лица, оглянулся вокруг, словно ища поддержки. Мишка схватил его за лацкан, тряхнул, крикнул в ухо.

— Врешь! Ведь знаешь!..

Слайковский вжал в плечи голову, оскорбленно заморгал:— Ну и знаю, ну и что? И все знают!..

— Что все знают? — Мишка продолжал ожесточенно трясти Слайковского, будто желая вытряхнуть из него внятный ответ.

— А то, что ваш Егоров карточками спекулировал! Карточки на базар таскал, ворованные карточки, вот что!

— Вре-е-ешь...— в один голос протянули Мишка и Клим.

— А вы... Вы-то чего притворяетесь, будто не знали?— злорадно ощерился Слайковский.— Кому барыши в карман шли? Кто с ним на Яву бежать собирался — я, что ли?

— Постой, погоди...— с трудом соображая, проговорил Клим.— Погоди... У него же знакомый большевик есть, на Трех Протоках. Который в гражданскую... Он ему три тысячи...

— Чего ты плетешь! — засмеялся Слайковский, обретая обычное нахальство.— Какой там еще большевик? Барыга был, а не большевик — он карточки где-то тибрил, а Егор...

— Был большевик! — упрямо сказал Клим.— Егоров сегодня к нему на весь день уходил!

— К нему? А на базар, карточками торговать — не хочешь? — Слайковский отрывисто захихикал.— Там, на базаре, его и цапнули!

...Они не знали всего, что знал Слайковский.

Не знали, что Егоров прошлой ночью добыл из бумажника захмелевшего квартиранта десять карточек, и что Слайковский, как и прежде, далеко не бескорыстно, помог сбыть их Егорову в базарной толпе; не знали, что когда у Егорова в кармане набралось около трех тысяч, Слайковский предложил ему поделить выручку поровну, и что они подрались и рассыпали деньги, и тут Слайковскому удалось улизнуть, а Егорова арестовал милиционер.

Ни Клим, ни Мишка не знали ничего этого — они поняли самое главное и оглушенно переглянулись.

Нет, Слайковский не врал. Врал Егоров. Зачем?.. И как они могли ему поверить? Только теперь Клим ощутил всю наивность вымысла Егорова. Очевиднейшую, потрясающую наивность, которую не замечали прежде, когда им так хотелось в нее поверить, поверить, что кто-то — сильный и добрый — оценит их ослепительную мечту и поможет им! Но Егор, Егор...

— Эх, вы...— нарушил тишину Лёшкин голос.— Тоже, нашли, с кем связываться...

Вечно сонные заплывшие глазки Мамыкина с грустным удивлением скользнули по Мишке и остановились на Климе.

— Набрехал он вам с три короба, а вы...

— Так вы все-таки хотели уехать на Яву? — осуждающе спросил Михеев.

— Как же, нам известно, на какую они Яву хотели!..— потешался Слайковский, и в тон ему, и еще громче, закатывался Впадина, и оба они перемигивались так, будто им действительно известно что-то особенное...

Едва Лиля увидела Клима, как в ней вспыхнула еще не погасшая обида. Ее кукольное личико порозовело от мстительного гнева:

— Еще идейными прикидываются! А сами?.. Всех обманывают! Даже этого... Вашего Егорова... Сами дома, книжки почитывают, а он — в тюрьму попал!

— Да, братцы, нехорошо у вас получилось...— сокрушенно вздохнул Мамыкин.

Неужели, неужели же это правда — и они во всем виноваты, и Егоров ради них пошел на преступление? Клим растерялся, не находя чем ответить на чудовищное обвинение.

— Я же говорил, напрасно вы все это затеяли,— рассудительно произнес Михеев.— Напрасно..Я же говорил...

И вдруг из Клима выплеснулось все, что накипело за этот роковой день. Глаза его мятежно вспыхнули, он рванулся к Михееву:

— Говорили, говорили! Что вы говорили? Вы хохотали да каркали! Что вы еще умеете? Друг перед другом выпендриваться — мы в чужие карманы не лазим, мы честные!.. Кто честный? Вы честные? Да вы мизинца Егорова не стоите! Он не ради своей шкуры... Не ради шкуры!.. А вы на себя посмотрите... Жрете, веселитесь, а на мировую революцию вам наплевать, пускай другие!..

Он выпустил весь заряд единым залпом — и смолк. И всё тоже стояли перед ним молча, в смущенной, по-давленной тишине. А Клим, как будто его самого опустошила эта неожиданная речь, с тоской осмотрелся вокруг, негромко сказал — уже без прежнего напора:

— Ну как же... Как можете вы так жить? Ведь вы — люди!..

Ему ответил из угла насмешливый голос:

— А уж это кому что нравится.

Все оглянулись и увидели Шутова. Он стоял у стола, сцеживая из бутылок остатки в свой стакан. На него смотрели, а он, целиком поглощенный своим занятием, отставил последнюю бутылку, взболтнул в стакане буроватую смесь, выпил, не морщась, и положил в рот огурец. И было слышно, как огурец на его зубах вкусно хрустнул. Прожевав, Шутов улыбнулся, глядя куда-то мимо Клима, который смотрел на него с хмурым недоумением, и лениво приказал:

— Дай музычку, Женя.

— Верно! — закричал Слайковский, выходя из оцепенения и сразу оживляясь.— Мы ведь мировой революции не совершаем и карточек не воруем!..— он подбежал к радиоле и снова пустил «Кабачок».

А Клим все стоял и смотрел на бледное, наглое лицо, которое он видел впервые.

— А вы давайте выматывайтесь отсюда! — крикнул Слайковский, не решаясь однако приблизиться к Климу.

Остальные молчали. Еще не решив, что значит это молчание, Слайковский дернул Мишку за рукав и повторил:

— Выматывайся, слышишь? Мы будем танцевать!..

Вдруг раздался звон и грохот. Лешка Мамыкин схватил бутылку, опорожненную Шутовым, и изо всех сил трахнул ею об пол. Лиля взвизгнула. Все кинулись врассыпную. Теперь только Мамыкин, оскалив зубы, стоял посреди комнаты. Его рослое, крепкое тело тяжело покачивалось. В маленьких глазках блестели слезы.

— Гады...— глухо выдавил он.— Паразиты... Егора... Егора надо спасать!

— Как же,— пробормотал Красноперов,— спасешь его теперь...

— Спасем! — выкрикнул Мамыкин.— Пойдем, все расскажем... Начистоту!.. Все как есть... Не звери же там, поймут!.. Слышите,— все все пойдем — и скажем!..

Клим никогда не ожидал от Мамыкина ничего подобного. Увидев, как Лешка плакал, он почувствовал, как у него самого что-то сдавило горло, и он бросился к Мамыкину и сквозь поднявшийся шум и гомон пытался что-то сказать ему, но сам не слышал, что говорил, и только жал ему руку — радостно и благодарно. И хотя рассудительный Михеев советовал подождать до утра, не прошло и полчаса, как ватага ребят ввалилась в кабинет дежурного по отделению милиции. Среди них не было только Слайковского с его новым знакомцем — Слайковский не мог оставить пустую квартиру — и Лили — она очень спешила домой.

13

Солнце торжественно всплыло над горизонтом и закачалось на речной глади. Жидкое золото разлилось по воде. Оно слепило своим трепетным, струящимся сиянием, и только у самого борта открывалась прозрачная зеленоватая глубина, и было видно, как в ней стремительными черными стрелками сквозили пугливые мальки. Палуба дрогнула — пароход прогудел дважды, и что-то тяжело заворочалось в его машинном брюхе.

— Пора,— сказал Егоров.

— Сынок...— мать боязливо коснулась его твердого, узкого плеча, — Ты уж там, у дяди-то, по-ладному, по-хорошему...— она всхлипнула и приникла к его худенькой фигурке.

— Будет тебе,— проворчал Егоров, отстраняясь и смущенно глядя на Клима.— Будет, люди тут... Нечего...

Клим отвернулся.

По середине реки, попыхивая дымком, черномазый буксирчик тянул длинную нефтяную баржу. За ее кормой стелился след — широкий и гладкий, как стекло. Вот что-то коротко блеснуло там — будто кинжал резким ударом вспорол ровную поверхность реки: плеснула рыба. Плеснула — и ушла на дно. Так и Егоров. Блеснул — и пропал... Плеснул — и пропал... Снова их с Мишкой только двое...

— Значит, едешь? — сказал Клим, когда Егоров простился с матерью и они остались одни.

— Значит, еду! — весело отозвался Егоров.

Бледная сухая кожа на его лице порозовела, сутулые стариковские плечи распрямились, и дышал он во всю грудь, наслаждаясь прохладной свежестью и терпким запахом смолистых канатов.

На Егорове была новая куртка с молнией, приспущенной ровно на столько, чтобы каждый мог полюбоваться голубыми полосками его тельняшки, а на лоб — как ни старался Егоров отодвинуть ее подальше, к затылку — на лоб налезала настоящая мичманка, с лакированным козырьком, великоватая для его головы.

И мичманку, и куртку, и тельняшку — все это подарил ему дядя, приезжавший утрясать семейные дела. Он служил штурманом на пароходе «Адмирал Нахимов», жил в Горьком. К нему-то и отправлялся теперь Егоров, а в скором времени должна была перебраться туда и его мать.

— Значит, в мореходку поступишь? — спросил Клим,

— В мореходку... А ты что такой смурый?

— Так...— сказал Клим.

Егоров легонько подтолкнул его к выходу.

— Вот подымут сходни, что тогда делать станешь?

По трапу, гремя, закатывали пузатые бочки; толпился народ; отъезжавшие что-то кричали тем, кто стоял на дебаркадере.

— Пора,— сказал Егоров и сунул Климу свою крепкую, жесткую ладошку..

Потом их стиснули с обеих сторон, оттолкнули друг от друга — и Клим, уже с пристани, увидел Егорова — маленького, смешного, в нахлобученной на самые глаза мичманке — его сдавили между собой толстая щекастая тетка и здоровенный парень, и он, протискиваясь между ними, через силу пытался улыбнуться Климу.

Стыд и горечь, которые мешали Климу говорить, пока они были рядом, вдруг накатили на него с новой безудержной силой; он ринулся вперед и, так как по трапу невозможно уже было прорваться, прыгнул через щель между пристанью и бортом судна поскользнулся и едва удержался, ухватясь за перила.

Кто-то вскрикнул, испуганно выругался матрос, наблюдавший за посадкой... Клим бросился к Егорову, который уже проталкивался к нему навстречу.

— Слышишь, Егор,— задыхаясь, проговорил Клим, схватив Егорова за руку,— слышишь, ведь из-за меня все получилось... Из-за меня... Ты ведь...

Егоров понял, и какое-то сложное чувство, в котором смешались и радость, и удивление, и снисходительная жалость, вспыхнуло в его лице.

— Чудак ты... Чудило... Стоило из-за того прыгать... Чего там... Просто мне самому от такой житухи драпануть захотелось... А тут вы с Мишкой... А не вы — так, может, запрятали бы меня в колонию...

— Нет, все из-за меня, Егор, из-за моей дурацкой идеи... Это мы...

— Да что вы? Что вы? Вы — фантазеры, мечтаки...

Он еще что-то говорил,— Клим не расслышал,— заревел третий гудок.

— Трап подымают!

— Прощай! — едва успел крикнуть Клим и последним сбежал на пристань.

Старый пароход, кряхтя и плюясь желтой пеной, взбитой плицами колес, отвалил от причала, развернулся, пассажиры перешли на другой борт — и Клим, как .ни всматривался, уже не мог отыскать среди них Егорова. Странно и страшно было чувствовать, что вот только сейчас он держал его за руку — а теперь они больше не увидятся, может быть, никогда.

Никогда!

И провожая взглядом белый, облитый солнцем пароход, Клим все повторял это слово...

Он медленно плелся опостылевшими улицами домой. Мишка с отцом был в море. Каникулы тянулись нудно и скучно, и хотелось, чтобы скорее кончилось лето, и не хотелось — опять школа, опять уроки, экзамены на аттестат зрелости... Как будто бы это важно! Он думал о Яве, о Егорове, о теореме Ферма — обо всем сразу. «Фантазеры, мечтаки»,— вспомнились ему слова Егорова...

И все-таки на Яве бьют голландцев. И все-таки кто-то ее докажет — Великую теорему Ферма. Не может быть, чтобы ее никто никогда не доказал. Не они, так другие, не сейчас, так потом...

А они?..

Он вспомнил Слайковского:

— Мы мировой революции не делаем и карточек не воруем...

Солнце карабкалось вверх, по крышам, небо было синим, безоблачным. Оно предвещало жаркий день.

" ПУСКАЙ ОЛИМПИЙЦЫ ЗАВИСТЛИВЫМ ОКОМ ..."

1

У Бугровых — пыль столбом. Сизый чад из кухни сочится в комнату и тает, оставляя сладостный запах печеного теста, ванили, жженого сахара. Тетя Даша — соседка, мобилизованная по случаю именин Николая Николаевича, орудует возле плиты, гремит противнями, бесстрашно двигает голыми руками плюющие маслом сковородки. Горячий пот ручьится у нее по щекам. Надежда Ивановна перетирает посуду, нюхает и снова перетирает; столовый сервиз, только что из сундука, нафталин — плохая приправа к жаркому. Со двора принесли ковры, они пахнут прелым листом, Клим помогает их расстелить в гостиной. Здесь же, у буфета, Николай Николаевич с глубокомысленным видом разводит медицинский спирт, который уже несколько дней в небольших флаконах Надежда Ивановна приносит из больницы. Звякают пробки в графинах, пивные бутылки обкладывают сырыми тряпками — пиво должно быть холодным! Сегодня нет обеда, едят кто что ухватит, только для Николая Николаевича накрывают на углу стола, постелив на белоснежную скатерть полотенце. Он брезгливо морщится, но, ткнув за край жилета угол салфетки, садится за прибор.

К восьми начинают сходиться гости. Их встречают в передней Николай Николаевич с Надеждой Ивановной. Сквозь дверь Климу слышатся приветствия и чмок поцелуев.

— С именинником...

— С днем ангела, как бывало...

— Салфет вашей милости, дорогой Николай Николаевич!..

— Краса вашей чести...

Первые бутончики острот. Они расцветут за столом, обильно политые вином и водкой.

— Сюда, сюда...

Это кладут подарки на столик.

Фальшивый тенорок Фомы Никодимовича:

— Надежда Ивановна... как всегда... великолепны и обворожительны! — он обычно целует руку в два приема.

А вот грудной, переливчатый голос —это Валентина Сергеевна; она любит смущать Клима нелепыми вопросами и, когда он покраснеет, разворошить его жесткие космы: «Ах, ты будешь очень ревнивым мужем!»

В комнате Клима — на столе и табуретках — блюда с закусками, пирогами, черная икра, припорошенная укропом, на тарелочках — прозрачные, облитые светлым жиром ломтики балыка...

Бьется в скалы прибой. Холодный рассвет. Алые полосы протянулись на востоке. Английский офицер с рыжими усиками, в скрипучих сапогах, прохаживается по мысу; гибкий стэк пощелкивает в его руке. А на самом краю, над морем... Сейчас офицер остановится, взглянет на часы, взмахнет стэком... В газете об этом — две строки: Афины. Одиннадцать греческих патриотов военный суд приговорил к смертной казни.

— Клим, что ты здесь делаешь? Тебя ждут гости...— Надежда Ивановна и тетя Даша торопливо бегают из кухни в гостиную, из гостиной в кухню, накрывают стол.

Конечно, его ждут, без него там не обойдутся... Сейчас он выйдет и сядет где-нибудь в углу.

— Как дела, Клим?

— Как дела, молодой человек?

— Как дела, философ?

— Хорошо. Хорошо. Хорошо.

Потом два часа торчать за столом. Николай Николаевич будет произносить тосты. Над головами взлетят рюмки, стопки, бокалы... И может быть, в эту самую минуту те, одиннадцать, в последний раз глотнут холодный воздух, последняя заря вспыхнет в глазах... Стэк свистнет:— разрубит тишину: «Огонь!»

— Клим, сколько раз я должна...

Ему хочется пробраться к столу незаметно, но как раз в тот момент, когда он появляется в гостиной, Николай Николаевич, галантно выгнув спину, блекло улыбается Валентине Сергеевне:

— Да будет мне позволено хотя бы сегодня сидеть рядом с самой юной и цветущей!

— Нет,— смеется Надежда Ивановна,— я думаю, Валентине Сергеевне самой гораздо приятнее сидеть с самым юным и цветущим?.. Клим, будь рыцарем!..

Николай Николаевич с комической покорностью разводит руками и отступает в сторону. Хохот. Шея Клима полыхает огнем.

Как ненавидит он всех, всех, собравшихся за этим столом! Фома Никодимович — бегемот с маслянистыми глазками, разыгрывающий из себя донжуана, Николай Владимирович — за постное, сухонькое личико с бородкой клинышком его прозвали «Николаем-угодником»; его жена — сдобная ватрушка с двумя изюминками-глазками.

— Клим, ты плохо выполняешь свои обязанности...

На тарелку перед Валентиной Сергеевной Клим сгружает все подряд: селедку, паштет, салат...

— Хватит, да хватит же, Клим!—хохочет Валентина Сергеевна.

— Это вам на весь вечер,— осмелев от отчаяния, говорит Клим и тянет руку к новому блюду.

— Клим, пощади!..

Они сидят рядом, их колени почти соприкасаются, и когда, чтобы усадить всех, гостям предлагают потесниться, Валентина Сергеевна придвигает свой стул вплотную и задевает Клима своим обнаженным розовым локтем. После первого тоста на Клима вдруг нападает ожесточенная веселость. Они болтают о каких-то пустяках, Клим издевается, высмеивая всех подряд: вот, например, Роман Васильевич — белая салфетка на толстом брюхе—ведь похож на пингвина, верно?

Климу приятно, когда его соседка морщит носик и грозит ему, пытаясь придать лицу строгое выражение, а ямочки то и дело вспархивают то на нежном подбородке, то на щеках с золотистым пушком... Хорошо, что он обрел хоть одного союзника!

Тамада — Фома Никодимович избран, как всегда, тамадой — хлопает в ладоши и обращается через весь стол:

— Валечка, вам не скучно?

Но со мной же такой замечательный кавалер...

— Не согласится ли он вытянуть билетик?

Перед Климом — две вазочки, в каждой — свернутые в трубочку записки.

— Напиток! — провозглашает тамада.

Клим вытягивает записку: «Выпить рюмку молока».

— Закуска!

Второй билетик — «Таблетка акрихина». Климу протягивают молоко, желтую таблетку.

— Акрихин надо разжевать!

Клим едва проглатывает горький порошок. Все смеются. Две вазочки путешествуют по столу, останавливаясь перед каждым из гостей. Валентине Сергеевне достается невероятная дрянь: рюмка водки пополам с рыбьим жиром... Фома Никодимович, всхлипывая, лезет под стол отыскивать свалившееся с мясистого носа пенсне.

Валентина Сергеевна отнекивается, но все настаивают. Она подносит ко рту противную смесь — пухленькие губки ее мучительно кривятся... Клим хватает — и выпивает залпом мерзкий коктейль.

— Это не по правилам!

Но Климу уже аплодируют, а Валентина Сергеевна пожимает носком своей туфельки его ногу. Что это? Нечаянность или... благодарность?

— Теперь закуска!

На билетике Валентины Сергеевны написано: «Закусить поцелуем соседа справа».

У Клима что-то обрывается в сердце. Как, при всех?.. Надо вскочить и убежать... Как им не стыдно!.. А вокруг — азартные крики, смех... Валентина Сергеевна наклоняется к его губам...

Потом ему страшно взглянуть на нее, а она, она следит за ним, лукаво кося карими глазками...

Клим осторожно облизывает губы — они как чужие. Какой незнакомый у них вкус! Неужели сейчас его в самом деле поцеловала эта. красивая молодая женщина?.. Что-то мутное, тревожное расползается в груди. Какая пошлость! А она... Неужели ей не стыдно?.. Но если бы... если бы они были только вдвоем... Если бы обхватить ее голову руками — и целовать, целовать эти мягкие розовые щеки, эти пальцы, этот лоб... Какая пошлость!..

Вазочки передвигаются. Кому-то несут чеснок, кто-то сосет вино из детской соски...

Потом столы отодвинуты, начинаются танцы. Валентина Сергеевна тащит Клима на середину, и он неловко волочит по полу негнущиеся ноги.

— Слушай музыку! — тормошит она его, а он лишь чувствует биение жилки у нее на лопатке, смотрит в ее бесстыдно-веселое лицо — и у него кружится голова, занимается дух. Потом она падает на диван:

— Фу, как устала! Но, я научу тебя танцевать, Клим, обязательно!

— Проще научить кочергу,— ответил Клим, не решаясь приблизиться к ней. Она берет его руку в свою, разглядывает:

— Какие у тебя тонкие пальцы, Клим... Ты прирожденный музыкант...

Ему так сладко каждое ее прикосновение — и так жутко вспомнить о поцелуе! Вдруг он замечает пристальный взгляд Николая Николаевича. Климу становится жарко от стыда. Он выдергивает руку:

— Я сейчас! — он выскакивает в переднюю.

«Что я делаю?»

Горячим лбом он прижимается к стеклу. За окном — луна. Он пытается думать о чем-то другом. О хорошем. О Егорове, Мишке. Но вместо этого... Ах, как чудесно это было бы — идти с ней по лунной дорожке, далеко, далеко, в степи, и шептать —да, шептать в ее маленькое ушко самое нежное, самое красивое из всего, что можно выдумать!..

Клим возвращается в гостиную. Валентина Сергеевна танцует с Фомой Никодимовичем. Он обхватил ее — тоненькую, гибкую, как вьюнок,— своими красными клешнями,, притиснул к себе что-то бормочет... Клим садится на диван и пробует не замечать их.

И снова зовут к столу. Никто никого не слушает, все говорят сразу:

— Вот в двенадцатом году мой приятель привез мне осетра— вот это был осетр!..

— А пирожные? У «Братьев Шарляу»!.. Вы представляете — пятьдесят копеек дюжина! Нет, вы представляете?..

— А какое шампанское!..

— Нет, не верится... Ей-богу, не верится, что когда-то я мог себе позволить...

Клим опять вместе с Валентиной Сергеевной. Он упорно ворошит перед собой капусту.

— Что ты, Клим? — она наклоняется, ее волосы щекочут ему ухо.

— Так...

— Ты обиделся?

— На что?—усмехается Клим.

И вдруг — дерзко, вполголоса, но все-таки довольно громко:

— Как вы можете... Вы такая... такая необыкновенная! Вам только по лунным лучам ходить и с соловьями разговаривать! А вы... зачем вы позволяете Фоме Никодимовичу танцевать с вами?

— Ах, вот как? — удивленно прыгают вверх жгутики ее бровей.— Боже! Уже сцены ревности? — она хватает его за волосы, забирает их в кулачок своими, теплыми, мягкими пальцами:

— Какой ты будешь ревнивый муж, Клим!

Она смеется. Конечно, он для нее — только мальчик... Тогда... Тогда зачем эти шутки?

Он роняет тарелку, в спину ему, как ножи, вонзаются испуганные возгласы:

— Что случилось?..

— Он опьянел...

— Вот видите, напоили мальчишку...

Он бросается на сундук, в темной комнате, стискивает зубы и колотит кулаком по обитым жестью бокам.

— Идиот! Идиот! Идиот!

В сундуке гудят замочные пружины.

Все в мире обросло пошлостью, как мохом.

Куда бежать?!.

Треснул залп... Офицер, насвистывая, идет впереди, щелкая стэком по глянцевитым носкам сапог, за ним — солдаты,.. А там, позади — пустая скала, и только море, и только чайки...

Десятый класс. Редкий урок обходится без напоминаний: предстоят экзамены на аттестат зрелости. Готовьтесь к экзаменам на аттестат зрелости. Самое важное, самое главное, самое ответственное — это аттестат зрелости!

Клим завел в записной книжке графы на каждый предмет. Троек здесь нет. Четверка — проигранное сражение. Только пятерка—настоящая победа. Надо стиснуть зубы и упрямо двигаться к основной дели. Цель — золотая медаль. А за нею — Москва, университет — жизнь, просторная, как небо!

Клим доказывает Мишке, что он тоже может добиться медали. Тогда они поедут вместе. Мишка не верит. Он вздыхает раздавшейся за лето грудью, скептически покачивает головой: уж ему-то мечтать нечего... Но покорно сидит с Климом за уроками, за две недели не получил ни одной тройки. Чем черт не шутит...

Жить стало проще. Словно груз невероятной тяжести свалился с плеч. Они теперь никому не мешают, им никто не мешает. И все довольны — ив школе и дома. И — как по уговору — ни Клим, ни Мишка не вспоминают о Яве. Зачем?..

В классе — новый ученик, Игорь Турбинин. Отлично сложен — среднего роста, стройный, мускулистый. У него красивое лицо, на бледной коже резко выделяются тонкие прямые брови и темные глаза. Смотрят они пристально, не мигая. Узкие губы сжаты в скобку, концами книзу. Не говорит, а цедит — неохотно, через силу. Одет в синюю вельветку с «молниями» по вороту и вдоль нагрудных карманов, наверх выпущен белый воротничок. Кажется, весь он застегнут наглухо своими «молниями». Держится холодно, даже надменно. Слайковский сказал:

— Маркиз!

Так его меж собой и называют: «Маркиз Турбинин».

Климу Игорь не понравился, как, впрочем, и всем в классе. Неприязнь к Турбинину — смутная, неразгаданная— осталась у него навсегда, и в нее, как в тонкую оправу, была заключена их дружба — потому что вскоре они стали друзьями. Началось это так.

Леонид Митрофанович вызвал Клима и предложил ему тему из повторения: взгляды Белинского на литературу. О Белинском Клим мог говорить долго. И он говорил, пока не добрался до «Бородинской годовщины». Тут его перебил Белугин:

— Программа не требует детального анализа роли немецкого идеалиста Гегеля в формировании взглядов революционера-демократа Белинского... Вы запутались в этом вопросе, Бугров. Я попросил бы вас придерживаться учебника...

— Я придерживаюсь самого Белинского,— возразил Клим запальчиво.

Леонид Митрофанович удрученно помолчал.

— Слушаем вас, Михеев,— сказал он, заметив, что тот поднял руку.

— Отбросив реакционные идеи Гегеля...— Михеев добросовестно отбарабанил несколько вызубренных фраз.

— Совершенно верно,— сказал Леонид Митрофанович.

У Клима вертелось на языке возражение, но вдруг раздался настойчивый голос Турбинина:

— Разрешите мне...

Он поднялся и с выражавшим полное беспристрастие лицом заговорил, медленно, цедя каждое слово:

— Если исходить из того, что сказал Михеев, совершенно непонятно, почему Герцен считал диалектику Гегеля «алгеброй революции». Непонятно также, почему немецкая идеалистическая философия явилась одним из трех источников марксизма...

Леонид Митрофанович пространно заговорил о том, что безродные космополиты считают русскую культуру лишь отголоском западной. При этом Леонид Митрофанович так укоризненно поводил сивыми кустиками бровей и так часто повторял «безродные космополиты», что когда урок кончился, Красноперов крикнул:

— Что, из-за Гегеля в космополиты угодил? — и захохотал.

Клим с Игорем остались в классе вдвоем.

— Дурак,— сказал Клим вдогонку Красноперову.— Начихать ему и на Гегеля и на Белинского.

— А остальным? — усмехнулся Турбинин.— Кроме тебя да меня никто не заглядывал никуда, кроме учебника.

И хотя Климу не понравилось то, что Турбинин так презрительно отозвался о ребятах, в глубине души ему польстило, что Игорь выделил его из всего класса и поставил рядом с собой. Но он тут же устыдился этой грубой лести, в нем вспыхнуло раздражение против Турбинина, и сам себе противореча, он принялся вдруг доказывать, что Михеев, по существу, прав, Гегель все-таки был реакционер и монархист.

Они проспорили всю перемену, а после уроков погуляли по улицам в сопровождении Мишки, который слушал их молча и про себя думал, что оба хотят показать друг другу, сколько они знают.

И действительно, это было так. Игорь и Клим прощупывали друг друга, почти без всякой связи перескакивая от Белинского к статьям Трегуба и Симонова о Маяковском, от Маяковского — к Уитмену, от Уитмена — к Трумэну, от него — к возможности революции в Америке. Больше всего спорили они именно о революции в Америке: Клим считал, что глупо откладывать ее в долгий ящик, а Игорь... Игорь точно назвал, какую численность имеет компартия в США, иронически отозвался о руководстве профсоюзов — он помнил наизусть имена их лидеров — доказал, что рынки сбыта для американских монополий гигантски возросли после войны и что вся Америка наживается сейчас за счет Европы и Азии, Клима потрясло количество фактов и цифр, которыми на память сыпал Турбинин.

— Заходите ко мне как-нибудь,— на прощанье предложил Игорь, делая вид, что ничего не замечает.— Я могу вам показать кое-какие книжонки...

Когда они расстались, Клим восхищенно воскликнул:

— Он знает в десять раз больше, чем мы с тобой, старина!

— Подумаешь...— сказал Мишка.

Больше сказать ему было нечего. Не мог же, в самом деле, он признаться, что уже начал ревновать своего друга к Игорю, который, конечно, смыслит в политике и литературе куда больше, чем он, Мишка Гольцман...

3

Они зашли к Турбинину на другой день после школы,

Игорь отлучился на минуту, оставив их в своей комнате.

— Вот рак-отшельник! — сказал Мишка, удивленно озираясь по сторонам.— Надо же придумать: на улице солнце, а тут...

Под высоким потолком горела лампа, от матовой стеклянной люстры лился мягкий свет. Большое окно было наглухо затворено ставнями и завешено темными шторами — похоже, его никогда не открывали. На противоположной стене висел широкий ковер, он покрывал тахту и почти весь пол, забегая под тумбы старинного письменного стола. Комната напоминала нарядную коробку от дорогих духов, плотно запечатанную; вдобавок — воздух здесь был тяжелый и слегка пахло духами.

— Маркиз! — ворчал Мишка, усаживаясь в глубокое кресло. Кажется, впервые в жизни сидел он в таком кресле.— Маркиз... Ишь ты, даже Наполеон...

Он взял со стола маленькую изящную статуэтку, отлитую из чугуна. Император французов застыл в горделиво-мрачной позе, скрестив на груди руки и натянув треуголку глубоко на лоб.

— Интересно, на черта ему сдался Наполеон? — Мишка повертел статуэтку и поставил на прежнее место рядом с массивным письменным прибором черного мрамора.

Едва войдя сюда, Клим понял, что попал в сокровищницу. Сколько здесь было книг!

Нет, то не были дежурные собрания, классиков, из которых состоит каждая заурядная библиотека.

В строгом подборе ощущался особый вкус! Клим, перебегая глазами от одного корешка к другому, едва вытянув книгу, тотчас возвращал ее на место и переходил к новой... Мемуары Ллойд Джорджа, Бисмарка, Наполеона, Талейрана, биографии крупнейших исторических деятелей, многотомная «История XIX века», Моммзен, Тацит, сочинения Меринга, Клаузевица, Мольтке, Шлиффена о военном искусстве — книги редкостные, об одних Клим только слышал, о других и не помышлял, что они существуют! Вместо ответа на Мишкино ворчание он ткнул ему в руки Плутарха.

— Ну как, освоились? — спросил Игорь вернувшись.

Клим издал несколько бессвязных восклицаний, не отрываясь от «Истории Парижской Коммуны». Мишка же сказал:

— Старье,— захлопнул Плутарха и поставил на полку.

— Вот как? — Игорь поджал губы, левая бровь скользнула вверх.

— Конечно. Кому это интересно, что видел во сне Александр Македонский две тысячи лет тому назад?

— А что же тебя интересует? — Игорь опустился на тахту и, забросив ногу на ногу, с холодным любопытством разглядывал Мишку. При этом руки он скрестил на груди точь-в-точь как Наполеон на письменном столе.

— Поэзия,— сказал Мишка, надеясь, что Клим поддержит его.

Но Клим увлеченно листал «Парижскую Коммуну» — приходилось сражаться одному.

— Или, например, техника. Изобретательство. А вся эта дипломатия — так, от нечего делать, чтобы в разговоре образованностью щеголять. Ты что, дипломатом стать хочешь? Тогда языки надо изучать, а не Плутарха.

Вместо ответа Игорь поднялся, достал с верхней полки книгу, вручил Мишке.

— Что это? — недоверчиво заморгал Мишка,— На каком?..

— На английском.

— А ты английский знаешь?

— Тебе тоже неплохо бы изучить английский, раз ты в эдисоны метишь,— сказал Игорь и поставил книгу обратно.

Климу было жаль Мишку, но что можно возразить Турбинину? Они такие невежды — оба, оба! И немецкий знают лишь настолько, чтобы со словарем перевести параграф. А Игорь овладел и английским! Но то был день великих изумлений. В комнату вошла миловидная молодая женщина с такими же темными, как у Игоря, глазами — но взгляд их был приветлив и ласков.

— Мой сын много мне рассказывал о вас,— произнесла она певучим голосом, здороваясь с Климом, и тот снова удивился: женщина скорей могла сойти за сестру Игоря, чем за его мать.

Потом Любовь Михайловна — так ее звали — усадила Клима рядом с собой. Ее вопросы звучали не назойливо, но все-таки она сняла настоящий допрос. Когда Клим упомянул, что давно уже живет без отца и матери, по ее гладкому, слегка выпуклому лбу пробежала морщинка, но она тотчас разгладилась, когда выяснилось, что дядя Клима работает врачом в клинике. Клим не обратил на это внимания. Она дважды заставила его пересказать историю с Гегелем и каждый раз смеялась. Серебряные рыбки на алом фоне халата шелковисто блестели и переливались у нее на груди.

— Но все-таки, я думаю, не обязательно доказывать учителям, что кажется вам правильным...— улыбаясь, проговорила она, и Клим не стал с ней спорить.

Потом Любовь Михайловна рассказывала об Игоре. Она упомянула, что ее сын готовится в институт международных отношений.

— Значит, он и вправду хочет стать дипломатом?

— Да, конечно.

— Это еще неизвестно,— возразил Игорь.

— Ах, оставь! — воскликнула мать.

И она, указав на портрет, висевший между стеллажом и ковром, сказала с оттенком гордости:

— Вот его дед, он всю жизнь был дипломатом!..

Так вот в чем дело! Вот откуда у Игоря такая библиотека!..

Потом Любовь Михайловна повела ребят в гостиную, где уже был накрыт стол. Пили чай с рассыпчатым, тающим во рту печеньем. И снова — открытие!

— Может быть, ты сыграешь нам что-нибудь, Игорек?

Игорь отказался. Тогда Любовь Михайловна сама села за пианино. Играла она свободно, без напряжения, и улыбалась, оборачиваясь к мальчикам и встречая ушедший в себя взгляд Клима. А он уперся локтями в стол, сжал голову над недопитым стаканом. Когда Мишка звякнул ложечкой, Клим так скривился, что тот поперхнулся. Игорь с усмешкой наблюдал за своими новыми знакомыми.

Когда Любовь Михайловна кончила, Клим, осторожно ступая, подошел к пианино.

— Что вы играли?

— О, это надо знать! — засмеялась Любовь Михайловна.— Это из «Патетической»... Вам понравилось?

— Еще бы! Зачем нужна поэзия, если можно столько передать звуками!..— он вспомнил о пианино, которое стояло у него дома — «Настоящий «Беккер».— на нем висел замочек и его посыпали нафталином каждую весну. Клим растерянно признался: — Я плохо знаю музыку. Вернее — совсем не знаю...

— Ну что ж, Игорь сумеет вас просветить. Да, Игорь?

— А он тоже играет «Патетическую»?

— Конечно.

Клим повернулся к Игорю и восхищенно спросил?

— А еще что?..

— Всего не перечислишь,— пожал плечами Игорь и посмотрел на мать.— Бетховен, Григ, Чайковский.

— Ты сыграешь?

— Как-нибудь сыграю... Если будешь слушать.

— Конечно, буду! — вырвалось у Клима.

— Вот и чудесно,—сказала Любовь Михайловна; вставая,— у нас можно организовывать замечательные вечера... Приходите к нам,, я всегда рада видеть приятелей Игоря.

Клим понял, что пора, и заторопился домой. Ему не терпелось поскорее вернуться вновь в этот удивительный дом, где столько книг, и музыка, и так славно дружат между собой мать и сын, похожие на сестру и брата. Они придут сюда завтра же. Можно?..

— Да, конечно...

Игорь вышел их проводить, и тут Клим с огорчением вспомнил — нет, завтра ведь комсомольское собрание... Ах, черт, вот обидно!..

— А что у вас за собрание? — спросил Игорь.

— Перевыборы... Почему у нас? Разве ты не комсомолец? — Клим задал этот вопрос без всякой задней мысли. Ответ Игоря показался ему шуткой.

— А чему ты удивляешься? — сказал Игорь, сдержанно усмехаясь.— Разве это так уж обязательно — быть комсомольцем?

— Нет, погоди,— Клим остановился.— Ты что, в самом деле не понимаешь, зачем в комсомол вступают? Или ты нас разыгрываешь? А?

— Может быть, тебе объяснить? — сказал Мишка сплюнул себе под ноги и растер плевок.

— Что ж, объясни. Какая разница между комсомольцами и некомсомольцами? Между вами и мной например? Или Слайковским? Или Михеевым?

— Михеев — это еще не весь комсомол,— неожиданно побагровел Мишка.—Ты что, не знаешь, что такое комсомол?..

— Цып-цып-цып, петушок,— засмеялся Игорь.— Ты не кукарекай. Четыре ордена, Александр Матросов — все это мы как-нибудь и сами знаем....

И пока Клим и Мишка подыскивали, что ответить, Игорь продолжал спокойно, даже не без иронии, развивать свою мысль.

— Учеба? Я учусь не хуже, пожалуй, чем тот же Слайковский... (...чем ты,— слышалось Мишке). Дисциплина? Что ж, пока меня из класса не выставляют. А что еще? Взносы не плачу? На собрания времени не трачу? Ну вот, соберетесь вы, поговорите. Кому от этого польза?.. Говорят, что к вам в прошлом году затесался даже такой комсомолец, что его судить хотели за воровство...

Все это было, в сущности, дьявольски правильно, и, наверное, именно поэтому показалось и Климу и Мишке особенно обидным.

— Ты помолчи лучше, если не знаешь! — взбешенный хладнокровием Игоря, закричал Мишка так, что даже на другой стороне улицы на них стали оборачиваться.— Если бы все были такими, как Егоров, так знаешь, что бы тогда было!

— А что бы тогда было? — повторил, уже с явной издевкой, Игорь.

Сердце Клима обожгла такая ярость, что он был не в силах сказать что-нибудь связное.

— Если ты не в комсомоле, значит, ты против... против...— заговорил он, вплотную подступая к Игорю,— ты одиночка, ты себя коллективу противопоставляешь, вот что! Комсомол вместе с партией! А ты с кем? Со своим Ллойд Джорджем? С Бисмарком, да?..— он совсем потерял голову.— Ты — индивидуалист, вот ты кто!

— Ну, тише,— поднял руки, словно защищаясь, Игорь.— Вы уже начинаете волноваться, джентльмены. Нечего мне приписывать контрреволюцию. А громкие слова — комсомол, индивидуализм, коллектив — это мы слышали, как я уже заметил выше...

Дорогой домой Мишка осыпал Игоря ругательствами:

— Я сразу его понял, аристократишку из себя корчит, а сам...— и упрекал Клима: — Тоже, Бетховен, Бетховен... Да черт с ним, с Бетховеном! Дрянь такая...— последнее уже относилось к Игорю.

Клим понуро молчал. Ему вспомнилось, как три года назад их принимали в комсомол... Тогда им казалось... казалось, что отныне началась новая жизнь, что сам Ленин ежеминутно следит за каждым их шагом... И что же? Почему они ничего не смогли ответить Игорю?..

Михеев заключил доклад словами «...к новым вершинам», и Лапочкин, хмуря выцветшие брови, сказал ответственным тоном:

— Переходим к обсуждению.

Он был тихим, безобидным пареньком. Его круглая, как шар, голова поросла реденьким мягким пушком, и он без особых возражений позволял выдергивать по нескольку волосков, говоря, что ему ничуть не больно.

— Кто желает высказаться? — повторил он и постучал по столу карандашиком, хотя в этом не было никакой надобности.

На подоконник слетел воробей. Потом возле него примостился второй. Они сидели друг против друга, почти соприкасаясь черненькими клювиками. Все наблюдали за воробьями. Но те, вероятно, остались недовольны знакомством — и фыркнув серыми крылышками, разлетелись в разные стороны.

— Разрешите мне? — Леонид Митрофанович неловко выкарабкался из-за парты, одернул пиджак, смахнул с лацкана невидимую пылинку и начал с той самой фразы, которой начинал каждый урок.

— Товарищи,— сказал он,— в этом году перед вами поставлена ответственная задача...

Его назначили в десятый классным руководителем, а Веру Николаевну перевели в завучи, даже математику теперь преподавала другая учительница.

Мишка, пристроив на коленях «Технику — молодежи», читал статью про межпланетные путешествия. Они с Климом заняли ту же парту, что и прежде,— последнюю, в светлом углу, перед окном. И по-прежнему впереди него егозил Слайковский. Но со вчерашнего дня он выселил Боба Тюлькина, и его место занял тот тип, которого Клим и Мишка встретили на памятной вечеринке.

Клим сидел, сжимая кулаки в карманах, и старался не смотреть в его спину. Говорили, будто Шутова за какую-то скандальную историю исключили из школы, где он учился раньше. Но Клим не любил сплетен, да и, в сущности, какое ему дело до Шутова?

...И когда Леонид Митрофанович закруглил свою речь длиннейшим периодом и Лапочкин снова спросил: «Кто желает?..» — он опять стегнул себя: «Трус!» — но так и не поднял руки. Да, он боялся. Боялся смеха, боялся того, что кто-нибудь вспомнит про Яву... А Игорь, которого не было в классе, улыбался ему откуда-то издали своей насмешливой, едкой улыбкой.

— Прения закончены,— невозмутимо произнес Лапочкин.— Кто за то, чтобы признать работу группы удовлетворительной?

Только тут, неожиданно для самого себя, Клим глухо выкрикнул:

— Есть другое предложение!

Все обернулись. Михеев, сидевший за столом рядом с Лапочкиным, удивленно поднял голову:

— Какое?

— Предлагаю признать работу группы плохой!

Клим уже спешил по проходу, задевая об углы парт; у доски остановился, осмотрелся хмуро, исподлобья, левой рукой нащупал в кармане карандаш, острый грифель вонзился в ладонь.

— Давайте хоть раз поговорим честно!..

...Вот они все перед ним — пятнадцать комсомольцев, пятнадцать товарищей... Вот они все перед ним— пусть разные, пусть всякие, но ведь все они соединены одним стерженьком — все получали в райкоме комсомольские билеты, у всех заявление начиналось словом: «Клянусь...» И каждый из них ему ближе, чем этот ничтожный скептик с его английским языком!..

— Давайте поговорим честно. Ведь все равно — когда-нибудь об этом надо же поговорить!.. Михеев подробно перечислил: столько-то вечеров, столько-то культпоходов, столько-то отличников... Как будто тут не комсорг выступал, а главбух! А я спрашиваю: кто мы такие?.. Кто мы — комсомольцы или нет?..

— Бугров дает! — хихикнул Слайковский.— А кто же мы такие?..

— Обыватели! Вот мы кто!..— крикнул Клим.

Лапочкин застучал карандашиком, но где ему было унять поднявшийся шум! Клим повысил голос:

— Да, обыватели! Обыватель — это кто все делает для собственной выгоды! А мы? Вечер организуем а девочками потанцевать — а в плане галочка: мероприятие! Человек зубрит на пятерку — с ним носятся: примерный комсомолец! А что в нем примерного? Он для себя старается — только и всего!.. Что мы сделали хорошего?.. Важного?.. Для всех, для общества?.. Добровольно, по желанию — что?

— А чего ты хочешь, Бугров? — перебил его Михеев, скользнув беспокойным взглядом по взбудораженному классу.— Или ты против борьбы за успеваемость? Против культмассовой работы? Так тебя понимать?

— Я против своей выгоды!.. Понял? — загремел Клим, выкатывая глаза.— Нечего свою выгоду за долг перед родиной выдавать! Когда Матросов на дот шел, он про выгоду не думал! А мы? Чем мы отличаемся от не комсомольцев? Двадцать копеек платим?..

Дальше он почти слово в слово повторил то, что говорил им Игорь.

Весь десятый вздыбился.

К доске выскочил Витька Лихачев. От нетерпения он дергал свой рыжий хохол и перебирал ногами, как жеребец перед скачкой.

— Верно, ребята, это все верно,— заговорил он, диковато озираясь и налегая на «о»,— я тоже вот.... Вступил в комсомол... А зачем?.. Скука зеленая...— он растерянно запнулся, как будто сам испугался своих мыслей, сокрушенно махнул рукой и, бормотнув: — Да чего там, вы и сами знаете...— вернулся на свое место.

Кто-то захлопал, кто-то засмеялся. Неизвестно, как обернулось бы дело дальше, но тут поднялся Михеев.

Из выступления Бугрова он вывел только, что тот покушался на его авторитет. Клим кусал ногти, слушая спокойные возражения Михеева.

Мишка давно уже отложил в сторону «Технику — молодежи». Он терзал свое ухо — это у него всегда служило знаком волнения — и недовольно фыркал.

— Ты не фыркай, герой,— сказал Клим сердито,— все отмалчиваешься.

Он уже почувствовал, что бой проигран, особенно после того, как Михеев объявил, что если кое-кому — он смотрел при этом на Лихачева — пребывание в комсомоле не по душе, то...

Закончил он в гробовом безмолвии.

— Ну и свинья,— сказал Мишка.

Выступить он так и не решился. Однако у Клима еще теплилась последняя, смутная надежда, пока вновь не взял слово Леонид Митрофанович, Как только он откашлялся и окинул класс кротким, ясным взглядом, Клим понял — все кончено — и снова подумал о ребятах и о Турбинине: неужели же он прав?..

За оценку «удовлетворительно» проголосовали все, кроме Бугрова и Гольцмана. Михеев торжествовал. Его торжество было столь полным, что при выдвижении кандидатуры нового комсорга он даже попытался взять самоотвод:

— Я уже два года комсорг,— сказал он, скромно потупясь,— и если я плохо справляюсь, то тем более...

Он знал, что его упросят остаться.

Но тут произошло нечто совершенно удивительное для всех, и особенно для Клима. Шутов, который все время сидел молча, вероятно, еще чувствуя себя новичком, предложил:

— А вы — Бугрова... Он ведь у вас... это самое... главный пропагандист и агитатор...

Странное было у него лицо, когда, выговаривая это, он повернулся назад, к Климу,— точно такое же, как в тот момент, когда он закусывал хрустким огурцом: внешне равнодушное, как будто даже утомленное, с глубоко запрятанной тяжелой, давящей усмешкой.

Но только Клим заметил то, второе, скрытое выражение его лица и насторожился, как ребята загалдели, приняв слова Шутова всерьез:

— Верно! Валяй, Бугров!..

Его фамилию вписали в бюллетень рядом с фамилией Михеева.

— Смотрите,— сказал Клим,— я не отнекиваюсь. Только учтите: вам же хуже будет, если меня выберете!

Он получил тринадцать голосов. Одним из двух, голосовавших против, был сам Клим. Кто был вторым, знал только Михеев. Он поздравил Бугрова с избранием, вручил тетрадь протоколов. Лапочкин сказал Климу:

— За тебя — чертова дюжина. Число несчастливое.

— Вот мы тебя обсудим на следующем собрании за религиозные предрассудки,— отвечал Клим.

Он улыбался, но глаза у него были вполне серьезны. «Посмотрим, Турбинин, теперь — посмотрим!» — повторял он про себя.

5

— Валентина Сергеевна забыла у нас шарфик,— сказала Надежда Ивановна.

— Я могу занести ей,— непроизвольно вырвалось у Клима. Он тут же смутился и добавил: — Я буду сегодня в библиотеке, там недалеко.

Золотисто-коричневый шарфик, завернутый в газету, свободно уместился во внутреннем кармане кителя. Но в библиотеке он забыл о нем, роясь в газетных подшивках. С чего начать? Ответ не вызывал у него никаких затруднений. Ребят надо ввести в курс международных событий — пусть почувствуют грандиозность эпохи! Потом перейти к «Анти-Дюрингу» и отыскать такое дело, чтобы доказать Турбинину, что он — всего-навсего жалкий индивидуалист.

Оторвавшись от подшивки, он посмотрел в угол просторного зала, туда, где между окном и стеной с портретом Гоголя находился длинный стол. Конечно же, они здесь — те две девушки. Он видит их часто — всегда за одним и тем же столом — и привык отличать даже по спинам, по волосам: у одной длинные косы, у другой — короткая стрижка, задорные завитки над маленькими ушами.

Когда он дочитал статью о забастовках во Франции и снова поднял голову, их уже не было. Клим потянулся в карман за карандашом — и нащупал шарфик. Палец случайно прорвал обертку, притронулся к нежной, скользящей материи. Он тут же вспомнил: таким же нежным было ее прикосновение, когда она склонилась к нему...

Он сдал газеты и спустился вниз. На пороге выходной двери что-то шелестнуло, выпорхнув из-под его ноги. Тетрадь. Он поднял ее. На обложке отпечатался грязный след подошвы. В тусклом свете фонаря, висевшего над подъездом, различил буквы: «ДКЧ».

Клим вернулся к вешалке, хотел протиснуться к гардеробщице, но ее осаждало множество народа. Попытался объяснить:

— У меня тетрадь, кто-то потерял...

Его оборвали:

— Ничего, не знаем, займите очередь.

Можно было бы отдать ее библиотекарше, но наверх не пускали в пальто. Клим решил занести сюда тетрадь завтра.

На улице ему снова встретились те две девушки, но Клим не обратил на них внимания.

Валентина Сергеевна... Два дня назад он видел сон. Постыдный сон, о котором никому не рассказал бы... Он преследовал его неотступно.

То, что он испытывал теперь, думая о Валентине Сергеевне, лишь отчасти походило на обожание, с которым когда-то Клим относился к артистке оперного театра — молодой женщине с огромными детскими глазами, которая серебристым голоском пела партию Жермен в «Корневильских колоколах». Та вся была из сказки, и сама — как неуловимая мелодия — ее можно слышать, нельзя коснуться... Нет, теперь, после того пьяного вечера, нечто дразнящее, соблазнительное и нечистое приводило его в смятение, тянуло к ней и в то же время отталкивало. Он знал, что она не умна и никогда не поймет и не разделит его стремлений и мыслей, а без этого он не мог представить себе любви... Но был поцелуй — и ее мягкие руки, и покатые плечи под струящимся шелком, и тело, манящее, смело очерченное платьем...

— Развратник, старый павиан! — укорял он себя, и представлял, почти по Бальзаку, как, завернувшись и штору, прячется в ее спальне, и вот она приходит и, готовясь ко сну, поворачивается перед зеркалом — обнаженная и прекрасная.

Когда наконец он решился нажать на кнопку звонка, ему пришлось ждать несколько минут. Он уже собрался уходить, но за дверью послышались легкие шаги.

— Кто там?

В передней он протянул ей маленький сверток:

— Вы забыли свой шарф...

Она была в небрежно наброшенном на плечи халатике. Зеленый, как майская листва, он очень шел к золотистым волосам. Но лицо ее выглядело какими то помятым, глаза — по сравнению с тем вечером — поблекли, вся она казалась утомленной и разбитой.

— Вы забыли свой шарф...— повторил Клим. Он попытался завязать разговор: — Вам понравилось у нас?..

— Очень. Помнишь, как я учила тебя танцевать? — она немного оживилась.

— Конечно!

Все-таки она была очень хороша, в этом халатике и домашних туфлях на босу ногу.

— Ну, ты извини меня, Клим, страшно болит голова.— Забросив руки к затылку, она стала приглаживать волосы. Ее талия гибко прогнулась, под распахнувшимся халатом мелькнула узкая белая полоска ноги. Клим испуганно отвел глаза.

— Я пошел,— сказал он.

— Заходи в другой раз,— сказала Валентина Сергеевна,— а сейчас я плохо себя чувствую и рано легла...

Прощаясь, он выронил тетрадь, найденную в библиотеке, и, нагнувшись за ней, заметил мужские калоши. «Н. Б.» — медные буквы, вбитые в стельки...

Только на лестнице он вспомнил, что в комнате, за плотно закрытой дверью, ему чудился какой-то шорох. Тогда он подумал о калошах. «Н. Б.»...—Николай Бугров! Эти буквы кочевали с одной пары дядюшкиных калош на другую!

Дома Николая Николаевича не оказалось. Он позвонил из больницы, сказал, что задержится. Пришел через полчаса.

— Совещание,— сказал он и долго мыл руки под умывальником.

Он подошел к Надежде Ивановне, накрывавшей стол, прижался губами к виску — что-то шепнул. Она улыбнулась, кивнула.

— Ты устал?

— Безмерно...

6

В эту ночь у Клима долго не гаснет свет. Веселая ночь! Великая ночь! Стихи сами рвутся на бумагу. Долой грязь и пошлость! Долой три измерения! Да здравствует свобода! Да здравствует четвертое измерение, в котором живет мечта!

...Это случилось летом, в степи,— он лежал с книгой, и небо звенело зноем. Гренада, Сарагосса, Эскуриал... Слова пели торжественно, как орган. В зыбком воздухе качалось призрачное марево. Нет, это не степь — это Кастилия, такая же ровная, пустынная, раскаленная... Лениво плетется мул, звякает бубенчик... Рыжее солнце плывет в облаках пыли. Костлявая кляча, ржавые шпоры скользят по выпирающим ребрам... Куда вы спешите, синьор?.. Он едет дальше, дремлет в седле, опустив голову... И пропадает...

Потом все забылось, рассыпалось, стерлось — чтоб неожиданно вспыхнуть в эту ночь.

Привет тебе, мой смешной, мой милый, мой гордый старик! Входи смелее, располагайся, как дома,— здесь все твое! Поболтаем, вспомним прежние времена, поговорим о том, как жить дальше...

Ах мой добрый старикан, как много изменилось на земле с нашей первой встречи! Прогремели войны и революции... Но трусость, малодушие и злоба еще крепко стоят в этом мире! Взгляни — твоя черноглазая Испания хрипит в петле кровавого генерала... Поруган афинский Акрополь,— и в горы, к партизанам Маркоса, ушел Геракл... А Новый Свет! Первобытные белые призраки ку-клукс-клана бродят по стране Уитмена...

Но это ничего, старик! Нам не впервой сражаться с целой вселенной! Вперед — нас ждут угнетенные, невинно оклеветанные, разбитые в коварной схватке!.. Мы победим. Только глухие не слышат поступи Грядущего! Оно — наш третий союзник!

Тишина. Чистый лист бумаги. В гостиной бьют часы — дребезжащим, дряхлым боем. Нет часов. Нет бумаги. Рушатся стены. Пространство распалось — четвертое измерение изорвало мир!

Пустынны равнины Кастилии. Ночь.

Грустнеет месяц двурогий.

Проникнутый лунной романтикой, я

Одиноко бреду по дороге.

Тихо (Конечно, не так тихи

Ночи на острове Ява...).

Мне даже хотелось слагать стихи

И в них тишину эту славить.

Да, старик, были такие шапочки — испанки — ты помнишь? С кисточкой... Мы играли в испанцев. Как пламя в ночи, горело тогда это слово — Испания!..

Горело...

А теперь?..

Газеты цедят сквозь зубы: «Казнили, повесили, расстреляли...»

Тореадор в подземелье, у Кармен высохли слезы — она лежит и стонет, обхватив руками потрескавшуюся землю... «Ночной зефир струит эфир, бежит, шумит Гвадалквивир...» Он красен от крови — твой Гвадалквивир!

От Севильи до Саморы ,

Вся Испанья тихо спит.

Не поют тореадоры,

И не слышно карменсит.

Серебрят леса каштанов

Бледно-лунные лучи —

В тишине куются планы,

В тишине куют мечи.

А на площади Алькалы,

Где все спит в тяжелом сне,

Маршируют генералы

В этой страшной тишине.

Есть такая площадь в Мадриде, и статуя... Чугунная, черная... Как сгусток тьмы... И все замерло вокруг, только железные шаги мерно отдаются в мертвом склепе...

И вдруг — какое-то странное оцепенение... Оцепенение и неподвижность. Хочется шевельнуться, крикнуть — но он не может, двинуться... Сколько так проходит — минута, час, Вечность? Перо, зажатое в пальцах с обкусанными ногтями, вздрагивает... Легкая улыбка замерла на губах...

Но вдруг я услышал тяжелый вздох

Под синей тенью маслины.

Поближе я подошел — и охнул

При виде такой картины:

Рыцарь! Представьте - из средних веков,

Рыцарь — в доспехах и шпорах!

Я в книжке читал про таких, но живьем

Не видел еще до сих пор их.

Но он, смешной и печальный, был здесь—

Прошлого странным осколком...

И вдруг я заметил: его чулок

Заштопан зеленым шёлком!

Да-да, на самой лодыжке — на фиолетовом чулке — забавный зеленый квадратик! Ну и чудило!

Кто не запомнил того чулка?

— Ты ль это, бессмертный романтик?

О славный мой прадед, тебя я узнал —

Ты — Дон Кихот из Ла-Манчи!

О, угнетенных опора и щит!

На вас не надели колодки?

Не рыцарский вид ваш сегодня дивит —

А вы—без тюремной решетки!

Где ты боролся, кого спасал,

Мне расскажи поскорее!

И где же великий Санчо Панса?

И где же твоя Дульсинея?

Часы пробили дважды. Скорее, скорее! Что-то растет, поднимается, захлестывает изнутри — и, не в силах выдержать гула, наполняющего голову, он отходит к окну... И волна спадает, только пена осталась на берегу. Волна уходит. Чудо кончилось. На стене, над плитой, поблескивают шумовки и сковородки. Клочья бумаги валяются под столом. На сундуке, свившись клубком, дремлет кошка.

Рыцарь печального образа... Он только что стоял здесь — но его нет, его больше нет, его никогда не было.

И снова тянутся минуты, вязкие, как тина. Клим нетерпеливо кружит по комнате.

Кихот улыбнулся грустно в ответ

И тихо сказал мне:

«Да, я живу четыреста лет,

Ты видишь меня не во сне.

Я знаю — этот щит и копье

Смешны — но время придет,

Я сброшу мое стальное хламье

И лягу за пулемет!»

Он долго молчал. И тень от олив

Стала длиннее. И вот,

Усмешкой тонкие губы скривив,

Заговорил Дон Кихот:

— Сколько еще испанцы будут

Гнуться смиренно в позорном бессилье?

Помощи с неба?.. Не будет оттуда,

Кроме церковного звона и гуда,

Сколько б ее ни просили!

Помни одно — кулаки да косы,

Руки, сердца и кинжалы...

Этого мало?

Вспомните дни Сарагоссы!

Вспомните тридцать шестой!

Ни страха, ни сомненья.

Вы умирали стоя,

Но не ползали на коленях!

...Я знаю, очнется народ, но пора!

К восстанью, зовут партизаны в горах!

К восстанью зовут могилы и кровь,

К восстанью мечи и пули готовь!

Кихана умолк. Лунный свет

Блестел горячо в глазах.

— Куда же идешь ты? — и мне в ответ

Торжественно он сказал:

— Я слышу борьбы и свободы набат,

Я рыцарь последний —

Я вечный солдат.

И вот Алонсо Кихана

— Трубите, герольды! Пусть слышит весь мир! —

Идет на последний Великий Турнир,

Туда...

Последняя строчка осталась незаконченной. Тусклый рассвет просеивается сквозь занавеску. Клим спит, положив на руки лохматую голову. Перо стиснуто в пальцах. Чернила на нем высохли.

7

Собачьим бугром почему-то называли огромный пустырь, который раскинулся за городской окраиной. Здесь можно было найти все, что угодно, начиная с проржавевшей кабины грузовика марки АМО и кончая дохлыми кошками. Пустырь обрывался крутим берегом, на котором весной предполагалось начать закладку ТЭЦ.

Работать никому не хотелось: и потому, что седьмая пришла на воскресник последней, под свист и улюлюканье других школ, и гордость ребят была покороблена; и потому, что территория свалки, отведенная им для расчистки, казалась необозримой; и наконец потому, что просто приятно посидеть и всласть погреться под прощальным осенним солнышком.

Едва директор отходил подальше, десятиклассники собирались возле Шутова и Слайковского. И тот и другой приехали на своих велосипедах и даже не сняли со штанин защепок — они придавали обоим непринужденный, прогулочный вид и как бы подчеркивали, что в любую минуту они могут снова нажать на педали и помахать ручкой.

В группе, окружавшей Шутова, ежеминутно вспыхивал смех, и на него, как мухи на гнилинку, стягивались остальные ребята.

— Трави дальше, Шут! — восторженно подначивал Слайковский.

И Шутов, за два дня совершенно освоясь с классом, «травил» — анекдотец за анекдотцем, и все с такой остроумной и похабной начинкой, что, насмеявшись, Витька Лихачев каждый раз отскакивал, как обожженный, плевался и, украдкой озираясь по сторонам, шипел:

— Фу ты, дьявол!..

И Лешка Мамыкин, и Красноперов, и Лапочкин, и даже Мишка Гольцман — все прилипли к Шутову, только иногда Клим ловил смеющийся и виноватый Мишкин взгляд — он словно извинялся за такое легкомысленное поведение, но — ничего не мог с собой поделать...

Клим стоял невдалеке, с тоской наблюдая за ребятами. Ведь он комсорг. Подойти, попытаться убедить, что ведут они себя не по-комсомольски? А если не послушают? И еще решат, что он подлизывается к директору?.. Клим в отчаянии зашагал в глубь пустыря.

Увидев, как он тужится поднять ржавый рельс, к Бугрову подошел Турбинин.

— Надорвешься,— полусочувственно, полунасмешливо процедил он.

— А ты не беспокойся...

Клим пыхтел, не рискуя взглянуть Игорю в лицо, чтобы не встретить едкой, как щелочь, усмешки. Рельс вырвался из его рук, едва не отдавил ногу. Турбинин молча помог Климу взвалить рельс на плечо, второй конец поднял сам. Он великодушно молчал. Но Клим знал, что в эти минуты Игорь в душе издевался над ним: «Где твои комсомольцы?» Освободясь от тяжелой ноши, они повернули назад.

— Эй, вы, седьмая! — донеслось оттуда, где копошились с носилками ученицы пятой школы. Клим поднял голову и вдруг заметил двух девушек — тех самых, с которыми часто сталкивался в библиотеке.

— Эй вы, герои! — звонко прокричала еще раз девушка с темно-русыми косами. Клим сразу узнал ее, хотя сейчас она была в фуфайке и сапогах, с лопатой через плечо, как заправский рабочий.— Вы что, ручки запачкать боитесь? Мама заругает?

Ребята, не ожидавшие нападения, в первое мгновение растерянно стихли. А она, обернувшись к своим, прокричала еще что-то, наверное, очень обидное для мальчишек, но Клим не разобрал, что именно. Стоявшая с нею рядом ее подруга в коричневом берете, задорно съезжавшем на затылок, рассмеялась до дерзости громко.

— А вы, видать, идейные! — выручил седьмую Слайковский.— А ну, братва, молочницам «ха-ха» три раза!— и по-дирижерски взмахнул рукой.

— Ха! — нестройно завопила седьмая.

Девушки умолкли,

— Ха!! — уже дружнее грянули ребята.

Девушки переглянулись.

— Ха!!! — прогрохотало над пустырем в третий раз — девушки обратились в бегство.

— Сволочи,— сквозь зубы выдавил Клим.

— Во всяком случае — не джентльмены,— сыронизировал Игорь.

Его невозмутимо спокойный голос хлыстом стеганул Клима. Он рванулся к ребятам в тот самый момент, когда Боб Тюлькин раскручивал за хвост дохлую крысу, готовясь метнуть ее вдогонку беглянкам. Клим рубанул ребром ладони Тюлькина по локтевому сгибу. Крыса взмыла вверх.

— Будем работать или нет? — выкрикнул Клим задыхаясь.

— Ты че? Взбесился? — полез на него Тюлькин,— Ты че дерешься?.

— Эх вы, хахакать мастера! — снова закричал Клим зло и обиженно и толкнул Тюлькина в грудь.— Девчонки правы!..

— А тебе больше всех надо? — хихикнул Игонин.

— Нет, верно, Бугров, чего ты в бутылку лезешь?— лениво проговорил Мамыкин и недоуменно взглянул на Клима.

Остальные молчали.. Все молчали. Все тринадцать — те самые, которые недавно выбрали его комсоргом, а теперь так безжалостно предали...

— Он что, всегда у вас такой?..— услышал Клим позади голос Шутова.

Он шел по пустырю, спотыкаясь, ничего не различая от ярости. На черта, на черта он согласился стать комсоргом! С многократно увеличенной гневом силой он ворочал самые тяжелые железины.

— Эй, передохни, Бугров! — кричали ему.

— По-стахановски, один за всех! — это гоготал Слайковский.

Так вот кто в самом деле ведет их за собой! Слайковский и Шутов, Шутов и Слайковский!..

Обдирая на ладонях кожу, он перетаскивал колесные оси, гремучие связки жести, охапки колючей металлической стружки. Он работал, не оборачиваясь, и не видел, как после его стремительного наскока Мишка Гольцман и еще несколько человек отделились от остальных и последовали его примеру.

Клим забрел далеко от своих и случайно очутился возле двух знакомых незнакомок, приходивших стыдить седьмую школу.

Девушка в берете с натугой дергала изогнутую трубу, которая накрепко засела под грудой всякого хлама. Она смеялась, морща дерзко вздернутый нос, и негодовала:

— Майка, не могу!..

Потом они вцепились в трубу вдвоем. Клим, не обращая на них внимания, пытался освободить от проволоки колченогую кровать. Вдруг та, которую звали Майей, вскрикнула и прижала к губам палец. К ней бросилась подруга. Клим решительно подошел к трубе и стал разгребать кучу. Буркнул:

— Забинтуйте. От ржавчины бывает заражение...

Девушка в берете разорвала платок и обмотала Майин палец. Теперь злосчастную трубу выдергивали вместе. Клим старался изо всех сил. Вдруг труба легко подалась и, потеряв равновесие, все трое повалились наземь. Клим тотчас вскочил, раздосадованный и смущенный:

— Ушиблись?

— Вот это мощь! — расхохоталась Майя.

И Клим увидел близко от себя добрые карие глаза. Ее подруга сердито стряхивала песок с рукава старенького жакета. Полукружие ровных белых зубов глубоко врезалось в нижнюю губу — наверное, и взаправду больно ударилась. Но она только прищурилась, кольнула Клима насмешливым взглядом:

— Дедка за бабку... Только мышки нам и не хватало...

Ее голос журчал и переливался грудными нотами— Клим не сразу постиг презрительный смысл, и даже улыбнулся, подумав, что у девушки брови похожи на крылья парящей птицы. А потом вдруг понял, что это над ним смеются, и его словно шибануло горячим паром. Он быстро нагнулся, рванул трубу кверху и вскинул на плечо.

— Вот еще Илья Муромец! — закричала Майя, подскакивая к нему, но подруга ухватила ее за руку и жестко бросила:

— Ничего, хоть один за всю школу поработает...

Клим, багровый от стыда и усилия, пошатываясь, двинулся вперед. Труба колебалась, задевая за землю то передним, то задним концом. Он чуть не свалился, запутавшись в проволочной паутине. Спину жгло от пота, от пыли, набившейся за ворот, но ему казалось, что горячо от взгляда той презрительной девчонки — она, должно быть, только и ждет, чтобы он упал...

Он едва добрался до того места, где складывали лом. Колени у него дрожали.

— За рыцарский подвиг Бугров награжден орденом Подвязки! — закричал Слайковский, размахивая грязной тряпкой. Клим осмотрелся и понял, что все наблюдали за ним.

8

Мишка вернулся домой, наколол дров, поиграл с братишками, но ощущение какой-то пустоты не проходило. Ссорились с Климом они редко, и ему не верилось, что эта ссора — всерьез. Завтра они помирятся, конечно, а пока... Всякое положение имеет свои преимущества. Он взялся за книжку «Случай на границе». Клим бы не допустил, чтобы Мишка тратил на нее время, а подсунул бы что-нибудь очень умное, но скучное... Однако Мишке не читалось. В самом деле, слишком уж глупый народ— шпионы... Мишка прикрикнул на Борьку и Оську, чтоб не шумели, и сел за учебники.

Тут он тоже с удовольствием подумал, что хоть сегодня ему удастся избежать мучительно сложного диктанта, который Клим ввел для него в виде ежедневной прибавки к урокам. В общем, все обстояло отлично. Мишка упивался абсолютной свободой.

Однако через полчаса он оделся и объявил матери, что уходит к Бугрову.

Он встретил Клима на полдороге. Клим направлялся к нему. Он взглянул на Мишку так мрачно, что тот понял: суровый разговор неизбежен.

Разговор состоялся. Именно такой, как Мишка и предполагал. Клим сказал, что девчонки, не нюхавшие марксизма, куда сознательней, чем он, Мишка Гольцман. Мишке было нечем крыть. Потом Клим сказал, что Игорь, наверное, все-таки прав, комсомольцев в классе нет — одна фикция. Слово «фикция» почему-то особенно больно ужалило Мишку. Он попытался защищаться. В конце концов, зачем делать из мухи слона? Подумаешь, железки... Он слишком поздно пожалел о сказанном. Ленин учил в малом деле, видеть революцию. На Собачьем бугре развернется стройка пятой пятилетки. Неужели Мишке не ясно, что означает для истории пятая пятилетка?.. Мишка сдался. Он спросил, чего от него хочет Клим. Клим сказал, что он лично ничего не хочет. Что есть История. Что есть Долг перед Историей. Он выговаривал каждое слово так, словно выписывал его с заглавной буквы. Хорошо, согласился Мишка, чего же хочет от него История? Клим объяснил. И они отправились к Генке Емельянову.

Еще не доходя до маленького домика с голубыми ставнями, они услышали низкий бархатистый Генкин голос:

Только слышно — на улице где-то

Одинокая бродит гармонь...

Генка пел с чувством. Он всегда выступал в школе на концертах, ему прочили консерваторию. Кроме того, он неплохо учился и отличался робким характером. В начале года его выбрали секретарем комитета комсомола. На воскреснике он бездельничал так же, как остальные.

— Значит, поем? — сказал Клим еще в дверях.

Гена держался с Климом и Мишкой почтительно, как полагается девятикласснику, и не понимал шуток.

— На той неделе вечер,— сообщил он, как бы оправдываясь,— готовлюсь...

Он провел ребят в комнату, где повсюду — на столе, над кроватью, на этажерке с книгами — были разложены и развешаны вышитые салфетки, а в углу расположился похожий на торжественное надгробие комод, загроможденный сверху шкатулками из ракушек с райскими пейзажиками. На стене висел вырезанный откуда-то портрет Шаляпина.

— Между прочим,—заметил Клим, кивнув на портрет,— этот человек тоже пел. Ему даже первому звание народного артиста присвоили. А он взял да и сбежал за границу! А потом еще наклеветал на советскую власть.

— Неужели? — Емельянов так посмотрел на портрет, будто в первый раз его увидел. Все-таки у Шаляпина голос...

— Лучше быть честным человеком и не иметь голоса, чем иметь голос и быть шкурником,— отрубил Клим.

Емельянов забеспокоился, почуяв смутный намек.

Когда Клим и Мишка растолковали ему, что он должен предпринять как секретарь, Гена заволновался:

— А директор?

Но Клим умел ставить точные вопросы:

— Что же, по-твоему, директор против строительства ТЭЦ?

— Да чего ты боишься? — сказал Мишка, настроенный более дружелюбно.— В десятом мы сами все сделаем, а ты у себя проверни да в восьмых,— Понял?

9

Прозвенел звонок. ..

— Умри, но не отступай!— шепнул Мишке Клим.— Вперед!

Едва физичка вышла, Мишка кинулся к двери и вцепился в ручку. Клим бросился к учительскому столу. На Мишку уже налетели Мамыкин и Боб Тюлькин, Они ломились в дверь и старались оттолкнуть Мишку. Мишка не сдавался. Но еще секунда — и весь класс, сорвавшись со своих мест, сокрушительной лавой хлынет в дверь, и тогда все погибло! Клим вскочил на стол:

— Комсомольцам — остаться, остальных выпустить!

Клим никогда не прыгал «в козла», не участвовал в «мала-кучах», которые затевались на переменах. То, что он вскочил на стол, произвело впечатление, хотя это получилось у него совершенно непроизвольно,

— А что такое?..

— Сейчас перемена!..

— Почему — комсомольцам?..

Но какие-то доли секунды были выиграны.

— Комсомольская летучка! — кричал Клим, размахивая руками.— Кто не считает себя комсомольцем — пусть мотает во двор! Открой дверь, Гольцман!

— Тише, ребята,— поддержал его густым баском рассудительный Ипатов.— Дайте человеку сказать слово!

Наконец установилась тишина. Не комсомольцев было двое: Мамыкин и Турбинин. Однако даже они остались.

Хотя первый раунд Бугров выиграл, он сомневался в успехе. Но поражение равносильно смерти! В каждом его слове звучало неподдельное отчаяние. Он кинулся в бой.

— Вчера... Кто слышал радио? Вчера, в маленьком городке возле Нового Орлеана, в США, двадцать расистов поймали негра. Его звали Эрл. На него, наскочили, затолкали в машину и повезли за город. Ему, как и нам,— шестнадцать лет... Его развязали и сказали: «Беги!» Он побежал... Эрл не мог убежать — их было двадцать, а он один, и до этого его сильно били сапогами в живот и рукоятками пистолетов по голове... Каждый из двадцати стрелял в Эрла, как в дикого зверя, а потом его подвесили за ноги к дереву и под ним развели костер...

Никто еще не понял, куда он клонит.

— За что же его так? — спросил Лапочкин.

— Э, дура, он же негр! — сказал Красноперок.

— Вот фашисты!..— крикнул Мамыкин и трахнул по парте кулаком.— Гады!.. Их не арестовали? Их же всех перевешать надо!

Но главный удар Клим приберег к самому концу.

— Не знаю,— сказал он тихо,— может быть, я вычислил неправильно... Это произошло как раз когда , мы ломали дурака на Собачьем бугре...

Ему хотелось сказать еще многое: о том, как позорно вели они себя в тот день, о том, что ТЭЦ — это очень важно. Чем больше таких ТЭЦ — тем сильнее государство, а судьба мировой революции и всех негров на свете зависит от того, какой сильной будет наша страна, и еще многое другое. Но он ничего этого не сказал, потому что ребята молчали, и Боря Лапочкин смотрел на него так ожидающе и доверчиво, и Красноперов, самолюбиво закусив губу, склонился над партой, и его красивое лицо было растерянным и хмурым, и даже Слайковский не осмелился ляпнуть какую-нибудь бесшабашную остроту. Именно теперь Клим вдруг почувствовал, что он — комсорг, и это его комсомольцы, его товарищи, и что сейчас он может все испортить, повторив то, что каждый из них знает не хуже, чем он сам.

И он сказал просто, без всякого перехода:

— Если мы , настоящие комсомольцы — сегодня после уроков мы пойдем на Собачий бугор и сделаем то, что не успели вчера..

— Завтра по физике контрольная,— негромко возразил Михеев.

Как раз этого-то и боялся Клим. Начнут откладывать...

— А ты что, за медаль боишься? — вдруг резко спросил Игорь Турбинин, которого Клим расценивал до того лишь как потенциального противника.

Кто-то все-таки поддержал Михеева:

— В воскресенье лучше... Куда он денется, Собачий бугор!

— Нет,— сказал Клим, чувствуя, что теперь инициатива в его руках.— Сегодня. И без директора. С нами пойдут комсомольцы всей школы.

10

Сладковатая вонь висела над свалкой. Клим и Мишка одиноко бродили по пустырю. Собачий бугор раскинулся перед ними как поле грядущего сражения.

— Уже три,— сказал Клим.— Где наши? Где девятые классы? Где восьмые? Где все?

Он ударил ржавым стержнем да рельсу. Рельс тревожно загудел.

Первым на дороге показался Лешка Мамыкин. Потом — Красноперов и Лихачев. Вскоре на пустыре собрался весь класс. Последним пришел Игорь Турбинин. Он явился как будто лишь для того, чтобы полюбоваться провалом затеи Клима. Конечно, Клим теперь мог напомнить ему о том разговоре, но он этого не сделал, потому что помнил благородное молчание Игоря на воскреснике. Наоборот, Игорь сам подошел к нему и сказал:

— Поздравляю. И, помедлив, добавил, не удержавшись от косенькой улыбки:

— А насчет негра ты неплохо придумал.

Клим так и не понял: смеется или одобряет?

Наконец на Собачий бугор притопал. Гена Емельянов и с ним еще один паренек из девятого — Костя Еремин, тихий и настороженный, как кролик. Они притащили с собой носилки.

— «Одинокая гармонь» пришла! — приветствовал Клим их издали.

— Нас двое,— очень серьезно объяснил Гена.— Мы носилки искали.

Он, видимо, обстоятельно готовился к «понедельнику», как назвал кто-то этот несубботний субботник,— на нем были лыжный костюм и старые рукавицы. Гена изумленно похлопал веерами ресниц:

— А где остальные? Я всех комсоргов предупредил.

— А-а,— протянул Клим не без ехидства,—ну что ж, подождем...— но ему стало жаль погрустневшего Генку.— Давай сюда свои носилки! Десятый в полном составе!

Он гордился своими ребятами. Молодцы! Не то что вчера... Никого не нужно подгонять. Даже Слайковский... Он было раскипятился, когда ему предложили тащить носилки, полные кирпича, но Ипатов — плотный, коренастый крепыш, с головой, насаженной на самые плечи,— прикрикнул на него, и вот Женька покрякивает, а тянет и языком чешет без умолку, язык у него без костей, это всем известно... Пускай трещит — веселей работать! Клим еще не привык считать Шутова своим, и его не особенно огорчило, когда он заметил, что Шутов не пришел. Ничего, дойдет черед и до Шутова!

И ребята, кажется, тоже были довольны, и каждый чувствовал себя немножко героем. Куча собранного, лома, которую Слайковский нарек «Собачьим Монбланом», поднималась все выше. Все подшучивали над Геной: капитан без команды.

Клим вступился за Генку. Конечно, завтра они поднимут всех комсомольцев!

— Мы, что же, каждый день сюда ходить начнем? А уроки? — вмешался Михеев.

— Мы будем ходить до тех пор, пока не уберем всей территории, которую отвели нашей школе,— отрубил Клим.

11

Серое драповое небо сочилось мелким дождем. Иногда из степи налетал предательский — теплый, ласковый ветер — и дождь прекращался. Но было ясно: с минуты на минуту он хлынет во всю силу, осенний, безнадежно долгий, нудный, как вой бесприютного пса.

— Теперь уж наверное никто не придет,— Мишка с тоской оглядел забитое тучами небо. И громко вздохнул. На веснушчатую щеку упали две крупные капли.

Мишка стер их. Но тут же ему на нос упали еще две, потом еще и еще.

— Может быть, пойдем? — проговорил Игорь, ни к кому не обращаясь. Он стоял съежившись, подняв короткий воротник вельветки.

Гена Емельянов и Костя Еремин вопросительно смотрели на Клима. Клим ничего не ответил. Сегодня вместе с Емельяновым они побывали во всех классах. Ребята обещали. Но кроме них, пятерых, никто не явился.

— Чего ждать? — повторил Игорь.

— Валяй,— сказал Клим,—Валяй, улепетывай, если боишься размокнуть.

— Мне-то, собственно, все равно, могу и остаться,— Игорь равнодушно пожал плечами.— Только я не вижу никакого смысла...

Так. Значит, другого выхода нет!.. Значит, дезертировать? Значит, бежать, спасаясь от ливня? Клим посмотрел на серые лица ребят, на потемневшие, намокшие плечи голубой лыжной куртки Гены Емельянова, на продрогшего Мишку, на сгорбленного Еремина...

— Кто хочет — пусть идет,— сказал он.

И зашагал по пустырю. Ухватив обрывок гремучей цепи, по-бурлацки прогнулся, поволок ее за собой. Мишка молча подошел к нему, вцепился в другой конец. Емельянов и Еремин переглянулись и стали грузить носилки.

На миг вокруг просветлело, раскатился гром. Игорь постоял, цыкнул сквозь зубы, набросал кирпичей в искореженное корыто, потащил к Собачьему Монблану.

Частый дождь мелким горохом барабанил по спинам.

Пусть.

Ребята не выдержат, бросят здесь его одного.

Пусть.

Клим отбросил мокрую прядь со лба. О, если бы сейчас разразился целый потоп!

Снова серую скорлупу неба расколола голубая трещина. Струи воды сплошь заполнили пространство.

Сильнее! Еще сильнее! Ну, ну, наддай! Наддай еще! Неужели у тебя не хватит силенок согнать с пустыря пятерых ребят?

Никто не уходил. Работали молча, изредка деловито покрикивая друг на друга. И так же, как и Клим, не обращали внимания на дождь. Конечно, Мишка его никогда не покинет, это само собой. А Гена —секретарь комитета. Но Еремин? Маленький Еремин, у которого глазки похожи на двух мышат, сердито выглядывающих из норки? Что удерживает его здесь! А Игорь? Конечно, Игорь хочет показать, что он — не луже комсомольцев... Ах, да не все ли равно, почему!..

Ага, рубашка начинает липнуть к спине. Уже? Тем лучше! Нечего бояться сырости! Бедные ребята...

Клим на секунду разогнулся и в полный голос, по-актерски вытянув правую руку в сторону дороги, прокричал:

— Мы не уйдем, хотя уйти

Имеем все права!

Четыре головы обернулись к нему — четыре ответные, озябшие улыбки.

— В наши вагоны, на нашем пути

Наши грузим дрова!

— отозвался Игорь. В его глазах блеснуло веселое ожесточение.

Вдруг Мишка схватился рукой с покрасневшей гусиной кожей за грудь, брови испуганно скакнули вверх:

— Кажется, все...— пробормотал он тихо.

И, вытерев ладонь о подкладку пиджака, сквозь которую уже успела просочиться вода, полез во внутренний карман. Клим понял — его тоже прошибло ознобом. Они присели на корточки, прижались один к другому боками, пригнулись и, кое-как заслонясь от дождя, достали комсомольские билеты. Каким-то чудом они пока сохранились сухими. Клим подозвал Еремина и Гену. У Гены под лыжным костюмом оказались еще свитер, плотная рубашка и майка. Посовещались и пришли к выводу, что Емельянову, как секретарю, можно сдать на время комсомольские билеты.

Он сложил их вместе, из предосторожности обернул носовым платком, засунул под майку. Игорь подошел к ребятам, и в его быстром взгляде Клим уловил что-то похожее на зависть. Но Игорь тут же самолюбиво отвернулся...

Дождь не ослабевал. Однако теперь Клим знал, что без его команды никто не покинет Собачий бугор.

Наконец, он вывел ребят на дорогу. Ботинки чавкали в размытой глине. Пустырь, черневший позади, напоминал унылое кладбище. Мишка остановился и, опираясь на плечо Еремина, снял сапог, вылил из него густую жижу.

— Вот сволочь,— сказал он, не уточнив, к чему именно относится это слово.

Жалкие, окоченевшие, надвинув на лоб отвисшие козырьки, брели они вдоль обочины. Брюки по самые колени облепила рыжая грязь. Казалось, будто бы они потерпели поражение, а не одержали победу.

— Запевай, Генка! — сказал Клим.

Емельянов растерянно оглянулся на Клима: не очень-то подходящее время для шуток.

— Я, наверное, застудил горло.

Гена кашлянул, потрогал кадык.

— Ревела буря, гром гремел...— мрачно подсказал Игорь.

У него еще хватало мужества для иронии. Но Клим не шутил.

— Наплевать на горло!— сказал он.— Запевай! Даешь «Интернационал»!

Гена грустно посмотрел в беспросветную даль. Тяжелое небо приникло к серой степи, оно сеяло дождь и сумерки. Гена вобрал в грудь воздуху, но тут же выпустил его, как проколотая футбольная камера. Тогда Клим, ни на кого не глядя, с упрямым азартом запел:

Никто не даст нам избавленья:

Ни бог, ни царь и ни герой...

Он сорвался, но Мишка подтянул ему баском:

Добьемся мы освобожденья,

—  и за ним уже подхватили Гена и Еремин:

Своею собственной рукой!

Ребята сбились в тесную кучку, ритм заставлял идти в ногу, Игорь сначала помалкивал и только усмехался, но затем строго нахмурился и тоже стал подпевать. У ребят распрямились плечи, они повытаскивали руки из карманов и размахивали в такт песне.

Когда дождь ослабевал, на них налетал холодный ветер, и густой туман, клубясь, вновь обволакивал все вокруг. Но они шли и пели. И не обходили встречных луж.

12

На другой день Гена Емельянов не пришел в школу. Зато пришла его мать. Она отправилась прямо в кабинет директора. Гена лежал с температурой 39,5°. Что это за ежедневные воскресники, или как их там — субботники, понедельники, после которых... Кроме того, Еремин отказался отвечать по геометрии: пусть отвечают, кто не ходил вчера на Собачий бугор!

Когда Клима вызвали к директору, он столкнулся на пороге кабинета с раздраженной математичкой. Мишка остался за дверью.

Прозвенел звонок. Из кабинета вышел Леонид Митрофанович.

— Что вы здесь делаете, Гольцман?

Мишка замялся:

— Бугров...

— Вас сюда вызывали? Нет?.. Тогда немедленно отправляйтесь в класс.

Острый взгляд Леонида Митрофановича проткнул Мишку, как шило.

Уныло поглядев на дверь, из-за которой доносились раскаты директорского баса, Мишка поплелся к лестнице. Леонид Митрофанович, неслышно ступая, огромный, как утес, двинулся за ним.

После уроков Клим, Игорь и Мишка бродили по городу. От вчерашнего восторженного состояния не осталось и следа. Узнав, что они все-таки приходили на Собачий бугор, ребята удивились — и только. Да и в самом деле — сейчас, после разговора с директором, их «подвиг» уже казался довольно глупым и никчемным.

— Что же все-таки он тебе сказал? — спросил Мишка.

— Надо бороться за успеваемость. Что же он еще скажет?

Давно так кисло не было на душе у Клима. Надо бы зайти к Генке... Но после скандала, который устроила в школе его мать, она вытурит их прямо с крыльца...

— Обязательно вытурит...— согласился Мишка.

...Моросило. Слезились окна домов. Бурые жухлые листья плавали в мелких лужах...

В этот день Клим вернулся домой в самом гнусном настроении. Он не мог ни читать, ни писать, ни заниматься уроками.

Случайно Клим наткнулся на тетрадь, которую нашел в библиотеке. Он совершенно забыл о ней и так и не сделал попытку вернуть неведомому владельцу.

На обложке — три загадочных буквы: «ДКЧ». Открыл первую страницу. Он чувствовал, что поступает нехорошо, но не мог оторваться, пока не прочел всю тетрадь.

13

9 сентября. «Авторитет, авторитет!.. Как вы смеете критиковать, подрывать, покушаться...» Когда сегодня на классном собрании, да еще в присутствии директрисы, я сказала, что Зинаида Борисовна сама виновата, если у нее на уроке вверх ногами ходят — историчка расплакалась, а директриса накинулась на меня: «Как, вы защищаете С?.. Кто дал вам право критиковать учителя!..» Потом она пригласила меня в кабинет, и кончилось тем, что завтра маму вызывают в школу...

«Я никак, никак не ожидала от вас ничего подобного»...— повторила она несколько раз. Но директриса— это еще понятно, она боится за себя... А М.? А моя умная, добрая, чудесная М.?.. Как меня бесит иногда ее всепрощение! «Знаешь,— сказала она,— ведь у 3. Б. двое детей и муж на костылях после фронта... Нельзя быть такой жестокой, как ты!» Жестокой? Голову даю на отсечение, что лет пятнадцать назад З. Б. была такой же, как вот эта С.! Бантики, чулочки, танцульки, подсказки — никакого настоящего интереса к науке! Ее пожалели — и не исключили из школы. Потом пожалели —и дали диплом. Потом пожалели — и сделали «авторитетным учителем». И теперь она портит сотни людей, потому что никто у нее как следует не знает истории!

10 сентября. Ну вот, конечно, вчерашнее — только начало! Директриса довела маму до такого состояния, что она совсем не хотела меня слушать. «Мне все равно, кто прав и кто виноват... Если ты думаешь об С., то не мешало бы хоть иногда думать и обо мне...» Когда она волнуется, у нее страшно болит голова и колет сердце. Тогда с ней совершенно невозможно говорить: точно ребенок. Мне кажется, я много ее старше... Я сидела около неё на кровати, пробовала успокоить, гладила по горячему лбу, а она все твердила: «Почему тебя все трогает? Зачем лезть не в свое дело?». Бедная моя мамочка! Вот она, наконец, заснула, и я сижу, исписываю эти никому не нужные листки... Она совсем старенькая, лицо в морщинках, взберется на третий этаж и никак не отдышится... Ну кто поверит, что эта согнувшаяся библиотекарша, которая бесшумно ходит между полок и выдает студентам книги, когда-то могла скакать на лошади верхом, открывать клуб в старой деревенской церкви, произносить речи на митингах, когда создавались колхозы? Неужели придет время — и я тоже скажу своей дочери... Нет, нет! Никогда! И детей у меня не будет — это решено! Ни детей, ни мужа, ни ссор, ни семейных мелодрам — ничего!.. Бедная мама!.. Сколько она перестрадала из-за того, что он нас бросил!.. Я заметила сейчас, что как-то не поворачивается язык произнести такое привычное для всех слово. Она никогда не говорит о нем, но я-то все знаю... Он женат, и у него тоже дочь — может быть, он ее учит сейчас тому же: «Не мешайся, не лезь не в свое дело...». Пусть учит! А правда всегда жестока, моя дорогая мамочка. Не думай, что я не люблю тебя,— за всю жизнь я не отплачу тебе за все твое добро — но я не могу, не могу иначе, хотя я знаю, как это жестоко — заставлять тебя страдать!..

11 сентября. На астрономии отвечала про красное смещение и упомянула кое-что из теории относительности Эйнштейна. Р. потом сказала, что я воображала, начиталась всякой чепухи. М. предложила, чтобы я сделала доклад о теории относительности на физическом кружке. Д. С. считает, что за такие темы браться рано — ведь мы не знаем высшей математики. А что если все-таки попробовать?..

12 сентября. Буду делать доклад! Д. С. обещала принести несколько популярных брошюр, да кое-что у меня и самой есть! Сегодня М. сказала: «Я знаю, доклад у тебя получится интересный... Вот придет время, и ты станешь как Софья Ковалевская!» И она так грустно, так искренне при этом на меня посмотрела. «Какая ты глупая,— говорю ей,— какая же я Ковалевская? Ну, сделаю доклад, разжую пару, статей — что же тут особенного? Вот ты...» Тут мы обменялись любезностями. Кукушка хвалит петуха... Но, шутки в сторону, она такая, славная, моя М.,— это знают все, только она этого не знает! И мне не стыдно признаться, что я во многом ей завидую... Все так ее любят, так спешат к ней и с горем, и с радостью! Когда ни зайдешь в ее дом — всегда полным-полно народу, крик, споры, смех...

А я — не такая, со мной опасаются делиться «романами», да я и сама не напрашиваюсь на откровенности, Знакомых у меня много, а друзей — только М., но я ее ко всем ревную, хотя это и смешно... И все-таки главное — это видеть в жизни цель, готовиться к ней, лишь тогда можно принести настоящую пользу людям. А сейчас моя цель — знать, много знать. А что я знаю?..

14 сентября. К. явилась на вечер в таких туфельках, что все наши девицы посходили с ума: еще бы, заграничные! К. сияла. Она даже, изрекла афоризм: «Для женщины туфли — самое главное!» Я подумала: не на меня ли намекает? Конечно, если бы она хоть краем глаза посмотрела на мои, которые даже наш знакомый сапожник едва берется чинить.— Если бы она сказала что-то прямо, тут я бы нашлась, чем ответить, и непременно бы осталась на танцы и ушла последней. А так — еще не заиграли первого вальса, я уже сбежала из школы... В коридоре стояла группа ребят и девочек, и я слышала, кто-то мне бросил вслед: «Синий чулок...» Синий чулок! Да нет же, для меня и это—слишком хорошо! Самая настоящая мещанка— вот я кто! Тряпичница и мещанка! Уйти с вечера, стыдясь — чего? Что у меня нет папаши, который может швыряться сотнями на наряды для своей дочери?.. И все-таки я ушла!

Как-то мне сказал Т.: «В девушке ценят не ум, а ноги». Полбеды, если бы так рассуждали пошляки вроде Т. А мы, мы сами? Для чего девочки вертятся перед зеркалом, даже пудрятся, для чего столько рассуждают о своих платьях, складочках, рукавчиках, для чего — да, есть и такие! — вырабатывают даже особенную походку? Только чтобы на них обратили внимание мальчишки! Ну, не унизительно ли, когда столько мыслей и сил тратятся на это? Когда же заниматься чем-нибудь другим? Любовь, любовь! Какую только чушь не называют этим словом! Нет, быть гордой и свободной, иметь чистую голову, спокойное сердце — вот моя цель! И если уж ты родилась женщиной, так живи не ради вздохов и взглядов, а для того, чтобы принести пользу людям больше любого мужчины! И не уступай ни в чем!

22 сентября. Ужасная вещь — этот второй закон термодинамики. Человечеству грозит, тепловая смерть! Да что человечеству — всей вселенной!.. Б-р-р... Даже думать об этом холодно... Я вчера заснуть не могла, когда прочитала об этом... А сейчас — спать, спать, спать... Через неделю —доклад!.

28 сентября. Был кружок. Пришли ребята из мужской школы. Кажется, успех. После доклада куча вопросов. Б. острил, что по теории относительности мать может родиться позже своего сына. После кружка гуляли по улицам большой группой, было хорошо, а мне — немного грустно, так всегда случается, когда уже выполнишь задуманное и дальше нечего делать. Говорили с Ш. Оказывается, он тоже увлекается физикой.

29 сентября. Как мне все это надоело? К. заявила, что скорее умерла бы, чем попросила мальчика учить ее игре в шахматы. Это, видите ли, оскорбительно для самолюбия! Тогда я сказала, что давно уже хотела заняться фотографией, и обязательно попрошу Ш., чтобы он научил меня. Тут все обомлели, даже М. «Ты с ума сошла! Ты знаешь, что это за человек?:.» Я ответила, что он здорово знает физику и великолепно фотографирует, а прочее меня мало занимает.

2 октября. В общем все получилось довольно глупо. Их было несколько ребят, и мы втроем, с М. и К., подходим: «Здравствуйте». М. толкает меня: «Ну, говори...» Я подумала, что отступать поздно... И сказала все, что раньше решила. «Ого!» — крикнул кто-то из ребят. А Ш. сказал: «Можно»... Какая я дура! Наверное, они все скверно теперь обо мне подумали... Вышло вроде сватовства. Уфф!.. Противно, до чего противно!..

11 октября. В классе шум. Все девочки меня осуждают. «У тебя нет девичьей гордости!» Как будто я влюблена! Как будто нельзя быть просто товарищами! Я попросила Ж. не заботиться о моей нравственности. В самом деле, почему, что бы ни сделала девчонка — за всем ищут какой-то тайный смысл? Какая чушь! Вот Софья Ковалевская умела стоять выше предрассудков. С тех пор прошло столько лет, а предрассудки остались. Конечно, Конституция уравняла в правах мужчин и женщин, но взгляды... Заговоришь с мальчишкой — ах, у них роман! Не пошла танцевать, а села за шахматы — ах, воображает! Ну и что из того, что я ходила с Ш. по скверу и искала, что бы такое сфотографировать?.. Нормально, когда жена шьет, готовит, стирает, ухаживает за детьми, а муж, придя с работы, покуривает на диване. А почему мужчине не варить борщ и не штопать носки? Попробуй, скажи об этом кому-нибудь — подымут на смех!

12 октября. Нет, ужасно даже не то, что это случилось, а что все эти Ж. и К^0 — правы! До сих пор не приду в себя... Хорошо еще, что не было дома мамы, когда я примчалась! Она бы все угадала — а уж перед нею мне просто не скрыть стыда... Какая пакость! Когда мы начали проявлять у него в ванной пленку, он зажег красный свет и сказал: «Смотри на часы»... Мы оба. смотрели на часы, и вдруг он обхватил меня за шею и поцеловал... Я закричала и рванула дверь так, что крючок отлетел, и бросилась к вешалке. Наружная дверь оказалась запертой на ключ. Он стоял возле меня и все пытался свести на шутку. Я сказала, что разобью окно и выскочу со второго этажа. Он понял, что это правда, и отдал ключ... Я почти до крови терла щеку одеколоном, вымыла руки, но мне все кажется, что остался след... Это ужасно! И виновата, конечно, я сама. Ведь он подумал, будто я все подстроила нарочно, и меня интересует вовсе не фотография... Неужели существует только это — животное, скотское... Теперь я поняла, отчего тогда улыбались, ребята... Какой позор! Да, да, это верно: когда они говорят с нами — о чем угодно, о кино, физике, учебе — им все это неважно, они разглядывают наши руки, ноги, тело, они видят только одно: красива ты или нет. Идеальная дружба, любовь, верность... Одни разговоры! За всем скрыт хищный взгляд самца! Что такое любить? Целоваться и рожать детей? И только? Тогда, значит, любви совсем нет! Слова, одни слова!

14 октября. Когда мне особенно грустно, я хожу в картинную галерею. Одна, даже без М. Сегодня я снова не могла оторваться от картины Боголюбова... И в залах было так пустынно, так тихо, что казалось — вот-вот услышишь, как шуршит по берегу волна... Скалы увиты зеленым плющом, сверху к ним словно приросли дома, и всюду — по скалам, по стенам — пролегли яркие-яркие, теплые лучи солнца... Море прозрачное, ласковое, тает в тонком тумане. А над ним какое-то необычайное, нежное, легкое небо, и оно сияет и светится... Чистое, просторное и высокое-высокое... Мне отчего-то кажется, что именно такое небо нужно человеку, чтобы стать по-настоящему счастливым. Сорренто... Как хорошо, как полно дышится, наверное, под таким небом! Там кет ни тоски, ни страха, ни сумрака — все живет, радуется, поет, а когда солнце заходит, по небу рассыпаются яркие большие звезды... Над самой водой, низко-низко, летит чайка. Когда я нижу эту чайку, что-то странное охватывает меня, и мне вдруг так остро хочется быть счастливой! Да, да, мне тогда хочется счастья, огромного, яркого! И кажется: оглянись я или протяни руку — и вот оно рядом, совсем рядом! И тут вдруг ты заново почувствуешь, что ты — живешь, живешь в самом деле, черт возьми, и — ах, как это хорошо — жить! И быть счастливой! И потом долго-долго перед глазами все стоит эта картина, и так легко на душе, будто ты и в самом деле — свободная, смелая птица, и куда бы ни полетела— все равно, летишь ты навстречу своему счастью!..

15 октября.

Мужайтесь, боритесь, о храбрые други,

Как бой ни жесток, ни упорна борьба!

Над вами безмолвные звездные круги,

Под вами немые, глухие гроба.

Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец!

Кто, ратуя, пал, побежденный лишь роком,

Тот вырвал из рук их победный венец!

Тютчев.

Да, это — так!

14

Какая странная, таинственная, поющая радость — всякий раз, просыпаясь утром, вспомнить: «ДКЧ!»

И нащупать под подушкой тетрадку. Встретить знатный, как улыбка друга, почерк, и снова за каждым намеком искать разгадку... Кто она? Где живет? Где учится?..

Выходя на улицу, он чувствовал себя так, словно попал в маскарадную толпу. Все люди — в масках. Как распознать ее в одной из этих насмешливых, неприступных девушек с колкими глазами? Но если бы ему указали на какую-нибудь из них, он бы, вероятно, не поверил и оскорбился. Он не представлял, чтобы внутреннему совершенству соответствовал бойкий носик, вертлявая походка или слишком большой рот. Конечно, она не похожа ни на одну из тех, кого он видел...

В библиотеке Мишка спросил:

— Что это тебя потянуло на Эйнштейна?

Он никогда не замечал у Клима пристрастия к физике. Клим смутился, глухо проворчал:

— Давно пора за него взяться... И тебе — особенно: межпланетные полеты — детская фантазия без знания теории относительности.

Они просидели битый час над книгой под странным названием «Физический релятивизм».

— Ерунда,— сказал Мишка, отодвигая ее в сторону,— тут высшая математика...

Но Клим не хотел признавать себя побежденным:

— Другие могут, а мы нет?

— Кто это — другие? — подозрительно покосился Мишка на Клима.

Тот уклонился от прямого ответа:

— Мало ли кто...

Но многоэтажные формулы и на него подействовали угнетающе. Этого барьера им никогда не взять.

А как же она?.. Каждый раз, убеждаясь, какой изумительный человек она, он испытывал новый прилив бескорыстного восхищения...

Засыпая, он придумывал обстоятельства встречи.

«Здравствуйте,— так он сказал бы ей,— я знаю вас давно... Я знал еще до дневника, что вы обязательно существуете. Как странно, что мы не встретились раньше. Но это ничего — ведь теперь мы будем друзьями, настоящими друзьями, просто друзьями — без всякой пошлости... Пусть другие занимаются вздохами на скамейке — вы правы, я полностью с вами согласен... Д у нас есть масса важных дел: нам нужно побыстрее решить, в чем смысл жизни, и как бороться с мещанством, и что такое коммунизм, и...»

Это были длинные монологи, он засыпал, не закончив. Иногда он даже находил, что так лучше — воображать ее. Ведь кто его знает — она может просто не захотеть с ним разговаривать...

Однажды у него в голове мелькнула ослепительная надежда: конечно, ведь кончик-то ниточки у него в руках! Вот простак!

Он предложил Мишке отправиться в картинную галерею.

— Позор, старик, мы совсем не знаем живописи...

То Эйнштейн, то живопись... Но Мишка давно уже привык к резким поворотам.

Конечно, можно было сходить сюда и одному, но он надеялся вдвоем с Мишкой чувствовать себя свободнее: явились осмотреть галерею, ну и что?..

Высокомерные князья и графы с проницательно-хитрыми глазами придворных интриганов уличающе взирали на него с портретов восемнадцатого века:

— Куда же ты несешься? — остановил его Мишка.— Давай уж смотреть, раз пришли...

Ничего не поделаешь — они задержались у «Портрета неизвестной» Боровиковского, даже поспорили, бывает ли такая зеленоватая кожа. Потом на беду Климу явились пионеры, и Мишке захотелось примкнуть к экскурсии. Клим исподлобья оглядывал стены, увешанные .картинами. Он ждал и боялся той, боголюбовской — как если бы это была не картина всего лишь, а она сама... Наконец, увидел — и тотчас отвел взгляд в сторону. Кровь отхлынула, ударила куда-то в ноги. Прошла минута, прежде чем он осмелился подойти к картине.

Да, да... Скалы, увитые плющом... Лазурное море, глубокое бездонное небо... Сколько блеска, солнца, света! Какой прозрачный, какой чистый воздух — даже серые камни — вот-вот они шевельнутся и задышат, как дышит безмятежной радостью и покоем и море, и небо, и весь облитый солнцем Сорренто... А вот и чайка... Чайка! И только подумать — она стояла здесь и смотрела на эту самую чайку! Она была здесь обиженная, одинокая...

Мишка торопил — они отстали от экскурсии.

— Солнце высоко, а за мысом туман...— сказал он, небрежно кивнув на картину,—Так не бывает.

Клим разозлился:

— А ты откуда знаешь? Это — Италия.

— Что же, что Италия? Я знаю, как бывает на море...

Клим вспомнил Эйнштейна:

— Все в мире относительно. Одно дело — Каспий, другое — Средиземное...

Мишка упрямо сказал:

«Ерунда»,— и пошел догонять экскурсовода.

Клим остался один. Едва смирил раздражение, вызванное Мишкиным замечанием. И очень хорошо, что туман! Туман — значит, так и надо! Великолепная картина! Он даже выпустил из головы, что явился сюда вовсе не восторгаться Боголюбовым, а только потому, что ведь она писала в своем дневнике, что часто бывает здесь, и, следовательно, если приходить в галерею ежедневно, то настанет момент, когда и она... Да, это уж наверняка!

На другой день Клим снова явился в галерею, но уже без Мишки. Он долго бродил по тихим пустынным залам, и ему не было скучно. Напротив, только наедине с собой он не ощущал теперь одиночества.

Он стоял перед «Ночью на Днепре» Куинджи — и она была рядом с ним. Таинственный мрак обволакивал очертания, берегов, зеленоватое мерцание месяца серебрилось на замершей речной глади... Он пытался угадать: нравится ли ей Куинджи?

Его захватил Врубель — маленький этюд, спрятанный в темном, плохо освещенном углу. «Стрекоза»... Он вглядывался—и не мог оторваться от ее неприступно-гордого, почти мраморного девического тела с холодными каплями росинок на прозрачных крылышках. Ледяное бесстрастие сквозило в фиолетовом фоне, бесстрастие и отрешенность горных вершин..

Ему вспоминались полные презрения и гордости строки в тетрадке «ДКЧ» — и он терялся в ощущении собственного ничтожества.

Но «Сорренто»! Лучезарное, ликующее «Сорренто»! Даже тени здесь пронизаны теплом и светом! Дольше всего он простаивал перед этой картиной, и всякий раз открывал новые подробности. Ему казалось, что он все ближе и ближе к той, которую уже знал и еще не знал...

В галерее было малолюдно, и когда Клим на третий день опять заступил на свое дежурство, старушка, вязавшая чулок у входа, подозрительно спросила:

— Вы что тут делаете, молодой человек?

— Смотрю,— стушевался Клим.

— А вы посмотрели —и хватит... И ступайте себе... Чего вам еще смотреть-то?...— сказала старушка настойчиво.

Она следила за Климом с такой опаской, что он не выдержал и двух часов. Досадуя на зловредную старушонку, он попрощался с «Сорренто», вышел на лестницу, но потом вернулся:

— А знаете,— сказал он старухе, которая встревоженно поднялась ему навстречу,— из Лувра все-таки сперли «Джоконду»!

— Вы идите, молодой человек... Идите себе с богом...— пробормотала она, пугаясь все больше, но, видимо, ничего не поняв.

— Я завтра снова приду,— пообещал.Клим.

Но завтра он уже не пришел. Он понимал, что след снова затерялся, нить оказалась ненадежной.

15

Однажды Клим явился в класс за несколько минут до урока и увидел ребят, густо столпившихся возле подоконника, на котором восседал Шутов.

Клим сел за свою парту и старался не слушать, о чем галдели ребята. Он только понял, что речь идет о каком-то пари между Шутовым и Слайковским, и одни приняли сторону Слайковского, а другие — Шутова. Но на немецком языке наступила вдруг такая тишина, особенно когда вышел отвечать Шутов, так настороженно, с таким охотничьим азартом впились в немку все глаза, что Клим невольно подумал, нет ли тут какой-нибудь связи с утренним спором.

К Мальвине Семеновне, низенькой, горбатенькой женщине с густым слоем пудры на лице, никто не относился всерьез; в младших классах ее встречали разудалыми частушками: «Калинка, мальвинка моя»... Мальвина Семеновна, с ярко накрашенными губами, в цветастом платье, с туфельками на высочайших каблуках, похожая на девочку, кричала на ребят раздраженным, дребезжащим голоском, но он никого не пугал, а наоборот — смешил еще больше.

Наверное, тишина, охватившая десятый класс, встревожила ее тоже, слишком уж она привыкла к неистовому шуму на своих уроках, и сказав:

— Übersetzen sie, Genosse[1] Шутов, — она отошла к окну, маленькая, похожая на пичужку, которая чувствует опасность, но не знает, откуда она крадется.

— Ich liebe Sie[2], Мальвина Семеновна,— проговорил Шутов, подняв лицо от лежавшего на руке учебника и глядя прямо на немку.

— Что вы такое переводите? — сказала она.— Я вас прошу перевести параграф.

— Ich liebe Sie sehr,— повторил Шутов, не отрывая от нее глаз и слегка улыбаясь.— Ich denke von ihnen in der Stille ,der Nächte. Küß mih, mein Mädchen. Wollen Sie nicht heute Abends mit mir ins Кinо gehen? [3]

Она еще не успела ничего сказать, даже растеряться как следует не успела, и даже не попыталась его оттолкнуть — такая маленькая, беспомощная — когда он подошел к ней и поцеловал ее в щеку. Только кровь отхлынула с ее лица, и на нем очень явственно, четко проступили румяна — густые, как у циркового клоуна. Потом у нее крупно затрясся подбородок и, громко стуча остренькими каблучками, она выбежала из класса, оставив на столе раскрытый журнал. Шутов же сплюнул, обтер губы и, подходя к своей парте, бросил Слайковскому:

— Коньяк за тобой. И чтобы пять звездочек — без мошенства!

Когда Клим, захлестнутый бешенством, очутился перед Шутовым и обрушил на его голову крик, похожий на рычание, он испытал при этом странное, головокружительное чувство: как будто его со связанными руками бросили в колодец, и он летит в пустоту, не в силах задержаться; уцепиться за что-нибудь. Он искал, он жадно хотел отыскать в глазах Шутова ответную злость, ярость, но в них было пусто, пустота — и только.

И когда он выкрикнул все, что мог, Шутов спросил:

— Кончил? — и как-то устало усмехнулся.

И Клим снова заорал, уже ясно ощущая, что вполне бессилен со своим криком, что тут надо просто ударить — с маху, всей силой, по этой спокойной, циничной роже, и бить, бить до тех пор, пока в ней проснется что-то человеческое.

— Кончил? — повторил Шутов второй раз, когда Клим выдохся.— Так вот. Если ты комсорг, ты других воспитывай. Не меня.

— А ты кто такой? — крикнул Клим.

— Я — Шутов,— и он произнес вторично, растягивая слоги:— Шу-тов.

Но есть же где-то предел, какой-то предел!..

Вероятно, когда Клим оглянулся, в его взгляде было что-то такое, что всколыхнуло угрюмое молчание ребят.

— Нехорошо, братцы, все получилось,— хмуро сказал Мамыкин, сидя за своей партой и не подымая глаз.— Нехорошо...

— Проспался? — гоготнул Слайковский.— А сам ты что, не слыхал, когда сговаривались?..

— Слыхал,— виновато пробасил Мамыкин и тяжело вздохнул.— Да я сдуру думал, это шутка...

— Шутка! — Слайковский закатился тоненьким смешком.— Кому шутка, а кому — пять звездочек!

— А ты заткнись! — громыхнул Лешка по парте кулаком. Свекольный румянец, медленно разливаясь, поднимался все выше, охватывая его тугую, короткую шею, подбородок, уши. Лешка поднялся — медвежеватый, огромный — приблизился к Шутову.

— Слышь ты, Шут, нехорошо все получилось. Бугров тебе верно говорит — извиниться перед Мальвиной надо, прощения попросить... Зачем обижать человека зазря, такого — особенно...

— Нет, правда, ребята, правда! — вскочил Лихачев, тряся своим рыжим, падающим на глаза чубом.— Чего там, Шут, тебе же хуже будет. Вышибут из школы, как пить дать! Вышибут!..

Его поддержали остальные.

Теперь, даже Слайковский смолк. Шутов остался один. Он с усмешкой оглядел ребят и ничего больше не сказал.

Ждали бури, но буря не разразилась. Наверно Мальвина Семеновна — никто не понял почему — не рассказала о случившемся ни директору, ни Леониду Митрофановичу. На следующий урок она явилась как обычно — только без румян и в тускленьком платье мышиного цвета. И все заметили, сколько морщин у нее на лице и какое оно старое, и всем почему-то хотелось, чтобы она рассердилась, накричала на них своим тонким, дребезжащим голоском, но она не кричала. И когда Шутов извинился, выслушала его равнодушно и, сказав: «Садитесь», вызвала кого-то отвечать.

Извиняясь, Шутов смотрел на нее тем же пустым, скучным взглядом, как и тогда, когда объяснялся ей в любви, и только потом, возвращаясь на свое место, посмотрел на Клима с такой безудержной, такой торжествующей ненавистью, что тот почувствовал: война объявлена!..

16

Война была объявлена — и Клим снова почувствовал себя комсоргом, как в тот еще недавний день, когда он бросил свой класс в бой на Собачий бугор. Война была объявлена — война той темной, смутной силе, глухое сопротивление которой он испытывал постоянно и которая — так теперь казалось ему — сконцентрировалась в гнусной фигуре Шутова. Он или Шутов — третьего не дано!

Может быть, что-то насчет истории на немецком все-таки просочилось в учительскую, а может быть, просто оттого, что дела в десятом обстояли из рук вон плохо, Леонид Митрофанович устроил классное собрание и говорил долго, по пунктам, обо всех вместе и о каждом в отдельности, и было тоскливо слушать его строгую, безупречно логичную речь, полную свистящих и шипящих.

Решение пришло неожиданно и сразу же отлилось в форму четких лозунгов. И конечно же, в них было кое-что слишком... Но без такого «слишком» они мгновенно поблекли бы и превратились в нудные школьные прописи.

— Ни одной двойки, ни одной шпаргалки, ни одного замечания на уроках!..

В конце Клим прибегнул к магической формуле, которая в трудные моменты всегда выполняла роль могучего тарана:

—...Если мы — настоящие комсомольцы!

Он стоял перед классом суровый, как долг. С долгом не спорят. Ему повинуются. Правда, Леонид Митрофанович едва не испортил всего:

— Правильно, к этому следует стремиться.

В его тоне не хватало категоричности. Ребята сразу учуяли это. Слайковский опомнился первым:

— Ни одного замечания? Ничего не выйдет!..

И как бы в подтверждение, поднялся Лапочкин. Жалобно моргая белесыми ресничками, он сказал, что не может ручаться за русский письменный...

— Хорошо,— с несокрушимой решительностью произнес Клим,— мы прикрепим к тебе Михеева. И если ты не исправишь русский, вы оба положите свои комсомольские билеты вот на этот стол!.. И так — все?! Учтите: кто не согласен — пусть заявит прямо! Кто Против? Кто за? Принято единогласно!..

На другой день вышла стенгазета «Зеркало».

Над «Зеркалом» просидели добрую часть ночи, собравшись у Игоря. Наконец-то Турбинина удалось расшевелить! Его избрали редактором, и уж никому бы не пришло в голову именовать Игоря «маркизом», когда, лежа на полу, он рисовал карикатуры и выдумывал сатирические подписи. Турбинин добыл у отца три листа ватмана и снабдил редколлегию всем, начиная с красок и кончая крепким чаем с печеньем. Любовь Михайловна несколько раз неслышно входила в комнату, намекая:

— А спать когда же?..

Игорь отмахивался:

— Успеем...

В конце концов она сдалась и ушла в спальню, напомнив, чтобы, когда все разойдутся, Игорь выключил свет.

Вся школа бегала в десятый — смотреть газету. Особенный успех имели карикатуры Игоря.

Главным его шедевром была карикатура, в которой молодой человек в парике, похожий на Ленского, молитвенно простирал руки к небу, выдыхая перистое облачко с надписью: «Я люблю вас»... А в небе сияли пять звездочек... Сакраментальный смысл этого рисунка был понятен только десятиклассникам. Ждали, что произойдет, когда Шутов узнает самого себя, но тот сказал:

— Ничего, мальчики, постарались... Ничего...— и только рассмеялся отрывистым сухим смешком, рассыпав его, как дробь, сквозь зубы.

Игорь делал вид, будто ему безразличен успех стенгазеты, но Клим хорошо видел, как он исподтишка все время наблюдал за толпой у «Зеркала» и ревниво прислушивался к толкам. Ликуя от первой удачи, Клим едва сдерживал свою радость:

— «Пускай олимпийцы завистливым оком»...— сказал он, подойдя к Игорю.— Вот так-то, старик: это лишь начало!

— Ничего особенного,— процедил Игорь,

Но против воли лицо его осветилось горделивым сознанием победы.

«Ты еще вступишь в комсомол»...— подумал Клим..И сказал:

— Хочешь, я вечером почитаю тебе свою поэму?

17

Поэма, на которую легли отсветы недавней войны и зарева грядущих революций! Поэма, зычная, словно клич Будущего! Прочесть ее впервые Турбинину было для Клима высшим откровением дружбы.

Игорь слушал, раскачиваясь в кресле. Он сказал:

— Это агитка. К тому же сильно растянутая.

Губы его сложились в сочувственную улыбку.

В глазах тускнела терпеливая скука.

— Ерунду городишь! — крикнул Мишка.

Он разгребал в печке жар и теперь, обернувшись к Игорю, держал перед собой, как шпагу, докрасна раскаленную кочергу.

— Агитка! А Маяковский?

Кресло равномерно покачивалось.

— Здесь Маяковский ни при чем... Бугров подражает вначале Гейне, потом Уитмену, кое-где — Багрицкому... Впрочем, влияние Маяковского заметно тоже, но... опять-таки, это не влияние, а простое подражание...

— А там, где о Дон Кихоте? Это что, тоже подражание?— Мишка, повернувшись задом к печке, не чувствовал жара. В комнате запахло паленым.

— Отойди,— сказал Игорь,— брюки сожжешь... И положи кочергу...

Мишка не двинулся с места и кочергу не положил. Наоборот, он размахивал ею, продолжая наседать на Игоря: поэзия — это оружие, да, пусть агитка, ну и что же?..

Мишка мог заснуть, слушая Клима, но терпеть, чтобы на него нападали... И кто? Он всегда подозрительно относился к Игорю. Его добродушное, в несмываемых веснушках лицо стало злым, а огромный, раздвинутый до самых ушей рот извергал целые потоки наивных, суматошных доказательств.

Да, наивных! Клим это хорошо понимал... Но на черта надо было читать поэму этому эстету! Агитка!.. Сидит себе в своей коробке... Бледное, с желтинкой от света лампы лицо его полно снисхождения и высокомерия.

— Какая же это поэзия, если она нужна сегодня, а завтра ее выкинут в мусорный ящик? Я не признаю такой поэзии. Вот...— Игорь протянул руку к стеллажу, выдернул томик Мея. Но не раскрыл его:— Конечно, у Бугрова есть отдельные места, но в целом... Что же ты молчишь, Клим, ты не считаешь свою поэму подражанием?..

— Нет, отчего же...— Клим сам не узнал своего голоса — он стал мятым, как войлок.— Нет, отчего же, все списано у Гейне, у Маяковского... Ты прав: мусор! А мусор надо...

Не кончив, он подошел к печке. В глубине раскаленного зева вспыхивали и опадали голубые язычки — башни и шпили готического города. Взмах — и, плеснув страницами, как крыльями, поэма метнулась туда, где бесились острые огни.

— Уж это зря! — Игорь вскочил с кресла и бросился к Климу.

Мишка, совершенно забыв, что держит раскаленную кочергу, бросил ее на ковер и, с воплем «Проклятый идиот!» — по самое плечо засунул в печь руку. Через секунду, обугленная по краям, слегка дымясь, тетрадь лежала на полу, а Мишка, дуя на обожженные пальцы, бегал по комнате, ругаясь:

— Психопат! Мерзавец несчастный! — Клим снова схватил тетрадь, но Мишка вырвал ее.— Пошел к черту!

Они стояли, пронизывая друг друга свирепыми взглядами.

— Ну ладно, черт с тобой,— наконец сдался Клим.

И толчком распахнул дверь. Игорь выбежал за ними вслед, крикнул:

— Куда же вы?..

Они молча спускались по лестнице — негнущийся, прямой Клим и за ним — Мишка, зажав под мышкой опаленную руку.

Игорь помедлил немного, потом захлопнул дверь и вернулся в свою комнату. Поднял кочергу — на ковре осталось черное пятно. Игорь провел по нему подошвой — сквозь прожженную дыру показалась желтая половица. А, черт с ним, с ковром... Но как бросился Мишка к печи!.. Игорь сел за стол, раскрыл задачник по алгебре. Конечно, сплошное подражательство... Слабая рифма... Мишка ничего не понимает в литературе... В бассейн двумя насосами накачивают воду. Через какое время бассейн наполнится, если известно... Дон Кихот и Санчо Панса... Неужели зависть? Мишка... Преданное собачье сердце. А впрочем, разве это — дружба? Во всяком случае, он не способен быть таким Мишкой. Дружба равных — сильных, умных, независимых — другое дело... Бугров... Непризнанный гений... Если известно, что за одну минуту через первый насос в бассейн поступает в три раза больше, чем... Новое светило... Были Гейне, Байрон, а теперь появился Бугров... Смешно, леди и джентльмены...

— Игорь, обедать! ....

Итак, начнем сначала: в бассейн двумя насосами накачивают воду...

— Игорь, обедать!..— мать осторожно открыла дверь, подошла к сыну, провела мягкой нежной ладонью по волосам. Упрямые, жесткие, блестящие... Сейчас его не оторвешь — присев рядом, на подлокотник кресла, она молча наблюдала за возникавшими на бумаге значками алгебраических формул.

— Не мешай!

Она убрала руку. Бедный мальчик! Ему приходится столько заниматься... Он очень способный, но одних способностей мало, чтобы получить золотую медаль... Они все меньше видятся и разговаривают — занят, занят... Хорошо, она не помешает.

Любовь Михайловна, не отрываясь, смотрит на сына, на его широколобую голову, склоненную над учебником, резкий, отчетливый профиль... Как странно — иногда ей приходит на ум, что это вовсе не ее сын... чужой, совсем взрослый юноша. Он становится все серьезней и угрюмей с каждым годом и, вытягиваясь вверх, словно незаметно уходит от нее все дальше и дальше. Прежде она ревновала его к друзьям, старалась быть ему товарищем, почти сестрой... Он все схватывал на лету. Гуляя в сквере — рос Игорь болезненным, слабым мальчиком — они перебрасывались английскими фразами. На них смотрели с удивлением и завистью. Она сама казалась себе моложе, смеялась,, заставляя Игоря разыгрывать кавалера — брала его под руку, давала денег, чтобы он покупал ей цветы... Он развивался быстро, она не успевала прочитывать того, что читал он, и, стараясь понять ход его мыслей — и не улавливая его — она влекла сына туда, где чувствовала себя уверенно: английский, музыка... Где и когда впервые возникла между ними незримая трещинка?.. У сына и отца тоже не было близости. Впрочем, не она ли сама — еще давно — встала между ними?

— Не к чему воспитывать аристократа! — говорил Максим.— Пусть растет как все!..

— Ты забываешь, кем был его дед...

— И кончил эмигрантом?

...Ссоры и слезы. Она мечтала об иной карьере для сына — блестящей, красивой и легкой...

Максим возвращался с завода после бесконечных заседаний и советов, усталый, измотанный. Работа и сон, сон и работа... И только?.. Нет-нет, тысячу раз нет!

И вот перед нею сидит совсем незнакомый человек— семнадцатилетний юноша, похожий на деда, с загадкой в голове и сердце. Его не интересуют девушки, он не ходит на танцы... О чем он думает вечерами, сидя над книгой? Какие мысли бродят в его мозгу, когда он так нехотя и принужденно отвечает на ее вопросы?.. Тайна... Боже мой, неужели уже выросло новое поколение, и между нею и сыном — пропасть, через которую не перекинуть и узенького мостика?..

Наконец Игорь сверил ответ. На его лице — ни удовлетворения, ни недовольства.

— Сошлось? — Любовь Михайловна кладет руку па плечо Игорю.

— Конечно.

К ее поцелуям он относится как к слабости ребенка и отводит ее руку осторожно, но твердо.

— Кстати, сегодня я прожег ковер.

Он наблюдает за ней с насмешкой и любопытством. Отчего-то — он сам не знает отчего — ему хочется града упреков, бурной сцены... Как раздражают его эти телячьи нежности, даже постоянный сладковатый аромат ее духов, разлитый по всей квартире! Слегка изменившимся голосом она произносит:

— Ковер придется передвинуть, чтобы не было так заметно...

В гостиной уже накрыт стол на три прибора.

— Макс, обедать! Машенька, можно подавать первое!

Максим Федорович откладывает газету, придвигает стул. Игорь садится напротив. Его все сегодня злит — и домработница, девушка с мясистым и тупым лицом, она, как обычно, не ставит, а роняет кастрюлю, едва не выплескивая щи на скатерть... И отец. Полосатая пижама обтягивает его крупное, плотное тело. Он ест неторопливо, но с аппетитом, как голодный, усталый человек, когда ему наконец уже некуда спешить,

— Еще, Максик?

— Да, пожалуйста, Любок...

— А тебе, Игорь?

Одно и то же — каждый день! Как будто не известно, что Игорь никогда не просит прибавки!

Максим Федорович задерживает перед ртом ложку с обвисшими капустинками, в его спокойных серых глазах вспыхивает легкий юморок:

— Дипломат обязан иметь резиновый желудок. Дипломатические обеды,— он шумно схлебывает и возвращает ложку в тарелку,— на них приходится отстаивать честь своей страны...

— Я думаю, в дипломатии это не самое главное,— не глядя на отца, говорит Игорь.— Иначе ты был бы первым соперником Вышинского.

Отец молчит. Он ест, старательно работая челюстями, как будто пережевывая остроту сына, и на широких, в оспинках, скулах туго вспухают и опадают желваки.

— Однако ты можешь быть и повежливей, Талейран...

Игорь сосредоточенно разглядывает зубцы вилки. Мать спешит замять дерзость сына:

— Сегодня у нас на второе — отбивные, ты ведь любишь отбивные, Макс...

Ей тяжело смотреть на Игоря: сегодня он так мрачен, хорошо, что она промолчала про ковер... Нервный ребенок, весь — как напряженная струна... Не болен ли он?..

— Ты поссорился с Бугровым, Игорь?

— Нет.

— А мне показалось...

Игорь, не отвечая, ковыряет вилкой отбивную.

— Между прочим, он какой-то диковатый, твой Бугров. Да это и понятно... Кому было заниматься его воспитанием?.. Без родителей...

— Но когда воспитанием занимаются слишком много...

— Макс! — предостерегающе восклицает Любовь Михайловна.

Муж умолкает. Но Любовь Михайловна не в силах побороть нарастающего раздражения против новых приятелей сына — она чувствует: между ними что-то сегодня произошло...

— А этот... Его друг... Я уже несколько раз хотела напомнить ему, что, входя в дом, полагается по крайней мере вытирать ноги... После него Маше всегда приходится мыть пол.

— Что же, ведь не ты моешь... А она за это и получает деньги.

— Игорь, не груби! А о твоих товарищах я скажу, что им не хватает самой элементарной культуры, и если ты им как-нибудь намекнешь, то они тебе будут впоследствии только благодарны...

— Не слишком ли быстро ты оцениваешь людей?..

Она еще пытается сдержаться.

— Не смейся, Игорь, я замечаю...

— Грязные сапоги?..

— Не только! — щеки Любови Михайловны покрылись густыми красными пятнышками, словно целый рой пчел вонзил в них ядовитые жальца.— Я замечаю, за последнее время ты стал невыносимо груб и бестактен!

— При чем же здесь они? Может быть, это влияет погода.

Нож замирает в руке Максима Федоровича:

— Игорь, с тобой говорит мать.

— Матери тоже должны рассуждать логично,— он будто со стороны прислушивается к себе и любуется своим хладнокровием.— Если к ним с пеленок не липли с английским языком или музыкой,— это еще ничего не значит. У Гольцмана отец работает в море, а их — пятеро, и едят они не отбивные, а воблу на завтрак, обед и ужин...

По мере того, как Игорь говорит, у Любови Михайловны все шире раскрываются глаза, кончики загнутых ресниц уже касаются самых бровей:

— И это твои друзья! Я не хочу, не хочу больше о них слышать!

Игорь знает: каждое слово — как новый укол шприцем, проникающим глубоко под тонкую, чувствительную кожу, и ему кажется, что он кому-то мстит неудачно, глупо и неизвестно за что, но не может остановиться.

— Бугрова не учили тарабанить на пианино, но ведь из меня не получится ни Лист, ни Рахманинов! А он написал гениальную поэму. Хотя его мать умерла, когда ему не было и двенадцати, а отца расстреляли как врага народа... Что дальше?.. И вообще: если я нашел ребят, которые мне нравятся, они будут ходить к нам, и пачкать пол, и делать все, что угодно, пока я сам этого захочу!

Смесь крика и слез.

— Макс, ты должен сам поговорить с твоим сыном!

В тарелках стынут остатки обеда. Максим Федорович, стоя у дивана, на котором тихо стонет жена, отсчитывает на свет капли. Что-то вроде жалости вдруг сжимает сердце. Броситься к матери, приникнуть к ее коленям и выплакать, выкрикнуть всю душу...

— Кстати, ты упомянул об отце своего товарища... Кем он был до того, как...

Но Игорь не дает отцу договорить:

— Редактором газеты. Что дальше?.. Я уже сказал, что не позволю никому вмешиваться в мои дела!

Он слишком возбужден, чтобы заметить, как у обычно невозмутимого Максима Федоровича звякнула о стакан пипетка и как странно переглянулись они с женой...

Поворот ключа. Только не обращать внимания. Все эти сцены давно известны. Пора придумать что-нибудь новое! В нижнем ящике стола, под грудой книг — пачка папирос. Игорь садится к печке. Угли уже успели покрыться легким, дрожащим пеплом. А впрочем — пусть! Он бросается в шезлонг, и дым струится к потолку. Пусть знают! К черту!

Что он там нагородил об этой несчастной поэме? Со всеми потрохами она не стоит такого шуму! Он мог бы сам написать десять таких поэм! Но к чему? Закинув ногу на ногу, он всматривается в зеркало. Холодный, умный блеск глаз, высокий лоб, тонкие губы... Когда-нибудь в такой позе сфотографируют знаменитого дипломата, триумфатора, победителя в дипломатических битвах на мировых конгрессах!.. Прямо на него смотрит Наполеон, сурово сложив руки на чугунной груди. Игорь встает и повторяет перед зеркалом позу Наполеона. Худенькая мальчишеская фигурка... И все-таки в ней что-то есть! Он вновь усаживается в шезлонг — и они долго смотрят друг на друга — Наполеон и Турбинин. Потом статуэтка летит на тахту. Какая тоска! Какое одиночество!..

На другой день Игорь первый сделал шаг к примирению:

— Ты вчера обиделся... Зря. Я не хотел...

Клим перебил его:

— Ты прав. Я получил вот это...

Игорь на уроке прочитал рецензию, присланную из толстого журнала. В ней было сказано почти то же самое, что он сам говорил вчера Бугрову. Игорь даже не заметил, что речь идет о другой поэме, о «Яве в огне»... Подавляя в себе злорадное удовлетворение, Игорь пробормотал несколько сочувственных слов.

— Что же теперь ты намерен делать?

— Продолжать! — отвечал Клим воинственно.— Продолжать в том же духе! Думаешь, я сдался?

18

В десятом завели специальную тетрадь для учета успеваемости класса. Выпустили несколько «Боевых листков», написанных языком военных сводок Информбюро. На комсомольских пятиминутках подводили итоги дня, обсуждали каждую двойку. Первая неделя прошла неплохо, на второй пятиминутки начали растягиваться на целый час. На третьей разразился скандал.

...Сдав тетрадь с контрольной по тригонометрии, Клим вышел из класса. В коридоре уже собрались ребята, которые кончили задачу раньше. Он проверил ответ — правильно. И у всех ответы совпадали, хотя задача попалась трудная и запутанная. Клим испытывал ту чудесную беззаботную радость, которая овладевает человеком после хорошо выполненной работы. И самое главное заключалось в том, что всю контрольную — он зорко наблюдал за классом — всю контрольную он не видел, чтобы кто-нибудь шпаргалил!..

— Как, Игонин значит, и без подсказок можно?..— весело подмигнул он и рассмеялся.

— Иногда можно,— застенчиво согласился Санька, и глаза его зыркнули в сторону.

Однако Клим вовсе не собирался вспоминать старые грехи.

Он отошел к ребятам, окружившим Шутова. Тот рассказывал об Алехине: как Алехин играл на тридцати досках вслепую и не потерпел ни одного поражения. Теперь, когда Клим ощущал себя победителем, он уже был настроен более миролюбиво к Шутову. Ему даже пришла мысль поручить Шутову провести в классе шахматный турнир. А что? Шутов отличный шахматист...

Он увлекся этой мыслью о турнире и размышлял о нем, пока не хлопнула дверь: из класса, как из парной, выскочил Боря Лапочкин. Его жиденькие волосенки взмокли, лоб потно блестел. Он устало отдувался:

— Ф-фу, думал — все, засыпался... Чего ты тут накрутил, Гоша?

Он осекся: Игонин с силой ткнул его локтем в бок. Но было поздно.

Так вот оно что! Закусив губу, Клим смотрел на смятый листок в перемазанных чернилами пальцах Лапочкина. Значит, раньше таились от учителей, а теперь...

— Ну, что ты...— робко забормотал Лапочкин, комкая листок.— Я же ничего... Я же только в конце, проверить хотел...

Клим ощутил на себе тяжелый, насмешливый взгляд Шутова.

После уроков собрание,— выдавил он.— Никому не расходиться.

...Боря Лапочкин! Милый, безобидный Боря Лапочкин, с головой, похожей на одуванчик! Разве не он своим классическим почерком переписывал все «Зеркало»! Разве не он голосовал... Но нет, даже не это главное, главное — вот эти бегающие, жалкие, трусливые зрачки! Значит, все — зря! Значит, нашкодить, напакостить— и притворяться честным! Раньше хоть не притворялись... Так вот зачем Шутов пихнул его в комсорги: «Валяй, дурачься, болтай свои пышные слова — смешнее будет! Ведь все равно ничего у тебя не выйдет, Бугров, ничего не получится. Как были подлецами, так и останутся, ничего ты с ними не поделаешь, Бугров, мечтатель, болван, простофиля!»

Но Клим не хотел сдаваться, не хотел уступать ему Лапочкина. Он сказал, открывая собрание, сказал мягко, не приказывая, хотя он и был комсоргом, а тихо, почти просительно:

— Сходи к Татьяне Тихоновне,— так звали математичку,— признайся, что списал контрольную...

Он мог бы сказать иначе: Борис, дружище, я знаю, ты не такой уж плохой парень, и ты будешь мучиться от того, что сделал подлость. Надо быть гордым, Борис, надо быть честным. Но он был уверен, что его поймут, и сказал просто: сходи, признайся...

Но Лапочкин, смиренный, безропотный Лапочкин, который позволял дергать похожие на пух волоски на своей макушке, вдруг раскипятился:

— Да ты, Бугров, что, опупел?

Он так побагровел, что его белесые ресницы и брови стали казаться обсыпанными мелом.

— Так ты не пойдешь?..

— Поищи другого дурака! — крикнул Лапочкин.— Что мне, жить надоело?..

Челюсти у Клима налились свинцом.

— Да, ты не дурак,— проговорил он с трудом, как будто сталкивая с места тяжелый воз и постепенно разгоняя его все быстрее и быстрее.— Во-первых, ты лгун, во-вторых — трепач, в третьих — заячья душонка... В четвертых, ты нарушаешь устав... Не подчиняешься нашему решению... Трепачей, трусов и нарушителей устава в комсомоле не держат. Мы исключим тебя из комсомола, Лапочкин!

Он кончил жестко, зная, что прав, и его удивило недоумение, которое вспыхнуло на лицах ребят.

— Из-за чего исключать?— крикнул Игонин.— Из-за шпаргалки?..

— Ну и загнул — не разогнешь! — расхохотался Тюлькин.

Слайковский скорчил рожу и, приставив палец к виску, сделал движение, как будто хотел ввинтить его в голову.

«Он про меня ведь»,— подумал Клим и крикнул:

— Кто хочет высказаться — выступайте!..

В не сразу наступившей тишине лениво прозвучал басок Ипатова:

— Да чего выступать?.. Раздул из мухи слона...

Никто не брал слова. Угрюмое молчание нависло над классом. Даже Мишка, стиснув кулаками голову, уткнулся в парту.

Что случилось?

Клим чувствовал себя так, словно он повис в воздухе. Повис — и вот-вот лопнет нить, на которой он держится, и он рухнет куда-то в бездну.

Что случилось? Почему они молчали? Почему они молчали — те самые ребята, его товарищи, его комсомольцы?.. Почему они молчали — все, все до одного?! Но ладно, его не поняли, он повторит. Повторит все сначала. И пусть обсудят поведение Лапочкина, комсомольца...

Лапочкин вскочил.

— Что я тебе дался? — закричал он, затравленно озираясь. — Почему обсуждать? Пускай всех обсуждают! Я один, что ли, списывал?..

Он сейчас же испуганно смолк и скривил рот, получив от Лихачева короткий удар в спину.

— Кто списывал? — почти шепотом переспросил Клим.— Я списывал? Гольцман списывал? Михеев списывал?..

— Михеев шпаргалку написал...— сказал Игонин.

— Ты писал, Михеев?

Тот пожал плечами:

— Попросили...

— Кто попросил?

Михеев молчал, равнодушно глядя в окно.

— Кто попросил?!

— Не ори,— сказал Лихачев.— Ну, я попросил...— он виновато дернул себя за рыжий хохол.

— Еще кто списывал? Слайковский, ты?..

— Да что ты пристал, как банный лист! — весело огрызнулся Слайковский.— Ну, списывал, ну и что? А Игонин? А Новиков — не списывали? А Ипатов?..

Все завертелось, завихрилось перед глазами Клима. Так вот как!.. Вот как... Вот, значит, как... Ловко! Ловко же его водили за нос!

— А что? Может, мы все сходим, покаемся? — уже откровенно издевался Слайковский.— Или, может, сам доносить побежишь?

— Эх, вы!..— слова гвоздями застревали в горле.— Эх, вы... А еще... Ведь вы же за правду голосовали! За правду — во всем!..— Клим задохнулся.

— Из правды шубу не сошьешь,— спокойно сказал Ипатов, и Клим услышал презрительный, полный скрытого ликования голос Шутова:

— А ты, комсорг, возьми ее себе — правду! Мы уж как-нибудь... обойдемся...

— Ах, так!..— Клим бросился к «Зеркалу», рванул газету со стены:

— Ну и черт с вами! Будь по-вашему! Вам не комсорг, а шут нужен! — и выскочил из класса.

19

А вечером с ним поссорился Мишка. Хотя когда Мишка шел к Бугрову, он вовсе не собирался ругаться, только на душе у него скребли кошки. Он знал, что поступил неправильно, не выступив, не поддержав Клима. И ребята поступили неправильно, нечестно. Клим прав. Но хотя он и прав, а тоже поступил неправильно. Все поступили неправильно, все были виноваты. Но как это может быть, чтобы все были неправы? В голове у Мишки все перемешалось, а он шел к Бугрову не для того, чтобы спорить, а просто потому, что его друг попал в беду.

Однако у Клима он встретил Турбинина — они с Бугровым рассуждали о плане Маршалла: какую ловушку он готовит для Западной Европы. Рассуждали так, словно сегодня ничего и не произошло в школе, и Мишке казалось: оба фальшивят и прикидываются.

Игорь, который сделал «Дипломатический словарь» своей настольной книгой, непринужденно сыпал именами и названиями: Бивен, Бидо, Дауэс, Пентагон, Кэд-Орсэ... Клим шпарил цитатами из Энгельса. Мишка сидел на сундуке и ждал, когда Игорь уйдет. Но Игорь не уходил. Мишка сам несколько раз уже порывался домой, но что-то удерживало его. Все-таки, наверное, он так бы и протомился молча весь вечер, если бы Игорь не обратился к нему с каким-то вопросом, снисходительно улыбаясь и заранее представляя, что Мишка ляпнет какую-нибудь глупость. Мишка разозлился:

— Корчите из себя политиков, а сами... Дезертиры вы!..

— Что такое? — переспросил Игорь все с той же снисходительной улыбочкой.

— Дезертиры! — повторил Мишка.

Клим — он не сумел притвориться, будто не понял Мишку — Клим спросил, глядя на Мишку в упор:

— Кто дезертир?

— Ты! — сказал Мишка.— И еще... индивидуалист!..— он всегда побаивался громких слов, но в такой компании без них не обойдешься.— Ты индивидуалист, самый настоящий!..

Только теперь ему стало ясно, в чем именно неправ Клим, но если бы не злость против Игоря, он, может быть, никогда бы не решился, на такой бунт.

— Это почему же вдруг — индивидуалист? — Игорь коварно подмигнул Климу, предвкушая забавную сценку.

— Почему? Один против коллектива — вот почему!.

— Коллектив?..— Клим побелел.—Плевать я хотел на твой коллектив! Меня выбирали комсоргом, а не сборщиком взносов! Не хотят — не надо. Их большинство — навязываться не буду. А болванчиком в чьих-то там руках — черта с два!..

— Хорошо...— Мишка потер лоб, стараясь что-то припомнить,—Ты мне когда-то говорил... Маркс тоже... На каком-то конгрессе... оказался против большинства бакунистов... Что же, он бросил Интернационал, сказал — ищите себе другого? Не бросил! Он боролся!..

Игорь рассмеялся:

— Нашел с чем сравнивать наше стадо баранов!..

— Хорошо...— сказал Мишка, не отводя глаз от Клима,— Значит, бараны... А вы-то кто?.. Вы?

Игорь улыбнулся:

А мы, мудрецы и поэты.

Хранители тайны и веры,

Унесем зажженные светы

В леса, в катакомбы, в пещеры...

— Так... И будете одни теперь жить?.. В катакомбах? Сами по себе?..

Что бы ни говорил Игорь, но Клим так не думал, в этом-то Мишка был убежден. Он отлично видел это по растерянному, хмурому лицу Клима, по его затосковавшим глазам. Но Клим — как будто его уличили в тайных мыслях — вспыхнул и крикнул:

— Да, одни! Сами по себе!..

Он осыпал ребят упреками, он перебрал все — и Яву, и воскресники, и последние собрания... Все! Он оправдывался. Он подписывал капитуляцию перед Турбининым, который иронически улыбался из-за плеча Клима. И Мишка не знал, что ему сказать, чем опровергнуть, он понял, что делать ему здесь больше нечего. Здесь был Турбинин. И Мишка ушел.

По пути домой он думал. Он еще никогда столько не думал. Думал о ребятах. Они поступили скверно. Но они не бараны. Они же сами пришли в первый день на Собачий бугор. Они помогли спасти Егорова. Они первую неделю сидели хорошо, старались не получать двоек... Они были хорошие ребята. И — Клим хотел хорошего. Почему же все получилось так плохо? Мишка искал, но не находил ответа.

...А Клим? Он стал закадычным другом Игоря — с того дня, как широкая трещина пробилась между ним и классом, между ним и Мишкой, между ним и тем, прежним Климом, о котором он старался не вспоминать...

Они никогда не скучали друг с другом; Климу все больше нравился скептический склад ума Игоря, они вместе учили уроки, каламбурили, острили, смеялись.

Как-то нечаянно забрели на школьный вечер; в зале полупусто, по левую сторону прохода скамьи заняли ребята, по правую — девочки; смешно: сидят, ручки на коленках, шеи вытянуты — будто в испанских брыжжах; тоже смешно. За трибуной — девушка, когда-то Клим встречал ее в райкоме... Хорошилова, кажется. Очки поблескивают — хочет быть серьезной и строгой. Лекция о дружбе и товариществе, о коллективе... Ипатов сидит, считает плафоны. Как это он сказал? «Из правды шубу не сошьешь...»

— Какие вопросы к товарищу Хорошиловой?

— Есть вопрос! Может ли коллектив поступить несправедливо?

Товарищ Хорошилова наставительно сказала:

— Коллектив всегда прав...

— Пошли, старик...

— Пошли, сэр.

Лекция кончилась. В зал повалили танцы... Им еле удалось выбраться.

На улице падал снег — первый, пушистый, теплый, как заячий мех. Клим сгреб слой снега с забора. Понюхал.

— Пахнет?

— Понюхай.

— Ничего не чувствую... А впрочем.. У поэтов нос устроен по-особенному...

Как и все на свете, ирония приедается.

— Жалко ходить по такому снегу,— сказал Клим, обернувшись, разглядывая неглубокий отчетливый след.— Хочешь стихи?

— Новые?..

— Да. Правда, лирика...

— О!..— Ну, все равно. Слушай.

Лунная лирика льется по скверику,

Четко расчерчены тени по снегу.

Тонкими черными пальцами дерево

Тянется к черному небу.

Стою не у картины ли,

Той, что из рамы вынули?

Застыл в пафосе одном,

В саду пустом и холодном.

И хочется сильно, до страха,

Крикнуть на весь свет:

«Нет бога, кроме аллаха,

И пророк его — Магомет!»

Игорь помолчал.

— Ты — лирик, а лезешь в Мараты... Здорово. Только при чем здесь аллах? Ты что, магометанин?

— Не знаю, при чем. Как бы это объяснить.... Ну, бывает у тебя, когда хочется погладить облака или упасть на землю и...

Нет, разве можно объяснить, как снег пахнет? У поэтов нос устроен по-особому... Она — не поэт, но поняла бы.

Наверное поняла... «Кто, ратуя, пал, побежденный лишь роком...» А может быть, и не поняла... Она гордая, она не любит побежденных...

Где она? Кто она? Как ее найти?..

20

Однажды вечером Клим с Игорем и Мишкой, который уже успел с ними помириться, шатались по улицам и рассуждали о том, как станут люди жить в коммунистическом обществе. Рассуждали, вернее, Клим и Турбинин, а Мишка, по обыкновению, отмалчивался и только, если они уж чересчур увлекались, буркал:

— С такими обормотами коммунизм не построишь... Индивидуалисты несчастные,..

— Старо, Гольцман,— сказал Игорь.— Придумай что-нибудь поновее, — и повернулся к Бугрову: — Видишь ли, пока нам будет мешать капиталистическое окружение...

Клим поймал на язык снежинку, рассмеялся.

— Ты что?

Клим остановился, потер переносицу:

— Знаешь, мне вдруг представилось: вот падает снег. И через пятьдесят, через сто лет, когда все на земле переменилось.... Он все так же падает... И люди тоже идут по улице — и вспоминают: а вот жили когда-то трумэны, черчилли, бидо... Они выступали в парламентах, произносили речи, грозили войной... А снег шел. И шла история. И ничего не могли они переменить, а были как деревянные марионетки. Им кажется, будто они что-то могут, а они ничего не могут, и тем более — остановить будущее... Это как если бы Трумэн крикнул: именем атомной бомбы — остановись!.. А снег бы все равно падал!

— Ты упрощаешь...— начал было Игорь, но Клим не дал ему договорить:

— Может быть... Может быть... Но только все равно — это смешно, очень смешно!... Как в оперетте...

А через три дня Клим пригласил их к себе домой.

Они застали его перед столом, заваленным ворохом газет и журналов, тут же лежал «Дипломатический словарь» Турбинина. Клим находился в страшном возбуждении: глаза его покраснели, он поминутно ерошил волосы и, поругиваясь, выискивал в груде исписанной бумаги нужные листки.

— Садитесь и слушайте,— приказал он.— Возле двери садитесь — там первый ряд партера!

Он отвернулся на мгновение, чтобы снять висевшую над плитой шумовку, и когда они увидели вновь его лицо, оно было искажено брезгливой гримасой, нижняя челюсть по-бульдожьи выпятилась вперед. Клим сделал несколько медленных шагов, исполненный высокомерной важности — и неожиданно согнулся, воровски подмигнул и расплылся в коварной улыбке: болтая кистью руки над шумовкой — вероятно, изображающий гитару или мандолину,— он затянул дребезжащим тенорком на мотив «Веселого ветра»:

Сейчас вам песню пропоет

веселый Черчилль,

Правдивый Черчилль,

Игривый Черчилль,

Про то, как мира карту с вами

Перечертим —

Иль черти Черчилля пускай возьмут...

Потом упал на одно колено и, обратясь к кому-то невидимому, заговорщически понизил голос:

Послушай, Трумэн дорогой —

План такой...

Клим по ходу действия перевоплощался то в Трумэна, то в Маршалла, то в Чан Кай-ши.

Мишка хохотал. Он едва не свалился со стула, Игорь сказал:

— Есть удачные места, но в целом — что это за жанр? Комедия? Фарс?..

— Это политический памфлет,— возразил Клим, нахмурясь.

* * *

...Хотя Клим и был убежден, что вел себя на собрании вполне принципиально, всякий раз, входя в школу, он испытывал какое-то смутное чувство вины. Он старался как можно незаметнее проскользнуть по коридору, юркнуть в дверь и забраться на свою заднюю парту. Однако в тот день, подходя к десятому классу, Клим замедлил шаг: ему почудилось, будто он слышит арию Сильвы «Помнишь ли ты, как улыбалось нам счастье»... Он почти прокрался к выкрашенной в белый больничный цвет двери с обшарпанным низом—и вдруг разобрал слова:

Помнишь, как ты

Обещал нам свиную тушонку,

И маргарин

Ты нам сулил,

Что ж обещаньям своим, дядя Сэм, изменил?

Клим дернул ручку — и увидел толпу ребят, в центре — Мишку: закатывая глаза, он старательно пел.

«Предатель!» — метнулось в голове у Клима; вчера Мишка выпросил у него памфлет, чтобы еще раз просмотреть «дома, только дома»...

Его встретили дружным воплем: автор! Он не знал, куда деваться от смущения. Впервые после большой ссоры в обращенных к нему взглядах была не настороженная неприязнь, а веселое, восхищенное изумление,

И как-то само собой получилось, что ни у кого даже не возникло вопроса — ставить или не ставить.

Только Леонид Митрофанович сказал: лично он предпочитал бы для новогоднего вечера отрывок из классической пьесы, например, из «Горя от ума», но впрочем, что ж, он может посоветоваться с директором...

— Дохлое дело, братцы! — огорчился Витька Лихачев, когда Леонид Митрофанович вышел из класса.

— Эй, народ! Двинули все к директору! — блеснув смоляными глазками, крикнул маленький Калимулин, который, выпросив у ребят шарфы, все перемены сооружал себе нечто вроде чалмы, готовясь играть стамбулского пашу.

— К директору! — подхватил Мишка и ринулся из класса первым.

Клим пробовал отговорить — его никто не слушал. В шумной, стремительной ватаге Клим шел по коридору последним.

Алексей Константинович, сидевший за своим столом, удивленно взглянул на ребят.

— Что за делегация?

Он был невысокого роста, худощавый, с проблесками седины в волосах, и ни в осанке, ни в тоне Алексея Константиновича за первые месяцы его директорства еще не появилось той властности и неколебимости, которая — вольно или невольно — постепенно вырабатывается у всякого директора. Даже планки двух боевых орденов как-то стыдливо жались к лацкану серенького пиджачка. И все-таки никто не решался начать разговор. Наконец Мишка, довольно неуверенно оглядев ребят, проговорил:

— Мы к вам насчет пьесы.

...Когда буйная гурьба вывалилась в коридор, Игорь сказал:

— Значит, Бугров украл лавры у Грибоедова...

Но Клим не обратил внимания на его иронию — он был слишком счастлив. Клим ткнул сиявшего Мишку в широкую грудь:

— А все ты, скотина!

— А все ты, индивидуалист проклятый! — отвечал Мишка, в свою очередь поддав Климу кулаком в бок.

Именно таким способом они привыкли выражать свои самые глубокие и нежные чувства.

По школе прокатилось:

— Бугров написал пьесу!

— Памфлет!

— Про дядю Сэма!

— Кто это — дядя Сэм?

— Что это — памфлет?..

Десятый проснулся. Десятый взбудоражился. На уроках переписывали роли. На переменах проверяли вокальные данные. Оказывается, у Володьки Красноперова — недурной голос! А Ипатов играет на гитаре — да еще как! Санька Игонин, конечно, и родился суфлером. Как, ему во что бы то ни стало хочется попасть на сцену?.. Чудак! Суфлер — главная роль в спектакле! Ну ладно, Де Гаспери тебя устроит? Все-таки итальянский премьер... Только одна фраза? Но что поделаешь — на международных конференциях ему больше не полагается...

Необыкновенные дни наступили в жизни Клима. Иногда он готов был самого себя дернуть за ухо: не сон ли все это? Пустяковая пьеска, написанная в два приема, завоевала себе столько приверженцев! А ребята? Что с ними стряслось? Ведь это те же самые, те же самые ребята... Или, как луну, он видел их до сих пор с какой-то одной стороны?..

Как и обещал директор, на первую же репетицию явился настоящий артист из областного драмтеатра — с досиня выбритыми щеками, слегка напудренный, молодой, самоуверенный.

— Александр Мишурин,— представился он, грациозным жестом приподняв шляпу.

Кто-то засмеялся. Мишурин строго посмотрел на ребят, потер руки, оглядел полупустой холодный школьный зал.

— Ну-с, где пьеса? — он небрежно, мизинцем, пролистал тетрадку.— Из сборника для самодеятельности переписали?

— Нет,— сказал Мишка,— это Бугров написал.

— Бугров?..— Мишурин уставился в потолок: — Шекспир, Мольер, Кальдерон... Бугров?.. Не слышал.

Читая, он делал замечания: гитару — выкинуть, Черчилль — не цыган... Почему Трумэн падает на колено?..

Клим возразил. Мишурин слушал, выпятив розовую нижнюю губу.

— Видите ли, я воспитан в традициях системы Станиславского... Вы слышали, что это такое?..

— Нет,— сознался Клим,— но поймите, «Дядю Сэма» нужно ставить, как «Мистерию-буфф»... Чтоб смешно было!

— А вы знаете, кто ставил «Мистерию-буфф»? Мей-ер-хольд! — Последнее слово Мишурин выговорил со зловещей интонацией.

Он ушел, перераспределив роли и спутав все планы ребят.

— А ну его к бесу, этого типа!—возмутился Лихачев.— Давайте сами ставить! Без режиссера!

— Верно, ребята! Пусть Клим сам будет режиссером!

И Клим стал режиссером.

Когда в условленный день Мишурин снова пришел в школу, репетиция шла полным ходом. Подбодряемый дружескими советами, Пашка Ипатов корчил на сцене зверские рожи, вращал в зубах сигару и вообще старался походить на Черчилля.

— Вы уже начали! — недовольно произнес Мишурин.

— Начали,— подтвердил Клим.

— Гм... Вы, может быть, без меня и закончите?

— Пожалуй,— словно извиняясь, согласился Клим.

— Вот как?.. Ну, что ж, в таком случае не буду мешать...

Артист несколько минут наблюдал за репетицией, потом хмыкнул, громко сказал: «Балаган!» — и пошел к выходу.

— Мейерхольд! — закричал ему вдогонку Лапочкин.

Клим несколько вечеров с карандашом в руках читал Станиславского.

— Вживайтесь в образы! — внушал он ребятам, страдальчески кривясь,— запомните: вы дипломаты, политики, бизнесмены!.. Мамыкин, что ты порхаешь, как Уланова? Ты должен ходить, как все твои предки до десятого колена — богачи, лорды, банкиры!

— А кто их знает, как ходят эти лорды и банкиры!..— говорил Мамыкин, обескураженно переминаясь с ноги на ногу.—Что я с ними, чаи гонял?

Игорь, до того лишь молчаливо присутствовавший на репетициях, неожиданно прыгнул на сцену и очутился рядом с Лешкой.

— Леди и джентльмены! — торжественно произнес он и плавным, легким движением правой руки описал над головой полукруг. При этом лицо его слащаво улыбалось, а глаза хранили высокомерное, выражение.— Леди и джентльмены! — повторил он и вторично взмахнул рукой.

Клим обрадовался:

— Вот! Видали?

— А ну, еще раз! — восхищенно закричал Мамыкин.— Ловко!

С тех пор Игорь стал главным консультантом и помощником Клима. Он великолепно гнусавил «бонжур», учил дипломатов с великосветской непринужденностью снимать перчатки и рассказывал биографии всех действующих лиц.

— Откуда тебе это известно? — изумлялись ребята.

Игорь посмеивался. Из всего класса только Бугров и Гольцман знали, что Турбинин готовится в институт международных отношений.

Мало-помалу репетиции начали затягиваться до полуночи. Бугров и Турбинин были требовательны, но слухи о пьесе разлетелись уже по всем школам города — и ребята не роптали. Даже Лапочкин, который получил подряд две двойки по тригонометрии. В самых комических местах его лицо принимало теперь выражение мировой скорби. Клим, чувствуя себя виноватым, обещал зайти к нему и помочь по математике. Завтра же.

Мишка не был злопамятен. Он давно простил Игорю и Климу тот разговор, когда они обозвали ребят стадом баранов. Однако на этот раз он не удержался:

— Так-то вот, мудрецы и поэты,— сказал Мишка, когда они вышли от Лапочкина.

Где-то на крыше беспомощно и зло, словно крылья птицы, которой уже не взлететь, хлопал полуоторванный лист железа. Игорь молчал. Впервые не нашелся он, чем ответить. Он так подавленно молчал, что Клим прикрикнул на Мишку:

— Заткнись! Нашел время...

Мишка протяжно вздохнул и сунул нос в воротник, пытаясь укрыться от ветра, хлеставшего режущей, как стекло, снежной крупой.

Клим, расстегнув пальто, жадно глотал колючий воздух. Как будто, вливаясь в бронхи, он мог остудить палящий стыд от воспоминания о том разговоре, на который намекнул Мишка, о собрании, когда с неистовым упорством он требовал исключить Лапочкина из комсомола.

Он нащупал в кармане лоскутки бумаги — голубой бумажный цветок, что на прощанье подарила ему Оля, младшая сестренка Бориса Лапочкина. Пальцы впились в проволочный стебелек.

Он сам не понимал, отчего так потрясли его именно эти цветы. Не убогая комнатенка, в которой все вопило о бедности и нужде; не стены с бурыми потеками под потолком; не ребенок в короткой рубашонке, ползавший прямо на грязном половике; не мать Лапочкина с худым желтым лицом и костлявыми локтями; не сырой, удушливый воздух, в котором все запахи забивал пронзительный запах щей; не это поразило его, а то, что повсюду — на подоконнике, на столе, на обеих кроватях, загромождавших почти всю комнату,— всюду виднелись полоски цветной бумаги и горки пестрых, ярких искусственных цветов. Их изготавливали всей семьей — малыш лет шести раскрашивал бумагу, девочка постарше — Оля — с такими же, как у Бориса, светлыми, почти белыми волосами, заплетенными в жиденькие косички, привычными движениями резала бумажные листы ножницами, мать нанизывала на проволоку разноцветные лепестки. Пока она очищала от картофельной шелухи кухонный столик, пока Игорь и Борис, примостясь за ним, решали задачу, Клим все смотрел на Олины руки — детские, тонкие, перепачканные клеем и краской, с розовыми рубчиками от ножничных колечек на большом и указательном пальцах.

— Зачем вам столько цветов? — спросил он.

— За них на базаре по рублю дают,— ответила Оля, чуть покраснев.— А вам нравятся?

— Очень,— сказал Клим.

— Хотите, я вам подарю? — в голосе ее было столько наивной радости, что он не смог отказаться.

К ним подсел Мишка, до того игравший с малышом. Он отобрал у девочки ножницы и стал резать сразу несколько сложенных вместе листов.

— Нужно усовершенствовать труд,— сказал он.

Потом пришел Борькин отец,— невзрачный, маленький, с тихими серьезными глазами. Он поздоровался с ребятами — ладонь у него была загрубелая, шершавая, в кожу въелась металлическая пыль.

Игорь уже кончил решать задачу, они собирались уходить, Борькина мать не удерживала их — она за все время не проронила ни слова, только кашляла — знакомым Климу, из глубины рвущимся кашлем. Но отец сказал:

— Ты что же, Борис, товарищей своих отпускаешь? К столу пригласил бы...

— Конечно,— сказал Борис,— оставайтесь.

Мать молча сгребла в передник цветы с клеенки.

— Нет,— заторопился Клим,— нам пора.

Но взглянул на отца Борьки — и остался.

Табуреток не хватало, они с Мишкой уселись на одной. Мать принесла кастрюлю с картофелем.

— Значит, вместе учитесь? — сказал отец.— Хорошее дело, хорошее дело... Борису сейчас трудно приходится — мать вот у нас занедужила... Туберкулез врачи признают, а по-простому чахотка...

— У меня мать тоже туберкулезом болела,— сказал Клим, слишком поздно сообразив, что не следовало этого говорить. И чтобы как-нибудь замять свою оплошность, прибавил:— Эта болезнь мне известна. Прежде всего чистый воздух нужен.

Отец обмакнул картофель в соль:

— Воздух-то воздух, это мы знаем. Да где ж в такой тесноте воздух... Шесть живых душ.

— Надо бы попросторней квартиру найти,— вмешался Игорь.

— Да где ж ее сыщешь?..

— Обязаны дать,— сказал Игорь убежденно.

— Обязаны-то обязаны... Да не одни мы такие...

— О господи! Молчал бы уж лучше! — Борькина мать ожесточенно сверкнула глазами на мужа.— «Не одни мы»... Да разве дадут кому нужно?..

— Снова ты, Маша...— робко попробовал тот остановить жену.

— Снова! Себя не жалеешь — детей бы пожалел! За что ты на фронте кровь проливал?.. Если власть — так пускай сначала придут да посмотрят, а потом уж из кабинетов гонят!

— Маша...

— Да что — Маша, Маша! Выгнали тебя из кабинета — так уж и скажи! Пятнадцать лет за одним станком, а сунулся к директору — так он тебе и кукиш под нос!..

Клим обжегся картошкой.

— Как же так? — переспросил он,— Вас директор выгнал? Да значит ваш директор — бюрократ и мерзавец! Вы бы ему...

— Конечно,— сказал Игорь.— А кто ваш директор?

— Да что там,— проговорил Борькин отец, как бы не расслышав его вопроса.— Мы — люди маленькие, а они — начальство... Что про это толковать...

— Ничего, дай срок, я вот сама к нему отправлюсь, я уж с ним потолкую! Я уж так потолкую, что чертям жарко станет! — Борькина мать отошла к плите, загремела чугунками.

— Свинья ваш директор! — сказал Клим.— Про него в газету написать! А, Игорь?.. Таких самодуров учить надо!..

— Кто ваш директор? — переспросил Игорь.

— Вы ешьте, ешьте, картошка-то со своего огорода, ишь, рассыпчатая какая...— отец Лапочкина подставил кастрюлю поближе к Климу.

— Да чего ты крутишь? — крикнула мать.— Спрашивают — скажи! Пусть знают! — она повернула к ребятам худое, впалощекое лицо в красных отсветах пламени.— Турбинин — его директор!..

...Они миновали сначала Мишкин дом, потом улицу, где обычно сворачивал Игорь, они шли дальше — и думали, думали... Надо же было придумать, как теперь быть!..

И перед глазами Клима опять и опять мелькала Оля с ножницами, шершавые, загрубелые руки Борькиного отца, малыш на полу... И цветы — шуршащие, яркие, мертвые... Как Лапочкин учит уроки? Кажется, это его они упрекали, что он ничего не знает про Гегеля... Нет, не его... Но все равно — а другие? Может, и у других не лучше? Что делать? У нее туберкулез, а тут же дети, общая посуда, одна комната... Бараны! Кто бараны? Это они — тупые, пошлые бараны!..

Ветер превратился в настоящую метель, он рвал фразы и уносил их клочья в гудящую, воющую тьму.

— ...Есть советская власть!.. Горсовет есть!—причал Клим, наклоняясь к Мишке.— Мы... В горсовет... Расскажем...

— Жаловаться?..

— Драться!..

— При чем горсовет... Завод предоставить должен...

И верно: на кого жаловаться в горсовете! Игорю — на своего отца?..

Игорь ни разу не разжал туго стиснутых губ.

— Что делать будем? — крикнул ему Клим.

Игорь не ответил. И когда Клим заглянул ему застывшее, хмурое лицо: «Тебе... поговорить с ним надо!» — Игорь снова ничего не сказал, только еще ниже надвинул на глаза седые, обметанные снегом брови.

23

Турбинины собирались в театр: главный режиссер, который называл Любовь Михайловну «самой талантливой зрительницей города», как обычно, прислал билеты на премьеру. Только что ушел парикмахер — в воздухе еще стоял запах паленых волос — и теперь, сидя в гостиной, Игорь слышал, как мать проказливым, капризным голосом требовала, чтобы отец похвалил ее новую прическу. Потом зашуршал шелк — она одевалась. Фыркнул пульверизатор — отец кончал бриться. Он всегда брился по утрам, наспех, оставляя островки серой щетины снизу подбородка, но в такие минуты, как эти, мог позволить себе роскошь выбриться неторопливо, смягчить раздраженную кожу горячим компрессом, побрызгать одеколоном... Игорь посмотрел на часы. «Большой Бен» показывал семь. «Большим Беном» прозвали старинные стенные часы— Любовь Михайловна очень гордилась ими утверждая, что их бой — копия боя часов на Вестминстерском аббатстве в Лондоне. Однако несмотря на знаменитое родство, часы ходили скверно, то забегали вперед, то отставали, то замирали совсем. Когда Любовь Михайловна созывала целый консилиум из лучших часовщиков, они многозначительно цокали языками, хвалили механизмы, и часы неделю шли без перебоев.

Игорь сверил их по наручным — нет, на этот раз они показывали время точно. Игорь рассеянно полистал газету, заглянул в спальню: отец уже примерял галстук. Игорь отошел от двери и опустился в кресло.

Между ним и отцом издавна установилась граница, которую оба нарушали редко и неохотно. Виделись они мало и привыкли отлично обходиться друг без друга. В их отношениях не было вражды, просто каждый жил в своем мире, несколько ироническое уважение — вот и все, что их связывало, особенно в последние годы. И когда Максим Федорович, хорошо выбритый, посвежевший, в парадном костюме стального цвета уверенными, бодрыми шагами вошел в гостиную и, тоже развернув газету, сел напротив Игоря и широко раздвинул колени, чтобы не помять складки на брюках — первая фраза далась Игорю с трудом, но все-таки он ее произнес точно как задумал, слово в слово.

— Ты смотри, «Водник» опять продул! — обрадованно сказал Максим Федорович и, достав из верхнего кармана карандашик, что-то подчеркнул в газете.

Смолоду он был завзятым хоккеистом, а «Водник» являлся постоянным соперником заводской команды.

— Это все, что ты можешь ответить? — спросил Игорь.

Максим Федорович снова заслонился от сына газетной страницей; видимо, ему не хотелось нарушать настроения отдыха и покоя; Игорь услышал ровный, спокойный голос:

— Ты не сообщил мне ничего нового.

— Значит, тебе все известно?..

— Конечно.

— И ты выгнал его из кабинета?

— Не помню. Должно быть, я просто сказал, что у меня есть приемные дни.

— А если бы он пришел в приемный день? Ты дал бы ему квартиру?..

Теперь он увидел перед собой холодный голубой глаз в досадливом, усталом прищуре.

— Тебя что, уполномочили быть ходатаем?

— Никто меня не уполномочил.

— Тогда в чем же дело?

— Мы учимся с его сыном в одном классе.

— Вот как,— сказал Максим Федорович. Он отложил в сторону «Физкультуру и спорт».— Вот как. Товарищеские чувства... Это похвально. А может быть, скажем, из тех же товарищеских чувств ты как-нибудь бы зашел в мой кабинет?

— Зачем?

— Посмотреть, послушать... Ко мне приходят десятки людей, и семь из десяти говорят о жилплощади.

— И ты всех выгоняешь из своего кабинета?

— Я говорю им: ждите очереди.

— И длинная она, эта очередь?

— Длинная.

— А если у Лапочкина умрет мать прежде, чем очередь подойдет к ним, и вдобавок перезаразит своих детей?..

Максим Федорович окинул сына протяжным, внимательным взглядом, ответил с расстановкой:

— А что я могу сделать?

В его лице с широким, крепко сбитым подбородком, крутыми скулами, тяжелым, высоким лбом было невозмутимое сознание собственной правоты. Игорь чувствовал это, но что-то постыдное, оскорбительное заключалось в этой безысходной правоте. Он стиснул ручку кресла.

— Я не знаю, что я мог бы. Я не директор. Может быть, для начала я дал бы матери Лапочкина путевку в санаторий.

— Ты полагаешь, она одна нуждается в путевке?

— Нет, почему же,—сказал Игорь.— Например, еще моя мать. Ей ведь курорт необходим так же, как и Лапочкиной.

— Твоя мать тоже больной человек, у нее истрепаны нервы и сердце.

— Страшно!.. — усмехнулся Игорь.

Он с мстительной радостью заметил, что попал в

цель. Максим Федорович расстегнул пиджак и поправил и без того лежавший на месте галстук.

— ...И, вероятно, тебе известно, что она ездит вместо меня, а я имею право раз в году...

— Слесарь Лапочкин тоже имеет право...

— Мне кажется, ты вмешиваешься не в свое дело...

— Неужели?..

Максим Федорович прикрыл глаза. Когда он снова открыл их, они были по-прежнему холодны и спокойны.

— Я думаю, прежде, чем учить отца, тебе следовало бы пожить в строительных бараках, попачкать руки машинным маслом, понюхать пороху на фронте, посидеть в директорском кресле. Когда ты пройдешь через это, мы поговорим.

Он знал, что кончится этим. Он знал, что так вот и кончится. И завтра Бугров опять спросит: «Ну, что?» — «Ничего!» Его не убедишь, он скажет, что Ленин в Смольном жевал ржаные корки...

— Что?..

— Ленин в Смольном жевал ржаные корки!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного! Если ты не можешь выстроить дом, то ты можешь хотя бы поменяться с Лапочкиным квартирой.

— А остальных? — Максим Федорович поднялся.— Остальных ты тоже собираешься вселить сюда?

—Там будет видно! Но так... Так было бы по крайней мере честнее для коммуниста!.. Я думаю!..

— Я думаю! — Максим Федорович приблизился к сыну.— Кто дал тебе право все это думать?

«Бугров, наверное, сказал бы: Революция! — Игорь тоже встал.

— Так вот... Сначала вы сами что-нибудь сделайте для революции, а уж потом — потом! — требуйте жертв у других!

— И сделаем!

— Сделайте! Я в ваши годы уже кое-что сделал!..— крикнул Максим Федорович и широко и быстро шагая, вышел. Когда Любовь Михайловна —ароматная, красивая, в изящном платье — вбежала в гостиную, Игорь сидел в кресле, развернув перед собой газету.

— Что здесь произошло?.. Вы поссорились?..

— Ничего,— сказал Игорь.— Мы обсуждали результаты последнего хоккейного матча.

— Так одевайся — уже пора!

— Я не иду в театр, мама,— процедил Игорь.— Я вспомнил, что завтра у нас сочинение, надо готовиться...

Когда через два дня к нему подошел Боря Лапочкин, отозвал в сторонку и с беспокойством сообщил:

— К нам комиссия приходила... Насчет квартиры... Ты с отцом говорил?..

Он сказал:

— Нет.

— Вот и хорошо,— облегченно сказал Борис.— А то отец все матуху ругает... Так ты смотри — ни полслова!..

— Ни полслова,— сказал Игорь.

24

Близилась генеральная. Директор сказал, что на нее придут, представители районо, райкома комсомола, учителя — и все решится...

Дипломаты клеили цилиндры, запасались гримом, дозубривали тексты. Клим нервничал. Он не был уверен ни в чем — ни в пьесе, ни в артистах. Перед генеральной, на последнюю репетицию не явился Лешка Мамыкин.

Он играл одну из главных ролей. Взбешенный Клим помчался разыскивать его вместе с Лапочкиным, который знал Лёшкин адрес; Клим всю дорогу ругался:— Ну и Мамыкин!.. Вот свинья!..

Иногда ему начинало казаться, что с Лешкой случилось нечто ужасное и спектакль погиб. Но Лешка сидел дома как ни в чем не бывало и читал «Тайную войну против России», которую накануне дал ему Игорь.

Из соседней комнаты вышел отец Лешки — такой же рослый, крепкий, как и сын, с такими же маленькими глазками в узких щелках припухших век.

Тот поднялся, глядя в пол, сказал:

— Я пойду, папаня?..— и как-то боком, неуклюже двинулся в угол, где висела верхняя одежда.

— Сядь, Лексей! — грозно прикрикнул отец и снова, понизив тон, обратился к Климу: — А вы, молодые люди, в чужом дому свои порядки не заводите...

Клим еще пытался ему что-то объяснить, но Лешка, с неожиданной резвостью сорвав с гвоздя фуфайку, метнулся в дверь. Лапочкин и Клим настигли его уже на улице. Им вдогонку сиплым лаем захлебнулась овчарка.

— Чего это он у тебя?..— спросил Борис, едва переводя дух.

— А ну его...— нехотя отмахнулся Лешка.

Они помчались в школу. Дорогой Клим пробовал вспомнить, что его поразило у Лешки в доме, но так и не вспомнил. Он был слишком возбужден мыслями о пьесе.

Когда они вернулись в школу, репетиция шла полным ходом. Представители Греции, Турции, Норвегии, Дании, Бенилюкса разгуливали по сцене, ожидая начала Парижской конференции.

— Руки! — покрикивал Игорь.— Что вы суете руки в карманы? Заложите за спину, возьмите трость! Мученье, а не дипломатический корпус...

Клим забрался в самый последний ряд полутемного зала. Он смотрел на сцену, и ему хотелось плакать. Какой позор! Это — его пьеса! Дребедень! Бессмысленная дребедень! Унылая, сухая, без малейшего проблеска! Ну кого рассмешат эти кривляния Красноперова? А Чан Кай-ши? Ну и генералиссимус... Или Бидо! Мишка пыжится, но какой из него дипломат!.. И он, Бугров,— автор!..

Но ребята ничего не замечали. Наоборот, закончив репетицию, они столпились у рояля и под аккомпанемент Игоря хором исполнили арию Маршалла с припевом «Все хорошо, прекрасная маркиза». Клим выбрался из своей засады.

— Люди,—сказал он,— разве вам еще не ясно, что завтра мы провалимся с треском?

Ему весело возразил Калимулин в турецкой чалме из полосатых банных полотенец:

— Сыкажите, пачитенные лэди и дыжентельмены, пачиму этот человек порытит мне насытроение?..

— Нет, правда...— сказал Клим.

Красноперов ударил по крышке рояля:

— Паникуешь! И пьеса хорошая — ни у кого такой нет! И играем... Конечно, не МХАТ, но и не хуже других! А во всех школах девочки только и спрашивают: когда поставим? Я сам слышал!

— Все равно...

Мишка предложил:

— Братцы, давайте отлупим Бугрова! — и наскочив на Клима, облапил его и повалил на пол.

— Мала-куча! Куча-мала! — завопил Витька Лихачев, Через несколько секунд Клим барахтался под грудой тел.

— Да пустите же, черти!

— Автора — на мыло! Бугрова — на мыло! — визжал Игонин.

Наконец, его отпустили. Смеясь, он тяжело отдувался, смахивая пыль с колен. И однако — странное дело — после мала-кучи у него все-таки немного отлегло от сердца. Он чувствовал, что его пьеса перестала быть только его пьесой, она уже не его, а вот этих ребят — Ипатова, Красноперова, Емельянова,— и за все, что постарался он вложить в нее, они завтра станут сражаться как за свое собственное.

Как обычно, с репетиции расходились шумной гурьбой. И когда Лихачев затягивал куплеты Моргана «Мы любим доллары, доллары, доллары...», и остальные дружно ревели: «За эти доллары мы рубим людям головы»,— поздние прохожие пугливо сворачивали с тротуара.

25

Как прозрачные тени, скользили по ночному небу разорванные, растерзанные ветром облака; зябкий серпик месяца то прятался, то снова светлел в черных провалах; тоскливо, беспокойно гудели провода.

Уже сворачивая к своему дому, Клим оглянулся и вздрогнул, заметив шагах в десяти одинокую сгорбленную фигуру. Он узнал Мамыкина.

— Ты здесь? — удивился Клим.—Тебе же в другую сторону.

Когда Мамыкин приблизился к нему, Клим разглядел сумрачное, какое-то потерянное, опущенное книзу Лешкино лицо и встревожился:

— Ты чего, Лешка? — он вспомнил дымчатую овчарку на цепи.— Тебе пора, уже двенадцать, и так, наверное, от отца влетит.

— А ты где живешь? — нерешительно спросил Мамыкин.

— Мы уже пришли.

— Тогда ладно,— сказал Мамыкин.— Пока,— и, слабо пожав Климу руку, побрел прочь.

В его широкой, ссутулившейся спине было что-то жалкое, продрогшее. Зачем он шел за ним всю дорогу?..

— Лешка! — окликнул его Клим.

Но Мамыкин продолжал уходить.

— Слышишь, Лешка,— Клим нагнал его и схватил за рукав фуфайки.— Ты куда?.. Я ведь думал — ты торопишься!..

— Нет,— сказал Мамыкин.— Куда мне торопиться.

— А домой?.,

Лешка непонятно посмотрел на Клима, выдернул рукав, но Клим преградил ему путь.

Лешка шел не домой, некуда ему идти — Клим это ясно почувствовал может быть, он так и прослоняется по безлюдным улицам до утра, как бродячий пес.

— Пошли ко мне. Сейчас же. Пошли.

Клим ожидал, что Лешку придется уговаривать, но Мамыкин только спросил:

— А у тебя меня не погонят?

Пока они поднимались по лестнице и раздевались и Клим ставил на плитку чайник — Лешка молчал, и Клим все время чувствовал, что Лешка о чем-то хочет и не осмеливается заговорить. Он спросил — так, между прочим — потому что не знал, о чем говорить с этим странным парнем, которому негде ночевать и он сидит у него в комнате, на сундуке, угрюмый, молчаливый, растирая окоченевшие на морозе без перчаток пальцы; спросил, потому что вдруг припомнил, что именно об этом хотел спросить еще когда они вышли от Лешки, но из-за пьесы все у него вылетело из головы:

— Зачем у вас иконы везде развешаны? Мать в бога верит?

Лешка вздохнул и, тупо глядя в пол, с натугой сказал:

— Верит. А мне отец в семинарию идти велит.

...Чайник долго бурлил на плитке, а Клим слушал Мамыкина, и в его памяти всплывало, как Лешка, подхлестнутый безудержным озорством, буянил в классе, как он плакал и бил бутылки, узнав об аресте Егорова, как он ворочал совковой лопатой на воскреснике... А Лешка говорил про деда, который был священником, про своих родителей — они с детства учили его молитвам и водили в церковь, и дед, уже выжив из ума, умирая, потребовал от своего сына, чтобы тот, отдал Лешку «в послух» — в монастырь, и как отец, уступая слезам матери, переменил монастырь на семинарию... Что же касается репетиции, то Лешка сегодня должен был идти ко всенощной, в церковь — большой праздник, отец не хотел пускать его в школу...

— Черт-те что! — вскрикнул Клим, ощущая, как его начинает обволакивать плотным туманом.— Да ты что же, отца боишься? Что он тебе сделает? Бить, что ли, станет?.. .

— Всякое случается,— коротко ответил Лешка.

— Как случается?.. Да ты же не слабей его, ты же сам ему такой сдачи дашь!..

— Он — отец,— тихо, даже с некоторым испугом остановил его Лешка, опуская голову на крепкой воловьей шее.— Нельзя на отца руку подымать.

Климу стыдно и жалко было смотреть на Лешку, такого покорного, бессильного, и он обрадовался неожиданной идее:

— Тогда уйди от него! Приходи ко мне, станем жить вместе!

— Нельзя,— безнадежно сказал Лешка.

— Нет, ты погоди... погоди... Как же так?.— Клим забегал по комнате.— Ведь сам-то ты в бога не веришь?..— Верую,— сказал Мамыкин, и на лбу его взбухла угрюмая складка.

— В бога?!

— В бога. Я потому и пришел к тебе, что я в бога верую.

Клим опустился на стул и долго смотрел на Лешку, пытаясь что-то сообразить. Потом он встал, снял с плитки клокочущий чайник и, открыв шкаф, принялся вышвыривать на стол книги. Когда их набралась целая груда, он подошел к Лешке, взял его за плечи и подтолкнул к столу:

— Читай. Нельзя быть таким остолопом в двадцатом веке.

Пока Лешка осторожно перебирал книги, разглядывая названия, Клим заварил чай, нарезал хлеб, принес масло, и все это — не вымолвив ни единого словак

— Вот ты, Клим, умный человек,— сказал Мамыкин, с уважением складывая толстые тома штабелем, один на другой.— Ты пьесы пишешь, перечитал столько, что мне, может, по гроб не перечитать... Ты мне ответь: бог есть?

— Пей чай,— сказал Клим, пододвигая к Лешке стакан.— Бога нет.

— А кто создал землю и все остальное?

— Никто. Есть разные гипотезы — Фесенкова, Шмидта... Ты познакомься.

— Я знакомился... Только ведь они еще не доказаны, гипотезы...

— Бог тоже не доказан!

— Вот в том-то и дело,— Лешка улыбнулся с грустным торжеством.—Никто ничего не доказал, а верят — кому во что нравится.

— Ну, брат, это ты врешь! — сказал Клим, про себя подумав, что Лешка не такой уж простачок.— Надо не верить, а знать! И наука...

Но Лешка отхлебнул из стакана и продолжал:

— Или вот: зачем живет человек? Если по религии — тогда все понятно. Душа бессмертна. Прожил ты свою жизнь хорошо —положено ей в рай, а плохо— в ад. Значит, хорошее людям делай, плохого остерегайся. Ну, а если без религии — тогда ни ада, ни рая, и как ты там ни живи — а все едино — помрешь...

— Слушай, старик,— проговорил Клим, улыбаясь и чувствуя прилив нежности к заплутавшемуся в дремучих поповских дебрях Лешке.— Все это у меня тоже было. Зачем жить, если помирать придется... Все я это уже думал и передумал. Но как там ни верти, а «все, что возникло, достойно гибели»,— так еще Энгельс говорил. А значит: на земле надо рай завоевать. Надо бороться за коммунизм. Надо просто, чтобы все были счастливыми при жизни. Ясно? А коммунизм — это и есть Счастье Для Всех...

Он беседовал с ним, как с маленьким, он разъяснял ему — почти языком букваря — то, что считал несомненным и вечным. Но Лешка, упрямо возразил:

— А ты знаешь, кому какого счастья, хочется?

Тогда Клим взбеленился:

— Нет уж, извините, господин хороший! — он вскочил, заметался по комнате.— Уж это вы извините! Это пускай так турбининский папаша рассуждает: каждому — свое! Ему — свое, директорское, на четыре комнаты, а Лапочкину — свое, на одну!.. Хитрая философия! Удобная философия! А я говорю: дудки! Хватит! Лапочкину — тоже четыре комнаты, детям — ясли, матери — Крым, Оле — не бумажные цветы, по рублю штука, а Пушкин, пианино, Моцарт! И чтоб не думали больше люди ни о жратве, ни о деньгах! Чтоб все занимались кто чем хочет — читали, учились, постигали науку! Все! И никто ничего не боялся... Вот что такое коммунизм! Кто на него не согласен? И на черта мне твой ад или рай, на черта мне твоя бессмертная душа, если сейчас еще столько людей на всем земном шаре — голодные, босые, вшивые, а мы тут с тобой чай хлебаем и мудрствуем о смысле жизни! Сделать всех счастливыми, чтоб всем счастья — досыта! Вот за что надо драться, вот тебе и весь смысл, если ты — человек! Не согласен?..

Лешка молчал, как-то стеснительно, виновато молчал, помешивая в стакане ложечкой и наблюдая за стайкой вьющихся чаинок. Клим с досадой бросил на стол нож в масле.

— Ты не кричи,— сказал Лешка.— Разве я против коммунизма? Только я ведь не по книгам... Я вот смотрю — наши ребята. Красноперов, например. У него отец — полковник, и дома уже полный коммунизм. Ну и что с этого? Сам-то Красноперов... Он только про девок и думает, про танцы, про все такое. А чего ему от жизни требуется? Не поймешь. Или Женька Слайковский. Дом — тоже, вроде как у Красноперова. Отец, мать — культурные, образованные. А сам — дурак, пустой человек, одна гниль в нем сидит. Или Шутов — тот и вовсе. От него за километр смердит. Не подходи — сам запачкаешься... Другое — Турбинин. Он мне сначала тоже не понравился: выламывается, думаю, корчит из себя... А пригляделся — нет, хороший он парень. Умный, и книг у него столько, и не так, не для красоты... Ну вот. Ему, значит, коммунизм — на пользу. А Женьке или Красноперову к чему? Значит, главное в человеке — не как он живет, а — с чем, главное у него внутри, душа — главное, а не то — сытый он или голодный.

Клим хотел перебить Лешку, но тот не дал.

— А если главное — душа, так ей стержень нужен... Ей верить надо! Знать надо — что хорошо, что плохо! — он вбуравил в Клима свои узкие глазки, горящие беспокойным, тоскливым огнем.— Ты говоришь, бога нет. А что есть? Пустое место?..

— Есть человек,— сказал Клим.— Нет бога — есть человек. Людей любить нужно, для людей жить, а не для того, чтобы на том свете рай заработать.

— Людей любить? — воскликнул Лешка.— Каких людей? И за что?

— Вообще людей!

— А ты — не вообще!..— тонким голоском выкрикнул Лешка.— Не вообще — а вот тех, которые... Ну, в классе, в школе, вокруг—ты их любишь? Красноперова любишь? Или Витьку Лихачева?.. Ради, них ты живешь?

Красноперова?.. Лихачева?.. Нет,— о них он не думал... Именно о них он не думал, когда повторял — и не раз — эти слова: жить для людей... Люди — это громада, это все человечество, а Лихачев...

Лешка продолжал наступать:

— Нет, не любишь! И за что любить? Меня, например... Думаешь, я не знаю, что я для тебя болван и распоследний подлец, потому что в дождь с тобой не мок, и шпаргалил — сам обещал, что не буду, и не выдержал... И еще... Э, да чего там уж! — Лешка махнул рукой и сокрушенно рухнул на стул.— И все так. Все. За что любить? Это так говорится... А на самом деле — живем, как волки, друг другу не помогаем, а все для себя... Верно ты сказал однажды! Я думал все потом: почему так выходит? И как надо? Не знаю. К тебе пришел. Ты — можешь ответить?..

...Успела пролететь добрая половина ночи, прежде чем они улеглись на сундук, подставив стулья сбоку, чтобы не съехать с его покатой крышки. Издерганный сомнениями Лешка уснул сразу, но Климу не спалось.

Он снова и снова восстанавливал в памяти весь их диспут и каждый раз упирался в Лешкины слова: «Не любишь ты их... И за что любить?».

Любит ли он Лешку? Да. Теперь. После этого разговора. Когда он увидел в Лешке отзвук своего собственного, когда понял, что и Лешка думает и мучается над теми же вопросами, что и он сам — о смысле жизни... А раньше? Раньше — нет. Когда он не знал Лешки. Хотя и проучился с ним пять лет. И другие ребята — лишь теперь они становятся ему близки. Не все. Лапочкин... А еще кто?.. Но ведь и раньше он стремился «жить для людей». Для них. Для ребят. А может быть — нет? Может быть, ему было просто приятно делать хорошее, потому что это ему самому доставляло удовольствие, а чем это хорошее окажется для ребят — это его не интересовало? «Выламывается, красуется»,— сказал Лешка. А он? Может, он красуется перед собой только и хочет, чтобы и другие восхищались им? Ведь ему-то было все равно, как они, ребята, станут жить дальше, когда он сорвал «Зеркало» и крикнул «Ищите себе другого!»

Климу стало жарко. Он поднялся. Ходил по комнате, глаза уже привыкли к темноте, он различал неясные, расплывчатые силуэты стола, стульев, оконный переплет...

Надо спасти Лешку. Надо любить людей. Ради них самих. Можно быть эгоистом — и делать хорошее: ради самого себя, А надо — не ради себя. Ради вот этого Лихачева, Калимулина, Тюлькина... Но за что их любить? Лешка говорит, главное—душа. А как же коммунизм?.. Лапочкин?.. Бороться за душу... Как?.. Что же сначала? Учить Олю сонатам Бетховена? А цветы?..

Засыпая, он видел перед собой своих ребят — они пели хором «песенку дипломатов». Надо любить людей. Не «вообще», не идеальных, а — какие они есть. Любить ради них самих. Но как это трудно!

26

Когда на другой день сквозь щелку в кулисе Клим наблюдал за выражением лиц комиссии, от которой зависело «быть или не быть», для него самого поражение стало вполне очевидным. Спектакль не разбудил ни одной улыбки!..

Потом всех участников пригласили в зал. Рядом с директором сидела представительница районе — толстая, рыхлая женщина с несоразмерно маленькой головкой, утонувшей в лисе, наброшенной на плечи. Она была похожа на купчиху и говорила нараспев.

— А кто же из вас, милые мои, сочинил эту пьесу?— спросила она таким тоном, что Клим про себя решил: «Все кончено!»— и выступил вперед.

— Ах, это вы и есть, голубчик? — она удивленно помигала крошечными глазками.— А вы знаете, я очень внимательно следила, но так и не поняла, какую вам хотелось выразить идею?..

— Очень жаль,— сказал Клим, разглядывая ее трехслойный подбородок.

— Но уж если мы с Ангелиной Федоровной ничего не поняли, то что смогут понять учащиеся? — строго сказала Шура Хорошилова, та самая, из райкома, что читала по школам доклады о дружбе и товариществе и считалась молодым, способным комсомольским работником.— А кроме того,— ее выщипанные бровки негодующе скакнули вверх — а кроме того: на сцене курят! Ну, знаете ли, все-таки мы в школе!..

— Да, да, Алексей Константинович,— подхватила Ангелина Федоровна.— Это я тоже заметила — курят... И потом, согласитесь, как-то странно выглядит: дипломаты, а фиглярничают, фокусничают... Ни малейшего правдоподобия!.. Кстати,— обратилась она к учителям,— недавно меня пригласила Калерия Игнатьевна посмотреть «Русалку» — ее ученицы ставили... Я давно уже не испытывала такого эстетического наслаждения! Девочки в беленьких пачках, чудные декорации, Пушкин... Все это, не правда ли, воспитывает вкус!..

— Вот именно,— скромно поддакнул ей Леонид Митрофанович.— Я также считаю более подходящей классику... Например, «Горе от ума»...

— В «Горе от ума» тоже курят,— неожиданно вставил Мишка.

Ребята за спиной Клима негромко засмеялись.

— Вас пока не спрашивают, Гольцман! — оборвал Мишку Леонид Митрофанович.

У лисы стеклянные глаза... Мелкими острыми зубами она вцепилась в хвост... Что ж, нам не привыкать... «Девочки в беленьких пачках...» А улыбка так и сочится елеем... Только перед ребятами стыдно: ну и драматург!.. Игорь прав. Игорь всегда прав. И — «все хорошо, прекрасная маркиза». Вот еще директор — сейчас он подведет итог — и можно расходиться по домам.

— Вы правы, ребята кое в чем пересолили. Вы слышали, Бугров; никаких сигар! О них забудьте! (...разве дело в сигарах?..) И кое-какие места надо пояснить.... Что вы скажете, Ангелина Федоровна, если перед спектаклем провести доклад о международном положении?..

У директора два боевых ордена, он воевал, видел смерть... А глаза перебегают с Ангелины Федоровны на Хорошилову, с Хорошиловой на Белугина — юлят, упрашивают... Зачем унижаться?.. Пора по домам...

— Наконец, можно еще провести пару репетиций...

— Вы как хотите, а мне пьеса Бугрова понравилась,— вдруг перебил директора голос, похожий на скрип ржавой петли. Все посмотрели туда, где сидела Вера Николаевна, завуч, в своей неизменной потертой котиковой шубе и надвинутой на лоб шапочке.— Да, понравилась. Вы подумайте только — ребята без всякой помощи создали боевой, злободневный политический спектакль. А мы их будем тащить к истории о покинутой девушке...

— Но ведь это же классика!..— благочестиво пискнула Шура Хорошилова.

— А это — жизнь! — Вера Николаевна кивнула на примолкших ребят.— У них на фронте отцы погибали, они уроки учили в бомбоубежищах, они и теперь, едва голову поднимут от подушки — по радио снова говорят о поджигателях войны! А ведь это же им — комсомольцам, мужчинам — первым идти в бой, если война грянет! Вот они и хотят сказать этим поджигателям свое слово! И молодцы! Молодцы ребята!

...Ай да Вера Николаевна! Ну и рубанула!..

Но что же она одна может сделать?..

Ребят попросили выйти: им не полагается слушать споры между педагогами.

...Коридор, тишина, школа уже пуста,.. Как хорошо, когда тихо! Неудачник. Вечный неудачник!..

На улице спохватился — шапка осталась в зале... Но возвращаться?.. Нет уж, довольно!

Ветер — в лоб.

Хорошо.

Слиться с ветром, раствориться, растаять...

Как жить?

«Черный вечер, белый снег»... Шестнадцать лет. Пора становиться мещанином. Жрать, спать, зарабатывать деньги.

Как жить, ДКЧ, ты знаешь? Ты должна знать! Но где ты? Кто ты?..

Позади — топот.

Нет, показалось. Это провода.

Лёшка сказал: не может, чтобы пустое место...

А если может?..

Мишка. Схватил за воротник, затряс, заорал, распахнув огромный толстогубый рот:

— Чего ты сбежал, идиотина? Ведь разрешили! Слышишь? Разрешили!..

Подбежали ребята, Лапочкин сует Климу шапку, все тормошат, колотят Бугрова — по спине, по груди, по чем попало, и хохочут, и швыряют снегом, и над городом взмывает, расправляя крылья, одно слово:

— Раз-ре-шили!..

27

Он все-таки не верил. Не верил до той самой минуты, когда, вытянув гусиную шею и приложив ребро ладони к углу рта, Санька Игонин прохрипел, как будто его душили:

— Девочки!..

— Где? Где?

Все кинулись к просвету между занавесями, перед которым на корточках примостился Игонин. В зал медленно и чинно вплыли две девочки, в фартучках, постояли в проходе, озираясь, пошушукались и стали пробираться в глубь рядов.

— Начинается...— упавшим голосом пробормотал Гена Емельянов, а Лихачев рявкнул во все горло:

— Приветствую вас, леди и джентльмены!

На него напустился Клим:

— Тише! Там же все слышно!..

Ипатов нагнулся к самому уху Клима и серьезным шепотом процитировал из своей роли:

— Спокойствие, друг мой, у дипломата должны быть алмазные нервы...

Нет, на ребят сегодня никак нельзя было сердиться! Володя Красноперое принес грим и всем подряд чернил брови и красил губы в цвет спелой смородины. Володя не скупился, особенно много грима потратил он на мистера Трумэна, избороздив коричневыми полосами ему все лицо. Витька Лихачев стал страшным, глаза его сверкали, как у оперного дьявола.

Шли последние приготовления. Мишка, стоя лицом к стене, вкрадчиво улыбался и потирал руки, в который уж раз произнося речь перед воображаемой конференцией. Мистер Бевин так усердно нахлобучивал цилиндр на голову, что тот распоролся по шву. Бевин жалобно выклянчивал у ребят хоть пару булавок. Зверски скаля зубы, Мамыкин примерял усы.

Климу, который один болтался без дела, стало вдруг тоскливо: казалось, все теперь далеко позади— тот день, когда набросал первую сцену, читка в классе, затяжные репетиции. Все это позади, а остальное уже не зависит от него: оно в руках ребят и — тех незнакомых, недоверчивых, враждебных людей, которые со всех концов города стекаются в школу...

Быстрой, энергичной походкой взбежал на сцену директор, свежевыбритый, в парадном черном костюме.

— Ну как?..

Довольно улыбаясь, оглядел ребят.

Народу-то, народу!.. Не осрамимся?

Его приветствовали радостно — ведь это он с завучем отстояли пьесу! Алексею Константиновичу не понравился реквизит: Парижская конференция — и ободранные стулья из учительской... Он подозвал Клима, и вдвоем они притащили несколько кресел из директорской квартиры, которая находилась тут же, в школьном здании. Потом Алексей Константинович ушел, погрозив Ипатову, разгуливающему по сцене с сигарой:

— Только без дыма!

Клим разглядывал кресла с резными ножками, с восхищением думая о директоре. И когда Ипатов сказал: «А ну его! Все равно — выйду на сцену и закурю!»— Клим перебил: «Брось! Алексей Константинович — это человек!»

Занавес, кажется уже колебался от шума в зале. Что-то будет, когда он откроется! Осталось десять минут, но Клим еще не видел Игоря, который должен был делать доклад о международном положении перед началом пьесы: на этом настояли представители... Где же Игорь? Клим выскочил в коридор, заглянул в зал... Сотни взглядов — как прожектора,—неужели знают, уже знают, что он и есть автор?

Игорь явился ровно в семь, когда в зале уже хлопали и настойчиво требовали начинать. Он был спокоен, даже как-то подчеркнуто спокоен и уверен в себе. Черные, гладко зачесанные волосы отливали матовым блеском. Костюм, белоснежная сорочка. Отвечая на упреки Клима, он показал часы:

— Точность — вежливость королей.

Клим позавидовал Игорю: дьявольское самообладание!

— Ты не боишься?

Игорь пожал плечами.

В зале уже топали, за кулисами вновь появился Алексей Константинович.

— Что же вы мешкаете?..

Когда Игорь, выходя на авансцену, на секунду развел занавес, из зала на Клима дохнуло арктическим холодом.

— Ти-ш-ше-е... .

Ребята передвигались по сцене на цыпочках. Клима лихорадило. Игорь начал доклад.

Но... Что за монотонный голос?.. Цифры, статистика... мало кому известные имена политических деятелей... Что это? Научный реферат?.. Шорохи, движение... И вскоре — густой, ровный гул... Игорь упрямо продолжает, не повышая голоса, не меняя интонации. Ах, черт побери, да закрой же тетрадку, расскажи своими словами, просто и коротко... Шум — как рокот прибоя, и в нем одиноко барахтается голос Игоря... Стоп! Кажется, понял...

Клим притаился, кусая ногти. Игорь, дружище, перестройся! Ты же умница!

Теперь в зале тихо. Игорь выдерживает долгую паузу. И вдруг...

— Кого не интересует доклад — может выйти...

Клим ясно представляет себе самолюбиво поджатые губы, откровенно-насмешливый взгляд... И здесь он любуется собой...

Снова нарастает гул...

— Провал...— шепчет Клим, стискивая кулаки,— абсолютный провал...

Наконец, под оскорбительно жидкие хлопки Игорь покинул трибуну и рывком раздвинул занавес. Его щеки белей белого воротничка.

— Тупицы!..

Клим впервые увидел, каков Турбинин, когда его что-то по-настоящему взбесило.

— Надо же было мне соглашаться!

Упрек?... Но сейчас не до спора — Клим едва успел отпрянуть в сторону — занавес пошел, и началась пьеса...

Потом все вспоминалось, как сон... Пашка Ипатов появился с дымящейся — все-таки! — сигарой, и после первой же затверженной фразы: «Приветствую вас» леди и джентльмены!» — запнулся...

Забыл! Забыл! Клим громко суфлировал, но Пашка ничего не слышал... Он повторил еще раз:

— Приветствую вас, леди и джентльмены! — и знаменитым жестом Игоря взмахнул перед собой цилиндром. И в этом жесте, в невозмутимом Пашкином тоне вдруг прозвучала такая комическая естественность, что в зале — Клим не поверил своим ушам! — раздался смех... Неужели заметили?.. Нет, смех звучал дружелюбно и ободряюще... Тогда Пашка вдруг все вспомнил, и дальше пошло гладко... После его первой арии кто-то захлопал, а после дуэта Черчилля и Трумэна в зале уже вовсю аплодировали и смеялись. Да, слушают, хлопают, смеются! Все как положено! А Чан Кай-Ши! Лешка Мамыкин мог бы стать гениальным артистом — так мастерски он рухнул на пол... Куплеты Маршалла повторяли на «бис»...

— Слышишь?..— Клим, сияя, оторвался от щели, через которую смотрел в зал.

— Слышу...— клацая зубами, проговорил Игонин.

Ожидая своего выхода, он сидел в кресле по-турецки, поджав ноги под тощий зад. Губы у Женьки полиловели: если не считать трусов, на нем не было ничего, кроме простыни, изображавшей римскую тогу — Женька играл Де Гаспери.

— Может, пальто принести? — сочувственно спросил Клим.

— Не надо! — стоически отозвался итальянский премьер.

Ты просто герой! — восторженно сказал Клим.— Ты так и пойдешь — босиком?

— Не могу же я появиться в тоге и ботинках!

В антракте все поздравляли друг друга, кто-то ломился в дверь, Игорь, через силу улыбаясь, пожал руку Климу, пообещал:

— Буду кричать «автора»!

И Клим ощутил нестерпимую неловкость перед Игорем за свой успех...

Игорь сдержал свое обещание. После заключительного монолога, в котором Морган в диком исступлении пророчит собственную гибель и мировую революцию, из зала раздался возглас, и его тотчас подхватили десятки голосов. Как ни вырывался Клим из могучих объятий Лешки Мамыкина, как ни брыкался ногами— его всей гурьбой вытолкнули на авансцену.

Клим не знал, что полагается делать в таких случаях — он стоял, глуповато, растерянно улыбаясь, и смотрел в зал. И зал — обыкновенный школьный зал на триста мест — казался ему огромным, и бескрайним, как небо, и все пространство перед ним было полно горящих, блестящих точек — глаза, глаза, одни глаза— как звездная россыпь — они двигались, кружились, подступали к нему со всех сторон — и он ничего не видел, кроме этих глаз, счастливый, испуганный, ошеломленный, будто на нем скрестились лучи мощных прожекторов. Пьяно шаря руками и путаясь в складках занавеса, он едва пробрался обратно...

Теперь ему хотелось бы сбежать от всех, остаться одному, чтобы еще раз — еще много раз переживать ни с чем не сравнимое мгновение. Чтобы осмыслить, понять, как он, Клим Бугров, неудачник, хорошо изучивший вкус поражений, вдруг оказался победителем!

Но этот невероятный вечер был полон-происшествий самых неожиданных, он явился прологом событий, которые вскоре прогремели на весь город...

28

Начались танцы, но никому не хотелось спускаться в зал. Ребята расположились в креслах, на столах, среди цилиндров, тростей, кое-как сваленных у стены декораций. Приходили поздравлять — директор, учителя, потом явилась даже товарищ Хорошилова и — вот уж никто не ожидал! — предложила целый план гастролей: в городской библиотеке, на лесотарном заводе, где-то в клубе...

— Живем, братцы! — подмигнул ребятам Лихачев.— Организуем труппу бродячих комедиантов!..

— Но главное для нас — учеба,— наставительно заметила Хорошилова.— Вы должны уметь сочетать ее с разумным отдыхом...

Потом Красноперов сказал, что с Бугровым хотят познакомиться девочки из пятой школы. Клим струсил.

— Зачем?

Володя почти насильно потащил его за собой, уговаривая: — Вот чудак! Они же не кусаются!

Клим не успел уточнить цель встречи, как очутился перед...

Клим узнал их сразу. Наверное, они тоже запомнили его и рассматривали с удвоенным любопытством, как примелькавшуюся вещь, которая вдруг оказалась редкой диковинкой. Клим смутился. Кажется, надо представиться... Он дважды буркнул свое имя, обращаясь к Майе и ее подруге. И сообразил, что это вышло у него довольно нелепо. Но неожиданно встретив ясную, ободряющую улыбку на Майином лице, сам засмеялся, и Майя тоже — весело морща нос и прикрывая рот ладошкой. Она крепко тряхнула его руку и назвалась:

— Широкова.

— Кира Чернышева...

Клим ожегся о сухую, горячую ладонь ее подруги.

— Нам очень понравилась ваша пьеса! — сказала Майя с таким простодушным восхищением, что Климу снова стало не по себе.

— Очень остроумно и не похоже ни на что другое, правда, Кира?

Та молча кивнула. Из-под прямых бровей на Клима пристально смотрели недоверчивые, настороженные, до черноты синие глаза; они словно вглядывались в глубокий колодец, отыскивая что-то на самом его дне. В то же время сами они были наглухо затворены для всякого, кто пытался в них заглянуть.

Навивая на палец кончик толстой, солнечно лоснящейся косы, Майя сыпала вопрос за вопросом:

— Что вы еще написали? Это первая ваша пьеса?..

Маленький рот Киры был туго сжат. Ни слова!

Хоть бы из вежливости...

Клим почувствовал себя задетым и обиделся. «Мышка за кошку... Нам только мышки не хватало!» Что ж, пускай... Он отвечал Майе холодно, с достоинством, как и полагается автору, чья пьеса только что имела такой триумф. Но Кирины губы внезапно дрогнули, в темных зрачках, будто две ракеты величиной с булавочную головку, лопнули и рассыпались фейерверком искрящихся смешинок.

Что случилось?..

Он уже забыл, о чем спрашивала его Майя, и весь шум и суета вокруг, и толпа ребят и девушек, уже обступившая их, и горделивое угарное сознание своего успеха — все поблекло, уничтожилось...

Красный, взъерошенный, он грубо сказал:

— Извините, мне некогда...— и двинулся прочь.

Может быть, она вспомнила воскресник?.. Тогда от смеха, теперь — от взгляда этой девчонки он снова стал жалким, бессильным, растерянным...

Пробираясь сквозь танцующие пары, он слышал позади:

— Это Бугров... Тот самый...

Кто-то толкнул его. Он разозлился и, напружинив локти, стал напрямик пробиваться к выходу... Его окликнули. Ах, Лиля!.. Стоя у рояля, она помахала ему рукой.

— О, конечно, теперь ты ужасно гордый! — сказала она, когда Клим оказался перед нею, и капризно надула щеки.

Лиля была, как и все, в строгой школьной форме, но высокий белый фартучек с каким-то особенным изяществом облегал ее фигурку, а серебристая ленточка в пышных волосах своим невинным кокетством, бесспорно, превосходила любую ленточку на вечере.

Клим с удовольствием слушал ее оживленную болтовню, Лиля ни на шаг не хотела его отпускать от себя.

— Да, теперь ты совсем зазнаешься! — говорила она, лукаво поглядывая на Клима сквозь пушок ресниц.— Еще бы! Драматург! Когда мне сказали — я не поверила...— она говорила нарочито громко, на них оборачивались, но Лиля делала вид, что не замечает этого.— Не скромничай, пожалуйста, у тебя большие способности! Ты еще напишешь для МХАТа, как Горький или Чехов...

«А ведь она дура»,— с тоской подумал Клим, но — словно кому-то в отместку — продолжал оставаться с Лилей.

— Клим, ты должен написать новую пьесу, и чтобы в ней я играла главную роль. И чтобы это была трагическая героиня!

— Нет,— усмехнулся Клим,— я напишу комедию. И ты будешь играть роль одной пошленькой мещаночки. У нее куриные мозги, они не вмещают ничего, кроме мыслей о нарядах и мальчиках... Ты справишься с такой ролью, верно?

— Да, ты увидишь, ведь я готовлюсь в театральный...

Все-таки она поняла, но у нее хватило ума не показать этого.

Клим больше не слушал ее: новая идея, возникшая так случайно, уже гнала его разыскать Игоря или Мишку, чтобы поделиться с ними... Изумительная мысль! Как она не пришла ему в голову раньше?.. Он даже не простился с Лилей...

Но едва его глаза успели найти в толпе Турбинина, в зале произошло странное замешательство. До Клима донеслось:

— Брось ломаться, детка... Мы тебя научим фотографировать...— грянул дружный смех в несколько голосов — и оборвался коротким звонким звуком.

Клим увидел сначала Майю, потом Киру — она прижалась спиной к стене, на ее гипсово-белом лице резко выделялись гневные, прямые, загнутые к переносью брови, похожие на крылья парящей чайки. Перед нею стоял Шутов — покачиваясь, руки в карманы с фотоаппаратом через плечо, и смотрел на нее в упор обнаженным, бесстыдным взглядом. Только левая щека его порозовела.

— Осторожно, детка,— проговорил он сквозь зубы, придвигаясь к ней.— Я ведь и сам...— он не кончил: тонкая рука взвилась вверх, Кира закатила ему вторую пощечину.

К ней кинулись двое из компании Шутова — Слайковский и еще какой-то неизвестный Климу парень с длинным лошадиным лицом... Веселое бешенство ударило в голову Климу, он рванулся вперед.

Но вдруг кто-то громко захлопал, зааплодировал, крикнул:

— Браво! Бис!..

Это было неожиданно, как зимний гром.

Игорь! Все обернулись к нему — Турбинин аплодировал, подняв над головой руки, с издевательской улыбкой глядя на ошеломленного Шутова.

— Ты чего? — сунулся было к нему Тюлькин, но опоздал: вслед за Игорем забили в ладоши те, кто стоял с ним рядом, а через мгновение аплодисменты, беспощадные, как пощечины, бурно прокатились по всему залу.

Шутов и его друзья удалились. Брезгливо сторонясь, им давали дорогу, и они шли, затравленно пригнув головы и неслышно разевая рты, как в немом кино.

Когда Клим оглянулся, ни Киры, ни Майи уже не было. Клим выскочил на улицу. Валил густой снег — тяжелыми, мокрыми хлопьями застилая все вокруг.

— Кира! — крикнул Клим, сбежав со ступенек и вглядываясь в темноту,— Кира!..

Никто не отозвался.

Только кровь короткими, частыми ударами стучала в висок: ДКЧ... ДКЧ... ДКЧ...

29

В то утро солнце было ярким, как слава. Чашечка будильника истекала серебром. Клим передвинул рычажок — звонок смолк.

Как хорошо! Впереди — бесконечность: десять дней каникул! Зарываясь в подушку, он чувствовал себя абсолютно счастливым. Но было что-то еще более важное и удивительное... Уже задремав, он вспомнил: Кира... Сотни блестящих глаз... «Автора! Ав-то-ра!» И снова — Кира... Нет, разве можно спать в такое утро!

В передней зашаркали калоши — Николай Николаевич отправляется в поликлинику. На калошах — медные буквы: «Н. Б.» К черту! Даже думать об этом сегодня противно...

Великолепно дала она по роже подлецу Шутову! Так и надо. Разве есть в целом свете человек, который бы смел коснуться ее — и не совершить святотатства?.. Все они — где-то внизу, а она — выше всех, ею можно любоваться только издали — и молча, молча, леди и джентльмены!...

Сколько раз вызывали на «бис» Мамыкина? Два или три? А Мишка... У кресла надломилась ножка, и оно рухнуло под ним, но Мишка нашелся: «Месье, под нами трещат стулья!».

Власть над людьми... Заставить их смеяться и плакать, и думать так же, как ты сам, и чтобы их сердца звучали в ритме с твоим....

Скрипнула дверь, застучали каблуки...

— Клим!..— голос из другого мира.— Да Клим же! Но Клим спит. Он даже похрапывает, боясь расхохотаться.

Надежда Ивановна уходит. На столе — записка: наколоть дров, принести хлеба... Ладно, наколем, принесем!..

Он даже думает: мы наколем, мы принесём... Кира! Она — как тонкое облачко, как легкая прозрачная дымка, окутывает его. Он — в ней, она — в нем...

Рывком сорвав одеяло, Клим спрыгивает на пол, потягивается — и вдруг замечает: какое тощее, щуплое у него тело, какая цыплячья грудь! А ведь Кира участвует в эстафете...

Ничего, нарастим бицепсы! Раз-два, раз-два!.. И утюги годятся вместо гантелей!

Дорогу, дорогу гасконцам!

Мы южного неба сыны!

Мы все...

Из крана, шипя, бьет ледяная струя. Б-р-р... Он бросает пригоршни воды на живот, на спину, на плечи.

Мы все под полуденным солнцем

И с солнцем в крови рождены!..

Тут же стоит она — и смеется; какой неловкий! Трижды ударил по чурбаку — и только три отметины! И-х-ряк! И-х-ряк!.. Мерзлое дерево, топор отскакивает, как пружина. Тем лучше!..

Дорогу, дорогу гасконцам!..

Наконец, чурбак треснул и развалился. Мороз — а от сосулек струится парок... Даже льду жарко!

Высоцкая вышла покормить кур.

— Цыпи-цыпи-цыпоньки!..

Упитанные клушки суетятся, квохчут, ныряя под жиденькую струйку зерна.

— Тетя Феня, вы в театр ходите?

— Чего, милый?

— В театре, говорю, были?..

— В театре? Была, была... Как же... С Иван Ивановичем, покойником. А что?

Иван Иванович — ее муж, он умер десять лет назад.

— Вы сходите в театр, тетя Феня. С внуком сходите.

— И-и, мил человек... Где уж нам, старым... У нас дома тиятр кажын день...

Тетя Феня жалостно вздыхает.

Зять у нее пьет, колотит дочку...

Почему всегда счастье живет рядом с горем, радость — с печалью, молодость — со старостью? Неужели нельзя сделать, чтобы все люди — все! — стали счастливыми? Ну хоть на один день? Если бы люди были как сообщающиеся сосуды — он бы всех наполнил сегодня счастьем до самых краев!

Кира, Кира, Кира...

Мы все под полуденным солнцем

И с солнцем в крови рождены!

В магазине — очередь, пахнет кислым тестом, валенками.

— Что вы мне вешаете две горбушки?..

Хлеб — без карточек. Их отменили еще полгода назад. Если бы чуть раньше — Егор был бы тут... Эх, Егор!..

— Двигайтесь, двигайтесь, вы что, не видите, впереди вас лезут?..

Интересно, что бы теперь сказали сухари из толстых журналов? «Учитесь у Шекспира»? Ничего, леди и джентльмены, придет время — вы еще услышите о Бугрове!

Кира... Ки-и-ра... То — как дальний вздох, то — как отрывистое эхо...

Клим наскоро позавтракал холодной вермишелью: разогревать некогда! И снова улица. Трамваи с матовыми морозными стеклами, белые провода, свежие конские яблоки на дороге. И люди, люди, люди... Того и гляди кто-нибудь ткнет пальцем:

— Смотрите — автор! Он же написал «Конец дяди Сэма»! Вы знаете?..

Прохожие и вправду оглядываются на него. Или это лишь чудится?

А вон те две девочки... Они так странно на него посмотрели, а теперь шепчутся... Вдруг они вчера были на вечере в седьмой школе?

Так и с ума спятить не долго. Убрать дурацкую улыбку, Бугров!..

Под самым носом дохнула паром оскаленная морда лошади.

— Ай, т-ты, куда прешь?..

...После яркого солнца настольная лампа показалась Климу тусклым пятном. Турбинин еще лежал в постели, на коленях «Воспоминания» Жюля Камбона, в шезлонге раскачивался Мишка.

— А-а, дамский любимец!..— проговорил Игорь зевая.

— Чей любимец?..

Клим схватил Камбона, чтобы стукнуть Игоря по голове, но тот задержал его руку:

— Почитай-ка вот это...— и протянул Климу коротенькую записку: «Бугров и Турбинин! Сегодня в десять вечера приходите в городской сад к фонтану. Ваши поклонницы».

Буквы брызнули в стороны и снова выстроились: «поклонницы»...

— Что за ерунда? Откуда ты взял?

— Принесли сегодня утром.

— Кто?

— Не знаю. Воткнули в замочную скважину.

— Забавно...— Клим присел на тахту, стараясь прикинуться равнодушным, вернул записку Игорю:

— Глупая шутка...

— Ну, нет, синьор! Какая уж тут шутка? За тобой вчера девицы гонялись, как стая антилоп.

Клим снова схватил Жюля Камбона, но вовремя вспомнил:

— Да ведь записка — не только мне!

— А это неважно. Мне, вероятно, предстоит честь служить твоим оруженосцем. Но у тебя уже есть Санчо Панса, вы как-нибудь и без меня обойдетесь.

Клим великодушно прощал Турбинину все его намеки. Игорь еще переживал свое поражение. Смеяться над победителем — разве это не единственная отрада для побежденных?..

Клим сказал:

— Если уж кто и оказался вчера настоящим рыцарем, так это ты.

И откровенно признался:

— Я бы ни за что не додумался, что аплодисменты могут убивать наповал.— Клим расхохотался, представив себе растерянные физиономий Шутова и его приятелей.— Нет, это у тебя получилось просто классически!..

Игорь тоже засмеялся.

— А все-таки надо им бы вложить как следует,— сказал Мишка.

Он забрел к Игорю сегодня с утра, чтобы вернуть ему кое-какие брошюры о внешней политике Франции: как-никак он был министром иностранных дел, тут одним «бонжуром» не отделаешься... Записка, которую дал прочесть ему Игорь, сразу показалась Мишке странной. И когда Бугров и Турбинин, вдоволь похохотав над Шутовым, стали перебирать, кем все-таки могли быть эти самые «поклонницы», Мишка сказал:

— А если они в брюках ходят?

— Бидо из тебя получился неплохой, а Шерлок Холмс ты неважный, — скептически заметил Игорь.

Мишка задумчиво подул в кулак:

— На вашем месте я бы прихватил еще парочку ребят.

Его осмеяли.

— Как знаете...— Мишка вздохнул, глядя в потолок, закачался в кресле.

На загадочное свидание решили отправиться втроем.

30

Когда ему в лицо ударил, ослепив, яркий свет и он ругнулся: «Бросьте дурака валять!» — и Шутов сказал: «Уберите, все равно теперь не убегут», и фонарик погас, а Клим ослеп вторично — по голосам ему почудилось, что их очень много. Но глаза быстро привыкли к темноте, и Клим прикинул, что их человек семь или восемь, то есть всего по двое на одного, по двое, плюс какая-то дробь.

— А мы и не собирались бежать,— сказал Клим.

— А вы попробуйте,— усмехнулся Шутов.

Он стоял с ним рядом, грудь в грудь, от него остро и горько разило водкой.

Но они действительно не собирались бежать, ни теперь, когда это было уже бесполезно, ни раньше, когда позади раздался стремительно нарастающий топот и еще можно было рвануть в кусты, которые шпалерами тянулись вдоль аллейки. Мишка только вымолвил со смиренным укором:

— Вот видите.

А Клим подумал, что ведь и правда, это же так просто, после вчерашнего. Как они не догадались, что Шутов решил им отомстить и устроил засаду!

И вот они стояли, окруженные орущей, гогочущей сворой, и кроме Слайковского и Тюлькина, Клим припомнил двух или трех типов, которых заметил вчера в школе, и среди них — парня с лошадиные оскалом. Он смачно матерился, ухватив Игоря за плечо. Игорь стряхнул его руку и повернулся к Шутову:

— В чем дело, джентльмены? Это вы назначили нам свидание у фонтана?

Игорь был весь в снегу: когда на них наскочили, ему дали подножку, он бултыхнулся в сугроб.

Кто-то рассмеялся. Слайковский потешаясь, выкрикнул:

— А они думали, здесь их Кирка ждет! Вот умора!

— Чернышеву не трогать, сволочь,— глухо сказал Клим и качнулся к Слайковскому.

Но Слайковский уже юркнул за чьи-то спины, а Шутов дернул Клима за рукав:

— Ша, головастик... Мы не на комсомольском собрании...

Он стоял перед Климом — в распахнутой канадской куртке с отброшенным назад капюшоном и улыбался. На расстоянии в ширину ладони Клим видел перед собой его узкое, удлиненное лицо с низким лбом, перечеркнутым косой челкой. Все тело Клима пронизала зябкая дрожь. Он сказал:

— Чего вам от нас надо?

— Поучить вас... немного... захотелось...— с расстановочкой, по слогам, процедил Шутов.—То вы других учите, а сегодня... наш черед...

Клим посмотрел на Игоря, на Мишку, который молчал, уткнув нос в воротник, и в своих очках с толстой оправой походил на унылого филина; посмотрел на обступившую их шайку — и почувствовал, что положение безнадежно, что терять уже нечего, и от этой мысли ему сделалось не страшно, а даже почти весело.

— Что ж, начинайте,— сказал он,— учите. Вас тут собралась целая академия.

— А ты не очень...— сказал Шутов.— Ты не очень радуйся, Бугров. Как бы плакать не пришлось, когда вас отсюда понесут в белых тапочках.

— Ну нет,— сказал Клим.— Этого ты напрасно боишься. Плакать мы не будем, и белые тапочки вам оставим: все-таки — обувь, товар дефицитный...

К нему сунулся вертлявый парень с накрученным вокруг шеи толстым шарфом.

— Ну Шутик,— взмолился он, приплясывая, как на горячих углях,— ну, друг ты мне или портянка? Ну, дай я ему хоть разок смажу по рылу!..

— Цыц! — крикнул Шутов.— Кто здесь председатель?

Вертлявый отскочил.

«Чего он тянет?» — подумал Клим,

Казалось, все только и ждали знака Шутова, но Шутов не спешил. Сунув руки в карманы, он отступил от Клима на шаг и уперся в него неподвижным тяжелым взглядом, как бы что-то соображая и примериваясь.

С ветки развесистого дерева — граба или молодой акации,— под которым они стояли, сорвался ком снега, упал Климу на грудь, зацепив щеку. Клим чувствовал, как на щеке, под виском, щекотно тает снежинка, ему хотелось растереть ее рукой, но он не мог шевельнуться.

Вот сейчас... Вот сейчас он ударит...— Клим напрягся и стиснул потные кулаки.

Шутов сказал, медленно выжимая слова:

— Интересно мне знать, Бугров, чего ты добиваешься?

— Чего... добиваюсь?

— Да, чего? Чего ты везде суешься, куда тебя не просят? Или ты славы ищешь?.. Героем заделаться?.. Чего ты добиваешься, Бугров?..

— Куда уж мне героем,— сказал Клим, несколько удивленный и даже польщенный вопросами Шутова, — Куда уж мне героем... А добиваюсь я, чтобы подлецов поменьше на свете было. Только и всего.

— Та-ак,— протянул Шутов, помолчав.— А ты каких же подлецов имеешь в виду?

— Да хотя бы вроде тебя,— сказал Клим.

Он услышал, как в зловещей тишине под ногами Шутова заскрипел снег.

— Ты что же, один думаешь со всеми сладить?..

— Не один.

— А кто еще с тобой — эти, что ли? — Шутов мотнул головой туда, где стояли Турбинин и Гольцман.— Втроем вы весь свет переделать на свой лад хотите?

— Нет,— сказал Клим.— Нас много.

— Много?.. Не вижу...— Шутов просыпал сквозь зубы короткий смешок.— Или я слепой, может, как ты считаешь?..

Клим промолчал. И снова подумал, что Мишка оказался прав, надо было прихватить с собой ребят, а теперь на каждого приходится двое, двое и еще какая-то дробь.

— Кончай, Шут! — зашумели вокруг. — Что с ними, до утра волынить?

— Ша, подонки,— цыкнул Шутов.— Мне, может, не с вами, а с умным человеком поговорить приятно!

И, повернувшись к Климу, снова с головы до носков ботинок окинул его насмешливым, оценивающим взглядом.

— А что, Бугров, ты хоть раз в жизни дрался?

— Нет,— сказал Клим, разворачивая грудь и выпрямляясь.— Но это неважно.

— Как же неважно,— сказал Шутов — Как же так — неважно. Ты ведь с подлецами воевать собрался?.. Или ты им лекции про мораль читать станешь, головастик?

— Лекции не лекции,— сказал Клим, — а кулаком новую душу не вставишь.

— А ты что про душу заговорил? — сказал Шутов.— Или ты в бога веришь?

— Я в человека верю, — сказал Клим.

— В человека? — сказал Шутов. —Ишь ты, головастик, слов каких нахватался...

Клим и сам почувствовал, как смешно тянуть дальше эту канитель, но не успел ответить, чтобы разом положить ей конец — его слух резанул громкий, какой-то захлебывающийся смех Шутова, неожиданно прозвучавший в оцепенелом воздухе. Его сначала поддержали несколько голосов, но потом они смолкли, а Шутов все смеялся — одиноким, безудержным, похожим на всхлипы смехом, и Клим с изумлением и испугом смотрел на его странно раскачивающуюся, хохочущую фигуру.

Новая, невероятная мысль замерцала вдруг в мозгу Клима, даже не мысль еще, а нечто вроде неясного сострадания шевельнулось в нем, в самой глубине, под камнем гнетущей ненависти к Шутову...

Но смех оборвался так же неожиданно, как и возник.

— Веселый ты человек,— сказал Шутов, распрямляясь, и Клим увидел даже в сумраке, как заблестели у него глаза. — Веселый ты человек, Бугров...

Он вразвалочку подошел к Климу и, оглянувшись на свою банду, задержался, улыбаясь, на Мишке и Игоре, а потом потянулся к Климу, снова обдав его запахом водки,— потянулся с таким видом, словно хотел по секрету шепнуть что-то ему на ухо, и крикнул, во всю силу легких:

— А вы как с Чернышевой!.. Все вместе, или в порядке очереди?..

Прошло секунды три, прежде чем Клим опомнился. Да, не умел он драться. Шутов только слегка откинулся всем корпусом назад — и Клим неуклюже болтнул рукой в пустом пространстве.

— Неплохо для начала! — с каким-то радостным азартом рассмеялся Шутов.

Он быстро присел на корточки и, коротко всхрапнув, ударил Клима теменем в живот.

Перед глазами плеснуло пронзительно-яркое пламя — и погасло. Клим очнулся уже на снегу, скрюченный тупой, охватившей все тело болью. Шутов сидел у него на груди с широкой, неподвижной, будто приклееной улыбкой, методично размахивался и хлестал его по щекам.

Рядом барахтался Мишка; он перекатывался с кем-то в обнимку. Краем глаза Клим заметил Игоря— тому на секунду удалось вынырнуть из месива кишащих, извивающихся тел. Они еще сражались, а он лежал, раздавленный, прижатый к земле стыдом и болью.

Он собрал все силы и попытался скинуть с себя Шутова, но его кто-то крепко держал за ноги, а Шутов только еще тяжелее насел на него задом.

— Ну, как, головастик, веришь в человека? — сказал Шутов, на миг задержав занесенную над его головой руку.

— Верю! — прохрипел Клим, в бессильной ярости царапая пальцами плотно утрамбованный снег.

— Ну-ка...—сказал Шутов и наотмашь ударил его по лицу.

— А с подлецами воевать будешь?..— расслышал он, когда снова опомнился.

— Буду! — выкрикнул он, едва расцепив разбухшие деревянные губы.

Он увидел, как метнулась вверх рука Шутова, но прежде, чем она успела обрушить на него новый удар, Клим, спеша и боясь, что не успеет, сгреб языком всю соленую, горькую слюну, которая наполняла рот, и вытолкнул Шутову прямо в его улыбающееся, торжествующее лицо.

31

И потом, когда все уже кончилось и в отдалении замерли хруст шагов и гнусная победная брань, он еще лежал посредине разворошенного сугроба, и ему сквозь густое сито ветвей насмешливо подмаргивали голубоватые звезды.

Куранты старинного кремля, вдоль стен которого тянулся городской сад, не спеша пробили три четверти одиннадцатого.

Вчера в это время его взметнул вверх, на самый гребень, гордый шквал славы; и Шутов, уничтоженный, поверженный, уходил из школьного зала, и от него шарахались, как от покрытого паршой пса.

Вчера...

Клим застонал от бессильной злости, приподнял голову — ледяные струйки просочились за шиворот и растеклись по спине.

Нет, самое страшное было — не боль, и даже не позор, — самое страшное заключалось в том, что со вчерашнего вечера он чувствовал себя налитым властной, повелительной, всесокрушающей силой,— и все-таки Шутов сидел у него на груди и хлестал его по лицу. Самое страшное заключалось в том, что за ним, Климом, была огромная, непобедимая правда,— и все-таки Шутов подмял ее, эту правду, своим задом и безнаказанно и нагло выстегал ее по щекам...

— Ты живой? — долетел до него голос Игоря.

— Живой,— ответил он, с трудом разжимая челюсти.

Ему хотелось умереть.

И самым терзающим, пожалуй, было воспоминание о том, как в какое-то мгновение, пораженный захлебнувшимся, похожим на всхлипы смехом Шутова, он посмел ощутить к нему нечто вроде сострадания — к нему!.. Нет, мало, мало тебе еще досталось, Клим Бугров, дряблый хлюпик, слюнтяй, жалкий головастик!..

Он привстал, осторожно, как будто боясь, чтобы не рассыпаться; но руки, ноги, голова — все оказалось на месте, только в животе — ноющая, тошнотная боль.

Мишка, хромая, расшвыривал сапогом снег; он искал шапку. Турбинин сидел, опершись плечом о столбик газетной витрины. Игорь прижимал к уху ладонь и внимательно разглядывал ее, поднося к глазам.

— Здорово тебя? — сказал Клим, опускаясь рядом.

— Пустяки. Особенно если учесть, что мы с Гольцманом были свидетелями исторической дискуссии...

С мочки уха у него капало — на воротник, на пальто, с которого кое-где клочьями свисала вата.

— Ты снег приложи,— посоветовал Клим,

Он и сам набрал полную горсть и уткнулся в нее носом и губами.

— Вот обормоты,— сказал Мишка.— Чего вы уселись? Я шапку никак не найду, потому что и очки потерял.

Он ползал на коленях, просеивая снег через пальцы.

— Пустяки,— отозвался Игорь.— Изучай азбуку для слепых — есть такая азбука, я забыл, как называется. Но вообще порядочные люди очки перед дракой прячут в карман.

— Я спрятал,— грустно огрызнулся Мишка,— что я, виноват, что они выпали?..

Они говорили о шапке, об очках — как будто ничего не случилось. Значит, они в самом деле еще не разгромлены окончательно! Клим засмеялся. Ему вторил Игорь. И глядя на них, Мишка поскреб мерзнущий затылок и тоже рассмеялся — досадливо и немножко обиженно — не оттого, что ему так уж было весело — никому из них не было весело — а просто потому, что никогда не мог бы утерпеть, чтобы не посмеяться за компанию, хотя бы и над самим собой.

— Ладно,— сжалился Клим,— Сейчас мы тебе поможем...

Но не успели приступить к розыскам, как где-то поблизости за деревьями раздались голоса и треск веток. Все трое затаили дыхание.

— Снова они...— прошептал Клим.

— К черту! — Мишка, забыв о подбитой коленке, в два прыжка очутился у дерева и принялся яростно выламывать нижний сук. —Живым я больше не дамся!

— К бою! — скомандовал Клим, которому передалось Мишкино ожесточение.

Увидев меж кустов полузаметенную снегом табличку «Травы не мять — штраф!» — он бросился к ней и, вырвав из земли, вцепился руками в железный прут.

Но Игорь, вглядевшись туда, откуда доносились шаги, тихо сказал:

— Кажется, это не они...

Действительно, теперь уже ясно слышались высокие женские голоса. Мишка отшвырнул сук в сторону:

— А, чтоб вы провалились со своими «поклонницами»!

По аллейке во весь опор мчалась девушка. Полы ее пальто разлетались на бегу, как тугие крылья.

Кира!..

Клим растерянно выпустил из рук табличку «Травы не мять», и она ткнулась в сугроб.

Да, это была Кира, она самая, вся запорошенная снегом, в задорном, съехавшем на бок беретике.

— Ну вот, я так и знала!

Она остановилась, часто и жадно глотая воздух, окинула ребят обрадованным взглядом, выпалила:

— Какая чушь! Какая чушь! — и, обернувшись назад, закричала.— Майка, сюда-а-а!

Голос ее — грудной, вибрирующий, несильный — сорвался, но Кира не смутилась, а, наоборот, нахмурилась, поправила беретик и строгим тоном обратилась к Игорю, который находился к ней ближе остальных:

— Вы что тут делаете?

— Лунные ванны принимаем,— помолчав, сказал Игорь.

— Они были здесь?..

— Кто?..— переспросил Игорь.— Я что-то никого не заметил...

— Не притворяйтесь! Вы прекрасно знаете, о ком я говорю!..

Следом за Кирой прибежала Майя. Увидев снежное месиво, она всплеснула руками, попятилась:

— Да тут было целое Мамаево побоище!

Ребята безмолвствовали. У всех был такой угрюмый, истерзанный вид, что Майя посмотрела — посмотрела на них — и вдруг закатилась звонким, переливчатым смехом.

«Этого только еще не хватало... Уж лучше бы вернулся Шутов»,— подумал Клим.

— Спектакль окончен,— заявил Игорь.

Он отвернулся и стал застегивать пальто на несуществующие пуговицы.

— Нет, не окончен! — резко, словно делая выговор, сказала Кира.— Если вам угодно устраивать свои глупые дуэли, так и устраивайте себе на здоровье, только не путайте меня! Мне никаких защитников не нужно! Очень жаль, что мы узнали так поздно...

В темноте Клим не увидел, а почувствовал, как гневно трепещут ноздри ее маленького дерзкого носа.

Нет, не такой он ждал встречи!..

— Да вы-то тут при чем? — сказал он грубо.— Вы нас интересуете меньше всего!

Он с удовлетворением заметил, как недоуменно опали, вытянулись ее брови.

— А что вас интересует?..

— Истина!

Она холодно прищурилась:

— Очень странно, когда доказывают истину таким способом!

— А вам известен другой способ?..

Он стоял против Киры, опустив голову, как будто собирался боднуть ее в грудь. Рот снова наполнился густой соленой жижей. Клим сплюнул. На снегу обозначилось темное пятно.

— Мальчики! — вскрикнула Майя.— Да у вас же в самом деле...— она подскочила к Климу, мягко поддела подбородок пальцами и с испугом уставилась в его лицо: — У вас же кровь!..

Потом она сказала Мишке:

— А где у вас шапка? Вы простудитесь!

И Кире:

— Помоги же ему найти шапку!

И, как ни упирался Клим, с хлопотливой настойчивостью, почти насильно, усадила его на ближайшую скамейку и принялась платочком, как маленькому, вытирать подбородок, щеки, лоб.

— Вам же не видно, дайте я сама... И как же вы так — нашли с кем связаться! С Шутовым! Да ведь это самый настоящий негодяй! От него даже все директора отказываются! Вот и перекидывают, как мячик, из одной школы в другую... Наверное, он во всех школах уже перебывал! А насовсем не исключают, у него — папаша... Подождите, вот еще — я и сама плохо вижу... Эх, вы, как же вы это!..

Пока остальные занимались поисками шапки, она все ворковала над ним, а руки ее, после варежек, были такие теплые, и глаза светились такой тревожной, доброй заботой, что в Климе шелохнулась жалость к самому себе. Хотя, конечно, со стороны это выглядело, наверное, довольно курьезно: Дон Бугров Ламанческий после сражения со стадом свиней и прекрасная дама, изливающая бальзам утешения на его раны... Отличная тема для Игоря!.. Но ему были приятны ее бережные прикосновения, он вспомнил, как восхищенно смотрела она вчера на него после пьесы, и решил, что Майя — очень хорошая девушка, может быть, даже лучше Киры...

Клим спросил:

— Так, значит, с ним никто до сих пор не справился?

— Еще бы! — сказала Майя.— Это просто невозможно!..

...И вдруг что-то взорвалось, вспыхнуло у него внутри, и в этой мгновенной вспышке совершенно четко представилось: лица, лица, лица озаренных смехом людей, и смех — веселый, разящий, беспощадный,— и Шутов, раздавленный, расстрелянный этим смехом...

Он окаменел на секунду, как бы пытаясь удержать в себе внезапно мелькнувшее видение — потом сорвался со скамейки, уронил Майин платочек, поднял, схватил ее за руку, расхохотался прямо в ее изумленные, расширенные глаза:

— Сорок бочек арестантов! Сорок бочек подлецов! Сорок бочек идиотов! — завопил он, не в силах отыскать более осмысленные слова, чтобы передать нахлынувший на него восторг.— Слышите, Майя, мы были глупы, как сорок бочек идиотов! То есть не вы, а мы, то есть я сам! Вы мне подсказали одну штуку!.. Не понимаете? Поймете! Вы поймите только одно: смех для любой пошлости страшнее пули!..

Майя смеялась. Она не отнимала рук. Она ничего не понимала. Она смотрела на него с участливым сочувствием. Он вскочил на скамейку и неистово заорал:

— Ко мне, сорок тысяч дьяволов!..

Вовсе не надо было ему так орать. Шапка наконец отыскалась, Игорь, Кира и Мишка находились от них не дальше десяти шагов. Но пока они бежали,

Клим от нетерпения выплясывал на скамейке какой-то невероятный танец.

— Внимание,— сказал он. — Я — гений. Не верите? Слушайте. Мы напишем колоссальную комедию. Мы сделаем ее главным героем Шутова. Мы заставим его скрежетать зубами. Вы поняли?.. Тогда кричите «ура», черт меня побери!

Мишка опомнился первым.

— Ура,— сказал он.— Я всегда говорил, что ты гений.

— Да здравствует Гольцман,— сказал Игорь,— Но это действительно мысль. Спустись со своего пьедестала, чтобы я мог пожать твою руку.

— Мы напишем комедию вместе! И вместе поставим! Согласен?..

Клим в бурном порыве радости ткнул Игоря в бок.

— Осторожно,— сказал Игорь.— Сегодня меня уже били.

— И великолепно! Сегодня кончился твой нейтралитет, старый скептик!.. А вы, что вы скажете? Вы против?..

— Я — за! — воскликнула Майя.— Конечно же, за! Это будет просто... просто здорово!

Но Кира молчала. Она вычерчивала перед собой носком туфли по снегу дугообразные линии и как будто не слышала вопроса. Прядь волос, выбившись из-под берета, падала ей на лоб, скрывая выражение опущенного вниз лица. Клим уже хотел повторить, когда Кира отозвалась:

— Мне кажется, все это слишком грязно, чтобы писать об этом...

— Грязно?.. Если Маяковский называл себя ассенизатором революции, так нам и подавно нечего бояться испачкать пальчики...

— Я знаю, почему она так говорит! — пылко, но словно желая оправдать подругу, заговорила Майя.— Ты думаешь, Кирка, это касается тебя, только тебя?.. Неправда! Это всех касается! Шутов не один, он собрал вокруг себя целую банду. У них откуда-то деньги, водка, они плюют на все и на всех, и хуже всего то, что он — герой, к нему тянутся другие!

— Верно,— сказал Клим.— Дело не только в Шутове...

На Киру набросились со всех сторон.

— Не знаю,— сказала она.— Мне кажется, вам придется задеть тогда слишком многих... Слишком многое и слишком многих...

— Кого же именно?

Кира помолчала, прочертила новую дугу, ответила уклончиво:

— Вы сами увидите, если доберетесь до самого главного.

Клим не стал допытываться, на что она намекала.

— Тем лучше! — воскликнул он.— Мы никого не боимся! Меня интересует в принципе ваше мнение: писать или не писать?

Ему почудилось — она подавила улыбку:

— А какое значение имеет для вас мое мнение?

— Если спрашиваю, значит, имеет...— он спохватился и поправился: — Нас тут всего пятеро, важно каждое мнение...

Теперь все смотрели на Киру, ожидая, что она скажет, и Клим подумал: слишком уж она ломается, как будто ему, в конце-то концов, не безразлично, одобрит она или не одобрит их замысел.

— Что ж, попробуйте... Я — как и все... Только... Только все это не так просто, как вы считаете...

Они двинулись по аллее к выходу из сада. Он шел рядом с Кирой, иногда осмеливаясь искоса взглянуть в ее сторону. Вблизи фонарей ее профиль казался обведенным тонким золотистым ободком. Он не обращал внимания на болтовню Мишки и Майи, на остроты Игоря — его неожиданно потрясла мысль: вдруг она — не она, вдруг Кира — вовсе не та девушка, чью душу он, как слепой, знал только на ощупь?

Уже, перед самыми воротами он сказал:

— Знаете, есть такие стихи:

Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец...

— Да, знаю,— сказала она, удивленно повернув к нему голову..— Это Тютчев. А почему вы спрашиваете?

Теряясь и наглея от собственной лжи, он сказал:

— Так, случайно вспомнилось. Я забыл, как дальше?..

Кто, ратуя, пал, побежденный лишь роком,

Тот вырвал из рук их победный венец...

— подсказала она. Лицо ее немного потеплело. Он испугался: что, если она догадалась и спросит, откуда он взял эти стихи?.. Второй раз он не мог бы солгать!..

Но она спросила только:

— А вам они нравятся?

— Да,— ответил он, радостно и благодарно глядя в ее пристальные, странно заблестевшие глаза.— Да! Очень!

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ ПЕРЕСЕКАЮТСЯ

1

Было решено происхождение ссадин и кровоподтеков объяснить новым увлечением — боксом. Ребята им не очень-то поверили.

— На кой вы с такими связываетесь?..— сочувственно сказал Боря Лапочкин.

— С кем? — спросил Клим.

— Да с ними..,

— Чудак ты,— сказал Клим,— ни с кем мы не думали связываться...

Зато им поверили дома, особенно когда они провели несколько раундов, сокрушая при этом столы и стулья. И в самом деле, отчего бы им не заняться боксом по-настоящему? Тем более, что бокс им понадобится наверняка, если пьеса о Шутове будет написана. А что она будет написана, они не сомневались.

Мишка торопил. Он где-то вычитал, что знаменитый испанец Лопе де Вега сочинял свои комедии за три дня. После «Конца дяди Сэма» Гольцман считал, что Бугрову недалеко до Лопе де Веги. Кроме того, Лопе работал один, а Климу помогал еще Турбинин. Конечно, Мишка вполне понимал разницу между драматургом опытным и драматургом начинающим. Исходя из этой разницы, он и определил срок: две недели. Свежие страницы он переписывал набело своим корявым почерком, а в свободные минуты тренировался перед зеркалом, подражая Шутову в походке — левым плечом вперед,— в манере смотреть блуждающим взглядом и цыкать сквозь зубы.

Однажды за этим занятием его застала тетя Соня.

— Мишигенер! — закричала она.— Что ты плюешься, как верблюд? Ты же мне весь пол заплевал!

— Я вживаюсь в образ,— отвечал Мишка, нимало не растерявшись.

— Я тебе вживусь! Я тебе так вживусь!..— сказала тетя Соня.— Подумаешь, какой великий артист нашелся!

— Тетя Соня,— вмешался Клим,— если бы вы увидели своего сына на сцене, вы бы так не волновались. Он станет великим артистом, вы посмотрите.

— Подумаешь,— сказала тетя Соня.—Все артисты, все писатели... Скоро чихнуть некуда будет!

Тут она отобрала у Клима тряпку, которой он принялся подтирать пол:

— Ладно, ладно, идите уж, сочинители...

А Мишка действительно имел успех. После нескольких представлений он совершенно вошел в роль и вел ее так свободно, будто по крайней мере половину своей жизни провел на Кэд Орсэ. В одной из школ ему прислали записочку:

«Товарищ Бидо! (Извините, что не знаем вашей фамилии). Вы очень хорошо играете. Приглашаем вас на вечер нашего класса.

Ученицы 5 «Б».

— Нет уж,— сказал Мишка, вероятно, вспомнив о встрече у фонтана,— с меня хватит...

Но записочку не порвал, а спрятал в карман.

Каникулы мчались в настоящем угаре успеха. Каждый день по улицам города деловито шествовала вся труппа, водрузив на головы поверх шапок бумажные цилиндры и зажав под мышками свертки с фраками, взятыми в театре напрокат. Смотр школьной самодеятельности, спектакль на областной учительской конференции..,. А лесотарный завод, где выступали прямо в цеху, на подмостках, сложенных из ящиков для консервных банок! Одна только мысль, что им аплодируют рабочие, делала Клима счастливым. Впрочем, «счастливым» — это не то слово. Он был несчастнейшим человеком, потому что теперь, полный новых замыслов, сознавал, как слаба его первая пьеса. Обыкновенный фельетон в диалогах — вот и все.

И когда в газете появилась короткая заметка «В гостях у шефов» — об их выступлении на лесотарном — и в ней перечислялись фамилии участников, Клим оказался единственным, кого не обрадовала, а, наоборот, раздосадовала эта заметка.

Однажды, когда они ставили «Дядю Сэма» в большом библиотечном зале, к ним подошел Мишурин.

— Привет собратьям по искусству! — сказал он, пожимая руки ребятам, — Салют, маэстро!..— он щелкнул каблуками, широким жестом протягивая руку Бугрову.

Мишурина обступили. На этот раз артист держался совсем запросто, шутил, сыпал комплиментами, казалось, вовсе не он предрекал им еще недавно неизбежный провал. Клим заметил на его мизинце с заботливо отрощенным ногтем сверкающий перстень — слишком большой и сверкающий, чтобы не быть фальшивым.

Мишурин подхватил его под руку, потащил в сторонку.

— А вы оказались правы,— неожиданно сознался Клим,— получился балаган. И я сам во всем виноват...

Мишурин слушал его с улыбкой, потом перебил:

— Милый мой, публика глупа, ее обманывают, а она платит деньги, да еще аплодирует! Эта поговорка родилась много раньше, чем мы с вами!..

Клима покоробили его слова, но он не успел ничего возразить.

— У меня есть к вам деловое предложение... Вы мне нравитесь, юноша. У вас тут — он постучал пальцем по лбу — что-то есть... От бога! Да-да, вы не смущайтесь, я не имею привычки льстить... Так вот, я перешел в филармонию и весной уезжаю на гастроли. Мне хочется от вас получить несколько песенок в жанре Ильи Набатова... Как вы на это смотрите? Ваше имя прозвучит во многих городах, о вас услышат...

— А потом вы скажете, что публика глупа и надо всего лишь уметь ее обманывать?...

— Вы юморист! — рассмеялся Мишурин. Гладко выбритый, лощеный, он весь сиял, как его перстень,

— Я занят,— сказал Клим.

— Ах, да, еще бы! — Мишурин подмигнул,— Девушки, друзья, радости жизни... Но ведь для этого необходимы деньги. Не так ли? Моя обычная такса — сто рублей пять куплетов, но для вас... Хотите задаток?..

— Нет,— сказал Клим. Он осторожно высвободил свой локоть,— Я занят. Я пишу настоящую комедию.

— Вот как? О чем же?

— О человеческой пошлости.

— О пошлости? Милый мой юноша, но ее и так достаточно вокруг, зачем еще писать о ней?

— Именно поэтому, — сказал Клим.— Искусство должно не лгать и не развлекать. Оно должно говорить правду и раскалять совесть.

Мишурин по-птичьи наклонил голову набок и, сузив розовые, веки, задержал долгий взгляд на Климе.

— А вам не кажется, дорогой маэстро, что если вы изберете роль пророка, с вами поступят так же, как с Зощенко?

— Зощенко — клеветник и злопыхатель! — горячо возразил Клим.— Как вы можете!..

— Те-те-те...— насмешливо протянул Мишурин.— Вы еще очень мало знаете жизнь, милый юноша... Посмотрим, чему она вас научит. А пока вы все-таки напишите мне пару песенок...

— Приходите через месяц к нам на премьеру,— презрительно отрубил Клим.

2

Это был тот самый дом, который назвала Майя, когда Игорь сообщил ей, что пьеса готова и что лично им было бы удобно встретиться сегодня вечером, в семь, если для них такое время, конечно, подходит. Он известил ее об этом языком дипломатических нот — сухо, вежливо, с угнетающей корректностью, и Климу показалось, что Майя должна непременно обидеться и ответить, что «они лично» сегодня заняты, или как-нибудь еще в том же духе. Он вдруг даже почувствовал, что хочет именно такого ответа, несмотря на то, что все три недели, пока они писали свою пьесу, он думал о будущей встрече и, может быть, ради нее так торопился кончить. Ему не терпелось доказать Кире, как она была неправа, не поверив их замыслу, не терпелось вырвать хоть один-единственный восхищенный взгляд из ее глаз,— но на секунду представив себе эти синие, почти черные глаза — холодные, умные, насмешливые — он с полной отчетливостью ощутил, что ей снова что-то не понравится, и тогда вся пьеса — уже для него самого — окажется разом перечеркнутой крест-накрест.

И он ждал, что Майя скажет «нет», но после некоторого молчания — наверное, она не сразу распутала клубок придаточных предложений, из которых свил свою фразу Игорь,— в трубке раздалось: «Конечно!» — и потом: «Обязательно!»—и потом: «Знаете, где я живу? Аптечный переулок, пять, и квартира тоже пять, на втором этаже»... Игорь попытался пригласить их к себе, но Майя перебила: «Нет-нет, вы приходите, так удобнее»...

— Начинаются дамские штучки,— проворчал Игорь, вешая трубку.— «Так удобнее»... Если желают слушать, пусть сами бы и являлись... И за каким, собственно, чертом сдался нам этот Аптечный переулок?

— Вот именно,— буркнул Клим.— За каким чертом? Я и переулка такого не знаю!..

Их затея показалась ему теперь окончательно лишенной смысла. Они пока держали в секрете от ребят свою пьесу, но наверняка стоило им кликнуть клич — и отбою не будет от желающих играть в ней!

Мишка заявил, что ведь это совсем рядом — Аптечный переулок,— возле библиотеки, это во-первых, а во-вторых, раз обещали — теперь нечего крутить...

И вечером они отправились к Майе. По пути Клим напомнил, что идут они только потому, что обещали. Только поэтому. И еще потому, что им надо проконсультироваться по вопросу о женских персонажах, девчонкам-то знакомей всякие тонкости женской психологии, пусть помогут, ведь даже Лев Толстой — и тот не обходился без советов своей жены, когда писал «Анну Каренину»..

Клим так пространно заговорил о роли женщины в развитии, мировой литературы, что Игорь сказал:

— Что ты нас уговариваешь? Ведь мы уже почти пришли.

Им не стоило никакого труда отыскать дом номер пять по Аптечному переулку. Тот самый дом, где жила Майя и где сейчас находилась Кира. Если бы на нем реяли флаги или горела иллюминация, или вообще вместо дома они увидели бы дворец — Клим не удивился бы. Наоборот, самое удивительное заключалось в том, что в доме номер пять не было ничего удивительного. Он точь-в-точь напоминал своих соседей: такой же приземистый, прочно сложенный из красного кирпича, с пристройкой в виде застекленной террасы, на которой летом варили клубничное варенье, а зимой сушили белье. И как у каждого порядочного жэктовского дома, сбоку от парадного висел жестяной лист со списком жильцов. Клим даже потянулся, чтобы проверить, действительно ли среди них числилась фамилия Широковой, но сумерки, как жирные чернила, уже залили буквы, он ничего не разобрал.

Им открыла Майя, едва только Мишка дернул за проволочную ручку звонка, отворила так быстро, словно дожидалась за дверью. Клим не очень-то разбирался в туалетах, но ему сразу бросилось в глаза, что Майя принарядилась в синее платье с белым, кружевным воротничком, и вообще — вся так празднично, так торжественно выглядит, будто собирается в театр или на концерт.

— Вы уходите?..

— Нет, что вы! — она засуетилась у вешалки.— Сюда, сюда, не стесняйтесь!

— А Кира?..— вырвалось у Клима.

— И Кира здесь...

Он так долго вытирал ноги о вязаный половичок в прихожей, что Мишка, стыдливо посмотрев на свои сапоги, с которых снег стаивал прямо на чисто выскобленный пол, предостерегающе усмехнулся:

— Осторожней, дыру протрешь.

— Ничего,— сказала Майя,— я другой принесу.

И все рассмеялись так, будто были знакомы уже много лет.

Когда они вошли в комнату, небольшую, заставленную громоздкой старой мебелью, и от этого очень тесную и очень уютную, Кира сидела за столом, прикрытым бахромчатой скатертью, а сверху — газетой, и что-то писала в тетради, поглядывая в учебник с алгебраическими задачами. Еще на пороге Клим остановился и, не в силах сдержать глуповатую улыбку, сказал:

— Это мы.

— Привет,— сказала Кира сухо, как будто вместо «привет» произнесла «очень жаль».

Она захлопнула книгу и нахмурилась.

Клим растерялся. Он не ждал такого ледяного приема и почувствовал себя виноватым в чем-то. Однако сегодня глупость перла из него напролом. Прочитав заглавие «Сборник конкурсных задач по математике», он спросил снова:

— К приемным экзаменам готовитесь?

— Готовимся,— сказала Кира.— Мы ведь не гении.

Отвечала она отрывисто, небрежно роняя слова.

— Да садитесь же, садитесь,— хлопотала Майя, пытаясь замять неловкое молчание. Потом она и сама села, нервно теребя кончик толстой косы и украдкой кидая на Киру укоризненные взгляды.

Конечно, самое простое было подняться и уйти, но Климу стало жалко Майю. Она-то тут при чем, она-то ждала, готовилась, ей, наверное, интересно — все-таки сочинители, артисты. А эта сидит в каком-то коричневом старушечьем платье, валенках, да еще платок себе на плечи набросила — и делает вид, что ей помешали. И правда: синий чулок!

— Ну так вот,— сказал он официальным тоном,— у нас возникли некоторые проблемы, и в частности — женская психология. Нас интересует, как происходят объяснения в любви. Мы в этой области не специалисты и хотим, чтобы вы нам помогли.

То ли выражался он неясно, то ли вопрос его показался неожиданным, но у Майи медленно пополз по крутым скулам румянец, а Кира сломала карандаш и строго сказала:

— Что такое?

— Видите ли,— поспешил объяснить Клим,— у нас в пьесе выведено несколько женских персонажей — школьников, конечно,— и одному из этих персонажей другой персонаж — разумеется, мужской,— объясняется в любви. И вот нам требуется узнать, как это происходит на самом деле, тут нам не хватает кое-каких мазков, и мы пришли...

— Вы пришли, чтобы говорить нам пошлости? — Кира отшвырнула карандаш, он скатился со стола на пол.

— Почему же пошлости?..— искренне огорчился Клим.— Еще Вольтер сказал: пьеса без любви — это жаркое без горчицы...

Он был готов... Он был готов на все, только бы Кира не смотрела на него такими уничтожающими глазами! Но его выручил Игорь.

— Ладно,— проговорил он, сдержанно улыбаясь,— пока отложим этот вопрос и давайте читать пьесу.

Читал Мишка — в качестве признанного артиста. Он тоже очень волновался и через пару страниц охрип. Майя принесла ему воды. Мишка выдул целую кружку. Клим насупился. Это его-то заподозрили в пошлости?.. Вот тебе и психология, чтоб ее черт...

Он знал пьесу наизусть и от нечего делать принялся рассматривать комнату. Она была чистенькая, светленькая и — под стать Майе — очень живая, наверное, из-за цветов, которые стояли на комоде, застланном белой скатеркой, и на окошках — яркие пунцовые соцветия рдели на фоне загравированного морозом стекла,— и над столиком с учебниками и бюстиком Чернышевского висела в рамке засушенная зеленая веточка, и даже к стене, над кроватью, была прибита полка, на которой кустилась веселая, кудрявая травка, широко, и густо раскинув тоненькие стебельки, похожая на весенний холмик. А над ним, над этим холмиком, находился портрет мужчины в солдатской гимнастерке с приятным, открытым лицом татарского склада; наверное, Майин отец, хотя выглядел он молодо, но сам портрет — старый, на гимнастерке нет погон. Меж цветов на комоде тоже стояли фотографии, на многих была Майя.

Он понемногу успокоился, наблюдая, как внимательно слушает она Мишку и как смеется, приговаривая:

— Ах, нет, не могу!

Щеки у нее разгорелись, карие глаза блестели.

Клим принципиально не замечал Киру, но в конце концов не удержался и, покосившись, заметил, что и она слушает пьесу, прикусив маленькую нижнюю губу, как будто продолжает сосредоточенно решать задачу. Правда, он повторил про себя, что ему совершенно безразлично ее мнение, но вот Мишка кончил, вытер со лба испарину, и Майя сказала:

— Мне понравилось... Даже очень... Как у настоящих писателей... Только не слишком ли резко, как ты думаешь, Кира?

И снова, как тогда, в саду, все посмотрели на Киру, и — как и в тот раз — Клим ощутил где-то в самом сердце тревожную, напряженную тишину, как перед приговором.

— Эх, мальчишки,— сказала Кира, помолчав, и, зябко передернув плечами, закуталась в платок,— не так все это надо было написать... Не так!

Ну вот, ничего иного он от нее и не ждал...

— А как же? — иронически спросил он, переглянувшись с Игорем.— Может быть, вы нам подскажете, как надо было написать?

Но теперь, когда он хотел ее обидеть, она не обиделась, она просто не обратила внимания на его иронию и ответила не сразу. Она поднялась, походила перед столом, шурша по полу мягкими валенками; глаза ее сузились, ушли в себя, и не раньше, чем ей стала совершенно ясна какая-то мысль, она заговорила решительно и жестко:

— У вас на одного отрицательного героя — десять положительных. И не в том беда, что их десять, а в том, что ведь они только и делают, что объясняют друг другу, какие они хорошие и какой Забурдаев плохой... Но это же все понятно с самого начала! И главное не в этом, главное — эти десять ничем не лучше Забурдаева! Даже хуже. Забурдаев по крайней мере честный человек. По своему честный. А они — лицемеры. И все их разговоры про честь, долг и мировую революцию — тоже одно лицемерие. Потому что они ничего не делают, а только болтают.

— Они же перевоспитывают,— наставительно заметил Мишка.

— Да не верю я, будто они кого-нибудь перевоспитают! — воскликнула Кира, возбуждаясь.— Не верю — и все! У вас только Забурдаев и действует, вытворяет всякие гнусности, а остальные стоят в сторонке и рассуждают. А если бы вдруг они даже перевоспитали Забурдаева — ну и что же? Одним болтуном больше! Ведь сами-то они живут скучно, нудно, никчемно, только красивые слова произносят.

— Но чего же вы хотите от комедии?..— самолюбиво усмехнулся Игорь.

— Чего? Да чтобы, вы выстегали заодно с Забурдаевым ваших положительных героев, потому что все зло в таких, как они!

— Не понимаю,— сказал Клим.— Ведь мы хотели высмеять...

— Таких, как Забурдаев? Да вы подумайте: сколько их в каждой школе? По пальцам перечесть! Им, беднягам, и от учителей достается, и на собраниях их склоняют и спрягают... А остальные? Остальные чувствуют себя чуть не святыми! Еще бы, они — «средние ученики»! Двоек у них нет, учителям не грубят, примерные комсомольцы!

Клим с удивлением отметил, что ведь это же его собственные мысли, только в пьесе они с Игорем выпустили весь запал по Забурдаеву, то есть Шутову, а ведь...

Как бы продолжая его нить, Игорь сказал:

— Америку открыл Христофор Колумб. Все, что вы излагаете, нам известно. Мы просто ставили перед собой другую цель, и думаем, что она тоже полезна...

— Да нет же! — бурно откликнулась Кира.—Такая пьеса не полезна, она вредна! Ее посмотрят, посмеются — и заявят: это нас не касается, мы — хорошие... Они еще больше поверят, что они хорошие, после вашей пьесы! — она разгорячилась, ей стало жарко. Сбросив платок на спинку стула, Кира стояла теперь перед ребятами — тоненькая, напряженная, как провод, по которому пущен ток: дотронься — отскочишь!

Майя всполошилась — не только потому, что ее гости недовольно хмурились, но и потому, наверное, что ее задели слова Киры:

— Ну как ты можешь так говорить! — вмешалась она в спор.— Что это за деление: или Забурдаев или «средние»... А разве у нас нет просто хороших? По-настоящему хороших девочек?.. Сколько угодно!..

— Ты уверена?..

— Конечно! — Майя резко перебросила косу за плечо и принялась откладывать на пальцах: — Вот тебе только наш класс: Тихонова, Горошкина, Дорофеева...

— Не трудись! — оборвала ее Кира.— Все и так знают, что наша школа передовая! Передовая, лучшая, примерная и так далее!.. Каждый год мы идем на демонстрации впереди. А что такое наша школа? На уроках — подсказки, шпаргалки, на комсомольских собраниях — тоска зеленая, никто ничего серьезного не читает, наукой не интересуется, девчонки болтают, сплетничают, занимаются нарядами, бегают в кино, на танцы. Разве я вру?

Клим не узнавал Киру, холодную, сдержанную, замкнутую; слова хлынули из нее потоком, все низвергая и руша на своем пути.

— Нет и часу, чтобы нам не твердили: Родина, подвиг, Павел Корчагин, а мы, повторяя все это, думаем: только бы отхватить пятерку! Лицемерие, лицемерие, во всем — лицемерие и фальшь! А с этими подарками?..

— Да что тут особенного... Так принято...— смешалась Майя.

— Так принято? — Кира стукнула узкой ладошкой по столу.— Глупо, что принято! А я бы на эти деньги лучше купила туфли Ларионовой — ей в школу ходить не в чем! Да куда там — по всем классам шум и гам! Учителя и родители заседают, совещаются — как же, у директрисы юбилей! Двадцать пять лет она выращивает лицемеров и трусов — надо отблагодарить! И мы преподносим ей подарки, пишем «дорогой и уважаемой», хотя ее никто не любит и не уважает, а только ненавидят и боятся, и все отлично понимают, что это не подарок, а самая обыкновенная взятка, только борзыми щенками. Авось на экзаменах вспомнит... Зато Ларионову вызывают к директрисе: как она посмела явиться в школу на высоких каблуках! И она стоит и мнется, и не смеет сказать, что это не ее туфли, а матери, что ей больше нечего надеть было!.. Как же после всего такого мы можем смотреть ей в лицо? Да не только ей — друг другу?..— Кира обеими руками сдавила шею и дышала коротко, часто, как будто ей не хватало воздуха.— И так во всем, во всем: образцовая школа, образцовые ученицы, а копни — ложь, ложь, ложь! И все видят, все понимают, но ни у кого нет смелости сказать правду!

Она рывком повернулась к Майе:

— Вот они, твои хорошие... Они всем хотят быть хорошими — папе, маме, Калерии Игнатьевне — всем! Но ведь «кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла!» Это еще Чернышевский понимал!.. И... Нельзя же так дальше жить, как мы живем! Ведь должен кто-то начать, кто-то сказать всю правду!..

Кира вдруг остановилась, будто опомнилась и сама испугалась того, что сказала слишком много. Она присела к столу, склонила пылающее лицо над тетрадью и быстрыми движениями зачертила ромбы, квадраты, треугольники...

Клим еще не пришел в себя. Да-да, все это он знал и прежде, но она связала все его давние мысли единым пучком, и, как лучи солнца, собранные в фокусе линзы, они вспыхнули и обожгли Клима.

Трусы, лицемеры, пассивные, равнодушные сколько раз повторял он эти слова после каждого своего провала! Но ведь вот явился «Дядя Сэм» — и ребята переменились, тупая, непроницаемая стена, о которую он столько колотился головой,— рухнула... И тот же Игонин, Санька Игонин, способный на унизительно-мелкие пакости, простудился в цеху лесотарного завода, где дул сквозной ветер, а ни за что не хотел менять свою тогу из простыни ни на какое облачение!... А Лапочкин?... Надо будить людей, надо бороться, а не охать — и тогда все окажется не так уж безнадежно плохо, как говорит Кира! Надо только бороться!

— Как? — спросила Кира.— Вы знаете? Научите!

3

О том, что завтра ей предстоит делать сообщение на политинформации, Люда Жерехова вспомнила только поздним вечером, вернувшись с катка. Вот еще не было печали! Выдумать уважительную причину?.. Но все видели ее на катке! И где с одиннадцатом часу найдешь нужную газету или брошюру? Люда с досадой накинула пальто и побежала туда, куда отправлялась в критических случаях. Она с облегчением перевела дух только заметив свет в угловом окне: дома! — и влетела в распахнувшуюся дверь со стоном:

— Спасай, Майка, погибаю-ю! Представляешь,— тараторила она, на ходу сбрасывая боты,— у меня ведь политинформация, а я — ни в зуб! Представляешь?..

— Тс-с-с... Я все представляю...— Майя предостерегающе приложила палец к губам.

— А? Что такое?..

Люда насторожилась и, словно учуяв незнакомый запах, повела вокруг своим длинненьким остреньким носиком, за который в классе ее прозвали «Буратино». Из гостиной доносились голоса — громкие, перебивающие друг друга. Они сплетались в такой клубок, что чуткие уши Люды смогли выловить лишь несколько слов: «мещанство», «сатирический», «выстрелить»... Люда привыкла к тому, что у Широковой всегда шум и споры, участником которых становится любой пришедший. Но на этот раз Майя явно не спешила ввести ее в комнату, да и слушала она Жерехову с выражением такой рассеянной готовности, будто ей хотелось сейчас же сделать все-все, что требуется Люде, только чтобы та поскорее ушла. Этого было достаточно, чтобы Люда, мгновенно забыв о причине своего позднего прихода, ощутила всем телом нестерпимый зуд любопытства.

Кто это у тебя? — зашептала она.

— Так... Знакомые ребята...

— Из какой школы?..— уже нацепив пальто на крючок вешалки, она сказала: — Может, я не вовремя? Ты говори, чего там...

Люда едва успела заглянуть в карманное зеркальце: жиденькие кудерьки, которые она каждую ночь старательно подкручивала на жгутиках бумаги, обвисли, как сосульки. Но боясь, как бы, чего доброго, Широкова не вынесла ей газеты прямо в прихожую, через секунду, отстранив растерявшуюся Майю, она уже скользнула в комнату. С ее неожиданным появлением разговор оборвался и наступила принужденная тишина.

Ну и Майка! Ну и Чернышева! Ну и святоша! Так вот оно как!.. Она сразу же узнала всех троих — того, долговязого, с черными лохмами, сочинителя, и второго — толстогубого пентюха в очках — она помнила их еще с вечеринки у Женьки Слайковского, а третий... Третьего она тоже где-то видела — вылитый Печорин... Вот тебе и святоши! Знали, кого подцепить!

Этот, под Печорина, смерил ее таким взглядом, что другая бы выскочила обратно, как ошпаренная,— другая, только не Людка! Жерехову не так легко смутить.

— Здравствуйте,— сказала она, обнажая мелкие зубки,— как поживаете? О чем это вы тут говорите — можно послушать? Я люблю, когда говорят про интересное!..

Майя нерешительно замялась у двери, не зная, как поступить дальше, но вдруг ей в голову пришла счастливая идея:

— Мальчики,— обратилась она к ребятам,— вы обязаны помочь! Завтра у Люды информация о международном положении.— Как раз по вашей части!

Ее глаза просили, умоляли не сердиться на Люду: ну что тут поделаешь, если так получилось!

Кира с негодующим треском оторвала узкую полоску от лежащей на столе газеты: Майя прикусила язык, но было уже поздно. Игорь нехотя бросил через плечо:

— Дело помощи утопающим — дело рук самих...— и перебил себя на полуслове: — что ж, садитесь...

Он произнес это таким тоном, каким дантист приглашает больного занять кресло перед бормашиной. Игорь подождал, пока Жерехова усядется, и сам опустился напротив.

Люда смиренно сложила руки на коленях. Под пристальным прищуром Игоря она невольно сжалась и с отчаянием подумала о своей прическе.

— Так что же у вас за тема?

Надо было все-таки задержаться и привести волосы в порядок!.. Беспокойные мысли о прическе так овладели Жереховой, что она не сразу нашлась:

— Доктрина Трумэна и... как его... это... Да, план Маршалла!

— Поня-я-тно,— протянул Игорь с тайной усмешкой.— И что вам не ясно?..

Не могла же она так прямо и ляпнуть, что не имеет никакого представления ни о доктрине, ни о Маршалле! Люда независимо передернула плечами и улыбнулась Игорю с невинным нахальством, которым всегда огорошивала молодых учителей:

— Ну, так... Вообще!..

— Поня-я-ятно,— снова протянул Игорь. И выдержал такую долгую паузу, что Жерехова заерзала на стуле.— А вы все-таки имеете хоть какое-то представление о доктрине Трумэна?

— Господи, да конечно!

— Что же такое, собственно, «доктрина» в переводе на русский язык?

— Ну, как сказать... Это, это...

— Слово латинское,— подсказал Клим.

— Ну конечно же, латинское! Вот какой вы странный!

— Из области медицины,— снова подсказал Клим.

— Вот-вот...— но ей почуялся подвох: при чем тут медицина?..

— А вы меня не проверяйте! — сказала она обидчиво.— Мы латинский в школе не проходим! Вот еще...

— Гениально,— буркнул себе под нос Клим и что-то пометил в блокноте.

— А какое у вас мнение об интересах США в Иране? — бесстрастно продолжал Игорь.

Меньше всего в жизни Люда размышляла об интересах США в Иране!

— Как это — мое мнение?

— Вот именно: почему Трумэн так озабочен Ираном?

— Ну, почему... Почему... Значит, есть причины...

Дальше Игорь и Клим сыпали вопросами безостановочно, не давая Люде опомниться. В течение пяти минут было установлено, что Жерехова ничего не смыслит в теории Лысенко, ничего не слышала о гипотезе Шмидта, не имеет представления об итогах выборов в итальянский парламент, не представляет, почему ей нужно изучать диалектический материализм, что же касается Писарева, то ведь в учебнике о нем написано мелким шрифтом.

Она уже походила на затравленного зайца, когда Клим прикончил ее, спросив:

— А в чем, по-вашему, заключается смысл жизни?

Люда облизнула кончиком языка подсохшие губы:

— Вот еще! Какой у всех, такой и у меня...

— Вы часто размышляете над этим вопросом? — вежливо осведомился Игорь.

— Вот еще! А чего тут размышлять?..

В этот момент прорвало Мишку: не в силах удержаться дальше, он взорвался таким оглушительным хохотом, что все в комнате вздрогнули. Правда, Мишка сейчас же опомнился, отвернулся к стенке и вцепился зубами в палец.

— Вы что смеетесь? — хрипло заговорила Жерехова, поднимаясь.— Вы что смеетесь? Вы спрашиваете про все и еще ржете, да?

— Я ничего, я так...— сквозь удушливый кашель бормотал Мишка.

Майя — ах, если бы она знала, что так получится! — бросилась к Люде и, словно стараясь защитить ее от ребят, встала между Жереховой и Игорем.

— Правда, хватит, мальчики!.. Давайте займемся делом, иначе...

Люда сбросила с плеча ее руку: теперь-то ей все понятно! Заманили в ловушку и...

— Что вы там записываете?— закричала она пронзительно подскочив к Климу.— А ну, покажите!

Она чуть не вырвала у него блокнот, в который он заносил наиболее яркие из ее ответов. Прижатый к стене, Клим не без страха взирал теперь на разъяренную Жерехову:

— Больно уж вы много воображаете о себе! — кричала Люда.— Умники выискались! Думаете, я дура, я не знаю, чего вы добиваетесь?.. А ты,— она обернулась к Майе,— ну, спасибо тебе, помогла! Я тебе этого вовек не забуду!..

4

Разве можно так измываться над человеком?— не на шутку рассердясь, воскликнула Майя, когда Жерехова ушла.— Довести бедную до слез!

Мишка застенчиво промямлил:

— Сам не знаю, как это у меня получилось...

— Оставь, пожалуйста, Майка, свои сантименты! — жестко сказала Кира.— Может быть, Жереховой сегодня в первый раз за всю жизнь стало по-настоящему стыдно!

Пока длился «допрос», она сидела, не поднимая головы, не проронив ни слова, только газета перед нею превратилась в холмик из мелких лоскутков.

— Теперь вам ясно, про кого я говорю? — обернулась она к Климу.— Вот о ком надо писать, вот кого высмеивать! Ведь таких у нас — пруд пруди!

То ли упреки Майи, то ли слезы Жереховой, но Клим и сам теперь был недоволен, что поддержал Игоря и они вместе разыграли эту злую сцену.

— Она просто глупа и неразвита,— возразил Клим запальчиво.— И разве вы тоже не виноваты в этом? Вы, комсомольцы, учителя — все! Я не понимаю, за что мы должны обрушиваться на Жерехову!

— А я не понимаю,— вскочила Кира,— не понимаю, до каких пор человеку нужны няньки? Ей — семнадцать лет, мамаша — на пивзаводе, папаша — в обувной артели, заботиться ей дома особенно не о чем. У нее в распоряжении те же учебники, те же библиотеки, учат ее те же учителя — а вы посмотрите на себя и на нее!.. В чем дело? В том, что она просто ленива, ничто ее не тревожит, не мучит, ничего она не ищет, она уже готовая мещанка — в семнадцать лет! И вы ее оправдываете?..

— Логично,— заметил одобрительно Игорь.— Но не кажется ли вам, что Жерехова — не такая уж опасная штучка? Ею просто никто не занимался как следует. Наши ребята в общем-то мало чем от нее отличаются, но когда Бугров расшевелил всех и повел за собой...

— Повел за собой! — презрительно повторила Кира.— Ненавижу, когда так говорят! Сегодня их поведет Бугров, завтра — Шутов... Люди — не бараны чтобы их все время куда-то вести! Скажите им правду — и они пойдут сами...

Клима что-то кольнуло:

— Есть знамя, которое должно вести за собой!

Они забыли о времени — ходики в углу показывали уже половину первого. Теперь на Киру напали и Майя, и Игорь, и Мишка. Но Кира стояла на своем: не шутовы страшны, а пассивные, равнодушные обыватели, чей кругозор ограничен своим «я»...

Разве не об этом же думал Клим тогда, на вечере, обещая Лиле роль мещаночки?..

Но Игорь говорил:

— Хорошо, попробуем довести вашу мысль до конца: нам придется в своей пьесе изобразить не только подобных Жереховой, но и учителей, которые таких Жереховых воспитывают, и комсоргов, которые собирают с них членские взносы — и только... А кто нам это позволит? Попробуйте заикнуться...

— Значит, и вы такие же трусы, как все! — гневно бросила Кира.

Так вот на что она намекала тогда, в саду, сомневаясь, получится ли у них что-нибудь...

— Ты всегда хочешь невозможного, Кира! — воскликнула Майя, заметив, как побледнел Клим.

Он встал с дивана, на котором сидел, следя за спором, уже молча, потому что их и так было трое против одной. Он смотрел на Киру — и видел ее в тот момент такой, как представлял смутно, читая ее дневники — вся порыв и смятение, вся — презрение и непримиримость! Она была так прекрасна в эту минуту, что он не мог не почувствовать перед ней своего ничтожества.

— Вот мы и все выяснили,— сказал он, глядя на ее широкий выпуклый лоб.— Мы — трусы. А для трусов...— он задохнулся.— Кажется, нам пора.

Он знал, что Кира права, но ничего не мог с собой поделать. Он вышел первым. За ним — несколько растерянно — последовали Мишка и Игорь. Он ждал, комкая в руках шапку, пока они тоже оденутся.

Майя, словно прося извинения, говорила:

— Не знаю, что с ней сегодня творится... Она просто на себя не похожа...

Кира осталась в комнате, она даже не вышла проститься.

— Неважно,— сказал Клим.— До свидания.— Ему не терпелось вырваться наружу.— До свидания! — крикнул он громче.

— Кира, с тобой прощаются! — позвала Майя.

Кира не отвечала. Клим заглянул в дверь, чтобы со всей язвительностью, на какую был способен, пожелать ей доброй ночи. Она стояла лицом к окну. В ее острых, узких приспущенных плечах, в ее сжавшейся, как от холода, фигурке звучало что-то такое щемяще-скорбное, что у Клима заныло в груди.

— Что с вами?

Она не шевельнулась.

Он — отчего-то стараясь ступать возможно бесшумней — подошел к ней и стал почти рядом. Она смотрела в плотно занавешенное ночью окно, и вначале Климу показалось, что Кира, не расслышала его слов. Но она заговорила — как будто не сомневаясь, что он стоит около:

— Вероятно, мне не нужно было вам всего этого говорить... Но я смотрела вашу пьесу... Вы написали так здорово, зло, остроумно... Я тогда еще решила: если бы так написать о нас, о нашей жизни... Это бы сумело разбудить стыд. И потом, в саду... Я подумала: вот, наконец-то, честные, смелые люди... Они сумеют всколыхнуть нашу тихую заводь. И чем кончилось? Вы ждали комплиментов, но я не могу говорить не то, что думаю...

Левая бровь переломилась надвое, острым углом поползла вверх, напоминая перебитое крыло.

Из передней послышался голос Игоря.

— Идите, вас зовут,— сказала Кира.

Он не мог ее так оставить. Сейчас он не чувствовал ничего, кроме огромной, неожиданно хлынувшей в душу нежности. Кира стояла рядом с ним — далекая, как галактическая туманность, близкая и неуловимая, как солнечный луч,— сама Кира стояла перед ним и словно просила прощения...

Она!..

Клим выхватил из кармана тетрадку с пьесой - раз!..

— Зачем же вы это сделали? Зачем?..

Кружась, последний клочок упал на кучу бумаги — все, что осталось от «сатирической комедии в трех актах»...

5

На другой день Жерехова рассказала в классе о вчерашнем. Конечно, рассказала по-своему: как она ловко отбила покушения Турбинина и Бугрова и победительницей вышла из рискованной схватки: «Они меня на весь век запомнят!» Девочки слушали ее, восхищаясь и негодуя: «Ай да Людка, так им и надо, чтобы не задавались!»

Все привыкли, что у Майи собирается много народу, в том числе и мальчики из соседних школ. Но Бугров и Турбинин!.. О них кое-что слышали от учеников седьмой школы, слышали ровно столько, чтобы раздразнилось любопытство. Потом обе эти «загадочные» фигуры неожиданно выросли на горизонте школьного мира — и стали еще загадочней... А то, что они редко являлись на вечера, и даже явясь, стояли где-нибудь в сторонке, всем своим видом показывая, что они заняты только самими собой — это уже не только озадачивало., но и воспринималось почти как оскорбление. И вдруг — Майя... Даже трудно поверить! Ну, Чернышева — та вообще не такая, как все... Но Майя!..

Майю брали приступом. Где она с ними познакомилась? Почему они приходят к ней домой? Зачем она их вообще пускает?..И уж если заводить «романы», так разве мало знакомых ребят?...

Майя расхохоталась: какие романы! Не романы, а пьеса. Да-да,— если хотите, знать — Бугров и Турбинин сочиняют сатирическую комедию! О чем?

О школьниках, вот о чем! И они просили нас с Кирой помочь, собрать материалы... Майя сообщила все это добродушно и весело, но у Жереховой вдруг отвисла челюсть, и несколько секунд она не могла прийти в себя, вспомнив, как Бугров делал пометки в блокноте.

— Теперь мне все понятно! — проговорила она придушенным голосом.— Они хотят меня вывести в своей комедии!..

Глядя на внезапно охрипшую Люду, которая с помертвелым лицом тяжело опустилась на парту, невозможно было удержаться от смеха. Но Майя, продолжая чувствовать себя виноватой перед Жереховой, поспешила ее успокоить:

— Они же вовсе не думают писать о тебе или обо мне — они создают типы, как настоящие писатели!..

— Девчонки! Наша Людка станет литературным прототипом! — громко рассмеялась Наташа Казакова, обладавшая самым занозистым языком в школе.— Поздравляю вас, товарищ Прототип!

— А я не хочу! — подскочила Жерехова, выведенная этими словами из оцепенения,— Не хочу, чтобы меня изображали! Какое они имеют право меня изображать?..

Все снова рассмеялись, тогда Жерехова налетела на подруг:

— Вы думаете, они про вас не напишут? Еще как напишут! Еще побольше, чем про меня! Ведь они,— она повернулась к Майе,— они с Чернышевой про всех нас им наболтают! Недаром согласились «материал» собирать!

Глаза у нее вспыхивали, как угли, на которые дуют изо всех сил. Зная необузданный нрав Жереховой, от нее можно было ждать, что она вот-вот запустит в Майю книгой или чернильницей. Однако теперь все постигли нависшую над классом опасность...

Лилю Картавину, которая всю перемену сидела за учебником, хотя, следя за назревающим скандалом, и не прочла ни строчки, неожиданно осенило: ведь Клим обещал в своей новой пьесе сделать героиней какую-то мещанку, как две капли воды похожую на Лилю... Она вмешалась в толпу, обступившую Майю, и пробралась вперед. Майя, нервно теребя тетрадку, уговаривала наседавших на нее девочек образумиться, и на губах ее еще светилась запоздалая улыбка — так человек, безмятежно задремавший на теплом прибрежном песке, разбуженный громом, в первое мгновение еще улыбается счастливому сну, хотя отовсюду надвигается буря и разъяренное море вот-вот сомкнет свои валы у него над головой...

Эта улыбка окончательно взорвала Лилю. Подойдя к Майе почти вплотную, она выкрикнула с такой ненавистью, будто перед ней находился сам Бугров:

— Ты... Знаешь, кто ты? Шпион и предатель!

...Когда Кира с красной повязкой на рукаве — в тот день она дежурила по школе и запыхалась, бегая по этажам,— вошла в класс к концу большой перемены, на пороге ее остановил шум. Девочки кричали, топали, громыхали крышками парт. Коротышка Тамара Горошкина даже влезла на скамейку; она первая заметила Киру и вытаращилась на нее с негодующим изумлением:

— Смотрите, смотрите, а вот и еще одна!

Кира скорее почувствовала, чем поняла, что случилось, когда увидела Широкову. Добрые, растерянные глаза Майи были полны слез. Она пыталась что-то объяснить — ее тут же перебивали... Но теперь уже все смотрели на Киру, застывшую в дверях.

— Интересно, что она скажет! — крикнул кто-то.

— Скажу, что сейчас звонок, рассаживайтесь по местам,— быть может, слишком спокойно, чтобы это прозвучало не как вызов, произнесла Кира. Пересекая класс, она оглядела доску: — Горошкина, сегодня ты дежурная?.. Намочи тряпку...

На нее обрушились:

— Тряпку!.. Слышите, как она отвечает?..

— Ты нам тряпками рот не затыкай! Лучше расскажи, что ты наговариваешь на всех своему Бугрову!

Неторопливой, упругой походкой, высоко вскинув голову, Кира прошла к своей парте. Перед нею невольно расступались, давая дорогу. Кира достала портфель и невозмутимо принялась выкладывать из него нужные учебники и тетради.

— Нет, вы полюбуйтесь! Вы только полюбуйтесь!— потрясенно выкрикнула Горошкина.— Она даже разговаривать с нами не желает!

Кира выпрямилась, неприступная, презрительная, холодная. Только чуткие крылья ноздрей трепетно вздрагивали на ее лице:

— Вы не разговариваете, вы орете... Что вам от нас надо?

Враждебное молчание нарушил звенящий голос Лили Картавиной:

— Мы не потерпим, чтобы среди нас были предатели! Выбирайте: или Бугров с Турбининым или мы!..

Отстукивая каждое слово корешком учебника по крышке парты, точно расставляя ударения, Кира сказала:

— Мы будем дружить с кем хотим. И говорить, о чем хотим. И поступать во всем, как решим сами. Понятно?

Она села и раскрыла учебник. Рядом, низко склонив голову, стараясь ни на кого не глядеть, часто-часто дышала Майя.

6

Раньше Майя никогда не думала о себе. То есть она думала о своем классе, о своей школе, о своих подругах, а следовательно — и о себе самой, потому что привыкла быть вместе, со всеми и не отделять себя от всех. Но после того, что случилось, она с удивлением поняла: существует не просто десятый «А», существует она, Майя Широкова, и десятый «А» и Майя Широкова — вовсе не одно и то же. После бури, которую подняла Жерехова, наступило томительное, неопределенное выжидающее затишье. Никто не бросал больше им упреков прямо в лицо, но Майя постоянно чувствовала, что за ними настороженно и зорко наблюдают.

И к ней уже не забегали домой, как прежде, а если и заглядывали, то спрашивали еще с порога: «Они здесь?» — и спешили уйти.

Как-то после уроков она возвращалась домой с Наташей Казаковой, которая по иерархии дружбы занимала в ее сердце место вслед за Кирой. В школе Наташу называли коротко: «Казак». У нее был большой мальчишеский рот, грубоватые, резкие движения.

С осени до лета она носила кубанку, сапожки и кожанку с плеча старшего брата, носила без всякого стеснения, а даже с вызовом, и не променяла бы ее на самое модное пальто. В девятом классе она увлеклась авиацией и написала в Министерство военно-воздушного флота сердитое письмо, потому что, как оказалось, девушек в летные училища не принимали. Теперь она твердо решила стать капитаном и водить караваны судов по Северному морскому пути. Пока же вместе с Майей они заседали в комитете комсомола и, начиная с апреля, колесили по всем окрестным шоссе попеременке на Майином велосипеде, готовясь к городским соревнованиям. В общем, Наташа была прямой и независимой девушкой, именно поэтому Майе хотелось с ней поговорить, но именно поэтому она не сразу осмелилась задать ей вопрос, который волновал и мучил ее все время:

— Скажи... Ты тоже считаешь меня... предательницей?

— Ну какая же ты предательница? Вот глупости! — как-то слишком поспешно сказала Наташа.— Что ты, и вправду обязана отчитываться, с кем дружишь?

Ее серые, немного навыкате глаза смотрели прямо вперед, избегая встречи с Майей.

Дружба! Какой только смысл не вкладывают в это слово... Майя попыталась объяснить, что тут совсем особенная дружба, но губы Наташи были плотно сжаты.

— Да ведь у нас же совсем не так, как ты думаешь! — наклоняясь к ней, старалась Майя перекричать ветер, который забивал рот снегом и глушил звуки.— Мы собираемся, обсуждаем... Иногда до самой ночи спорим!

Наташа нахлобучила на самые брови кубанку, недоверчиво улыбнулась:

— Что же вы обсуждаете?

— Многое! Ну вот, например, что такое мещанство...

— Мещанство?..

— Конечно! Это же страшно важно знать!

Но то ли ветер помешал, то ли рассказывала она сбивчиво, Наташа нетерпеливо перебила ее:

— А ну тебя! Ты лучше Горького почитай — раньше так называли всяких лавочников, хозяйчиков, с ними еще в революцию покончили, когда отменили частную собственность. Заумничались вы — никаких мещан теперь нет, есть обыкновенные люди!

Наташа забросила за спину полевую сумку, в которой носила учебники, и прервала Майины объяснения:

— Копаетесь вы в разной чепухе! Давай лучше на каток сбегаем вечерком!..

— Какой же каток? — удивилась Майя,— В такую метель...

Они уже несколько минут стояли на углу, ветер крутил и рвал подолы, было странно даже подумать, что он стихнет к вечеру. Но Майя, заглянув Казаковой в лицо,— насмешливое, отчужденное,— вдруг догадалась, что она потому и спросила о катке, что знала: Майя все равно откажется, откажется, не открывая главной причины, сошлется на пургу, или еще что-нибудь, а это даст и ей, Наташе, право не быть откровенной. И хотя Майя сказала правду — какой же каток в такую погоду! — но ей сделалось так неловко, словно ее уличили во лжи.

— У нас будут сегодня ребята,— сказала она и предложила, почти попросила:—Приходи к нам, увидишь, как это интересно...

Наташа уклончиво бросила:

— Может быть, как-нибудь...— и умчалась.

Майя грустно посмотрела ей вслед, но Наташи уже не было, ее скрыла мутно-серая вихрящаяся пелена.

Майя свернула в узкий извилистый переулок, наполненный странной тишиной. Только вверху, над крышами домов, свистело и выло, упруго раскачивались тоненькие прутики антенн.

Майя не любила безлюдных улиц и раньше пробегала этот переулочек одним духом, но сейчас ей хотелось, чтобы он тянулся и тянулся, такой задумчивый, запорошенный снегом, пустынный — среди города, отданного во власть слепому ветру.

Как же случилось? Ведь они столько лет прожили душа в душу, и вот — всего три недели — и они уже так далеки друг от друга! Три недели... Майе казалось, она, сама того не заметив, переступила какой-то грозный рубеж, и все распалось на «до» и «после».

«До» было ясным, простым и светлым, как этот нетронутый снег, который мягко оседал под ее ногами. Школа, комсомольская работа, книги («Только на одну ночь, утром передай Горошкиной!»), мама... Когда она не дежурит в госпитале, так сладко нырнуть под одеяло и прижаться к ее большому теплому телу и рассказать ей все-все, про все удачи и неудачи, а потом лежать рядышком, тихо-тихо, и вместе думать, вспоминать о нем, об отце, и чувствовать, что когда они так вот лежат ночью, вдвоем, и только бледно-желтые лучи автомобильных фар медленно проплывают по стене и пропадают, коснувшись потолка,— чувствовать, что он тоже с ними, где-то тут, совсем близко — хороший, милый, добрый,— давний, не в армейской пилотке, а в кепочке козырьком на затылок — только что вылез из-под своей полуторатонки и, смеясь, вытирает ветошкой пахнущие бензином руки...

Да, все было ясно, светло и просто в этом мире -и радость, и даже боль — она тоже была простой и светлой...

И вдруг явились они — презрительные, уничтожающие, горящие холодным, негреющим огнем. В его стремительных всполохах ей чудились вокруг новые, незнакомые, колеблющиеся очертания — и снова, после краткого прозрения, все погружалось в ночь...

Так случалось и прежде — когда Кира объясняла ей, что такое псевдосфера Лобачевского или пространство и время Эйнштейна — все перемешалось, сместилось, выворотилось наизнанку, белый луч раздробился на пестрый спектр, статуи распались, обнажив ржавый, уродливый остов.

Она пыталась защищаться — ей отвечали:

— У мещан появился еще один адвокат!

— Но ведь все... Все думают иначе!..

— Все? Кто эти «все»? Картавина? Михеев? Леонид Митрофанович?.. Или Карл Маркс, Уитмен, Маяковский?..

Они размахивали могучими, блестящими палицами цитат — под их сокрушающими ударами ее возражения лопались, как грецкие орехи. Она боялась — особенно Игоря Турбинина с его иронией, безжалостной и острой, как скальпель. Клима она почему-то страшилась меньше, не говоря уж о Мишке, но Игорь... Одно сознание того, что все замечают, как она робеет перед ним, окончательно сбивало ее, и она говорила чепуху, явную чепуху, только бы скрыть свою растерянность, и терялась еще больше.

Вот тогда-то она впервые и подумала о Майе Широковой, подумала холодно, строго, как о незнакомой. Что она такое, Майя Широкова, умная или глупая, хорошая или плохая? И с тех пор она думала о себе непрестанно, анализировала, разбирала себя, свои поступки, свои мысли.

Но теперь ей вспомнилось: «Обыкновенные люди»,— сказала Наташа Казакова. Обыкновенные люди...

Да, есть просто обыкновенные люди!, В них нет ничего ослепительного, ничего сверкающего — да, не Зоя, не Корчагин,— но разве не имеет права человек быть просто обыкновенным, честным, делающим свое маленькое, незаметное дело?.. Разве мало таких?..

Вот и она, Майя Широкова, — тоже самый обыкновенный человек... Не хуже, но и не лучше других. Кончит школу, поедет куда-нибудь далеко-далеко, в Сибирь, сельской учительницей. О «них», о Кире она станет узнавать из газет. А у нее будет муж — не ученый, не писатель, но сильный, смелый и — вполне обыкновенный. И в доме у них будет много цветов, и она отправится с ребятами в поход по широким и голубым сибирским рекам, по Енисею, например, и будет жечь костры в тайге... А потом она превратится в старушку, и однажды съедутся все ее ученики. Она им скажет: я — обыкновенный человек, и совершила в жизни так немного, только то, что смогла, а то, что смогла — отдала вам.

Ей сделалось легко от этих мыслей, легко и немного грустно. Майя ускорила шаги, но полюбовалась причудливой сосулькой, притаившейся под выступом островерхой крыши. Наверное, так она продержится до самой весны, а потом растает на солнце и зажурчит в веселом ручейке...

Однако переулок закончился. Ветер хлынул ей в лицо, едва не сорвал шапочку, которую она успела прижать к ушам обеими руками.

....За окнами угасал серенький зимний день, когда пришла Кира. Она ворвалась, чуть не сбив с ног Майю — румяная, горячая с мороза, вся в снегу, с белым искрящимся налетом на бровях и пушистых ресницах.

— Ну и погодка!

Она, как всегда, сразу, одновременно, топала валенками, энергично сметала снег с пальто, развязывала платок, смеялась, обнажая ровные, с голубоватой каемкой по краям, зубы.

— Я думала, вдруг ты совсем не придешь,— сказала Майя.—Такой ветер...

— Никакого «вдруг» не может быть! А ветер — и чудесно, что ветер!..

Майя про себя вздохнула: вот у Киры всегда все определенно, без сомнений, она — как стрела, летящая прямо в цель.

Но сегодня Кира была не по-обычному возбуждена:

— Я встретила Гольцмана, они уже дописывают второй акт, явятся в семь.

— А сейчас почти пять,— всполошилась Майя.— А я еще картошку чищу! И уроки!..

— Да что ты до сих пор делала?

— Убиралась...

Они уже стояли в комнате, Кира огляделась: еще влажный пол, чистенькие, выбитые дорожки, на комоде забытая тряпочка, которой Майя стирала пыль.

— Неужели ты не понимаешь, как им это безразлично! — поморщилась Кира и шутливо напала на Майю: — Ффу, нет с тобой сладу! Ну и мещанка же ты, Майка!

— Правда?..— она и раньше знала, что Кира так скажет, но теперь ее слова почему-то особенно задели Майю.— Может быть, я и есть мещанка,— сказала Майя печально, и руки её безвольно повисли вдоль тела. В носу защекотало.

— Дурочка, да ты плакать собралась?..— удивилась Кира.— Да что у тебя сегодня за меланхолия?..

Она подскочила к подруге, обхватила ее за плечи, закружила, повалила на диван. Кира смеялась так заразительно, что Майя тоже не удержалась от улыбки, но когда Кира выпустила ее, Майино лицо вновь стало серьезным. Она поднялась; поправила волосы:

— Надо чистить картошку.

За картошкой они погоняли друг друга по хронологическим датам, потом — по таблице Менделеева. Потом разделали судака.

Сели за стол, раскрыли учебники. За два часа обе ни словом не обмолвились о ребятах. Только Кира все чаще поглядывала на ходики, и — чего почти не случалось— Майе удалось кончить задачу первой. Около восьми тетради были отложены в сторону.

— Нет никого,—сказала Кира.— Никого нет...

Хмурясь, она покружила возле стола, подошла к окну и ногтем принялась рыхлить землю в цветочном горшке.

— Хочешь, порешаем из твоего задачника для конкурсных экзаменов.

Это была жертва: Майя не любила математики.

В половине девятого Кира сказала:

— Я домой.

— Подожди. Они ведь обещали...

Сейчас Майе самой хотелось, чтобы ребята пришли, несмотря на неизбежную неловкость и смущение, которые она испытывала в их присутствии. А что если ребят в самом деле не будет — ни сегодня, ни завтра, ни потом? Она представила себе это на минуту — и почувствовала пустоту. Пустоту — потому что теперь бы ей уже не хватало этих долгих споров, клокочущего, взвинченного Клима, погруженного в созерцательные размышления Мишки, даже ядовитой улыбки Игоря — да, может быть, именно ее!

Но в девять она сама согласилась:

— Уже поздно, тебе и вправду пора собираться, и ей сделалось так тоскливо, будто метель ныла, перекочевав в ее сердце.— Знаешь, им, наверное, просто, скучно с нами...

— Их воля,— сухо проговорила Кира, но раздраженный тон выдал ее досаду.

— Нет, им не с тобой скучно,— поспешила уточнить Майя,— ты сама такая же, как они... А я... Ведь я или молчу, как дура, или заговорю — и все не то.. Ведь правда, правда, Кира?

— Что за страсть к самоунижению! — сердито воскликнула Кира.— А они-то сами кто?..

— Ах нет,— сказала Майя.— Ты не понимаешь...

Но в этот момент в дверь забарабанили — обе бросились открывать.

7

Как всегда, с приходом ребят во всей квартире стало тесно и шумно. Конечно, они опоздали — но, во-первых, где и кем установлено, что по гостям ходят днем, а не ночью? А во-вторых, они нашли концовку... Такую концовку! Гениальную концовку! Сам «товарищ Мольер», наверное, завертится в гробу от зависти...

Кира, смеясь, застучала по столу линейкой:

— Да объясните же толком, что вы такое нашли!

Клим занял свою обычную позицию на подоконнике.

— Итак — внимание! Если хотите, называйте нас мейерхольдами или как вам угодно: из третьего акта мы убираем декорацию ко всем дьяволам!

Кира вся ожила и засветилась, когда пришли ребята, и теперь в нетерпеливом ожидании смотрела на Клима. Но встретив его взгляд, чуть-чуть порозовела, опустила ресницы и, сказав Майе: «Подвинься-ка»,— хотя Майя сидела на диване одна, примостилась рядом с него.

Но Клим ничего не заметил, не заметил и того, что едва не перевернул горшок с цветами, резко взмахнув рукой — он вообще ничего не замечал, и не видел сейчас перед собой — ничего, кроме того, что виделось пока только ему одному.

— Итак, сцена пуста. Но не совсем. На ней — колоссальный комсомольский билет, прямо посредине, а перед ним копошатся, резвятся всякие душонки и чуть что — хором голосят: «Не наше дело!» И вдруг Комсомольский Билет начинает двигаться. Перед ним все расступается... А он все вперед и вперед, он выкатывается к самому барьеру, и тут... Понимаете, тут он вдруг раскрывается и из него выскакивает... Павел Корчагин! Да, живой, настоящий, в пулеметных лентах, сквозь бинты сочится кровь, и от него пахнет порохом гражданской войны!..

— Ну, порохом-то в зале, положим, не запахнет,— усомнился Игорь, но Мишка и Кира вместе сказали:

— Тише!

Игорь умолк.

— И вот,— продолжал Клим,— Корчагин стоит, широко расставив ноги... Он же кавалерист, он только что с коня, из атаки... И громовым голосом восклицает: «Не ваше дело?! Значит, борьба за коммунизм — не ваше дело?..» И дальше в том же духе, как сказал бы Павел Корчагин! И, понимаете, он говорит это всем тем, на сцене, но потом поворачивается к залу — и тут. уже для всех делается ясно, к кому он обращается! И потом...

Он было остановился, но какая-то новая мысль мелькнула у него в голове, и он продолжал, импровизируя на ходу:

— И потом он рубанет воздух шашкой и крикнет: «Ко мне, братва!» И тут — вы представляете себе? — перед ним явится Жухрай, Иван Жаркий, Рита Устинович и — именем революции — будут судить своих потомков: эти вот мещанские душонки — потому что ведь они тоже потомки! Они спросят у каждого: что ты сделал для победы коммунизма?..

Сначала Майя слушала Клима, захваченная его фантазией, потом в ее уме всплыло все то, о чем она думала сегодня, проходя по тихому переулку.

Игорь возражал Климу: не к чему выводить Жухрая и других, достаточно одного Корчагина; Мишка и Кира тоже ввязались в спор, но Майя, вся сжавшись, забилась в уголок дивана, и покусывая кончик толстой косы, все думала и думала о своем. «И вот Корчагин спросит: что ты сделала для коммунизма?.. Что?..»

— Но ведь можно кого угодно так изобразить, что получится смешно,— решилась она, заранее смущаясь и сердясь на себя оттого, что не может говорить спокойно под нарочито любопытным взглядом Игоря.

— Если я говорю неправильно, вы спорьте, но я все равно скажу. Разве можно сравнивать Корчагина и... Понимаете, Корчагин — герой, удивительный, исключительный человек, это все признают, а есть... Кроме таких, как он, есть обыкновенные люди, но можно ли только за это называть их мещанами?.. Нет-нет,— она предупредила вопрос, готовый сорваться с губ Клима,— я же не говорю о таких людишках, которые лгут, изворачиваются, вредят другим — с ними все ясно. А вот другие... Просто... просто обыкновенные? Ведь даже у Чернышевского есть Рахметов. Сам автор признает его особенным, так ведь? А есть просто честные, хорошие люди, как Вера Павловна, Лопухов... И так, по-моему, всегда будет! Люди вроде Рахметова или Чернышевского — по ним равняются остальные, они... Они как солнце, а другие —звездочки, которые заметны ночью... Я хочу сказать: если у человека не хватает ума или воли, чтобы сделаться героем, он так и проживёт всю жизнь обыкновенным простым человеком. Он не принесет вреда никому, и от него не будет для людей такой пользы, как от Корчагина или Рахметова, но все-таки свою маленькую пользу он принесет!

Начав неуверенно, робко, Майя постепенно заговорила громче и убежденней, словно звуки собственного голоса придавали ей силы. Но мельком взглянув на Игоря, она увидела его прищуренные умные глаза — и ее обдало холодом: нет, он догадался, что она говорит не о «других», а о себе! Сердце застучало у нее в груди быстро и неровно.

— Та-ак-с,— коварно усмехнулся Игорь.— Мысли, не новые... Мы — обыкновенные, мы постоим и посмотрим, а вы — особенные, вы и сражайтесь на баррикадах... Вот и вся философия. Она давно уже служит панцирем любому мещанину. От подобной философии до прямого предательства — всего один шаг.

В каждом его слове просвечивала злая ирония. Все остальные были по существу с ним согласны. Но то ли Мишке стало жаль Майю, которая покраснела до самых корешков волос, то ли ему не понравился презрительный тон Игоря, но Мишка вдруг спросил:

— А ты что, уже сражался на баррикадах?

— Нет,— сказал Игорь.— А при чем тут я?

— Просто так,— сказал Мишка.— Я думал, ты уже сражался...

— Странно... А больше ты ничего не думал?

— Нет,— сказал Мишка.— Ничего. — Он вздохнул и с невинным видом принялся протирать очки.

Майя даже не успела хотя бы в душе поблагодарить Мишку за поддержку, как на нее обрушилась Кира:

— Что это за деление на обыкновенных и необыкновенных? Уж если делить, так я бы разделила всех людей на тех, кто всем доволен, спокоен и ничего не ищет, и на тех, у кого есть мечта, есть цель в жизни! Ты, Майка, не скрывай, ведь ты думаешь так: Игорь хочет стать дипломатом, Клим — писателем, а я — всего лишь учительницей... Так ведь? А по-моему, если быть учителем — так поставить себе цель: перевернуть всю педагогику, как Макаренко! Изобретателем? Значит, быть как Эдисон! Писателем? Как Лев Толстой! Иначе не стоит жить — если заранее уверить себя: мол, я маленький человечек...

— Но...

— Я все знаю, Майка, что ты хочешь возразить! Да, конечно, из тебя может и не получиться ни Макаренко, ни Эдисон — и что же? Ты жила ради большой цели, ты сделала все, на что способна,— это и есть главное, а там поставят тебе памятник или не поставят — об этом будет известно через тысячу лет!

— Значит, лучше всю жизнь прожить неудачником?

— В шахматах говорят: хорошее поражение стоит плохой победы!..

Теперь Майе показалось, что напрасно завела она этот спор.

Вокруг еще говорили о чем-то, но она слушала невнимательно, растерянно.

— А ты, Клим, о чем ты думаешь?..

Она не разобрала, кто спросил это, она только посмотрела на Клима, посмотрела без всякой надежды — он просто щадит ее, вот и не нападает... Но сейчас и до него дошла очередь...

Клим сидел на подоконнике, обхватив руками острое колено.

— Я вспомнил о Кампанелле.

Нет, никогда нельзя было угадать наверняка, что у него в голове! Но сейчас Майя испытала все-таки некоторое облегчение: она не будет центром разговора. Только этого ей теперь и хотелось...

— Государство Солнца,—сказал Клим.— Я думаю о Кампанелле и о его Государстве Солнца. Вы представляете, что это такое? — он заговорил неохотно, словно медленно пробуждаясь, и все время глядел в одну точку.— Средневековье. Вся Италия забита, задавлена, задушена... В городах пылают костры инквизиции. Всюду голод, нищета, тьма. Только что сожгли Бруно. Галилей отрекся от своих убеждений. Всюду разброд и страх. И вдруг находится человек, который мечтает создать Государство Солнца! Там нет ни рабов, ни тиранов. Каждый говорит открыто все, что думает, все равны, у всех все общее. Подлецов и эгоистов попросту вышвыривают из городских ворот — им нет возврата. Каждый живет для блага других, поэтому все счастливы. Вот о чем мечтал Кампанелла, когда он тридцать лет сидел в папской тюрьме...

Клим постепенно возбуждался, он уже спрыгнул с подоконника и мерил комнату быстрыми, крупными шагами.

— Кампанелла мечтал о Государстве Солнца, а его бросали в подземелье, морили голодом, зверски пытали — была такая специальная пытка, «велья», ее никто не выдерживал, она длилась сорок часов — но Кампанелла все выдержал и не сдался...

А за стенами тюрьмы тридцать лет изо дня в день вставала заря, пели птицы и «обыкновенные люди» скулили о своих несчастьях и вымаливали у попов местечко в раю...

— Но в конце концов,—сказал Игорь,— Кампанелла был только утопист, мечтатель...

— Ложь! — воскликнул Клим, загораясь.— Он не был только мечтателем! Кампанелла не упускал ни одной возможности начать борьбу! Но «обыкновенные люди»... Однажды он и его друзья чуть не подняли в Калабрии восстание. У них было все готово: оружие, им обещала помочь турецкая эскадра. Они бы смогли освободить Калабрию от испанских солдат и инквизиторов — но вокруг были «обыкновенные люди», им было трижды наплевать на Республику Солнца,— и они предали Кампанеллу. А когда им приказали его пытать — они пытали. А когда их самих пытали — они снова и снова, предавали Кампанеллу и его друзей, спасая свою шкуру. Потому что они были не героями, они были «обыкновенными людьми». И всякий раз предавали и губили великие идеи и дела, а кампанеллы умирали в тюрьмах, на гильотине, в Сибири!..

— Как же вы можете,— резко оборвал он самого себя,— как же вы можете говорить о каких-то обыкновенных и необыкновенных?.. В необыкновенную эпоху никто не имеет права быть обыкновенным! Да, Кампанелла, да, тысячу раз— Кампанелла, чтобы вся планета стала. Государством Солнца!

Он остановился, исподлобья оглядел всех, как бы спрашивая, кто и в чем еще может быть с ним не согласен?

— Да...— пробормотал Мишка, первым нарушив тишину.— Ты это здорово... Про Кампанеллу... И вообще... Черт...— он опять зачем-то снял очки и начал протирать стекла.— Только вот кто сумеет... У кого хватит сил... Оказаться таким вот... Кампанеллой... А не... Да, кто сумеет?

Мирно тикали ходики, показывая двенадцать.

— Да, кто сумеет?...— эхом откликнулось у Майи в сердце.

Не отрываясь, как бы вслушиваясь в саму себя, смотрела она туда, где раньше сидел Клим,— поверх багряного цветка, четко выступавшего на морозном узоре.

Там, за окном, тонко посвистывая, по-прежнему бесилась метель.

8

25 января. Никак не могу заснуть. Лежу—и все думаю, думаю, думаю... А о чем?.. И сама не знаю.

С тех пор, как потерялась моя тетрадка, у меня исчезла охота вести дневник. А сейчас вот не могу. Просто не могу быть одна. Хочется с кем-то говорить долго-долго и о таком, в чем сама себе никогда не признавалась...

Но помилуйте, уважаемая Кира Чернышева, вы ли это?..

Ведь всем на свете давно известно, что вы — синий чулок, сухарь и так далее... И вдруг— вы вскакиваете в три ночи, чтобы сесть за эти каракули! Ведь это смешно!..

Нет, это совсем не смешно. И ты, Кирка, отлично -это знаешь. Это серьезно. Очень серьезно. Хотя еще почти не о чем говорить. Хотя еще почти ничего не произошло. И все-таки, когда мы бываем вместе, я чувствую, что это уже началось, и другие догадываются, особенно Майка... И я боюсь и не хочу, не хочу ничего этого!

Сегодня, как обычно, возвращаясь от Майки, мы простились на углу — я и ребята. И у него были такие глаза... Они не умеют лгать, они выдают его, что бы он ни думал... Наверное, я слишком резко выдернула руку из его пальцев и потом почти бежала до самого дома. И мне все казалось — он идет за мной следом.

Дома я сто раз повторила себе, что это чепуха, мне только померещилось. И вдруг увидела в окно: он медленно проходит по тротуару напротив... Постоял у телеграфного столба и повернул обратно... Да, нас тянет друг к другу, но... Но ведь когда он узнает меня лучше, узнает, какая я есть, он поймет, что мы разные люди, что он ошибся...

Я сама это почувствовала так отчетливо только сегодня, когда он заговорил о Кампанелле. Заговорил так красиво, с таким увлечением, восторгом!.. А мне хотелось возразить, сказать, что ведь на самом деле все это было, наверное, совсем не так красиво, а гораздо страшнее и... проще. Но я промолчала. Я только представила себе, какая я, должно быть, скучненькая, серенькая, трезвенькая в сравнении с ним! И еще: что я старше, много старше, чем он, а он — как ребенок, и совсем ничего не понимает в жизни...

Ребенок?.. Нет, пожалуй, это не то слово. Не то, не то...

Да, вот, вспомнила. Однажды я сидела в скверике, на Московской, возле перекрестка. Там, как всегда, было много народу. Люди толпятся, торопятся, у всех озабоченные, хмурые лица. И вдруг — вижу человека... Он переходит улицу... Не спеша, постукивая тросточкой... И улыбается. Такой доброй, светлой, безмятежной улыбкой. Один! Это ли меня поразило или что-то другое, но я вдруг поняла, какой стоит светлый, славный день, и какое яркое солнце, и как все-все вокруг живет и радуется!..

И только в следующее мгновение я поняла: ведь этот человек — слепой...

Ну и что же? Да, мне было жаль его. И все-таки весь тот день у меня было чудесное настроение. Я сама будто прозрела — увидела, как вокруг все ярко, весело, празднично! И все бродила по улицам и удивлялась: отчего другие этого не замечают?..

Но к чему это я?.. Да, я хотела сказать, что Клим... Что он подобен этому слепому... Но разве тот слепой не видел лучше зрячих?..

Нет, я чувствую, что запуталась, и сказала совсем не то, что хотела...

А может быть, и правда, хватит этой нудной философии?. Зачем думать о том, что случится когда-то? Будь что будет! Ведь если заранее все взвешивать и рассчитывать—ничего не будет! Ни-че-го! А мне хочется, чтоб было, было, было!

На полу, возле ножки кровати, лунный свет — как будто разлилась серебряная лужица... Раньше мне и в голову бы не пришло обращать внимание на такие пустяки. А сейчас вот опять зажгла лампу и решила записать...

— Да вы же просто спятили, уважаемая мисс Синий Чулок!

— Ну и пусть!..

1 февраля. Ребята закончили первый акт. Диана Капрончикова, мама Фикус, отличник Медалькин, два друга — Кока Фокс и Гога Бокс — как вам нравятся такие имена?.. Представляю, какой галдеж поднимут все эти фоксы и боксы, когда узнают самих себя!.. Мы торопим «драматургов». Мишка Гольцман вычитал где-то, что Лопе де Вега писал свои комедии за три дня, и козыряет этим перед Климом и Игорем. Но шутки шутками, а пьеса действительно получается неплохой. Только бы нам не помешали...

Заглянула сейчас в то, что написала прошлый раз. И самой стало стыдно. Сплошные глупости. Я для него просто товарищ. Да и он для меня. И чего только не взбредет на ум во время бессонницы!

5 февраля. Есть название! Наконец придумали: «Не наше дело!..» Так будет называться комедия. «Не наше дело!» - ведь эти слова — лозунг всех мещан!

Мишка приволок Майке целую кипу книг по философии. Мы начали с «Анти-Дюринга». Пока — ничего страшного, хотя оказалось, что она и я — полные невежды в марксизме! А Клим?.. Когда он успел столько прочитать? Чуть не на каждой странице — его пометки...

15 февраля. За эти дни — такая масса событий, что у меня не было ни минуты для дневника. Самое главное: пьеса провалилась!.. То есть не сама пьеса. Просто ребята прочитали ее в классе. И получился страшный скандал. Все поднялись против них. Заявили, будто такого не бывает, они все выдумали, и т.д. «Выдумали»! Если бы так!.. Особенно разозлился Михеев. Он ведь комсорг. А у нас в пьесе тоже есть комсорг Богомолов... Да не только Михеев! Ведь против Клима все, все! Игонин, Красноперов, Лапочкин... Даже Витька Лихачев — и тот! А они с Игорем даже одну роль писали специально для него...

Эх!..

Но мы решили не сдаваться. В конце концов, нужно всего двенадцать человек. Даже меньше: в седьмой все-таки есть наши сторонники: Лешка Мамыкин и Павел Ипатов. А из наших девочек — Наташа Казакова и Рая Карасик. И мы надеемся, что удастся убедить и других! Пропагандируем комедию на уроках и в перемены!

На Клима сейчас просто жалко смотреть...

17 февраля. Ну, вот! Я же говорила! Ура, мы ломим, гнутся шведы!..

19 февраля. Какая подлость! Просто подлость! Иначе не назовешь! И кто, кто ее подстроил!?

Сегодня. Собрались у Майки. Бушевали до одиннадцати — распределяли роли. Стали уже расходиться — и вдруг выясняется, что пьеса — единственный экземпляр! — пропала! Клим хотел передать ее Лапочкину для переписки, я еще сама слышала, как он предупредил: «Смотри, не потеряй, в этой тетрадке — три тонны динамита!» И тут... Где пьеса? Пьесы нет! Перевернули вверх дном всю квартиру — никакого толку!.. Но ведь чудес на свете не бывает... Не провалилась же она сквозь землю! Значит... Но даже думать об этом противно! Тем более, что мы за всех ребят и девочек ручаемся головой!..

— За всех?..

За всех, кроме...

Хотя кто же сумеет утверждать наверняка...

И все-таки...

И все-таки иногда просто бесит наивность Клима! Зачем он сегодня привел с собой Картавину?.. Будто бы она сказала, что хочет играть в нашей пьесе... Чушь! Самая настоящая чушь! Стоило даже только сегодня понаблюдать за этой девицей, чтобы понять: ни пьеса, ни все, о чем мы спорим, ее не интересует абсолютно! У таких людей всегда есть какая-то своя цель. А какая — догадаться нетрудно: недаром она весь, вечер не отпускала Клима от себя ни на шаг!

И потом эта глупейшая сцена: Картавина вдруг заявляет, что будет играть не Капрончикову, а Таню Стрелкину. Конечно, я не сказала ни слова. Вернее, сказала, что мне все равно, я возьму любую роль. Но ребята зашумели: Стрелкину должна играть я и только я.

Неужели такая мелочь могла...

Но стоило Игорю потом, когда все разошлись, заикнуться о Картавиной, как на него налетел Клим, закричал, что мы не верим в человека, что надо верить в человека, что Картавину надо перевоспитывать...

Нет, нет, он совершенно не разбирается в людях!

А может быть, я просто сегодня слишком зла на него и потому — несправедлива?..

20 февраля. Сегодня были у Клима. Переписывали, пьесу — «занимались реконструкцией», как говорит Игорь. Это приходится делать почти по памяти — ребята сожгли черновики. Леонид Митрофанович — их классный руководитель — когда ему дали прочитать пьесу, назвал Бугрова и Турбинина чуть ли не еретиками.., Что ж, его тоже можно донять: в пьесе есть учитель — Иван Иванович Анапест...

Дома у Клима — большой книжный шкаф. Он потащил к нему меня с Майкой и повел допрос: а это читали? А это? А это?.. Я разозлилась. Взяла какую-то книгу, а там на каждой странице пометки, той же рукой, что и в «Анти-Дюринге», который мы с Майкой пытаемся одолеть. Я говорю: «Что за привычка — писать на книгах!» — «Я никогда не пищу»,— А в «Анти-Дюринге»? Например: «Кто, если не ты, и когда, если не теперь?» (Это я прочитала там на полях) — Он повторил: «Кто, если не ты...» И говорит: «Здорово! Откуда ты, взяла это изречение?» Я объяснила. Он говорит: «Я не помню, у меня два «Анти-Дюринга», один у Мишки, но я такого не писал», — «А разве это не твой почерк?» Он говорит: «Нет, это не я, это мой отец.» Нахмурился, захлопнул дверцы и завел речь о чем-то другом. Мне показалось, он не хотел, чтобы я расспрашивала у него про отца. Почему? Наверное, это был замечательный человек! И почерки не отличишь — только у отца покрупнее и не такой неразборчивый, как у Клима.

22 февраля. Как здорово, когда живешь, а не только существуешь! У нас теперь вместо «здравствуй» особое приветствие: «Ну как, горим?» — «Горим!»

Вчера закончили переписку второго акта, сегодня — репетиция. Майя играет учительницу Гипотенузу, я — Стрелкину. Клим говорит, получается. Наверное, хочет утешить. Девчонки трусят. Особенно Раечка: «Что, если директриса»... Ну и пускай! Только бы раскачать, взбаламутить стоячие души!

23 февраля. Вот так история! Оказывается, Игорь не комсомолец! Нас, девчонок, это как громом поразило, а Мишка сказал: «Он же старый попутчик...» Репетиция прекратилась, все окружили Турбинина: как? почему? «Да вам-то какая разница?» На него напала Наташа: «Есть разница! Попутчик доехал, до своей станции и слез, какое ему дело, как поезд пойдет дальше!» Один Клим молчал. Мне показалось, ему было неловко за Игоря. А Майка — разве она утерпит, чтобы не заступиться? «Что вы пристали? Какой он вам попутчик? Он такой же, как все!..»

Потом, уже на улице, Наташка ей сказала ради смеха: «Что-то уж больно ты взбеленилась из-за своего Игоря!» Майка вдруг как вспыхнет: «Прости, но уж этого я от тебя никак не ожидала!..» И полдня с нами не разговаривала.

Сейчас я подумала, что ведь по-настоящему так и не знаю моей Майки. Да-да, не знаю! Откровенная, отзывчивая... И все?.. С некоторых пор у нас появились какие-то секреты друг от друга... Ведь я ей не дала бы, как раньше, прочесть этот дневник. По крайней мере, некоторое места бы не дала... Может быть, и у нее есть такое, чем она со мной не может поделиться?.

28 февраля. Пьеса переписана в трех экземплярах. Завтра ребята понесут ее директору. Он хороший, чуткий человек, не то что наша Калерия! И потом: у них ведь есть еще Вера Николаевна, завуч. Ребята о ней много рассказывали. Ведь она спасла первую комедию Клима — ту, после которой мы познакомились...

Итак, завтра все решится. Все, все, все!..

Кстати, Клим с ликующим видом сообщил, что Игорь заполнил анкету. Майка чуть не подпрыгнула до потолка: «Вот видишь, а ты...»

29 февраля. Мы ждали известий от ребят, но ребята не приходили. Бегали с Майкой их разыскивать, никого не нашли. Что-то случилось. Неужели что-то случилось?.. Почему их нет?..

Я опять была на Стрелке. Как хорошо здесь! Волга еще дремлет подо льдом, а снег уже мягкий, рыхлый, и тянет сырой ветерок. И вокруг никого: только я да старый тополь, да еще луна. То скроется в тучах — и все покроется мглой, то вынырнет — и тогда все засветится, засияет, и Волга станет похожа на широкую просторную дорогу — так и зовет и манит куда-то... Как хорошо, как легко становится на сердце — легко и грустно, но чего-то жаль, и стоишь, и ждешь, и прислушиваешься, сама не зная к чему...

Вот уж всласть поиздевался бы Клим, узнав, куда я бегаю по ночам. Какое мещанство! Какая непростительная сентиментальность!..

Нет, просто не знаю, что на меня такое нашло. Но сейчас мне вдруг показалось, что все это — пустое ребячество, пьеса и наши крики, споры... Это ничего не изменит... Что сказал бы Клим, если бы...

Однако, достопочтенная мисс Чернышева, не кажется ли вам, что слишком много страниц вашего дневника посвящено...

Успокойте ваши нервы и гоните дурь из головы! Надеюсь, вас несколько остудит двойная порция математики?..

2 марта. Все кончено.

Ребята говорили с директором.

Он не хочет и слышать о пьесе.

Что делать? Неужели все погибло? Неужели все погибло?!

9

Алексей Константинович вышел из кабинета, рассеянно похлопал по карману пиджака, достал ключ и медленно повернул его в замочной скважине.

Уроки второй смены уже давно закончились, и школа отдыхала, как живое существо, утомленное за день. Иногда на верхних этажах раздавался глухой грохот— уборщицы рушили у печей охапки дров — и после тишина казалась еще более густой и гулкой.

Только сейчас, прислушиваясь к этой тишине, Алексей Константинович ощутил усталость. Она копилась капля по капле весь день, но ее тупую гнетущую тяжесть он замечал только к вечеру, когда все важные дела переделаны, а неважные отложены на завтра и можно наконец уйти домой, сложить Вовке пирамиду из кубиков и почитать «Вестник древней истории» — Алексей Константинович не только по специальности, но и по призванию был историком, его всегда влекли эпохи, облагороженные туманом веков и тысячелетий.

Но заперев кабинет, он постоял, нерешительно дотер заросший шершавый подбородок и направился не к выходу, а к лестнице, ведущей наверх.

Когда он бывал чем-нибудь расстроен или раздосадован, ему доставляло странное удовлетворение так вот, один на. один со школой, пройтись по ее замолкшему зданию, по длинным прямым коридорам, еще не остывшим от буйного топота, заглянуть в классы, казалось, еще хранившие эхо звонких голосов... Такие прогулки, которые он про себя называл «вечерним дозором», приносили некоторое облегчение, охлаждали взбудораженную голову, примиряли с собой и со всем, что происходило вокруг.

Но вчерашний разговор оставил в его душе неприятную оскомину, он старался не думать о нем — и не мог. Он вернулся к нему снова, когда, увидел в седьмом «Б» свет и вошел в класс, чтобы повернуть выключатель.

С краю доски чья-то озорная рука набросала контуры стоящей на хвосте и упершейся плавником в стол рыбы. Осанка ее длинного шипастого тела заключала в себе столько чванливого достоинства, что рисунок вполне обошелся бы и без подписи, размашисто выведенной тут же.

Он улыбнулся. Наверное, снова Иванов-третий. На него жалуются. Надо вызвать родителей. Но вряд ли Иванов-третий бросит рисовать, вряд ли бросили бы рисовать Леонардо да Винчи или Федотов, если бы вызвали в школу их родителей. А кто может поручиться, что Иванов-третий не Леонардо или хотя бы не Федотов?..

Он вдруг поймал себя на злорадном желании: что, если бы Белугин увидел эту карикатуру?... Нет, он бы просто ничего такого не заметил. Как и в комедии Бугрова. Он сказал бы что-нибудь веское, вроде того, что сказал вчера: «Нельзя допустить, чтобы отдельные отрицательные явления рассматривались как типические... Искажение образов советских учителей... Дух нигилизма...» Его маленькие кроткиё глазки давили, сминали, расплющивали еще не высказанные возражения... Но все зависело от него, Алексея Константиновича. И хоть ему понравилась острая, зубастая пьеска и он даже снял очки, чтобы ловчее было вытирать выступавшие от смеха слезы, но под удивленно-укоризненным взглядом Леонида Митрофановича вовремя опомнился:

— Не туда вы идете, Бугров, не туда...

Он погасил свет и, заложив руки за спину, ссутулив свои выгнутые коромыслом плечи, двинулся по коридору, слегка шаркая и припадая на раненую ногу.

Почему все, за что он ни брался, получалось у него наоборот? Он не был рожден администратором. Но в горкоме сказали: «Надо». А он не умел отказываться. Он пришел в школу сторонником широкой детской инициативы — но не смог переубедить педагогов, которые считали методы Макаренко утопией и верили только в твердую власть и крутые меры. У него была власть — но всякий раз, отважившись применить ее, он терзался и, чувствуя свою беспомощность, с грустью оглядывался на те годы, когда знал только свой класс и свой предмет и ничто не стояло между ним и учениками. Но все получилось наоборот...

Он задержался у одного из окон, увидев разбитое стекло. Из круглого, в трещинках отверстия била студеная струя. Снова рогатки! Нет, наверное, Белугин все-таки прав: дай им волю — они такую критику разведут, что и в учителей из рогаток палить станут!

В школе стекла не было. Разыскав уборщицу, тетю Машу, он сердито попросил ее передать завхозу: пусть пока заколотит окно хоть фанерой.

Тетя Маша раздувала заглохшие поленья, угольки вспыхивали, бросая багровые отблески на ее лоб, но дрова не разгорались.

— Разве ж то дрова, Алексей Константинович? Одна осина...

От ее робкой жалобы его гнев неожиданно улегся.

— Ничего, тетя Маша, на войне как на войне,— пошутил он, смягчаясь, и, опустясь на корточки, принялся выкладывать едва тлеющие поленья.

— Да уж я сама, что вы!

Когда она подвязывала сбившийся платок, он заметил над воротом фуфайки белую округлую шею. А ведь ей не больше сорока, подумал он, а с виду совсем старуха. Ее очень старил этот платок, темный, сношенный, а крупная черная родинка на щеке делала все лицо печальным и бледным.

Алексей Константинович заново сложил дрова, натесал топором лучинок потоньше.

— А что, Алексей Константинович, достанется моему сынку медаль? Уж он-то учит, старацца, все сердце вкладыкат...— она говорила, приятно окая и стирая окончания.

— Да как вам сказать, тетя Маша, если заслужит.

Он хорошо знал Михеева — всегда чисто, аккуратно одетого юношу с гладким пробором и серьезными вопрошающими глазами. Трудно ей, видно, приходится одной, без мужа...

— Вы когда получали из учфонда?

— Что вы, Алексей Константинович, разве же я к тому? Мне бы только его на ноги поставить, чтобы все как следоват...

Алексей Константинович поднялся, отряхнул щепочки с колен. Сколько ей можно выделить из учфонда? Рублей двести? Кажется, еще кое-что осталось — сборы с пьесы Бугрова... Неплохо помог он своей пьесой — родительский комитет распространял билеты, тысячи три выручили.

Мысли его настойчиво кружили вокруг Бугрова. Забавный юнец. Суматошный. Всклокоченный. Когда он петушком наскочил на Белугина, пришлось прикрикнуть: «Не забывайтесь!»... Он покраснел. Нахохлился. Но когда Алексей Константинович произнес приговор, у него растерянно обвисли губы. Он скомкал тетрадку; кажется, в запальчивости он готов был швырнуть ее ему на стол.

— Неужели вы тоже, Алексей Константинович?..

Он ушел. Алексей Константинович упрекнул себя в том, что позволяет ученикам нарушать дистанцию и разговаривать столь дерзко.

И все-таки сейчас, вспоминая о Бугрове, он почему-то представлял себе свою молодость: диспуты в политехническом, рабфак, хриплые предрассветные споры: «Даешь новый быт!», «Даешь новое искусство!», «Даешь...» — и пшенную похлебку, и худые сапоги, и то, как он мечтал ниспровергнуть Пушкина и вырезал свои стихи из газет. Где-то в старых документах они еще хранятся, эти никому теперь не нужные вырезки. Он даже не ощущал горечи, вспоминая о не» сбывшихся надеждах — жизнь прожита, осталось немного.

И — пора кончать «вечерний дозор»...

Он спустился на второй этаж, где свет был выключен, и заметил яркую желтую полоску вдоль неплотно притворенной двери кабинета завуча. Когда бы ни совершал он свой «дозор», всегда виднелась эта полоска. Впрочем, Веру Николаевку можно понять: одинокая женщина, у нее ничего нет, кроме работы, раньше всех — в школу, позже всех — домой. Одиночество... Страшное, воющее слово — три «о», как долгий вздох...

Он подумал о жене, о сыне, об «Историческом вестнике» и заторопился, и подумал еще, что давно уже собирался пригласить Веру Николаевну на чашку чая — так, запросто, посидеть, поболтать в домашней обстановке. И никак не мог решиться: он постоянно испытывал глупую робость и смущение перед ней и не умел заговорить о чем-то, не касающемся школьных дел. Однако теперь он устыдился этой малодушной застенчивости и, сомневаясь, впрочем, в успехе, легонько нажал на дверь.

Все получилось именно так, как в глубине души он предполагал: они заговорили о новом расписании уроков, которое составляла Вера Николаевна, о распорядке консультаций — их следовало ввести сразу же с четвертой четверти,— об итогах контрольного диктанта в седьмых классах. Он кивал, соглашался, иногда делал уточняющие вопросы и все смотрел на ее красные, с лиловатым отливом пальцы — они торчали из обрезанных по концам перчаток — Вера Николаевна действовала ими быстро и споро, вычерчивая на большом ватмане сетку для нового расписания. Она отморозила руки еще в Ленинграде, в блокаду, а в кабинете ее всю зиму стоял холод. Алексей Константинович не раз подумывал, что надо перевести завуча в другую комнату или переложить печку, но так ничего и не предпринял, а она и не заикалась. Надо велеть, чтобы хоть топили получше,— сказал Алексей Константинович себе, но сказал просто так, потому что сколько ни топи, а печь здесь нагревалась плохо. Ему и самому вскоре сделалось холодно и зябко и захотелось уйти. Но ни с того ни с сего оборвать разговор и пригласить ее к себе — это выглядело бы как откровенная жалость. Он решил отложить разговор до другого раза.

— Еще два слова, Алексей Константинович...

Не поднимая головы, она продолжала накладывать на ватман четкие жесткие линии.

— Вчера ко мне домой — а возвращаюсь я поздно — явились трое наших ребят и прямо с порога заявили, что хотят говорить со мной не иначе, как комсомольцы с коммунистом...

При всей своей мягкости Алексей Константинович был человеком обидчивым. Впрочем, обиду несколько смягчил суховатый юмор, с которым она описала встречу с ребятами, юмор, неожиданно проблеснувший в узких разрезах ее глаз под припухшими отечными веками. Потом она заговорила — не о нем, а о Белугине — как будто без всяких объяснений знала, кто из них двоих сыграл основную роль. Это вновь уязвило его, но вместе с тем приоткрыло путь к отступлению.

— Так вы считаете, что Леонид Митрофанович преувеличивает?

— Я не отрицаю, в иных местах ребята напороли чепухи — это насчет подавания пальто, танцев и так далее — ну и что ж, на то они ведь и ребята!... Но самое-то главное — в пьесе высказана абсолютно верная мысль. И — что еще важнее — мысль эта не от нас исходит, а родилась у самих ребят...

Алексей Константинович вглядывался то в ее покатый узкий лоб, то в упрямую бороздку, рассекавшую надвое широкий подбородок, и чувствовал, что она представляет себе, дело именно так, как представлял его себе он сам вначале. Но, торопливо подыскивая ответ, он думал не столько о пьесе, сколько о том, чтобы оправдать свою поддержку Белугина.

— Допустим, вы правы, Вера Николаевна. Я согласен: борьба с мещанством, равнодушием — все это прекрасно. И, однако, неминуемо найдутся люди, который обвинят нас в том, что мы заостряем внимание учеников на отрицательных явлениях, воспитываем нигилистов — и мало ли что нам еще припишут!..

— Но ребята ведь выступают против нигилизма, против равнодушия, которое ведь и есть скрытый нигилизм! Именно это их волнует, страшно волнует!— ее резкий скрипучий голос звучал все возбуждённей и громче.— И не только это. Вы можете им три дня не давать есть, но вы должны ответить, в чем смысл жизни и какая будет любовь при коммунизме... Они мне все рассказали — они уже давно встречаются, спорят где-то по квартирам, а мы — почему мы совершенно в стороне? Мы с ними как будто движемся по двум параллельным дорожкам они совсем рядом, вблизи, но никак не сольются в одну. Конечно, у нас есть сотня оправданий: нет времени, нагрузка по тридцать часов, педсоветы, тетради — но ведь ребята в школе учатся доказывать теорему Пифагора, а кто их учит жить? Будем честны, Алексей Константинович: никто. А когда они сами начинают искать ответов и философствовать, Леонид Митрофанович делает строгое лицо и: ах, как бы чего не вышло! Как бы кто чего не подумал! Но виноват не он один, все мы виноваты: на совещаниях и конференциях уверяем друг друга, что проблема соединения воспитания и обучения разрешена — и остается выполнять готовые рецепты. А где эти рецепты?.. Да и нужны ли они? Ребят должна воспитывать жизнь, они не верят прописным истинам — пусть ищут и находят!

Да-да, все это ведь были его заветные мысли, все это он мог сам сказать Леониду Митрофановичу. Пусть ищут и находят! Истина — не правило, выведенное заранее, она всегда — находка...

То, на что он не сумел бы решиться один, обрело теперь полную и радостную ясность. Алексей Константинович провел рукой по седеющим волосам, по щеке и подбородку, будто прощупывая морщины, которые густо расчертили его лицо, и стремясь хоть немного их разгладить. Он улыбнулся — виновато и облегченно — глядя в хмурое лицо Веры Николаевны.

— А вы помните, какие в наше время закатывали диспуты? Вы помните?.. О боге, о футуризме, о галстуках, одного моего приятеля чуть не исключили из комсомола за галстук!..

Не суровое лицо смягчилось, а ему стало хорошо, так хорошо, как уже давно не бывало. Он расхаживал по кабинету, забыв, что его ждет дом и что он явился сюда пригласить Веру Николаевну на чашку чая, и о папиросе, погасшей в его пальцах. Вера Николаевна училась в Москве в те же бурные двадцатые годы, и Алексею Константиновичу приходили на ум все новые и новые подробности их тогдашнего бытия.

— А помните, у Никитских ворот всегда стоял субъект в синих очках и выкрикивал: «Из-за пуговицы не стоит жениться, из-за пуговицы не стоит разводиться! Купите самопришивающиеся пуговицы!» Помните? Неужели нет?..

Вера Николаевна снова принялась за расписание, наблюдая за директором потеплевшим взглядом.

— Так вы считаете, можно разрешить им комедию?— спросил он, вспомнив наконец о начале разговора.

— Мы можем не разрешить им ставить пьесу, но кто может не разрешить им думать?..

Он отправился домой в самом радужном настроении; всю дорогу в нем что-то ликовало и пело: «Из-за пуговицы не стоит жениться, из-за пуговицы не стоит разводиться!» — и он думал: как было бы славно собраться всем учителям, запросто, по-домашнему, повспоминать старое и побеседовать о тех проблемах, которые они затронули сегодня. И еще он представлял себе, как вызовет Бугрова и скажет: я передумал, и пришел к выводу...

Но на другой день, встретив Белугина и как бы испытывая свою твердость, он произнес перед ним те самые слова, которые предназначались Бугрову:

— А знаете, Леонид Митрофанович, я еще раз додумал и пришел к выводу...

— Что ж, мое мнение вам известно, Алексей Константинович,— сказал Белугин.

Его глаза смотрели на директора кротко, не мигая.

Когда в кабинет вошел Бугров, Алексей Константинович озабоченно выдвигал и задвигал ящики своего письменного стола и заглядывал по нескольку раз в каждый, отыскивая ненужную папку.

— Видишь ли, Бугров,— сказал он, роясь в самом нижнем ящике,— видишь ли, Бугров, что касается меня, то я... Но куда же она запропастилась?.. Да, так вот, сходи-ка ты в райком комсомола. Если там одобрят, я не стану препятствовать...

10

Встретились в маленьком дворике перед одноэтажным деревянным зданием, в котором помещался райком комсомола.

— Горим?

— Горим!

Рая Карасик жалобно пискнула:

— Догораем!

— Долой паникеров! — Наташа Казакова сунула в рот четыре пальца и засвистела так оглушительно, что воробей, прыгавший по краю райкомовской крыши, пугливым комочком шарахнулся в небо.

— Тише, девочки! — возмутилась Майя.— Райком ведь!

— Вперед,— сказал Клим и первый решительно шагнул на скрипучее крылечко.— Со щитом или на щите!

— Лично я предпочитаю со щитом,— серьезно пошутил Игорь.

— И я,—сказала Майя.

— и я,— сказала Кира.

— И я тоже,— сказал Гена Емельянов, который замыкал шествие.

Всей ватагой они ввалились в небольшую приемную.

— Где товарищ Терентьев?

— Его нет.

Белокурая девушка на секунду оборвала бойкое стрекотание машинки, проснувшимся взглядом окинула ребят.

— А вы что — все к нему?

— Все,— воинственно подтвердил Клим.— А когда он будет?

— Не знаю.

Стрекот машинки возобновился.

— Хорошо — сказал Клим с угрозой.— Тогда мы раскинем шатры!

В приемной рядком стояли четыре стула. Никто не садился. Из принципа. Девушки — потому что не хотели, чтобы по обывательской морали — «слабый пол» — ребята уступали им место. Ребята — потому что принципы — принципами, а сидеть, когда другие стоят,— вдвойне глупо. Так они стояли возле пустых стульев, пока Мишка Гольцман не объявил, что равенство — прекрасная вещь, и не опустился на средний стул, широко расставив ноги в забрызганных грязью сапогах. Вслед за ним кое-как разместились и остальные.

Клим посматривал на часы. Ожидание казалось тем более нестерпимым, что Терентьев их обязательно поддержит, в этом Клим ничуть не сомневался. Терентьев — не перестраховщик, вроде Алексея Константиновича, Терентьев — это человек! «Если вы правы — добивайтесь!»—сказала Вера Николаевна. Что ж, добьемся!..

Мишка вспомнил про Яву, про то, как они сидели — втроем, с Михеевым,— тут же, в приемной, и тоже дожидались. А потом они ушли ни с чем. Он рассказывал о давних событиях с видом старого ветерана. Смотрели на Мишку с уважением, один Игорь посмеивался, да и Клим посмеивался вместе с ним. История с Явой стала далеким прошлым, наивным, как бумажный кораблик. С тех пор все переменилось, и даже в райком явились они уже не вдвоем с Мишкой — Михеев не в счет — но целой армией — восемь человек! Они могли бы прихватить с собой еще столько же. Но зачем? Не штурмовать же крепость они собрались!..

— А вдруг у нас ничего не получится? — испуганно всплеснула руками Майя, соединив на груди ладошки.

— Ерунда,— сказал Мишка, пренебрежительно шмыгнув носом.— Вот когда мы собирались в Индонезию...

Прежние времена у него всегда выглядели куда героичнее нынешних.

Рывком распахнулась дверь. Быстрой, напористой походкой в приемную вошёл молодой человек в черном шелестящем плаще и зеленой фетровой шляпе. Клим не сразу распознал в нем того самого весельчака-инструктора, который советовал им обратиться прямо в Министерство иностранных дел. Да, да, у него еще тогда сломался аккордеон, и Хорошилова называла его Женькой... Не то Карповым, не то Карпухиным...

Но сейчас его широкоскулое лицо казалось хмурым и озабоченным. Он подошел к машинистке, щелкнул о ладонь кожаными перчатками:

— Готово?

— Готово, Евгений Петрович.

Она торопливо протянула ему несколько листков. Он придирчиво пробежал их, часто моргая, как будто в его узкие Щелки-глаза попала соринка. Последний вернул:

— А место для подписи? По-моему, мы договорились..

Машинистка поспешно вложила под валик чистый лист, передвинула каретку.

Карпухин остановился у двери, расположенной напротив кабинета Терентьева. Он словно только теперь заметил примолкших ребят.

— Ко мне?

— Нам к секретарю... К первому. Да? — порывисто вскочила Майя и оглянулась на своих друзей.

Карпухин повернулся к ней широкой глянцевитой спиной. Он долго стоял перед закрытой дверью, видимо, никак не мог отыскать ключ. Карпухин перерыл все карманы, вдруг об пол звякнул маленький блестящий предмет. Губная гармошка. У Карпухина побагровел затылок. Он как-то суетливо наклонился, подхватил ее, и в этот момент лицо с большими, смешно торчащими ушами, как бы застигнутое врасплох, стало таким добродушным и простецким, каким видел его Клим год назад. Только тогда Женька носил не шляпу, а кепку.

Но Клим подумал, что шляпа с примятыми, обвисшими полями заломлена так же лихо, как та кургузая кепочка с отчаянным козырьком.

И когда Карпухин все-таки отыскал ключ, и дверь за ним закрылась, и с помощью белокурой девушки они неожиданно выяснили, что он уже не инструктор, а секретарь райкома — правда, не первый, а второй, Клим предложил:

— Чего ждать? Двинули ко второму!

...Евгения Петровича Карпухина ничуть не удивляло то, что он стал секретарем райкома. Это удивляло Женьку Карпухина, никак не ожидавшего, что на пленуме, после перевыборной конференции, выкрикнули его фамилию, хотя имелась другая кандидатура, заранее подготовленная, согласованная, подходящая по всем статьям. А Женька...

Ну,— а что — Женька? Кто не знал разбитного инструктора из райкома? Он и на трибуне, он и в перерыв: баян на колени — и каблуки сами выстукивают чечетку! Душа-Парень! А к тому же учился в техникуме, два года на комсомольской работе, и — прост, не бюрократ какой-нибудь... Потянет!..

Женька впервые за всю жизнь услышал в тот день о себе столько лестного. И, вернувшись домой, учинил в зеркале критический осмотр. Лицо секретаря райкома выглядело явно не авторитетно: улыбка на пол-аршина, нос, похожий на разваренную картошку, и вдобавок — уши, такие уши — хоть ножницами отстригай!

Инструктор со всем этим еще мог как-то мириться. Но Женька представил себе первого секретаря райкома партии товарища Урбанского: вот это секретарь! За пять километров отличишь... Он попробовал прижать уши к голове — безухое лицо казалось печальным и даже глуповатым. Зато подбородок... Он выпятил вперед подбородок — и лицо сразу приобрело нечто гранитное, джек-лондоновское.

Женька немного утешился. Он занял денег и купил себе черный клеенчатый плащ и шляпу. Вначале шляпу носил с опаской: того и гляди ветром сдует, дергал за поля, стараясь нахлобучить поглубже. Ему сказали, что он смахивает на мексиканца в сомбреро. Что такое сомбреро, Женька не знал. Он обиделся. И когда к нему, в кабинет влетела Шурочка Хорошилова и по привычке назвала его «Женечкой», он поправил: «Петрович» — и выдвинул подбородок. Но ему стало неловко, и он добавил: «Конечно, между нами ты зови меня как хочешь, но если у меня народ...»

А народа к Женьке приходило много. Ребята в порыжелых гимнастерках — чтобы он устроил их на работу; хлопцы, не ладившие с начальством,— чтобы он восстановил справедливость; молодожены — им требовалась комната, какая ни на есть — но своя; девушки — те, что жаловались на любимых, которые их больше не любят.

«Если бы я был господом богом...» — думал Женька. Но он не был господом богом. Он только не хотел в этом признаться, когда на него смотрели такие доверчивые, такие ждущие глаза. И Женька бегал, хлопотал, звонил, угрожал. Тем, кто повыше, он туманно обещал: «Мы сообщим, кому следует»... Тем, кто пониже: «Мы еще продолжим наш разговор на бюро!» Это производило впечатление. Но не на всех. И тогда он говорил — тем, кто приходил к нему: «Зайдите через неделю». И потом опять: «Зайдите после пятнадцатого...»

Он приглядывался к Урбанскому. У того все получалось — без шума, без крика, спокойненько: сказал — и крышка. И Терентьев: бывший морячок хоть и был со многими на ножах, однако с ним считались.

Авторитет! И Женька перенимал: у одного — сосредоточенно суровый вид, у другого — властную хозяйскую походку.

Правда, из Евгения Петровича Карпухина — второго секретаря райкома — еще то и дело выпирал лопоухий инструктор Женька Карпухин. И это мешало. Вот и сегодня — губная гармошка!..

Он давно уже забросил баян, а с губной гармошкой никак не мог распроститься. Хотя только и делал, что носил ее в кармане. И вдруг... Что про него могли подумать эти, в приемной?.. Он очень разозлился на себя, и прежде, чем приняться за работу, вытянул из кармана гармошку — изящную, маленькую безобидную игрушку, еще согретую теплом его тела,— и, как будто она жгла ему пальцы, швырнул ее в самый дальний угол нижнего ящика письменного стола...

Когда впоследствии товарища Карпухина упрекали в политической близорукости и отсутствии бдительности, он держался стойко и начисто отвергал все обвинения. Но наедине с собой он сознавался, что виноват, виноват во всем, что случилось.

Он был виноват уже в том, что недостаточно твердо сказал: «Я занят»,— хотя он действительно спешил закончить отчет о воспитательной работе среди молодежи, над которым трудился с утра, еще не набив руку на отчетах; торопился еще и потому, что через час должен был проводить собрание на Ремзаводе номер два. Но он сказал «я занят» без необходимой твердости, и принятая им поза-символ: левая рука на телефоне, правая, с пером, как бы на излете замерла над чернильницей — эта поза тоже не оказалась достаточно выразительной, не такой, как, например, у Урбанского. И поэтому девушка с длинными косами, брошенными поверх пальто, умоляющим жестом прижала к груди ладошки и воскликнула: «Но вы нам так нужны!»— и вслед за ней ребята, довольно робко скучившиеся у порога,— те самые, что были свидетелями его позорной промашки с губной гармошкой,— заговорили, заперебивали друг друга, окружили стол, за которым сидел Женька, не то чего-то прося, не то требуя, Женька сразу не понял.

Однако на их лицах было такое выражение, будто речь шла о жизни или смерти, и Женька даже, устыдился — и своей позы, и этого «я занят». И тут он совершил новую ошибку: он поддался.

Ему показалось, что в темноватую, тесноватую комнату, окном на север, заглянуло солнце и хлынул свежий весенний воздух. И он отложил в сторону свой отчет, в котором споткнулся на восьмом пункте («на моральные темы прочитано 35 лекций») — и слушал громыхающую речь лобастого — что-то про Карла Маркса, Ленина, революцию, кисейные занавески — и, впрочем, не столько слушал — очень уж запутанно говорил этот лобастый взлохмаченный парень — сколько посматривал на девушку в беретике, с бровями, похожими на маленькие крылья птицы, и темно-синими глазами, в которых билось тревожное ожидание. А она смотрела на лобастого, а иногда — на Женьку, и тогда Женьке хотелось, чтобы она подольше не отводила от него своего взгляда.

И все-таки это было еще не главное. Главная Женькина вина заключалась в том, что он забыл, что он — секретарь, и не только поддался, но и увлекся не меньше ребят, когда те стали читать ему пьесу, которую без его, Женькиного, согласия не хотел разрешать к постановке директор школы. Школа, между прочим, была та самая, в которой учился и Женька, но директор теперь там работал новый, и тем не менее Женьке льстило, что он избрал его, Карпухина, верховным судьей.

Думая об этом, он морщил нос и хмурил лоб, и выставлял широкую джек-лондоновскую челюсть, но тут же губы его растягивала улыбка, и он хохотал —очень уж смешные были фамилии у героев, да и каждая реплика искрилась шутками, а Женька любил шутки; ребята хохотали тоже и смотрели на него восхищенными глазами, хотя он только всего и делал, что хохотал вместе с ними.

Евгений Петрович уже никогда бы не вел себя так с теми, кого он видел впервые, он уже понимал, что смех разрушает любые перегородки и уравнивает тех, между кем всегда необходима известная дистанция.

Но в тот день Женька не был Евгением Петровичем, то есть он уже был отчасти, но еще больше он был просто Женькой, недавним инструктором райкома, и нет-нет да и забывал, что он — секретарь, товарищ Карпухин, Евгений Петрович Карпухин — и веселился, и хохотал, и даже похлопал раз веснушчатого, в очках, по плечу.

Только взглянув на часы, он вспомнил про ремзавод и сказал, что дальше можно не читать, искренне пожалев при этом, что ему не удалось всего дослушать. Но ему и так все ясно, ребята могут успокоить своего директора: он, то есть райком, пьесу одобряет, надо высмеять двоечников и хулиганов, да покрепче. Ему еще очень запомнилось, какая обрадованная улыбка озарила серьезное строгое лицо девушки в беретике, и как она протянула ему билет с приглашением на спектакль. И лобастый — кажется, он-то и был автором — а вместе с ним и остальные — тоже просили его обязательно прийти на первую постановку, только парень с бледным, тонким лицом, едко усмехнувшись, предложил Женьке самому хотя бы позвонить директору по телефону. «А то еще потребует справку с печатью»,— сказал он.

Женька — не особенно, впрочем, сурово — погрозил ему пальцем — нехорошо так выражаться про директора! — но позвонить обещал. Он узнал этого парня: его на прошлой неделе принимали на бюро в комсомол, и он отвечал на все, вопросы до надменности уверенно и не понравился Женьке. Что-то и сейчас насторожило в нем Женьку, и уже надев плащ, он сказал, погладив голову с рано проступившей плешинкой:

— У вас там есть место... Перечисляются писатели. И все — иностранные. А русские как же? Например, Пушкин. Надо читать Пушкина. Или Толстой, например. Вы это место исправьте. А то что-то не того выходит...

Произнося эти слова, он и не подозревал, как много будут значить они в его судьбе и судьбе ребят, в их судьбах, которые скоро столкнутся, скрестятся, как стальные клинки.

Он же сделал свое замечание не то из-за некоторого укола самолюбия — сам он не читал ни Вольтера, ни Данте, о которых толковалось в комедии,— не то просто автоматически, потому что хотел ребятам добра.

Он очень хотел им добра в ту минуту, и когда задержался потом в кабинете, чтобы запереть ящик стола, он испытывал удовольствие от того, что иногда ничего не стоит осчастливить людей — одно лишь его, Женькино, слово — и больше ничего не требуется.

Он почувствовал прилив вдохновения и к восьмому пункту своего отчета, прежде, чем спрятать его в стол, наскоро приписал:

«Поставлена силами учащихся средних школ комедия против пережитков капитализма в сознании молодежи».

Потом подумал и переиначил: «...некоторой части молодежи»,— и тоже остался доволен.

А билетик с приглашением на премьеру он бросил в стол — в тот самый ящик, где лежала губная гармошка. И надолго забыл о нем.

Когда ребята выскочили на улицу, Клим впервые заметил, что уже весна — такое глубокое, легкое небо, без единого облачка, сверкало над городом, и первые ручейки уже Прорезались из-под снега, и сам снег, ноздреватый, словно источенный червями, уже почернел и осел на сугробах. Никому не хотелось расставаться — хотя вечером снова они соберутся на репетицию. И они стояли на перекрестке веселой, шумной стайкой, жмурясь от разлитого на дороге солнца, и Мишка, скупой на похвалу, говорил:

— Карпухин — это человек!

И все накинулись на Игоря, который не мог утерпеть, чтобы не отметить, что Карпухин, видимо, не очень эрудирован по части литературы. И пока остальные «перевоспитывали» Игоря, Кира тихонько пожала Климу локоть и шепнула:

— Победа...

Климу хотелось маршировать по центральной улице или забраться на крышу — орать на весь мир: «Победа!» — или: «Кира»! Потому что, в сущности, оба эти слова означали одно и то же.

И хотя Алексей Константинович на другой день сказал, что ему никто из райкома не звонил, но справки с печатями у ребят он все-таки не потребовал.

11

Успех?.. Если бы нас закидали тухлыми яйцами — вот это был бы успех! — Клим враждебным взглядом окинул только что захлопнувшийся после первого действия занавес, из-за которого неслись громкие аплодисменты, и поглубже засунул в карманы кулаки. Руки, протянутые для поздравлений, повисли в воздухе.

— Разве вы не видите — они ничего не поняли! Ни-че-го!

Ему не хотелось огорчать ребят. Но разве о таком успехе мечтали они с Игорем, когда писали комедию?..

— Слышите? Вы слышите, девочки? Он снова недоволен! — всплеснула пухленькими ручками Рая Карасик, которую Клим не раз доводил до слез на репетициях.

— А вот я ему сейчас покажу тухлые яйца! — густым басом проговорил Мишка и, угрожающе вращая боксерскими перчатками, принялся наступать на Клима.

Удары и шлепки посыпались на Бугрова со всех сторон. Среди этой кутерьмы появился Игорь — единственный, чье лицо не было, как маска, расцвечено гримом. Играя на пианино, Турбинин сопровождал музыкальные номера в комедии, а так как пианино поставили в зале, сбоку от сцены, он мог одновременно наблюдать за зрителями.

Клим первым заметил Игоря и сразу же уловил озабоченность и тревогу в его взгляде.

— Что случилось? — крикнул он, выкарабкиваясь из плотного кольца.

— Пока ничего,— сказал Игорь. Но когда они отошли в сторонку, коротко сообщил: — Питекантропы держат дубинки наготове.

— Наконец-то! — вырвалось у Клима. Зрачки его глаз от внезапного возбуждения расширились и углубились.— Шутов?..

— Да, и его шарага... Это лежало под крышкой пианино, на клавиатуре.

Клим развернул обрывок газеты и увидел желтый соленый огурец.

— Что за дьявольщина?

Он озадаченно повертел огурец в руках; огурец был влажный и скользкий, от него разило кислятиной. Из газеты выпал белый листок, на нем кривыми буквами карандашом были набросаны два слова: «Талантам от поклонников».

...Удивительные нелепости случаются в жизни! Володя Михеев не поверил своим ушам: пьесу разрешили к постановке! Он знал, что и директор и Леонид Митрофанович были против — и вдруг...

На вечер он, конечно, решил не ходить. И не пошел бы, если бы не Светлана Галкина, его соседка. Она не сумела достать пригласительного билета, а ей очень хотелось попасть на спектакль, о котором заранее шумели по всем школам.

Первые ряды были уже заняты, и хотя Светлана указала на два свободных места, он повел ее, на всякий случай, туда, где не так хорошо видно и слышно. Это не помогло. Ему ежеминутно пришлось напоминать, что смеяться столь громко просто неприлично. Тем более, что, как оказалось, не очень далеко от них сидел сам директор.

Рядом с директором расположилась толстая, рыхлая женщина с лисой на жирненьких плечах; Володя отличался памятью на имена и лица, он узнал ее сразу: Ангелина Федоровна, из районо.

В конце второго акта она склонилась к уху директора, и до тонкого слуха Михеева донеслось:

— Помилуйте, Алексей Константинович, но ведь..., Это же ни в какие ворота,... Как же вы?..

Больше Володя ничего не разобрал, но в антракте, покинув Светлану, он очутился возле дощатой перегородки, отделявшей сцену от коридора. Он видел, как, дважды споткнувшись на трех ступеньках, на сцену взбежал директор, и за перегородкой загремел его голос:

— А я вам говорю — заканчивайте! Чтобы через пятнадцать минут... Иначе я не разрешу!.. Первый и последний раз, я твердо обещаю!.. На свою голову...

В этом дальнем конце коридора было полутемно, и Алексей Константинович едва не наткнулся на Михеева, выскочив обратно и с треском хлопнув дверью.

«Ага»...— подумал Михеев, глядя в сутулую директорскую спину, и за весь вечер впервые улыбнулся.

В это время за кулисами возникла полнейшая растерянность. Стремительное появление директора, его срывающийся пронзительный фальцет, сумбурные фразы, которые он, в непонятном возмущении, выплеснул им на головы, ошеломили ребят.

Клим до боли закусил нижнюю губу; в тот момент, когда за кулисы ворвался директор, он обматывал голову бинтом с пятнами красной туши, но теперь, забыв о нем, бессознательно комкал и рвал пальцами свисавший со лба марлевый хвост. Что снова случилось с Алексеем Константиновичем? Почему он был так взбешен? Как можно «сократить» на ходу готовый, отрепетированный акт?..

Как будто уловив его мысли, в разговор вмешалась Кира. Деловито хмурясь, она сказала:

— У нас нет времени думать. Надо решать: или мы выкинем какой-нибудь кусок из пьесы — например, суд над Медалькиным и прочими — и тогда все будет испорчено, или будем играть все, как есть. Но учтите: мы, девчонки, в безопасности — мы из другой школы, пусть решают мальчишки...

Несколько секунд тянулось молчание.

— Решайте,— сказал Клим глухо.— Долго мы будем тянуть?

— А ты-то решил?..— буркнул Мишка.

— Я давно решил!..— Клим рванул бинт — кровь прилила к его лицу так густо, что, казалось, марля и в самом деле была смочена ею.

— Ладно,— сказал Мамыкин.— Чего уж там, братцы!— и с веселой обреченностью махнул рукой.

...Все в зале притихли, увидев оголенную сцену с единственным намеком на декорацию; огромным, прислоненным к задней стене фанерным щитом, обтянутым красной материей, с надписью: «Комсомольский билет». За короткую паузу, пока сцена пустовала, «Комсомольский билет», невольно притягивая к себе все взоры, словно превратился в молчаливое — до поры до времени — но главное действующее лицо. Даже Шутов проворчал:

— Неплохо сработано, мальчики...— и оглядел исподлобья расположившихся с ним в одном ряду: — Слышите, подонки, у них есть фантазия...

Угреватое лицо Слайковского кисло скривилось:

— Последняя стадия кретинизма...

На авансцене появился Гога Бокс — Мишка Гольцман, с точно таким же нависающим к переносью острым клином чуба, как у Шутова. Глядя на своего двойника, Шутов провел рукой по лбу, откинул челку и, подавшись вперед, пригнулся.

— Ахтунг, ахтунг, операция «огурец» начинается! — громко зашипел он, и человек пять из его компании настороженно потянулись к нему,— Когда я скажу «талантам от поклонников», не пяльтесь в потолок, а быстро делайте свое дело и сматывайтесь. Доехало? Тюлькин, отвертку захватил?

...До выхода оставались минуты — Клим измучился, разгоняя складки на подоле гимнастерки — она, вероятно, была сшита на Илью Муромца. Еще раз перетянув портупею и пулеметные ленты, он взглянул в зеркало и увидел перед собой вовсе не грозное воплощение революционного долга и отваги, а тонкошеего юнца с большими грустными глазами. В голове роились обрывки фраз, которыми ему предстояло прогреметь во всю мощь легких — а он чувствовал, что язык его прирос к небу, неуклюжий и бездвижный, как резиновая подошва.

За плечом раздался журчащий смех:

— Клим, знаешь, — на кого ты сейчас похож? Не на Корчагина, а на Дон Кихота. Давай-ка я хоть по-человечески забинтую тебе голову!..

Пальцы Киры проворно забегали, перематывая повязку; чтобы ей было удобнее, он пригнул голову — и в смущающей близости увидел тонкую худенькую ключицу с пульсирующей ямкой. Он испуганно отвел глаза — и они скользнули вдоль ее смуглой руки — туда, где в разрезе рукава темнел пушок подмышки. Его обдало жаром; он не знал, куда деваться от палящего стыда, он не знал, почему, но видеть то, что он видел, было стыдно.

Но она ничего не замечала: кончая перевязывать ему голову, она зажала в зубах полоску бинта, надорвала ее надвое, скрепила узлом.

— Тебе говорил Игорь, что там,— она качнула головой на щелястую стену, за которой находился зал,— что-то затевают?

— Неважно.

— А директор? Ты не боишься, что...

— Пустяки.

Она приложила палец к губам; кто-то захлопал, потом раздался свист и снова смех. Смутный гул прокатывался по залу.

— Твой выход,— прошептала Кира.

— И твой,— ответил Клим.

И с той внезапной, безудержной смелостью, которая вспыхивает в миг последней опасности, он взглянул Кире в сияющее лицо с двумя ровными рядами влажно блестящих зубов и сказал:

— Мне давно хотелось поговорить с тобой...

И она, продолжая улыбаться, тоже открыто и прямо глядя ему в глаза, сказала просто:

— Мне тоже...

На них налетел Мишка:

— Осел и сын осла! Ты что, оглох?

Он шипел и брызгал слюной, тыча Климу в руку шашку, которую тот вынул из ножен и забыл вложить обратно. Мишка выпихнул его из-за кулисы — и Клим очутился позади медленно и грозно надвигающегося на зал Комсомольского Билета.

...Витька Лихачев, как и многие в классе, совсем не думал являться на этот дурацкий спектакль. Собственно, не таким уж он был бы дурацким, не будь в пьесе Коки Фокса. Витька отлично знал, в кого метили Бугров и Турбинин — и главное, это знали и другие: когда читали в классе пьесу, ребята прыскали, глянув в его сторону...

Вообще ему не хотелось приходить на спектакль, и он завернул совершенно случайно, нечаянно, в глубине души, впрочем, надеясь, что «своих» никого не будет. И — к удивлению — обнаружил в зале почти всех ребят. Ну и трепачи!..

Он затесался в гущу девчонок в белых фартучках, с невыносимо благонравным видом теребивших потными пальчиками свои платочки. Однако к третьему акту от их благонравия не осталось и следа. Они то визжали от смеха, то вскакивали с мест, чтобы выразить свое возмущение:

— Знаете на кого похожа Фикус?..

— Тише, тише! Что там он говорит?..

— Что мы — мещанки...

— Кто-о?

Но Витька терпел. Терпел до тех самых пор, пока Кока Фокс — подлецы, подлецы! — не завихлял ногами и не крикнул:

— Не наше дело! Верно я говорю? Я — не один такой! Нас много! Вон там, в пятом ряду слева...

Кто-то невпопад захлопал, кто-то вскрикнул, зал забурлил, раздался отрывистый свист — Витька тоже сунул пальцы в рот и хотел свистнуть так, чтобы заглушить все дальнейшие слова Фокса, и чтобы... Но пальцы его так и замерли во рту. Фокс, Бокс, Медалькин, Богомолов, Капрончикова — все они с застывшим на лицах испугом отступали перед ожившим и выдвигающимся к авансцене Комсомольским Билетом.

На мгновение стало слышно только тревожное поскрипывание скрытых блоков; Комсомольский Билет как будто увеличивался в размерах, рос, разрастался, и уже не блоки, а доски пола скрипели и подавались под его медлительной тяжестью. Он двигался — а перед ним все отступали, отступали смятые страхом людишки, расстояние между ними все сокращалось, пока, прижатые к самому барьеру, над краем сцены, они не застыли и самых нелепых позах.

Только тогда Комсомольский Билет остановился. Витька проглотил слюну и вытащил изо рта пальцы. А дальше? И правда — галиматья какая-то... Подумаешь — вот еще фокусы!...

— Подумаешь, вот еще фокусы! — произнес Лихачев — тот, который был на сцене и которого звали Кокой Фоксом — и это показалось Витьке таким же невероятным, как если бы кто-нибудь рассказал приснившийся ему сон.— Подумаешь, вот еще фокусы! — и тот, на сцене, распрямился и, осмелев, шагнул к обтянутому кумачом щиту и пощупал его рукой.— Тоже, испугали! Обыкновенный комсомольский билет. Да-да! У меня тоже есть такой... Вот, сейчас, посмотрите...

Он стал шарить за бортом пиджака, но в этот момент что-то раздвинулось в центре щита — и из Комсомольского Билета выскочил Клим Бугров. Пулеметные ленты перепоясывали грудь гимнастерки крест-накрест; из-под сбившейся назад буденновки виднелась окровавленная повязка; в руке он держал оголенную шашку, она подрагивала, и Лихачеву сквозь тишину замолкшего зала, казалось, было слышно, как шумно дышит Корчагин — то есть Бугров — словно только что спрыгнувший с взмыленного коня. Его перекошенный рот и огромные бешеные глаза выражали ту самую знакомую Витьке ярость, которая не раз вспыхивала в Бугрове на собраниях и в спорах.

— Значит, революция — не ваше дело?! — крикнул Корчагин, брякнув об пол шашкой.— А что вы — каждый из вас — сделали для коммунизма? Вы — наши потомки! Отвечайте!...

Гога Бокс и Капрончикова попятились, Медалькин с Богомоловым отшатнулись в сторону, давая дорогу Корчагину-Бугрову и он вышагнул вперед — уже дальше нельзя, дальше был край сцены — и тут вдруг погас свет, как будто с неба камнем рухнула огромная черная птица и все накрыла своим крылом.

«Мы погибли!» — пронеслось в голове Клима.

Он замер, ослепленный тьмой,— враждебной, клокочущей на разные голоса, тянущей к нему сотни мохнатых когтистых лап; теперь наступала она, зловещая, дикая, исступленно топая, хлопая сиденьями, взвизгивая и хохоча невидимой разинутой глоткой. Все пропало! Черное жесткое кольцо стиснуло его сердце. Что-то твердое ударилось в щеку и покатилось под ноги, и тут же он услышал тупой короткий удар в фанерный щит, возле которого стоял.

— Ой, что это? — воскликнула Майя.— Не хулиганьте!

Наверное, в нее тоже попали. Климу вдруг сделалось совершенно ясно: все подстроено, заранее подстроено, чтобы сорвать пьесу!

А тьма гоготала и орала:

— Долой!...

— Даешь танцы!...

Еще секунда — и все будет раздавлено, уничтожено, стерто!...

— Когда нам было восемнадцать, мы кричали: «Даешь Перекоп!» Вам— тоже восемнадцать, а вы орете: «Даешь танцы!» — Клим сам не верил себе — так громко звучал его голос, разом прекратились все вопли и гогот, и больше не было ничего, кроме этого голоса. Его тело била дрожь, словно он стоял по горло в ледяной воде.

— Мы умирали на баррикадах и в штурмах, нас жгли в паровозных топках и косили из пулеметов! Мы отдали свои жизни революции — и революция победила! Но дело, за которое мы боролись, продолжаете вы! Только изменники и предатели могут думать, что революция закончилась. Революция продолжается!

— Вас еще угнетают ложь и мещанские предрассудки, вас угнетает невежество и обывательское равнодушие — вы должны освободиться от этого страшного врага. Продолжается великая революция — Революция Духа! Ее бойцами являетесь вы!

Ага! Теперь он почувствовал, что в самом деле схватил враждебный мрак за глотку, заставил затихнуть и смолкнуть.

В секундной паузе, когда он переводил дыхание, за кулисами послышались торопливые шаги, потом прерывистый голос Киры:

— Лампы... Скорее, скорее лампы...

И это уже была надежда, еще тусклая, еще едва различимая — но сейчас все зависело от него, только от него!

И он заговорил с отчаянием и силой человека, который перебегает через реку по зыбкому весеннему льду; только бы добежать!... Нет, он был еще вынужден и кружить, и мчаться назад, и делать зигзаги — только бы не стоять на одном месте, тогда гибель, а ему нужно выиграть время. Он говорил — и, кажется, даже начинал различать в темноте лица — его слушали, слушали! И когда кончился монолог Павла Корчагина, он уже не думал ни о том, почему ведет этот странный разговор, ни о спасительных керосиновых лампах, которые где-нибудь в конце концов разыщут...

Он швырял теперь в зал те самые мысли, которыми была полна его жизнь, те мысли, которые столько раз повторяли они, сойдясь впятером — повторял их сейчас один на один с мраком, тишиной и тремя сотнями невидимых и близких людей.

— По всей планете гремит сражение за Будущее, за Счастье Для Всех. А мы зубрим учебники, танцуем на вечерах, сплетничаем — кто кому улыбнулся. Остальное — не записано в «Правилах для учащихся».

— «Наше дело шестнадцатое», «Сам живи и другим давай», «Моя хата с краю — я ничего не знаю»,— вот старые законы мещанина. И течет огненная река, а рядом — мутная канавка; шагает Большая жизнь — и рядом ковыляет брюхастенькое мещанское счастье. Мещанин спокоен, он ковыряет в зубах и думает: параллельные не пересекаются. Молодому мещанину это известно совершенно точно: на уроках геометрии он рассказывает об Эвклиде и получает пятерку. Ему наплевать, что Эвклида опроверг Лобачевский,— в учебнике об этом не написано! А Лобачевский уже сто лет назад доказал: параллельные пересекутся!... Канавка не будет вечно петлять вдоль огненной реки!

— Мещанин знает Ньютона — он только краем уха слышал об Эйнштейне. Эйнштейн не входит в программу! И он спокойненько живет в своем микромирке, даже не подозревая, что существует огромный макромир. Ему кажется, что его микрожизнь — это и есть жизнь, что его микрочестность — он кошельков не ворует! — это и есть честность. Но мы живем в макромире! Революция Духа взорвет микромир обывателей и мещан — и они увидят: их жизнь это прозябание! Их дружба — лицемерие! Их любовь — пошлость!

— Параллельные — пересекаются! И мы должны честно сказать всем обывателям и мещанам: вы видите в коммунизме царство брюха, которое жрет по потребностям, а мы — царство духа, способностям которого нет границ и пределов!...

Пока ошарашенно затихший зал слушал Клима, Кира и Мишка изо всех, сил барабанили в комнатку, где жила уборщица. На их счастье, у той оказались две лампы; но они обе были пусты. Уборщица не спеша отправилась в кладовку, разыскивать жбан с керосином. Кира, морщась, провела пальцем по мутному от пыли, стеклу и поискала глазами тряпку.

Вот, возьми,— Мишка вынул из кармана сложенный вчетверо свежий платок.

— Не жалко?...

— Бери-бери...

Что уж там взбучка от матери! У Мишки был такой вид, что если бы кровь могла заменить керосин, он бы, не раздумывая, наполнил обе лампы. Кира терла стекло и настороженно вслушивалась, не донесется ли через раскрытую дверь что-нибудь из зала.... Мишка впервые видел ее такой растерянной, даже подурневшей от волнения — губы дрожали, прядь волос упала на лоб, за нею — тревожный, лихорадочный взгляд.

— А вдруг Клим не выдержит — и все сорвется?..

Клим ни о чем не рассказывал Мишке, и Мишка никогда не расспрашивал Клима — но он обо всем догадывался, даже, может быть, о большем, чем было на самом деле. Он всех ревновал к Климу, даже девчонок, а Киру нет, наоборот, ему было приятно и немного смешно, что она так переживает, и хотелось ее утешить.

— Дай сюда,— он разорвал платок пополам и стал протирать второе стекло.— Вообще-то, конечно, надо поскорей, но Клим, если захочет — переговорит Вышинского. Особенно насчет мещанства. Тут он может говорить целые сутки, даже больше...

Наливая керосин, он плеснул себе на брюки, но ладно, черт с ними. Побежали!...

Они подоспели вовремя — конечно, Клим еще мог бы продолжать, но было бы глупостью надеяться, что зал еще долго удастся удерживать в повиновении при таких обстоятельствах. Тихий ропот вновь обрастал криками, кто-то громко посоветовал Климу заткнуться.

Два бледных светильника появились по обе стороны сцены — Клим шагнул навстречу одному из них, но чуть не упал, поскользнувшись. Раздался смех. Он нагнулся и поднял с пола что-то продолговатое, скользкое на ощупь. Огурец! Точно такой же, как и принесенный Игорем! Так вот оно — какая «закуска»! Первым желанием было швырнуть эту дрянь — но в кого? Где прячутся противники? Ярость, которая начинала уже выдыхаться, снова ударила в голову:

— Здесь есть герои, которым страшен яркий свет! Но мы и в темноте видим их лица — бледные лица трусов! Они режут провода и вопят, прячась за чужие спины. Они хотят заставить нас замолчать, потому что боятся спорить в открытую: им нечего сказать!

В ответ раздалось улюлюканье и возмущенные возгласы.

Конец пьесы был скомкан. Он очень походил на провал — по крайней мере так казалось всем артистам. Но Игорь, взбежав на сцену, бросился к Бугрову и, смеясь, затряс его, вцепившись в нагрудные карманы гимнастерки:

— Сегодня ты гений, старина! Ты произнес колоссальную речь!

В полутьме Клим не мог толком разглядеть Игоря: что это, безжалостная ирония?..

— Провал,— сказал Клим, оправдываясь.— Я сам вижу, что провал. Но что я мог сделать?.,

— Какой же провал? Ты слышишь, что творится? Никто не уходит — там чуть не передрались! Ты слышишь?.. Мы не можем дать им так просто разойтись и сейчас же объявим, что начинается обсуждение пьесы! Понимаешь? Спор, диспут, называй как угодно!

Клим не узнавал Игоря: куда девалась его холодноватая сдержанность? Прежде, чем Клим успел ему что-нибудь сказать, Игорь уже ринулся к занавесу и нырнул в его складки. Тонкий, резкий турбининский голос прорезал смутный гул...

«Нет, уж это... Уж это слишком!» — решил Алексей Константинович и стал пробираться к сцене. С тех пор, как в зале погас свет, он чувствовал себя совершенно беспомощным. Его толкали со всех сторон, его голос терялся в общем гомоне, он безуспешно пробовал восстановить порядок, хотя не представлял себе толком, о каком порядке может быть сейчас речь. И обрадовался, когда все уладилось само собой с помощью Бугрова и его товарищей. Находчивые ребята! После того, как он сорвался и накричал на них, у Алексея Константиновича остался в душе неприятный осадок. Хорошо еще, что Белугин, сославшись на нездоровье, не пришел на вечер. Вот Вера Николаевна... Как жаль, что ее вызвали на совещание в горком! Она бы нашла, чем осадить Ангелину Федоровну... А он краснел и бледнел, как мальчишка, и даже, подавая ей пальто, бормотал оправдания, ссылаясь на райком комсомола... При чем тут райком? Просто — молодцы ребята! Однако Алексей Константинович испытал немалое облегчение, когда пьеса кончилась. И вдруг...

— Вы что?... Вы... Вы, может быть, уже назначены директором, а я — ваш ученик?...— он подумал, что сейчас опять собьется на фальцет и получится глупо и нехорошо, как и в тот раз.

— Да нет же, Алексей Константинович, вы только послушайте...

Его обступили, его упрашивали, ему доказывали, что обсуждение — это очень важно, даже важнее, чем сама пьеса... И они охотно признают любую критику...

Ведь он и сам утверждал: в комедии много недостатков...Алексей Константинович смягчился.

— Ох и дипломаты... Но как же вы могли сами, даже разрешения не спросили?..

— Значит можно?..

Алексей Константинович погрозил пальцем:

— Только смотрите, чтобы... Ничего такого!

На сцене закипела такая веселая суета — кто стирал грим, кто перетаскивал декорации, кто расчищал место для трибуны — и во всем этом сквозило столько азарта и пыла, что Алексей Константинович с грустью вздохнул: «И мы когда-то были рысаками»,— и, прихрамывая, спустился в зал.

Павел Ипатов и Костя Еремин,— он играл в пьесе вместе со своим дружком Емельяновым,— отправились исправлять проводку, диспут же решили открывать немедленно.

На авансцену вынесли стол, по краям поставили лампы — их тусклый свет выхватывал из темноты два-три передних ряда, остальные тонули во тьме. За столом уселись Клим, Игорь и Мишка. От Гольцмана разило керосином.

— Тебя можно зажечь вместо «молнии»,— усмехнулся Игорь, снова обретая свое ироническое спокойствие.

— Идиот,— сказал Мишка тихо.— Я же старался...

Клим встал. Тени острыми языками колыхались на его лице.

— Кто первым? — без всякого вступления сказал он.

12

И грянул бой...

Куда там — Полтаве!

Гулы Перекопа и Каховки, эхо Царицына и Волочаевки отдались, раскатились под низкими сводами школьного зала, только вместо золотопогонников —

ПО МЕЩАНСТВУ!

ПО ОБЫВАТЕЛЬЩИНЕ!

ПО ПРЕДРАССУДКАМ!

ПО ПЕРЕЖИТКАМ!

— ОГОНЬ!

Обсуждение? Спор? Диспут?

Рукопашный!

Были минуты — Климу казалось, вот-вот рухнут скамьи, вал аплодисментов, свиста, топота неистово хлынет на сцену, в щепки разнесет фанерную трибуну.

Тогда Игорь — бледный, каменный — подходил к самому краю сцены и ждал, скрестив руки на груди, пока буря уляжется, утихнет.

И зал постепенно смолкал, и снова сцена со столиком, как холм, возвышалась над полем битвы, и они — трое — командовали отсюда своей отважной армией. Там, внизу, стиснутые в проходе, толпились участники пьесы — надежные, готовые скорее умереть, чем сдаться!

Никогда еще не видел Клим, чтобы таким яростным белым блеском блестели светлые михеевские глаза.

— Нам хотели показать спектакль о советской молодежи. Но вместо этого здесь вывели целую галерею пошляков и уродов. И пытаются внушить, будто бы это и есть наша советская молодежь! Но вспомните «Молодую гвардию» и другие книги и кинофильмы.. Там действительно говорится о нашей молодежи — о ее таких замечательных качествах, как патриотизм и идейность. Что же сделали Бугров и Турбинин? Они залили грязью и очернили...

Мишка стонал: «Ну и подлец!» — стучал по столу кулаком; Клим ругался вполголоса.

Свист и аплодисменты заглушили последние слова Михеева:

— Нетипично!...— сказал он и стал спускаться.

Клим вскочил, метнул вдогонку:

— А огурцы бросать — это типично или не типично?...

— Какие огурцы? — остановился Михеев.— Я лично не видел никаких огурцов.— Скромно-торжествующий, направился он к своему месту.

Будь у Наташи Казаковой голос послабее — погаснуть бы ему:

— Мне бабушка рассказывала...

Крики:

— Что еще за бабушка!

— Долой бабушку!

— Мне бабушка рассказывала, в прежние времена хорошей считали ту сваху, которая кривую невесту замуж выдаст... А советская молодежь — не кривая невеста, товарищ Михеев, свахи ей не нужны!

Крики:

— Верно! Крой их, Наташка!

— Мы не меньше вашего любим героев «Молодой гвардии», только мы не хотим за них прятаться! И вам не дадим! «Слава, слава, слава героям!... Хватит, довольно, воздали им дани: сегодня поговорим о дряни!»

В зале рвануло:

— А мы не хотим!

— Как вы смеете!..

— Кто вам позволил!..

На трибуну выпорхнула девушка, воздушные рукавчики, розовый бантик:

— Это же просто ведь оскорбление для нас всех! Разве так выражаются в культурных местах?..

Игорь с тигриной лаской спросил, учтиво улыбаясь:

— А вы с Владимиром Владимировичем не знакомы?

Девушка вспыхнула:

— С кем?..

— Был, знаете ли, такой величайший поэт нашей советской эпохи... При случае познакомьтесь. Это его слова.

В зале смех. В зале хохот. Из дальнего ряда — враждебный голос:

— Маяковский жил в другое время!

Клим сорвался со стула, стол шатнулся, керосиновое пламя бурым языком лизнуло стекло.

— Кто говорит, что Маяковский умер?..

Тот же голос:

— Он застрелился!

Игорь:

— Его затравили мещане!..

Голос:

— Вы слишком много на себя берете!

Клим:

— А вы не беспокойтесь — мы выдержим!..

Щелк-щелк, звяк-звяк, остроты клинками вышибают искры. Ракеты, фейерверк, бенгальский огонь...

— Не слишком ли много острот, Игорь? Так мы ничего не докажем...

— Чего ты хочешь? Пусть позлятся!..

А зал все неистовей, топот, крики, скошенные рты:

— Неправда!

— Правда!..

— Крой, Бугров!..

— Не-ти-пич-но!!!

Косолапо, медвежьей перевалочкой, напирая широкой грудью на перегородивших проход, тронулся Лешка Мамыкин.

Куда он? Зачем он?..

Стоял на трибуне, переминаясь, как будто посреди болота выискивал ногой твердую кочку.

По рядам — хохоток.

И дернуло же его!..

Клим отвернулся, чтобы не смотреть на Лешку: никогда не выступал — собьется, срежется, сгорит со стыда!..

Лешка глотнул воздуха, скользнул тоскливыми глазами поверх голов:

— А вы не смейтесь. Я ведь не смеялся: слушал. Не про то мы тут говорим. Про ерунду всякую. Не о том надо... Как мы живем? Для чего?..

— А ты за других не расписывайся!..

— Ты про себя!..

Лешкино лицо потвердело, маленькие глазки вспыхнули ярким злым светом:

— А что, побоюсь, что ли? Скажу! — на руке его, судорожно вцепившейся в край трибуны, побелели пальцы.— Ну, вот! Человек я пустой. Зряшный. Десять лет проучился — а что я знаю? Хорошую отметку поставят — я радуюсь. Когда мне правду говорят — не люблю. Про кого плохо думаю — про себя таю, про кого хорошо — тем завидую. Где человека обижают — я стороной: как бы и меня не задели. Что я хорошего людям сделал? Ничего. Может, я еще пятьдесят лет проживу, а может — один день. Спросите меня: зачем ты, Лешка, свои восемнадцать лет прожил? Что я скажу? Не знаю.

Тяжелые, булыжные, гневом налитые слова бухали в притихший зал:

— Надоела мне такая жизнь! Не хочу больше. Надо по-умному, по-правильному, а — не умею! Чем о пустяках спорить, давайте подумаем: как жить дальше станем?.. Как?..

Витька Лихачев уперся локтями в спинку перед ней скамейки, жарко дышал в чью-то макушку, слушал. Витька всем, кто против Бугрова с Турбининым, хлопал без разбора, любому, кто за — орал «долой!» Орал из обиды, из протеста: насмеяться хотели? Нате! Ешьте!..

Лишь это и было ему важно: «за» или «против». Но Лешку он слушал — не только ушами — спиной, и от Лешкиных слов ползли меж лопаток мурашки. Лешка — не прихвостень, Лешка — свой парень, Лешка правду говорит: как мы живем?..

И когда Витькина соседка фыркнула:

— Придурок какой-то!..

Витька окрысился:

— На себя посмотри!

Остроносая удивленно передернула узкими плечиками:

— Вот еще!.. А сам-то?..

Только ступеньки скрипели, когда Лешка, ни на кого не глядя, сходил с трибуны — только ступеньки: ни смеха, ни свиста, ни топота — ничего.

И Клим, еще не очнувшись от бесстрашной, беспощадной мамыкинской исповеди, весь напрягся, подался вперед, налег на стол грудью, застыл, ожидая, чем взорвется эта необычайная, напружиненная, натянутая до предела тишина.

Взгляд его шарил по залу, щупая лица, скача по хмурым лбам, растерянно задранным подбородкам, по разбуженным, затаившимся глазам — и чувствовал — сейчас все решится.

Время остановилось. Как перед выстрелом. Секунда сделалась вечностью, вечность — секундой.

И драка с Шутовым, и давний раздор с классом, и полночные споры у Майи, и бурные события последних недель, и все, что было прежде и будет потом,— все ждало перелома, исхода, развязки.

Все зависело теперь уже не от него, а от тех, кто наполнил глухой, тонущий во мраке зал,— а они молчали — загадочно, непонятно — молчали...

Потом из дальних углов поползло, зашуршало — шепотком, вполголоса — заскрипело стульями, и Клим увидел, как в третьем ряду, там, где Шутов, несколько фигур вскочило, размахивая руками,— отрывисто грохнули откидные сиденья:

— Долой Бугрова!

— Долой подпевал!

— До-ло-ой!..

Витька Лихачев сам не знал, как его вынесло на трибуну. Глянул вниз — бурлящая бездна. Отступать— некуда. А! Все равно!.. Тряхнул медным чубом крикнул:

— Врете! Лешка правду сказал! Он-то не подпевала!.. Про всех — правду! Про меня — тоже! И про других! Конечно, кому не обидно, если против шерсти гладишь. Но на это ведь она и правда!.. Какие мы герои? Чем нам гордиться? Давайте хоть раз начистоту! Хотя бы наш класс: пятнадцать комсомольцев. Свистим, орем! А что в нас комсомольского? Чтоб не по билету, а по душе?.. Кого хочешь возьмите! Тебя, Михей... Или тебя, Шутов... Да, тебя!..

Шутов улыбался, сузив глаза. Даже поднял руки над головой, беззвучно коснулся ладонью ладони. Зал трещал аплодисментами, Клим вскочил, хлопал стоя. Неужели — победа?..

Спасибо тебе, Витька Лихачев!

Под столиком сошлись, слиплись три руки.

В проходе — Кира, Майя, Боря Лапочкин, мальчишки, девчонки — толкаются, машут, шумят, ликуют...

Где свои? Где чужие?.

Не разберешь...

На трибуне парень: клетчатый пиджак, метровые плечи; на губах — ухмылочка; сам весь дергается, попрыгивает, как на углях.

— Нам говорят — герои, герои... А какие могут быть сейчас герои? В газетах, конечно, пишут: загорелся дом, спасли ребенка. Ну, а если на моей улице дома не горят? И вообще: революция кончилась, война — тоже... Правда, тут новую революцию придумали — против желудка и за то, чтобы спали на гвоздях, как Рахметов. Не знаю, на чем спят Бугров и Турбинин.— Только мне кажется, что нет никакого мещанства в том, чтобы одеваться, как положено приличному человеку, и есть три раза в день. Да и Бугров и Турбинин — они сами тоже голыми не ходят и питаются не одними стихами. По крайней мере, по их виду такого не скажешь... И вообще: есть и одеваться — это первая потребность человека...

Клим:

— А до сих пор считалось, что первая потребность — труд! По Энгельсу...

Игорь:

— То была теория — как обезьяна стала человеком, а эта — как человек стал обезьяной...— повернулся к выступающему невозмутимо: — Продолжайте, нам очень интересно...

Клетчатый:

— А вы не перебивайте! Я еще не...

Дружный хохот захлестнул зал и смыл клетчатого с трибуны.

13

Победа! Победа!

Клим жадно вдыхал ее редкостный запах. И сердце стучало, как барабан: Победа! Победа!

Нет, не та, не такая, что взметнула его в прошлый раз высоко вверх, на холодный и гордый пик Славы— есть радость острее: кристалликом соли кинуться в океан, раздробиться в молекулы, перестать быть собой — и стать Всеми! Есть радость острее — слиться, раствориться — и в юноше с белыми пуговками на черной косоворотке, который серьезно и спокойно говорит с трибуны, и в девушках, что взволнованно шепчутся в первом ряду, и в том очкастом парне, который тянет руку, требуя слова,..

Зал качнулся в их сторону — стоило жить! Стоило бороться!

Все глуше голоса противников, тревожным гулом катится по рядам:

— А как быть?

— Что делать?

— Нам?..

— Сегодня?..

— Сейчас?..

Раньше хотели только всколыхнуть, взбудоражить сонную гладь, разбить лед... Но лед разбит — и вот уже льдины ревут, грохочут, прут, рвутся вперед. Лед тронулся — но куда?..

— Мы не доктора,— сказал Игорь.— Мы не даем рецептов.

Опять остроты!

К чему они теперь?..

Кира легкой, упругой походкой пронеслась мимо стола, плеснула синей юбкой — и стала, упершись тонким локтем в крышку трибуны — в белой матроске, вся — словно выточенная из единого куска мрамора строгим, точным резцом.

— Я отвечу... Всем по порядку...

Она дышала часто, как после бега, и галстучек с двумя белыми полосками трепетал на ее маленькой, чуть круглящейся груди.

— Сначала тут говорили, что мы клевещем на советскую молодежь... Им уже ответили, ответили хорошо. Только я напомню еще одну цитату, которую все всегда цитируют, но почему-то забывают о двух последних строчках:

Если тебе комсомолец имя —

Имя крепи делами своими,

А если гниль подносите вы мне —

Черта ль в самом звенящем имени!

Советую «защитникам» записать, эти слова на отдельном листике, повесить у себя над кроватью и перечитывать утром и вечером!

Клим испугался: не слишком ли резко она начала? Испугался, что сейчас загудят, задвигаются, перебьют — но ее несильный грудной голос, звучал в полной тишине, то серебристо паря, то спускаясь до полушепота, чтобы снова взвиться ввысь.

Раза два она посмотрела в его сторону, будто спрашивая: так? — и он кивал, ободряюще улыбаясь.

А зал, задержав дыхание, слушал ее — и Клим радостно и благодарно скользил глазами по замолкшим рядам. Но вдруг, как на ржавый гвоздь в гладкой доске, напоролся на косую усмешку, Шутова — пронзительно колющим взглядом тот следил за Климом, и когда глаза их встретились,— как-то странно подмигнул ему.

Он отпрянул от Шутова, уперся локтями в стол, тугой обруч кителя стал ему тесен.

Уже не глядя ни на трибуну, ни в зал, он перебирал записки, которых набралась делая куча,— записки с вопросами, на них предстоит ответить.

Кира продолжала:

— Другие говорят: а что мы можем? Если так, то я бы поставила этот вопрос иначе: а чего мы не можем?

Вспомните о Щорсе или Эдисоне, или об Эваристе Галуа, или о Вере Засулич — они были не старше нас, когда уже знали, чего хотят добиться в жизни!..

— Впадина, включи свет...

— Что-о?

— Цыц... Шутов два раза не повторяет!..

Тюлькин взбунтовался:

— Сам иди, если нужно!

Но под безмолвным взглядом Шутова поднялся, поплелся к выходу..

— Что ты задумал? — спросил Слайковский;

— Ша...

— Тут спрашивают: что делать? Самое главное — давайте будем честными перед самими собой! Мы часто говорим: как скучно в наших комсомольских организациях. Но ведь комсомол — это мы сами! Разве мы не умеем ходить? Что нам надо, чтобы учителя водили нас за ручку? Тут жаловались, что в десятой школе несправедливо исключили ученика. Мы все, кажется, слышали тогда об этой истории, но что мы сделали, чтобы помочь?.. Мы струсили, признаемся в этом честно — и сразу станет ясно, что надо было нам делать или надо будет делать в другой раз! По-моему, это самое основное в человеке: не бояться быть честным, перед всеми и перед своей совестью! Говорить правду — всем и себе самому! А совесть всегда подскажет, что делать... Кто, если не мы, и когда, если не теперь!..

И потом, когда зал отгремел аплодисментами и Турбинин весело и бойко принялся отвечать авторам записок, смутное беспокойство теребило Клима, как будто это еще не конец, как будто враг только отступил, только затаился...

— «Почему вы отрицаете танцы?» — А вы подсчитайте, сколько времени вы тратите на изучение ваших па-де-грасов и сколько — на «Коммунистический манифест». Авось поймете!..

— «Вы слишком молоды, чтобы учить других!» — Боимся опоздать!

— «Вы объявляете новый идеал человека, но никто не захочет ему следовать...» — А вы не пойте за других, товарищ Обыватель!..

Игорю хлопали, смеялись.

И вдруг едва уловимое движение пробежало по рядам. Мишка с шумом втянул воздух и приоткрыл рот. Взгляд Игоря стал сверлящим и острым — Клим вскинул голову и увидел, как поднялся со своего места и направился к трибуне Шутов.

Его знали многие в лицо, и уж наверняка не было ни одного ученика в городе, кто по крайней мере не слыхал бы о нем. И теперь на него кивали, указывали пальцем, спешили привстать, чтобы увидеть этого героя скандальных историй...

Его имя на разные лады шелестело по всему залу:

— Шутов?.. Шутов... Шутов !..

Клим стиснул кулаки; по спине пробежала нервная дрожь; Шутов шел к трибуне, сцепив челюсти, поигрывая желваками; он выставил углом правое плечо и ни на кого не смотрел, как будто даже досадуя, что стал центром внимания. Климу казалось, Шутов идет прямо на него. И чем ближе он подходил к Климу, тем яснее тому становилось, что он сам ждал и хотел и боялся этой дуэли на глазах у всех — ждал, потому что без нее не могло быть ни победы, ни полпобеды, ни четверти победы...

Он презирал и ненавидел Шутова, но дело заключалось не только в самом Шутове — была в нем какая-то сила, которая подчиняла других, возбуждала в сердцах все самое низменное, пошлое, подлое и заставляла хохотать над тем чистым и светлым, что стремился сделать Клим. Ему казалось, что уже удалось освободить, вырвать из-под власти Шутова тех, кто сегодня был в зале,— и Шутов молчаливо признал свое поражение... Но торжествовать было рано.

Узкий высокий лоб, наполовину скрытый клином черных волос, желтая кожа, темные круги под глазами... Клим жадно вглядывался в угрюмое лицо Шутова, но ненависть мешала ему заметить, что Шутов на этот раз был необычайно серьезен, взволнован и даже растерян...

— Дай им, Шут! — послышалось из зала...

— Вломи!..

— Орудия к бою,— сквозь зубы процедил Игорь.

И Клим почувствовал, что начинается, начинается, только сейчас начинается самое важное за сегодняшний вечер и, может быть, за всю его жизнь!..

Говорить Шутов начал не сразу. Он постоял перед трибуной, поглаживая щеку и задумавшись, как человек, на которого нахлынуло сразу несколько мыслей и он еще не знал, какую выбрать.

— Не орите...— бросил он тем, в зале.

Клим удивился, услышав его изменившийся голос. Первые слова он выговорил отрывисто, с трудом, как будто язык ему едва повиновался.

— Я сам... Здесь... Здесь суд идет. Присутствуют подсудимые... и прокуроры. Правда, они... Они еще не доросли, чтобы прокурорами...

— Павел Корчагин — вот прокурор! Или он тоже не дорос? — вырвалось у Клима.

— Ладно,— словно защищаясь, Шутов поднял руку.— Согласен. Пусть Павел Корчагин... Но кое-кого здесь все-таки не хватает. В хорошем суде полагается, чтобы адвокат был...

— Это уж не ты ли собираешься быть адвокатом? — спросили из глубины зала.

— Да. Собираюсь. Надо же кому-нибудь... Адвокатом...

Он без улыбки посмотрел туда, откуда раздался голос.

— Итак, суд идет, и все обвиняемые признали себя виновными... Ша! — он снова поднял руку в ответ на недоуменные восклицания.— Я говорю, признали, значит, признали! Да, так вот... Мы — мещане, мы — обыватели... Ладно. Согласен. Но тут есть один вопрос. Говорят, когда-то на земле жили мастодонты. Они вымерли. Зато теперь живут свиньи. Живут и плодятся. Почему? — он повернулся к столу, но смотреть продолжал куда-то вбок. Игорь и Клим раздумывали, не понимая, куда гнет Шутов. Мишка добродушно, даже с легким пренебрежением, хмыкнул:

— Ясное дело... Климат!.. Другая эпоха...

— Правильно,— подхватил Шутов.— Другая эпоха. Тогда при чем здесь Гога Бокс? При чем?..

В повторенном дважды вопросе Климу неожиданно почудилась горечь.

— А ты без аллегорий,— сухо предложил Игорь.

Лицо у Шутова вдруг задергалось, и он устремил горячий, тоскливый взгляд на Турбинина:

— А вам аллегории — это разрешается? Вы... Вы не аллегории... Вы духов вызываете! Духов с того света! Как спириты... Дух Наполеона, дух Пушкина...Дух Корчагина! Нет, вы духами зубы не заговаривайте! Это раньше водились дураки — в духов верили, а мы — не верим! И сказки про героев. Где они, эти ваши герои? Дайте-ка потрогать, пощупать — хоть одного!

Слова хлынули из Шутова неудержимым потоком, как хлещет горлом кровь у больного чахоткой; кончики его искаженных судорогой губ дрожали.

— Значит, «общественное выше личного»! Чему вы учить вздумали — как в свинарнике мамонтов разводить? Так ведь климат, понимаете, климат неподходящий! Это не я, это вы сами сказали — про климат!

Смутный рокот прокатился по залу. Клим вскочил, прокричал заикаясь:

— Ты... Ты... Ты понимаешь, что городишь? Все — подлецы, а кто же по правде тогда поступает?

— По правде? По какой правде?

— По той самой! По корчагинской!

— Как же, есть и такие,— усмехнулся Шутов, охлаждаясь.— Есть и такие, что когда выгодно, тогда из себя честных, идейных корчат, а не выгодно — так сразу: я не я, и лошадь не моя! Смотря когда что выгодно!

В его словах была чудовищная несправедливость! Настолько чудовищная и очевидная, что Климу показалось нелепым его опровергать. Выскочив из-за стола, он крикнул в зал:

— Вы слышите, слышите?..

— Да что же это?..— всхлипнул чей-то голос.

И вслед за ним из дальних рядов покатилось, нарастая и множась:

— А Комсомольск!.. А Магнитка? — тоже из-за выгоды?.. Нет, пусть он ответит: Матросов... Молодая гвардия...

Шутов сжался, затравленно озираясь по сторонам.

— Ты слышишь, Гога Бокс?..— обернулся к нему Клим.— О выгоде думает обыватель, а человек...

— Красивые слова!..— пробормотал Шутов, устало махнув рукой.

— За эти красивые слова люди платили кровью!

Гул одобрения прокатился по рядам.

— А вы — вы чем платили? — закричал Шутов, снова распрямляясь и переходя в наступление.-— Вы платили?

— А ты не беспокойся,— бросил Игорь,— придет время — и мы заплатим.

— Кто? Это ты-то заплатишь? — Шутов засмеялся деланным смехом.

— Каждый заплатит! — крикнул Клим.— Для того и собрались сегодня, чтобы решить, как отплачивать! И чтобы каждый мог о себе сказать: да, я комсомолец, гражданин, человек!

Пустая фанерная кобура сползла вперед, Клим одной рукой вцепился в нее, а другой тыкал, пальцем перед собой, как будто пытаясь пронзить кого-то. Зал взорвался, бешено аплодируя.

И в этот момент вспыхнул свет. Аплодисменты обрушились новым шквалом — и Клим, щурясь от неожиданного потока, ударившего в глаза, увидел у самой сцены кудлатую голову Лихачева, который с каким-то неистовством бил в ладоши, и улыбающееся, восторженное лицо Майи и звездную россыпь чужих и знакомых глаз.

Засунув руки в карманы, Шутов угрюмо смотрел в клокочущий зал. Если бы они знали, кто дал им свет!..

— Вам угодно продолжать, господин адвокат? — спросил Игорь.—Хотя, кажется, подсудимые отказываются от вашей защиты...

Снова раскаты смеха, хлопки, одобрительная дробь, выбиваемая каблуками... Это уж слишком жестоко,— подумал Клим с великодушием победителя. Тусклая улыбка застыла на губах Шутова, и среди возбужденных возгласов, веселого шума он казался тусклым, как язычок догорающей лампы.

Но он сам добивался этого!..

Никто не расслышал ответа Шутова на реплику Игоря.

Турбинин поднял руку:

— Тише!

— И все-таки вы врете,— глуховатым голосом сказал Шутов.

— Только короче,— сказал Игорь.— Кто врет и кому, врет?

— А ну его! Хватит! — Мишка привстал и дунул на одну лампу, потом на другую. Голубоватый дымок струйками пошел из стекла. Клим дернул его за локоть.

— Чадит,— сказал Мишка, оправдываясь, и прикрутил фитили.

— Хорошо, я коротко,— Шутов, откинув голову, устремил взгляд в потолок и качнулся — с пятки на носок.— Вы — врете, а кому? Всем... Почему не ответили на записку?

— Как не ответили? — Клим переглянулся с Игорем.— Мы ответили на все!

— Да? — Шутов задумчиво провел по верхней губе кончиком, языка.— Значит, на, все, кроме одной...

Клим недоверчиво посмотрел на пустой стол:

— Что за ерунда? — шепнул он Игорю.— Может, у тебя?..

— Вот и выходит по-моему,— усмехнулся Шутов.— Выгодно — говорите правду, не выгодно...

— У меня есть записка,— вдруг вполголоса проговорил Мишка, пряча виноватые глаза.

— Эх ты! — Клим забыл, что за ними наблюдают, и рванулся к Мишке.— Что же ты молчишь?..

Мишка растерянно хлопал себя по карманам, бормоча:

— Не знаю, куда-то завалилась...

— Давай, слышишь? — Клим вырвал записку, зажатую в Мишкином кулаке.

— Не надо! — вскрикнул Мишка испуганно.— Это не та... Идиот!

Клим облегченно вздохнул, на секунду задержал на Шутове презрительный взгляд:

— Ответили на сотню записок — ответим и на эту...

И прочел вслух, намеренно громко:

— «Чем читать нам проповеди, лучше пусть Бугров скажет, кем был его отец».

Черный круг вспыхнул, расширился, вырос до необычайных размеров и лопнул с оглушительным звуком.

— Мой отец — враг народа. Его расстреляли в тридцать седьмом году. Что еще?..

Ему показалось, что последние слова он произнес слишком тихо, неслышно. Он повторил, пытаясь придать голосу твердость:

— Что еще?

— Ничего,— проговорил Шутов, ссутулился, втянул голову в плечи и, волоча ноги, пошел со сцены.

Сначала Клим видел все перед собой, как в немом фильме: безмолвно разинутые рты, безмолвных людей, которые расступались перед Шутовым... Потом сквозь глухоту прорвались крики:

— Это подло! Подло!

Мишка, как ужаленный, с хрипом, похожим на рычание, метался по сцене, потом, весь трясясь, вскочил на стул и заорал:

— Провокатор!..

На сцену выскочил Алексей Константинович и, вне себя грозя куда-то кулаком, диким, чужим голосом закричал:

— Прекратить!.. Занавес!.. Прекратить сейчас же!..

Климу стало смешно: почему они все так суетятся?..

Откуда-то вывернулся Красноперов, он помогал директору задернуть занавес — оба тянули изо всех сил, но веревка за что-то зацепилась. Клим обернулся — кто-то положил на плечо руку: перед ним, обдавая его горячим дыханием, стояла Кира. Он увидел рядом ее лицо — с огромными, страшными, родными глазами.

14

Школа походила на улей, в который бросили дымящую паклю.

Спорили на уроках и в перемену; уборные превратились в дискуссионные клубы; восьмой «Б» заявил ошеломленной географичке, что приветствовать учителей стоя — условность и пережиток; объявление о танцевальном кружке, висевшее в нижнем вестибюле, перечеркнула надпись: «Пошлость!!!» Кто-то, кажется, Ипатов, принес в класс брошюру об относительности пространства и времени; кого-то распекали в учительской, кому-то приказывали привести родителей...

Странное ощущение было у Клима в те дни: словно непроницаемая прозрачная стена отгородила его от всего, что творилось вокруг; там, за этой стеной, все кипело, бурлило, двигалось — мимо, мимо, не задевая, не тревожа, до него доносились порой только смутные, тусклые звуки. После того, что случилось на диспуте, в нем что-то угасло, порвалось, оцепенело.

И когда его вызвал директор, он пошел, не испытывая даже любопытства,— только скучливое безразличие.

Алексей Константинович бегал по кабинету, жестикулировал, и при каждом взмахе рукой с помятых лацканов его пиджака осыпался припорошивший их пепел:

— Хватит! Вы пока еще только ученик, запомните, Бугров! И забудьте обо всяких диспутах! И этим... своим... адептам... Передайте, чтобы они выкинули дурь из головы! Ясно?... Вы... Мне... Меня... Кончено!..

Клим не возражал. Просто стоял и слушал. Потом сказал:

— Ясно.

И улыбнулся — сам не понимая чему. Но Алексей Константинович вдруг замолчал, посмотрел на него долгим, осторожным взглядом и прошелся из угла в угол, нервно хрустя пальцами:

— Вот так, Бугров... Еще неизвестно, что из всего этого получится...

Лицо у него было взволнованное и несчастное. Он как будто боялся и ждал. Чего?..

В коридоре кучка девятиклассников осадила Игоря.

— Если мы им, а они нам, то какое же тут мещанство? Полное равенство, наоборот!..

Игорь свысока посмеивался, едва разжимал тонкие губы.

О чем они? Ах, да, кто кому должен подавать пальто или покупать билеты в кино...

Клима заметили, окликнули—он опустил голову, неловко притворился, что не слышит, прошел в класс и пробрался к своей парте. Лишь здесь он почувствовал себя в безопасности, но сердце еще билось короткими, резкими ударами, будто за ним только что гнались.

Ипатов старательно рисовал на доске прямоугольники, связывал их колечками, внушал Краеноперову:

— Это поезд, он мчится со скоростью триста тысяч километров в секунду...

Красноперов хохотал, скалил ровные белые зубы:

— Таких поездов не бывает!.. Ну, ладно, валяй дальше...

Клим прикрыл уши ладонями, уткнулся в химию.

Мишка робко тронул его за плечо.

— Сегодня у Майи собираются ребята... Двинем?..

— Между прочим,— сказал Клим,— ты не помнишь формулу хлорвинила?..

Мишка засопел, зачиркал карандашом по обложке тетради.

— Не надо.. Я уже вспомнил.

Ему хотелось куда-нибудь спрятаться от Мишкиных глаз, которые неотрывно следили за ним из-под толстых очков, полные сочувствия и острой жалости. Он старался не смотреть на Мишку. Ни на кого не смотреть.

Ему никто ничего не говорил прямо. Напротив, делали вид, будто ничего не произошло. Будто все осталось по-прежнему. Но он-то знал, что уже ничего не осталось по-прежнему, и в каждом обращенном к нему слове улавливал второй, потаенный смысл. И он сам тоже не мог теперь говорить, как раньше. Ему бы не поверили. Даже не это главное,— что не поверили бы — ему имели право не поверить...

И он предпочитал молчать. Ему только этого и хотелось: чтобы его оставили в покое и не мешали молчать. И ни о чем не думать. Это было не так-то просто: ни о чем не думать. Он привык думать. Но теперь он сидел за партой, прикрыв уши руками, и бесконечное число раз твердил формулу хлорвинила, и никак не мог затвердить, и снова твердил, и старался ни о чем больше не думать.

Все-таки лучше всего это получалось, когда после уроков он отправлялся бродить по улицам. Не спеша. Туда, где больше народа.

Он всегда спешил, всегда ему не хватало времени, а теперь оно стало ненужным, лишним. Он слонялся по универмагам, терся у прилавков книжных магазинов, перебирал заголовки; а устав, отправлялся на почту и, дождавшись, когда освободится место за столиком, притворялся, что сочиняет письмо. Или телеграмму.

Однажды ему сказали сердито:

— И долго вы так будете мечтать, молодой человек?..

На столике под стеклом лежали образцы:

«Срочная. Ждите пятого вагон шестой. Целую...»

Он переписал все это на синем бланке, не заметив сначала в образце подписи: «папа».

Потом он уже не заходил на почтамт.

Он шатался от перекрестка к перекрестку, зажав под мышкой учебники:, останавливался перед витринами, это было исключительно интересно— рассматривать витрины. Вот, например, пуговицы. Раньше он никогда не подозревал, что существует столько фасонов и расцветок: продолговатые, с перламутровым отливом; дымчатые ромбики; белые с грибочками. Пуговицы нашиты на бумажные полоски — этих, с грибочками — пять в длину, три в ширину — пятнадцать. А большие, черные — тех шесть в длину, три в ширину — восемнадцать. Пятнадцать и восемнадцать — получится тридцать три. Сколько всего пуговиц на витрине?...

Он считал пуговицы. Или вчитывался в щиты «Горрекламы». «Продается пальма в кадке...», «Меняю квартиру с удобствами на втором этаже...», «Скоростной метод обучения машинописи...» Отличная штука — реклама! Николай Николаевич сказал: «Значит, рекламируем свое происхождение? А если тебя в институт не примут?,.»

Если бы все дело было в институте... Но дело не в институте, Николай Николаевич! Совсем не в институте!

В окнах уже загорались огни. Просительно мяукая, у двери Мишкиного дома скребся продрогший котенок. Мурлыкнув, он радостно юркнул в приотворенную Климом дверь и взмыл по лестнице. Ладно, пусть Мишка. Только не быть одному. Пусть Мишка. Пусть он только помолчит, повздыхает, скажет: «Не выдумывай»...

Тетя Соня гремела посудой на кухне; звякали ложки.

— Здрасьте, здрасьте, если не шутите. Мишка? Так ведь я же мать, что же ты у меня спрашиваешь? Разве матери известно, где ее сынок шмыгает по вечерам?

Он почувствовал себя еще более одиноким. И правда — как он мог забыть... Мишка же говорил — еще в школе...

Клим нерешительно стоял в передней комнатке, заменявшей кухню и прихожую; котенок уже рылся в консервной банке, с азартом разгребая рыбьи внутренности, его тельце тряслось от возбуждения и жадности.

Тетя Соня обтерла руки о замасленный передник:

— Что ж, проходи. Чаю хочешь?

— Некогда мне,— сказал Клим.

— Некогда, некогда... То какие-то собрания, то репетиции. Обличители! Обличили бы кого, чтобы за пшеном хоть очереди не было!.. А чай — вот он, чай, пей, в Волге воды всем хватит!

От ее привычного ворчания ему сделалось немного легче. Он ушел не сразу: повозился с Оськой и Борькой, которые играли в паровоз, попеременно возя друг друга на старом половике вдоль комнаты. Клим покорно опустился на корточки, братья взобрались на него, один спереди, другой сзади, его грудь и спина оказались зажатыми между их трепетными животишками. Он походил вокруг стола, потом под восторженный писк свалил обоих на кушетку.

В тумбочке, среди Мишкиных книг, которые тот собирал без всякой системы, Клим неожиданно обнаружил Циолковского и еще несколько брошюр по астрономии; наудачу открыл одну. На полях, против фразы: «Отсюда следует, что жизнь на Марсе также является невозможной»,— корявой Мишкиной рукой было выведено: «Ничего не следует!»

Давно ли в Мишке воскресла их старинная космическая страсть? И отчего?..

Клим пробежал пару страниц, потом захлопнул книжку, стал прощаться.

По черной глади неба скользила невесомая луна, среди редких звезд одна выделялась своим тревожным красноватым блеском. Четыреста миллионов черных слепых километров — и за ними — розовая пустыня с застывшими холмами песчаных дюн, и от горизонта до горизонта — безмолвие и неподвижность. Не дунет ветер, не вспорхнет птица, не проползёт скорпион. И так — тысячи тысяч веков...

Он вздрогнул, как будто увидел себя заброшенным, затерявшимся в этой мертвой марсианской пустыне. И в тот же момент почувствовал, что умрет, если сегодня же, сейчас же не увидит Киру.

Он сам не знал, почему все эти дни так настойчиво гнал от себя мысль о встрече с ней, гнал — и не мог отогнать. Ни ее слов — «Я тоже хотела с тобой поговорить»,— ни ее глаз, простреленных болью. Но только теперь он внезапно почувствовал, что без нее никогда ему не выбраться, не выскочить из этой марсианской пустыни, розовой и мертвой, и что бы она, Кира, ни сказала — важно единственное: увидеть ее — и все.

Он кинулся в библиотеку, хотя это было бессмысленно: Кира, конечно, была там, где Мишка, где Игорь, где все,— у Майи, но он кинулся, не рассуждая, потому что библиотека — это последний шанс. Войдя в читальный зал, он не сразу осмотрелся, а сначала отыскал свободный стул, сел, открыл Радищева и даже прочел первые слова: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»...— и только тогда поднял голову.

Кира сидела на своем обычном месте у стены, под высоким стрельчатым окном.

Это было чудом.

Его глаза ослепленно прянули в сторону — и опять вернулись и остановились на ней.

Чудом было в ней все: и то, как она склонилась над книгой, подперев рукой щеку и слегка прикусив губу, с выражением сосредоточенности и упорства на лице; и энергичная морщинка, набежавшая на ее чистый лоб, и шрамик над левым уголком рта — все это было чудом, и было чудом сидеть в этом зале — одним среди многих — и все-таки наедине с ней, и смотреть на нее, и дышать, вдыхать в себя те самые атомы, которые касались ее губ, ее кожи.

После стольких дней тяжелой, гнетущей тоски он снова ощущал себя распрямленным и счастливым. Он был так предельно счастлив, что подойти к ней и сесть рядом — на пустующее место Майи — это было бы слишком много, и он просто сидел, и смотрел на нее, просто смотрел. И она ни разу не оторвалась от книги.

Впервые с ней не было Майи, а с ним — Игоря и Мишки, впервые они были одни — еще разделенные этим большим, наполненным людьми залом, еще отгороженные друг от друга столами, затылками, спинами, еще молчащие, не обменявшиеся ни словом, — и уже одни...

Он догнал ее, когда она выходила из библиотеки. Она не ответила на его приветствие, не обернулась, только замедлила шаги. У него промелькнуло в голове двадцать разных предположений — кроме самого простого: она могла ведь обидеться, потому что ждала его здесь каждый вечер, и заметила, едва он появился в зале, а он так и не подошел к ней, не поздоровался даже, а просидел весь вечер как чужой, незнакомый. Почему?

Холодное лунное серебро разлилось по крышам, под каблуками сухо похрустывал тонкий ледок. Они шли рядом — далекие и еще более удаляющиеся друг от друга.

Вот и угол. Здесь их пути разомкнутся. И снова — обрыв, мрак, пустота?..

Огибая лужу, она негромко, словно мимоходом, уронила:

— Ты торопишься?..

Он был уверен, что Кира из гордости, презирая сплетни, захочет пройтись по Кировской, на перекрестке которой они остановились. Центральная улица, по ней косяками бродят по вечерам взбудораженные весной молодые люди; юнцы изощряются в дешевых остротах, девицы прыскают...

— Я не люблю здесь ходить,— сказала Кира.

Пробившись через толпу, они оказались в узенькой горбатой улочке, медленно поднялись в гору и вышли к городскому кремлю.

Ночь, увеличивая расстояния, отбросила глубоко вниз пустынную безлюдную площадь с еле заметными пеньками ларьков и проблескивающей паутиной трамвайных рельсов. Над нею, на крутом валу, возносилась в небо квадратная башня с провалами бойниц и длинная, исчезающая вдали крепостная стена. Она была белой и хрупкой, и прозрачной, и казалась покрытой не то инеем, не то нежным яблоневым цветом.

Часы на колокольне отбили одиннадцать. Где-то проскрежетал трамвай.

И стало тихо. Тишина струилась, как река. Ее истоками были редкие звезды, голубые и дрожащие; ее прозрачные струи обтекали кремль, стлались по площади, охватывали весь мир, и круглая луна висела неподвижным поплавком, а на дне стояли они, двое, и Клим боялся шевельнуться, проронить хоть слово, чтобы не замутить волшебного потока.

— Пойдем...

Голос ее переливался мягко, как отзвук самой тишины. Клим перевел дух; тяжелое великолепие ночи почти физически давило его, в нем можно было задохнуться.

Они о чем-то говорили,— о пустяках каких-то, — о пустяках, потому что все было пустяками перед этим великолепием, говорили, пока не вышли на берег Волги, на Стрелку.

— Я бываю здесь,— сказала Кира, просто и царственно, как будто отдергивая штору с картины, для которой не нужны, даже оскорбительны любые слова.

Высокий берег в панцире бетонных плит мыском выдавался вперед и казался кораблем, готовым вот-вот тронуться в бесконечную лунную даль — она раскинулась над ледяным простором, жутковатая и зовущая.

Здесь, на самом краю, рос развесистый корявый тополь, его голые ветви ждали паруса и ветра; Кира стояла, прислонившись к нему спиной, прямая, похожая на юнгу, и жадно вглядывалась, в мглистый горизонт.

Клим поддел ногой кольцо якорной цепи, вделанной в бетонную плиту; цепь глухо звякнула; Кира вздрогнула.

— Послушай, Клим... Я давно хотела тебя спросить... О твоем отце...— она повернулась к нему всем телом и опустила глаза.— Тебе неприятно, что я заговорила об этом?

Он знал, он ждал, что она неизбежно заговорит об этом; еще за минуту до того, как она заговорила, он предчувствовал, о чем она сейчас его спросит. И все-таки растерялся, сказал первое, что пришло на ум:

— Тебе и так все известно...

Она подняла на него тревожный, внимательный взгляд — так смотрят на больных детей — тихо попросила:

— Расскажи... Кем он был... Раньше...

Он был спокоен; он сам удивлялся своему абсолютному спокойствию, слушал себя, как постороннего — и даже посмеивался слегка над собой, над тем, с каким нелепым усилием ему приходилось проталкивать тугие комки слов сквозь горло, внезапно сделавшееся сухим и узким.

— Он воевал в Первой конной, у Буденного. Трубачом в эскадроне.... Часы у него такие были — именные, большие, и тикали громко, как будильник. И на них надпись: «Трубачу новой жизни»... А в тридцать седьмом его увез «черный ворон».

Он сам поражался нелепости, нескладице того, что говорил; от его слов помимо воли веяло не сарказмом, а горечью.

— Что же потом?...

— Потом нас осталось двое: я и мать. И когда немцы подходили к городу и мы собирались бежать, мой дядя... Брат отца... Николай Николаевич... Сказал: «Зачем? Таких они не трогают»...

Он еле вытолкнул из себя последние слова и умолк. Он не сразу сумел поднять глаза на Киру, а когда поднял — она стояла, прижавшись к тополю спиной, и короткая тень от надвинутого наискось на лоб беретика закрывала ее низко опущенное лицо.

О чем она думала?

Во всяком случае, он не просил жалости.

Он отвернулся.

Луна, тускнея, тонула в густом облаке, по краям как бы обитом полосой светлой жести.

Он ждал.

Темная тень бесплотным призраком ползла по белесо-мерцающей ледяной глади, все ближе, все ближе, пока, наконец, серая клубящаяся мгла не покрыла все вокруг.

— Скажи... Только правду... Ты сам... этому... веришь?..

Его покоробила ненужная жестокость ее вопроса.

— Чему?..

— Что твой отец был... врагом...

Он дернул головой, зло усмехнулся:

— Привет от Николая Николаевича. Ты понимаешь, о чем говоришь?

И круто повернулся к ней:

— Как я могу не верить? Почему я могу не верить? Потому что он — мой отец? Я — верю! Именно потому и верю, что легче всего в это не верить, а я не трус и не сволочь, чтобы не верить Сталину!..

Она не перебивала, дожидаясь, пока он выкричится. Потом упрямо возразила:

— Но ведь может быть ошибка.

Ее упорство взбесило Клима. Какая ошибка? Чья ошибка? И сколько ошибок — одна, сто, тысяча? Кого она защищает?. Нет, она думает, кого она защищает?..

— Да, думаю,— сказала она тихо и твердо.— Я все время думаю — с того вечера,— и никак не могу понять: зачем? Всю жизнь, с шестнадцати лет бороться за дело революции — чтобы потом изменить? Я этого не понимаю. А книги, которые ты мне давал,— ведь это его книги... Я опять перечитала те места, которые он отметил. Перечитала — и почувствовала — я не могу тебе этого объяснить, но я почувствовала, что для такого человека изменить Родине — значит предать самого себя!

Ее слова хлестнули его в лицо. В нем вспыхнула ярость. Он обрушил ей на голову имена, вычеркнутые из учебников, имена, ставшие символом предательства, страшные, как проклятье.

— А ты говоришь — почувствовала! Что ты можешь почувствовать! Прочитала пару заметок на полях — и берешься судить!..

Она не сумела возразить ему, она только сказала:

— Но ведь я не о них... Я не о тех, а о твоем отце.

— Это безразлично!

— Ты сам рассказал мне о нем хорошее...

— За хорошее не расстреливают!

— Но за что его расстреляли?

— Я не знаю. Я только знаю, что если его расстреляли — значит, было за что!

— Все равно! Чтобы обвинять, надо знать, в чем обвиняешь!..

— Чтобы оправдывать, надо знать, за что оправдываешь!

Наступило враждебное молчание. Он ходил по мыску, сцепив за спиной руки, взад и вперед, взад и вперед, зло стуча каблуками в бетонные плиты. Он старался не смотреть на нее.

Когда он спорил с матерью — это было понятно: ее ослепили любовь и горе. И с Николаем Николаевичем — тот черпал всю свою мудрость в передачах Би-Би-Си. Но Кира!.. Она тащила его к старым сомнениям и колебаниям, а он давно запретил себе к ним возвращаться!..

Клим не сразу расслышал за спиной ее задумчивый голос:

— Я тоже верила... Только у нас все получилось иначе. Я очень верила своему отцу, он был моим героем... А оказалось... Он оказался человеком с мелкой, трусливой душой... С тех пор я перестала верить — я хочу знать. Знать наверняка, чтобы не обманывать — ни себя, ни других...

«О чем она?» — подумалось Климу.

Он обернулся. Кира стояла под тополем, сосредоточенно водя носком ботинка по притоптанному снегу. Лицо ее было печальным и серьезным.

— Может быть, ты и прав... Но... Я еще раньше хотела тебе сказать, Клим... Ты честный... Ты очень честный, Клим, и ты лучше... Лучше всех, кого я... видела. Но ты.... понимаешь, ты придумал себе свой мир... Своих героев... И все это выглядит прекрасно, стройно, увлекательно... Только.... Только ведь всего этого не существует. А того, что на самом деле, ты просто не хочешь замечать. Я так не умею... Да и не хочу.

На последнем слове она вскинула голову и посмотрела на него прямым открытым взглядом, в котором слились вызов и сострадание.

Так вот о чем она собиралась ему сказать!..

Мечтатель, романтик, фантазер — не раз и не два в него швыряли это, как презрительную кличку — швыряли те, для кого все, чем нельзя набить карман или брюхо — только пустая мечта, смешная фантазия!

Но самое странное... Но самое странное заключалось в том, что он перезабыл вдруг все слова, которыми нужно было ей ответить. Нет, не перезабыл — он знал, он помнил их множество, ярких, звонких, разящих, но сейчас... Он шарил вокруг — шарил и не мог их найти... А она стояла перед ним — безоружным — и ждала, как будто знала, что теперь — после всего, что случилось на том вечере — ему нечем будет ей ответить.

И все-таки он не хотел смириться, не хотел признать себя побежденным — и ринулся в бой — последний бой, в котором победа — он понял это сразу — являлась поражением. Он бил ее той самой правдой, которая так ей была нужна!

— Хорошо. Я не хочу видеть все, как есть на самом деле. Я не хочу. А ты? Ты — хочешь? Ты можешь? Тогда слушай. Это я взял твой дневник. Я нашел его, но это неважно — я его не вернул, значит — украл... А не вернул потому, что знал: тогда ты видеть меня не захочешь. Я подлец, а ты говоришь — честный! Что ты знаешь обо мне? Ничего. Все выдумал не я, а ты! Не так?..

Кира отшатнулась от него, в расширенных, изумленных глазах ее метнулся страх; а он чувствовал, как его вертит и кружит и несет дальше ликующий поток мстительного злорадства, и еще чувствовал: теперь уже все потеряно и — все равно!

— Ты думаешь, я ходил бы к Широковой, если бы не ты? Я и пьесу писал, может, потому, что знал: будет лишний повод тебя увидеть. И мы говорили об искусстве, политике, Эйнштейне — а я слушал? Ни черта я не слушал. Я на тебя смотрел — какие у тебя красивые волосы, пальцы, глаза — все! Мы про идеальную дружбу толковали, мол, полное равенство, провожать — предрассудки, а я по ночам у тебя под окнами бродил, и мне хотелось от валенок твоих следы целовать! Ругал Симонова — а сам писал стихи, только никому не показывал. Я врал и притворялся, будто я тебе друг и товарищ, но я тебе не друг — это мне Игорь или Мишка — друзья и товарищи, а тебя я люблю. Я знал, что ты не думаешь о соловьях, есть вещи поважнее, чем соловьи. Опять споры, дебаты — чем кончатся выборы в Италии, что такое счастье — общественное, личное — а я знал: счастье — это схватить тебя в охапку и унести — далеко, к дьяволу, куда-нибудь на край света, и больше ничего мне не надо.— Понимаешь?.. Ну, вот и все — теперь ты знаешь, какой я на самом деле. Что, не похож?.. Можешь дать мне по морде, если хочешь!..

Он выпалил все это единым дыханием, захлебываясь, отыскивая для себя слова самые уничтожающие, и ему все казалось: он и сейчас что-то скрывает, не договаривает до конца.

Когда он опомнился, Кирины губы были неприступно сжаты, будто выносили ему беспощадный приговор. Тогда он повернулся и быстро, почти бегом, пошел прочь. Мир рухнул. Все перепуталось в диком хаосе. Все кончилось. Кончилось неожиданно и бесповоротно. Кончилось навсегда.

15

Игорь застал отца на его излюбленном месте. Освободясь от дел, которые часто и подолгу задерживали его на заводе, Максим Федорович лежал в гостиной на тахте и читал, пододвинув к изголовью торшер.

Облаченный в пижаму, он всем своим видом выражал наслаждение коротким безмятежным отдыхом. Тахта была коротка для его крупного тела, поэтому Максим Федорович, как обычно, скрестил ноги на валике и, увлеченный чтением, не отрываясь, смахивал пепел с папиросы в стоявшую рядом на стуле бронзовую пепельницу в форме чашечки цветка.

Он не обратил внимания на сына, когда тот вошел в гостиную, и повернул к нему голову только тогда, когда Игорь, подвинув к тахте тяжелое кресло, опустился в него, задев ногой стул с пепельницей.

— Ты ко мне?

— Кажется, ты занят серьезным делом?..— взгляд Игоря с легким презрением скользнул по книге, которую держал в руке отец: «Таинственный гость».

Максим Федорович добродушно рассмеялся:

— Видишь ли, детективы имеют по крайней мере три завидных качества: они не утомляют мозг, их можно начать на любой странице и на любой странице закрыть.

— У них есть еще четвертое завидное качество: их вполне можно не открывать вообще.

— Может быть, ты прав,— снисходительно улыбнулся отец и снова взялся за книгу.

У него был высокий умный лоб с блестящими залысинами, широкий, рот с узкими, будто единым взмахом взрезанными губами, широкий тугой подбородок с упрямой ложбинкой посредине, но светлые глаза придавали всему лицу выражение мягкости, сглаживая резкие, крупные черты.

Он всегда чуть иронически соглашался с Игорем, предпочитая уклоняться от спора — тем обычно и оканчивался любой их разговор.

Но Игорь не уходил.

— Я хотел спросить тебя о Бугрове.

— О твоем приятеле? — переспросил Максим Федорович.

— Нет, об его отце.

Максим Федорович положил раскрытую книгу на живот, корешком вверх, его кустистые, с проседью, брови удивленно шевельнулись.

— А почему он тебя заинтересовал?

— Так...—ответил уклончиво Игорь, избегая встречаться с ним глазами.— Ты обмолвился однажды, что вы были знакомы.

— Очень недолго.

— Что это был за человек? — Игорь потрогал пепельницу и, как будто сделав над собой усилие, поднял на отца упорный, требовательный взгляд.

Теперь он сидел перед отцом вытянувшись, прямой и строгий, упершись локтями в ручки кресла, и в тени, отбрасываемой, абажуром торшера, его лицо светилось матовой бледностью.

Максим Федорович понял, что вопрос был задан очень всерьез, понял только это, потому что никогда не умел проникать в ход мыслей сына, и причина внезапного интереса оставалась для него неясной. Но, с минуту поразмыслив, он решил, что, собственно, нет ничего особенного, если Игорь хочет узнать кое-какие подробности об отце своего друга. С некоторым беспокойством взглянув на дверь спальни, где уже лежала в постели и, может быть, еще не заснула его жена, он заговорил на низких бархатистых нотах:

— Ты знаешь, что он был осужден в тридцать седьмом году?

— Да.

— Что же именно тебе хотелось бы еще узнать?

— Все.

Максим Федорович снял очки и задумчиво покрутил их в руке.

— Видишь ли, ты ставишь передо мной очень сложный вопрос. Многого я тебе при всем желании сообщить не сумею. А то, что мне известно...

— Как вы с ним познакомились?

— Это было... Было в тридцать пятом. Его только что перевели к нам в город, назначили редактором областной газеты...

— А до того?

— До того он работал в Коминтерне, занимал ряд ответственных постов, и, если не ошибаюсь, у него был партстаж чуть ли не с девятнадцатого года... Так вот, в то время я был еще молодым инженером и пробивал дорогу одному изобретению...

— Это насчет машины для упаковки консервов?

— Да, насчет упаковочной машины... Теперь эта машина есть на каждом комбинате, а тогда мы такого типа установки завозили из Америки. Но нашлись люди, которые ставили палки в колеса, пока Бугров не вник в мой проект... Он был человек с широким кругозором, умел масштабно мыслить, и то, на что здесь до тех пор не могли решиться из-за первоначальных затрат, показалось ему провинциальным тупоумием. В газете появилась статья, потом вторая, был создан экспериментальный образец, которым заинтересовались в центре, и машину запустили в серию.

Игорь слышал прежде историю с изобретением отца — кстати, единственным крупным его изобретением — но о роли Бугрова узнал впервые.

— Значит, он помог тебе?

— Помог... Но и едва не стал причиной того, чтоб меня арестовали.

— Тебя? — Игорь изумленно и недоверчиво нахмурился.

Максим Федорович с сомнением посмотрел на сына.

— Видишь ли, Игорь, тебе может показаться странным, но иногда... Да, достаточно было очень немногого... Если он оказался врагом народа, и враг народа поддерживал мой проект — значит у него имелись основания его поддержать... Этого было достаточно, чтобы я тоже навлек на себя подозрения...

— Но ведь это явная глупость! — воскликнул Игорь.

— Я не говорю, что это умно. Но так было. Меня спасло лишь то, что началось серийное производство и машина получила хорошую оценку в технических верхах. Но надо тебе сказать, у нас с твоей матерью бывали такие дни и ночи, когда мы оба не могли поручиться, что завтра снова вместе сядем за обеденный стол.

Кожа на его лбу и скулах натянулась, складки от Крыльев носа к уголкам рта прочертились глубоко и жестко.

— Но с тобой ничего не случилось?

— К счастью...

— А с ним...

— Знаешь, Игорь, в иные времена, видимо, опасно быть слишком крупной фигурой. Тогда все, стремились пригнуться пониже, не дышать и стать незаметными...

— Что же, Бугров не хотел пригнуться пониже?

— Он бы не смог, если бы даже и захотел. С таким прошлым...

— Но за что же его все-таки сочли врагом народа? За прошлое?

— Видишь ли, тут я тебе не могу ничем помочь.

— Но ты... Ведь ты знал его!

— Да, я бывал у него дома, но до его ареста у меня не возникало никакого сомнения в его честности... Впрочем, слово «честность» к таким людям применимо с трудом. В преданности — так было бы точнее...

— А потом — усомнился?

— Видишь ли, Игорь, ту эпоху надо, было пережить, тогда все сомневались друг в друге.

— Только сомневались, но не были вполне убеждены?

— Было и то и другое.

— И ты... Если бы захотел... Ничего не смог бы доказать? Доказать, что он невиновен?

— Кому?.. Это было бы бессмысленно даже пытаться.

— А все таки! Ведь не могло же случиться, что все оглохли и ослепли!

Максим Федорович устало опустил веки.

— Игорь, это надуманные вопросы. Тогда они ни у кого не возникали. То есть, может быть, и возникали — но для того, чтобы решиться на это, нужно было или отчаяние или героизм. А я был таким же, как все, и понимал, что это ничего не изменит. Ничего.

Беседа затянулась за полночь. Максиму Федоровичу все время казалось, что Игорь пытается добраться до чего-то такого, что не было ясно и ему самому, пережившему то время,— он терпеливо отвечал на порой наивные, порой озадачивающие вопросы. Не зря ли он поддался Игорю и затеял этот разговор? Максим Федорович редко видел сына таким возбужденным.

И так же, как в самом начале, он спросил собравшегося уходить Игоря:

— Все-таки, зачем тебе все это нужно?

— Так,— сказал Игорь, туманно усмехнувшись, и пожал плечами,— Просто так.

16

Несмотря на самый высокий в городе процент успеваемости (97,88), с начала четвертой четверти Калерия Игнатьевна вменила в обязанность всем учителям (она очень любила это сочетание слов: «вменяю в обязанность») ежедневное проведение дополнительных занятий. В районо были очень довольны — там давно ее знали как человека дела и ставили в пример директорам других школ. Калерия Игнатьевна же не только «вменила», но и «взяла под личный контроль», то есть в обозначенное графиком время проходила по всей школе, у иных дверей вовсе не задерживалась, у других останавливалась и прислушивалась, а третьи бесшумно открывала, с удовлетворением, оглядывала истомленные лица девочек и, мгновенно прикинув, сколько человек присутствует, делала свой вывод. Когда из ее уст исходило: «Я сделала свой вывод»,— учителя превращались в робких школьников.

В тот день все шло отлично. И хотя лицо Калерии Игнатьевны сохраняло свое обычное недоступно строгое выражение — такое же неизменное, как и ее английский костюм и черный плетеный шнурочек на белой блузке — она заканчивала свой обход в самом лучшем настроении. Ее идея проводить по всей школе дополнительные занятия одновременно и не только с отстающими, но с целыми классами — оказалась правильной: тут уж ни ученицам, ни учителям не отговориться, не увильнуть! Все — как на ладони! И все потому, что у нее в работе не существует мелочей. Сама продумала, сама составила график — все сама! Поэтому в школе такой порядок...

Она остановилась, поправила покосившуюся табличку: «Будь честным и справедливым». Вот и эти таблички под стеклом — сколько их висит в школе, вытянувшись по прямой линии вдоль стен — текст каждой сочинен ею самой, и нет двух похожих! А цветы, которые такой великолепной шпалерой протянулись во всю длину коридора! «Не школа, а оранжерея»,— так говорят все инспекционные комиссии. Но и тут мысль Калерии Игнатьевны работала глубже: цветы расположены на тонких подставках, одно неосторожное движение — и горшок рухнет на пол. Раньше на переменах девочки носились по коридорам, только что не ходили на головах — теперь двигаются почти не дыша, а больше даже вообще не двигаются, а стоят — ни пыли, ни шума! И все потому, что она, Никонова, в работе не признает мелочей...

Ей послышались странные звуки, которые доносились из девятого «Г», мимо которого она проходила. Калерия Игнатьевна вернулась и, придавив дверь ногой, насторожилась. За дверью раздавались голоса — очень оживленные, но как бы приглушенные насильно — так говорят люди, не желая, чтобы их услышал посторонний. Впрочем, иногда волнение заставляло забыть о предосторожности — тогда Калерия Игнатьевна различала отдельные восклицания.

— Выходит, любовь — это мещанство?

— Но ведь настоящий человек... Он тоже может влюбиться!

— Еще как!

— А страдать?

— И страдать тоже!

— Я вам скажу, девочки, мальчишки ничего не понимают в любви...

— Есенин... Мопассан...

— А ну вас с вашим Мопассаном! Я говорю — равенство...

— Если полное равенство, тогда зачем у нас ввели рукоделие?

— Потому что из нас клушек готовят!

— Какая же ты будешь женщина, если не сумеешь...

— Ша, девочки, Холера Игнатьевна где-то бродит, вдруг зайдет...

Калерия Игнатьевна не шевельнулась — только губы маленького сжатого рта побелели. До нее донеслись быстрые близящиеся шаги, но она отворила дверь первая.

— Что здесь происходит? — спросила она, разглядывая съежившихся, словно воробьи после раската предгрозового грома, девятиклассниц.— Я спрашиваю, что здесь происходит? — обратилась она к Чернышевой, которая, багрово покраснев, стояла посреди класса, держа в руке «Основы физики».

Запинаясь, та ответила, избегая взгляда туманнозеленых глаз директрисы:

— Людмила Сергеевна поручила мне рассказать о строении атома... .

— А где же сама Людмила Сергеевна?

Девочки молчали.

— Чем же вы занимаетесь?

— Мы кончили... И сейчас...

— Что сейчас?

— Разговаривали...

— О чем же вы разговариваете?

Напряженная тишина.

— Так о чем же вы все-таки разговариваете здесь, тайком от меня, от учителей, может быть, вы все-таки объясните мне, Чернышева?

Как будто мстя себе за минутное смущение, вызванное заставшей их врасплох директрисой, девушка дерзко выпрямилась; Калерия Игнатьевна уже давно составила себе полное представление об этой непокорной, заносчивой ученице, но ее ответ заставил Калерию Игнатьевну подумать, что ей известно еще не все, далеко не все:

— Мы говорили о любви. О том, какая она бывает и какой должна быть...

Если бы Чернышева соврала что-нибудь — это не так потрясло бы директрису. Но в ее невозмутимом тоне Калерия Игнатьевна ощутила предел наглости и бесстыдства. Особенно когда та добавила:

— И тут нет никакой тайны. Мы можем все повторить при вас.

— Прекрасно,— проговорила Калерия Игнатьевна с угрожающе-замедленной интонацией.— Может быть, вам и придется повторить, но в другом месте и в другое время. А сейчас...— она повернулась к оробевшим девочкам.— А сейчас возьмите портфели — и марш по домам.

Ученицы, бесшумно ступая, почти на цыпочках, гуськом потянулись из класса. Калерия Игнатьевна вышла последней.

Человек менее проницательный, может быть, и не придал бы такого значения этому происшествию, но Калерия Игнатьевна сразу почувствовала, что за всем этим кроется нечто более серьезное, чем могло показаться на первый взгляд.

Назавтра она вызвала к себе в кабинет Людмилу Сергеевну. Даже несколько бравируя своей выдержкой, она терпеливо слушала путаные объяснения молоденькой учительницы, поглядывая, то на ее невозможно легкомысленную ямочку на розовом подбородке, то на голубое платье с кармашками, отделанными кружевцами, то на белые модельные туфли-лодочки.

Людмила Сергеевна же, начав оправдываться довольно пылко — Чернышева — отличница, староста физического кружка, в прошлом году она делала блестящий доклад на эту тему, что же плохого, если...— все больше терялась и под конец смешалась совершенно, особенно когда Калерия Игнатьевна, проговорив ледяным тоном: «А что вы скажете на это?» — протянула ей листок, на котором очень четким, каким-то даже торжественным почерком было выведено:

КОММУНИСТИЧЕСКИЕ ТЕЗИСЫ О ЛЮБВИ И ДРУЖБЕ

1. Любовь и дружба должны опираться на полное уважение друг к другу, на полное равенство мужчины и женщины.

2. Но в отношениях между юношами и девушками еще существуют пережитки капитализма, феодализма и патриархата...

Пока она читала, Калерия Игнатьевна искоса разглядывала свое отражение в стеклянном абажуре настольной лампы: несмотря на пятьдесят, еще вполне моложавое лицо, с темными гладкими волосами, собранными в узел на затылке, прямые плечи, во всем облике — собранность, подтянутость, деловитость...

— Странно...— пробормотала Людмила Сергеевна, возвращая листок директрисе.— Действительно, это очень странно...

— И только? — Калерия Игнатьевна рывком выхватила страничку с «тезисами».— Но на вашем месте, милая моя, мне бы отнюдь не показалось странным, если бы это обнаружили у одной из моих учениц,— на нашем месте!.. Взгляните на себя! Куда вы явились? В школу — или... или...

Людмила Сергеевна растерянно посмотрела на спои белые лодочки и спрятала ноги под стул.

— Но у меня сегодня... Сегодня день рождения, Калерия Игнатьевна, и я...

Но даже эти слова, произнесенные прерывающимся голоском, прозвучали в тот момент в высшей степени вызывающе.

— А я попрошу вас забыть о ваших днях рождения, пока вы находитесь в школе! — Калерия Игнатьевна резко поднялась, и вслед за ней встала Людмила Сергеевна.— Да, забыть! Я неоднократно предлагала вам изменить свой внешний облик, если вы хотите работать в моей школе! И не только внешний, но и внутренний! То вы бегаете с воспитанницами на каток, то передоверяете свои обязанности ученицам — и не видите того, что творится у вас буквально под носом! Вы понимаете, к чему это может привести?..— она подняла над головой злосчастную страничку.— Понимаете или нет?..

— По-ни-маю...— робко произнесла Людмила Сергеевна, глядя на узорчатый ковер, застилавший пол кабинета.

— К разврату!

Людмила Сергеевна вздрогнула.

— Да-да, к разврату! Поверьте моему опыту, Людмила Сергеевна! Более того, я убеждена, что пока мы знаем еще не все!.. Надеюсь, вы слышали, что произошло в седьмой школе? Когда мне рассказали об этом, в гороно, честно признаюсь вам — я не поверила! Но теперь... когда я собственными ушами слышала, как на занятиях по физике наши скромницы рассуждают о Есенине и Мопассане... А я слышала далеко не все, далеко не все, Людмила Сергеевна! Когда мне принесли вот это «сочинение», которое вы только что прочитали... Теперь я верю всему, Людмила Сергеевна! Верю всему!

— Но что же теперь делать?..— угасшим тоном произнесла молодая учительница, подавленная только что осознанными размерами своей вины.

— А что вы можете делать?.. Вы?..

Зато сама Калерия Игнатьевна знала, что надо делать.

Тридцать, лет назад она впервые в качестве педагога переступила порог детского дома, в котором вскоре вспыхнул мятеж. Детдомовцы побили стекла и выпустили перья из подушек. Пожарная команда, приставив лестницы к крыше, по одному спускала на землю взятых в плен бунтарей. Завдетдомом уже не вернулся в свое удобное кресло из графского особняка, сменив его на значительно более жесткую скамью подсудимых — за воровство и хищения. Калерия Игнатьевна тоже не вернулась в детдом. Совесть ее была чиста, но в ее сердце навсегда залег страх перед теми, кого она опекала. С годами он ослабел, стерся, видоизменился в целую систему строго продуманных мер, которые в самом зародыше уничтожали любое неповиновение.

Итак, она знала, как следует поступить.

Людмилу Сергеевну сменила Жерехова, ученица довольно бестолковая, но преданная. Она описала спектакль и диспут, который после него разгорелся («Ужас, ужас, что было, Калерия Игнатьевна!») и перечислила всех девушек, которые там присутствовали. Никонова записала все фамилии и только один раз усомнилась:

— Как, и Картавина?

Жерехова добросовестно созналась, что допустила ошибку: нет, Картавина на вечер не приходила, она должна была играть в пьесе, но за день до того заболела и не явилась...

— Говорят, Широкова, у вас есть текст пьесы, которую ставили в седьмой школе? — спросила в конце урока со странной застенчивостью Людмила Сергеевна.— Мне хотелось бы ее прочитать...

Кира и Майя переглянулись. Кира чуть заметно пожала плечами, но Майя проговорила: «Хорошо, Людмила Сергеевна...» — и открыла сумку.

Через несколько минут тетрадь лежала на столе перед Калерией Игнатьевной, которая к тому, времени, уже успела внимательно изучить довольно длинный список. Имена Чернышевой и Широковой она подчеркнула двумя жирными чертами, против фамилии Лили поставила знак вопроса.

— Пригласите ко мне Картавину,— сказала она учительнице физики.

17

Из школы вышли все вместе и двинулись по улице, перегородив тротуар и тесня прохожих к обочине дороги, и уже никто не вспоминал о драке перед химкабинетом, да, собственно, и драки-то никакой не было, потому что когда Лешка Мамыкин сказал: «Ну, а еще кто хочет?» — ни Шутов, ни Слайковский и пальцем не шевельнули, чтобы защитить своего соратника, и Красноперов поднялся с пола и, негромко ругаясь сквозь зубы, стал отряхиваться — полы в коридоре были грязные,— весна, ничего не поделаешь, натоптали!

А теперь они шли по улице, все вместе, и болтали — так, ни о чем и обо всем сразу — об экзаменах на аттестат зрелости, о кинофильме «Русский вопрос», о конкурсе в МГУ, о щуках, на которых можно охотиться с ружьем, а на самом перекрестке, задрав головы, следили за высоким полетом белого змея, вынырнувшего из-за крыш, и когда милиционер негодующе засвистел, Витька Лихачев отдал ему честь и пропел:

Мы лишь из колыбели,

Нам восемнадцать лет,

и остальные подхватили:

Мы умственно созрели

Для венских оперетт!

И все было, как в доброе старое время, и еще лучше, и когда пришла пора сворачивать, никому не хотелось расставаться, и его проводили еще квартала два, и напоследок Пашка Ипатов напомнил:

— Дома руку хорошенько промой, не осталось ли чего?!

А Боря Лапочкин крикнул уже вдогонку:

— И йодом, йодом!...

Дальше они пошли с Мишкой вдвоем.

В городе шумела весна: из водосточных труб хлестали веселые мутные потоки, улицы развезло, и дворники, махнув рукой на весенние беспорядки, блаженно грелись у ворот.

— Ну,— сказал Мишка,— теперь ты признаешь, что ты скотина?

— Ладно,— сказал Клим, смущенно посмеиваясь,— признаю...

— То-то, же,—сказал Мишка.— Да повтори еще раз, а то я не расслышал.

Так был закончен вчерашний спор, тот самый спор, который разгорелся около часу ночи, когда к Бугрову ворвался Мишка, злой, как сто тысяч чертей, и стал кричать, что ему это надоело, что всем это надоело — какого дьявола, почему Клим снова не пришел к Майе, и вообще — где он пропадал весь день — и он, Мишка, и Майя, и Игорь разыскивали его по всему городу — а он...

Клим сказал:

— А почему я обязан приходить к Майе?

— Ах, вот оно что...— зловеще-ровным голосом проговорил Мишка.— Значит, пускай с мещанством борются другие, а он будет отсиживаться дома?.. Ты знаешь, что сегодня у Майи собралось полгорода, и там началось такое...

По когда он объяснил Климу, что именно там началось, Клим сказал:

— Ничего. Как-нибудь обойдетесь без меня. Без меня даже лучше. Никто не станет вас компрометировать...

Он процедил это слово сквозь зубы и при этом как-то нехорошо улыбнулся, и Мишка увидел его крутой широкий затылок.

Мишка растерялся. Он скользнул взглядом по плите с закопченными кастрюлями и грудой тарелок, по столу, где лежали сборник речей Вышинского и надкушенная краюшка хлеба, к которой осторожно подбирался рыжий таракан — и после шумных, веселых и яростных споров, весь вечер пылавших у Майи, на него вдруг дохнуло таким одиночеством и тоской, что защекотало в носу.

Но Мишка не умел уговаривать, не умел утешать. Он собрал все силы, чтобы снова разозлиться. Он сбил щелчком таракана, который уже успел взобраться на краюшку, и опять закричал на Клима, пускай он не прикрывается всякими подлыми словечками!! Компроментировать? Какое он право имеет так говорить?..

Он очень кричал, и Клим, по-прежнему не оборачиваясь, напомнил, что сейчас — около часу ночи, и все спят, пусть говорит тише, и потом: не компроментировать, а компрометировать...

— Хорошо,— сказал тогда ему Мишка ломким шепотом,— я не знаю, как это там по-французски, а по-русски — ты просто скотина, если можешь так думать о наших ребятах! Просто скотина!..

Он ушел, бессильный что-нибудь доказать Климу.

На другой день они не разговаривали. А после практических занятий по химии Витька Лихачев ударил Красноперова.

Толкаясь, они мыли колбочки и пробирки, и с чего именно началось — этого никто не знал, но так уже само собой получалось, что в эти дни любой разговор сводился к тем вопросам, которые взбудоражили всех после пьесы.

— Своя рубашка ближе к телу,— сказал Слайковский.— Народная мудрость! А вы — общественное выше личного!.. Вы что, выходит, против народа?..

Мишка не нашелся сразу с ответом, но его выручил. Игорь:

— Это не народная мудрость, это кулацкая пословица.

— А ты почем знаешь? На ней написано, кто её сложил?

— Да уж наверное те, у кого были рубашки и еще кое-что...

— А остальные как, по-твоему, капустой пупок прикрывали? — хохотнул Красноперов, скаля ровные крупные зубы.— Ты не беспокойся, тогда крестьяне в город за хлебом не ездили!..

— А ты откуда знаешь, ездили или нет? — сказал Мишка.— И что ты вообще знаешь про то, как в деревне раньше жили?.. Ты — видел?

— Я не видел,— сказал Красноперов,— зато мне батя рассказывал...

Вот тут-то к нему неожиданно и повернулся Клим, который до того, кажется, не вслушивался в спор, занятый своим делом.

— А твой батя — член партии?

— Хотя бы!

— Гнать надо в шею таких из партии, — сказал Клим.

Он поднял свою пробирку и посмотрел ее на свет.

Секунда молчания — и Красноперов, мельком глянув на стоявших поблизости Шутова и Слайковского, напряженно улыбаясь красивым лицом, бросил:

— А ты потише... Чья бы корова мычала...

И самое невероятное, самое страшное, может быть, заключалось в том, что Клим даже не попытался ему ответить — он только прикрыл отяжелевшими веками глаза, и Мишка увидел, как пробирка — крак! — хрустнула у него в руке — и на пол быстро и мелко закапала кровь.

Витька Лихачев опередил Гольцмана — Красноперов, стоявший как раз перед открытой дверью, грохнулся поперек коридора.

— А что я такого сказал? — крикнул он, вскочив, и бросился к Лихачеву.— А что я такого сказал?..

Ребята хмуро молчали, только Лапочкин, сунув руки в карманы, мягко предупредил;

— Слышь, Красноперов, не надо... Лучше — не надо...

А Лешка Мамыкин, не двигаясь с места, добавил:

— Ну, а еще кто хочет?

Сказал он это таким густым, низким басом, что все обернулись к нему — все, кроме Шутова и Слайковского, хотя Лешка, адресовался именно к ним.

И хотя то, что произошло в школе, еще ничего не решало, Клим чувствовал себя в этот день как выздоравливающий, которого наконец вывели из больничном палаты на вольный воздух.

Они с Мишкой бродили по городу, учили уроки, потом снова шатались — уже не теми унылыми, полными серой тоски улицами, где он считал пуговицы на витринах,— вокруг рычали автобусы, дребезжали трамваи, над суетливым потоком людей реяли звонкие весенние звуки. И всюду — жизнь, жизнь! Почему еще вчера весь мир казался ему марсианской пустыней?

— Кстати,— спросил он у Мишки,— что это за брошюрки по астрономии у тебя дома? Когда мы собирались на Луну, в шестом или пятом?

Они вспомнили, как несколько лет назад, начитавшись Перельмана — «Межпланетные путешествия»,— Мишка выдолбил карандаш, набил его серными головками и поджег заряд увеличительным стеклом. Ракета сработала, угодив физичке в лоб — дело случилось на уроке.

— Нет,— сказал Мишка со вздохом.— Что было — то сплыло. Что Луна? Уж если лететь, так на Марс.

— Тоже неплохо,— отозвался Клим.— Только кто же тогда возглавит борьбу с мещанством на нашей планете?..

Но Мишка не шутил.

— Между прочим,— сказал он,— пингвины высиживают птенцов на морозе в пятьдесят градусов. Белые медведи круглый год живут на полюсе. В океане на глубине в девять тысяч метров водятся рыбы.

— Ну и что же?

— А то, что на Марсе есть жизнь. Только мы привыкли считать, что если там другие условия — например, холодно — значит, там ничего нет, кроме мхов и лишайников. А как же пингвины?.. Мы смотрим на Марс глазами людей, вот в чем штука. А если бы марсиане думали, есть ли жизнь на Земле, они наверняка решили бы, что ее быть не может. Они бы решили, что у нас нет растений, потому что в марсианских растениях только тридцать процентов воды, они моментально бы сгорели при нашей температуре; растения дышат углекислым газом, а у нас его в сто раз меньше, чем на Марсе. Они пришли бы к выводу, что если на Земле жизнь возможна, так только вблизи полюсов — там, где климат близок к марсианскому. А суша! У нас ведь две трети поверхности покрыто водой, а еще сколько места занимают горы и пустыни!.. Конечно, марсиане решили бы, что Земля необитаема...

— Но каналы...— попробовал возразить Клим,— ведь доказано, что каналов на Марсе нет, это ошибка...

— Ничего не доказано! С тех пор, как Анджело Секки в 1859 году открыл на Марсе каналы, никто его не опроверг! В древней Ассирии и в Хорезме были точно такие же каналы!.. А это — еще одно свидетельство...

Уже темнело; они долго стояли на углу. Мимо проходили грузовые машины, из-под колес веерами летела грязь.

Мишка оглушил Клима своей эрудицией.

— Где это ты вычитал? — сказал Клим.— И зачем тебе сейчас Марс?..

— Всякий человек должен иметь свою цель в жизни,— застенчиво сказал Мишка.— Мы с Лешкой думаем попробовать на физмат... Только не знаю, говорят, конкурс...

Лешка Мамыкин — и физмат! Вот тебе и семинария!

По дороге домой Клим посмеивался, думая о давнем разговоре. И чуть-чуть все-таки тщеславился тем, что вот, может быть, и не без его участия удалось сковырнуть с Лешкиной души, как бородавку, самого господа бога.

Уже густели сиреневые сумерки.

Клим поглубже надвинул кепку на лоб, усмехнулся, вспоминая путаные Мишкины объяснения: как однажды они ходили с Майей по улицам, так просто, разговаривали, и она спросила: «А какая лично у тебя и жизни цель?» И он потом долго думал: действительно, какая лично у него, Мишки Гольцмана, цель в жизни?..

— И часто вы это так... разговариваете? — спросил Клим.

— Иногда,— буркнул Мишка.— А что тут такого?

— Ничего,— сказал Клим.

Ничего. Ничего. Ничего...

Нет, хорошо, что все это кончилось. Чудак Мишка...

Дверь ему открыла Надежда Ивановна. Наклонясь к уху, рассмеялась тихим, воркующим смехом:

— А вас ждут, молодой человек...

Войдя к себе, он увидел Киру. Она сидела за столом с томиком «Фауста», перед нею стоял нетронутый стакан чаю.

18

На ходу застегивая пальто, Алексей Константинович вышел на улицу и, только ступив ногами в маслянистую серую жижу, покрывавшую тротуар, вспомнил о калошах, которые остались в приемной Гололобова. Но пропади они пропадом, эти калоши! Не вернулся.

Всю дорогу, до самой школы, он не мог прийти в себя. «На вашем месте я не валил бы с больной головы на здоровую... Я лучше попытался бы ответить, как могло случиться, что на глазах у всего педагогического коллектива, на глазах у вас — директора, опытного педагога, члена партии наконец — открыто провозглашают аполитичные идейки, открыто поносят советскую систему воспитания, шельмуют учителей. И кто?.. Ваши ученики!..» Любая попытка что-то объяснить выглядела в присутствии заврайоно жалкой уверткой. «Как вы могли!..» Да, как он мог? Как он мог?.. И ведь предчувствовал, наперед предчувствовал: что-нибудь обязательно случится! Недаром так не хотелось ему разрешать эту несчастную комедию!

«Вам еще придется ответить, товарищ Сирин...» Прощаясь, Гололобов даже не подал руки.

Алексей Константинович прошел прямо в кабинет завуча. Вера Николаевна ничуть не встревожилась, и ему показалось, что она не понимает, не ухватывает сути того, о чем он рассказывает. Он кружил по кабинету, оставляя на полу грязные следы.

— Кстати,— сказала она,— я с утра сижу без папирос. А Гололобов... Ни для кого не секрет, что это бездарный преподаватель, который провалился в школе, но его почему-то направили в районо — распоряжаться и командовать...

В старой пачке у него не осталось ни одной папиросы. Он достал из пиджака новую, заботливо вложенную туда утром женой,— но надорвал не с того конца. Вера Николаевна заметила это. В ее узких холодных глазах он уловил что-то похожее на снисходительное сочувствие.

— Вы судите слишком по-женски, Вера Николаевна,— заговорил он раздраженно..— Кому сейчас дело до того, кто такой Гололобов? Он — заведующий районо, вот что важно! И ошибку ведь совершил не он, а мы с вами!

Она не спеша размяла папиросу, придавила мундштук, достала из стола спички. Она как будто ждала, пока он выдохнется. Потом сказала:

— Прежде всего, я совершенно не согласна с тем, что мы совершили ошибку. Пьеса может нравиться, может не нравиться, это вопрос вкуса. Мне лично она нравится. Что же до содержания, то я считаю, что любому человеку ясно: никакой аполитичности или безыдейности в ней нет. Она расшевелила ребят, вызвала споры? Отлично! Можете считать, мы добились своего! В конце концов, главное для нас — ребята, а не Гололобов!

Его возмущало ее упрямое спокойствие. Но он одновременно чувствовал, как это спокойствие постепенно передается и ему. Он сел, вытянул раненую ногу. Действительно, надо было не поддаваться, не оправдываться, а поговорить с заврайоно как педагог с педагогом.

Но ом вспомнил его несокрушимо уверенный тон, его гладкий, высокий, без единой морщинки лоб и подумал, что нет, не умеет он разговаривать с такими людьми.

— При всем желании я не могу разделить вашего оптимизма,— сказал Алексей Константинович,— В одном Гололобов несомненно прав: дело с Бугровым и его отцом выходит за пределы только литературы и педагогики... Мы не дети, Вера Николаевна, мы с вами прекрасно это понимаем...

— Я знала об отце Бугрова и раньше, когда Бугров учился в моем классе. И считаю, что это не имеет в данном случае никакого значения,— она выпустила струйкой дым из широких, крутых ноздрей. Голос ее сделался твердым, с металлическим призвуком: — Что же до пьесы, то вам известно мое мнение. Я готова повторить его перед кем угодно. Не вы один имеете партийный билет, Алексей Константинович, и поверьте, мне он дорог не меньше, чем вам. Именно поэтому я не согласна с Гололобовым. Именно поэтому.

Уходя, он задержался возле двери. Глядя в затоптанный пол, с неуклюжей мальчишеской растроганностью сказал:

— Спасибо, Вера Николаевна. Знаете, бывают моменты, когда перестаешь верить самому себе...

И когда после уроков к нему заглянул Белугин, он уже почти весело описал ему свою беседу с заврайоно.

— А вы оказались пророком!.. И чего только нам теперь не приписывают: аполитизм, космополитизм, безыдейность... Шум — на весь город!

Ему даже доставило удовольствие видеть, как встревожился Белугин, когда он в самых мрачных красках изобразил ему бурную сцену в районо, изобразил, словно в отместку самому себе за проявленное в этой сцене малодушие.

В маленьких, глубоко посаженных глазках Леонида Митрофановича мелькнуло удивление, они потускнели, как стекло, на которое дохнули паром.

— Мне кажется, вы недооцениваете всей серьезности положения,—- сказал он, мягко коснувшись тугим тяжелым подбородком крупного узла, которым был повязан его галстук.— Я бы посоветовал вам немедленно принять меры, чтобы, коль скоро эта печальная история уже получила огласку, доказать, что мы сами, без постороннего вмешательства, сумели с ней справиться...

«А ведь он трус»,— подумал Алексей Константинович.

И с грубоватой прямотой спросил:

— Какие меры?

— Я хочу лишь, чтобы вы меня правильно поняли, Алексей Константинович. Не в порядке сплетен, но помимо Ангелины Федоровны, присутствовавшей на этом вечере, в районо не обошлось, вероятно, и без вмешательства Никоновой. Мне говорили, она крайне возмущена тем, что ее ученицы приняли участие в происходившем, и она во всем винит нас... Она не остановится перед тем, чтобы сообщить свое мнение и гороно и облоно. А там... Всякое может случиться. Но так или иначе, нам следует опередить наших недоброжелателей, если так уж вышло, что они имеют... Имеют достаточно оснований...— он сожалеюще вздохнул.— Признаюсь, я ожидал того, о чем вы мне сообщили, и даже если бы вы мне ничего не сообщали, все равно... Как педагог, отвечающий за свой класс, я считаю, что поведение Бугрова... Судя по данным, которыми я располагаю... Поведение Бугрова и роль, которую он сыграл на вечере... Во время обсуждения пьесы... Не говорю об остальном... Вполне достаточны для того, чтобы самым строгим образом рассмотреть вопрос о его поведении и моральном облике в качестве ученика советской школы.

— Что вы хотите этим сказать? — резко спросил Алексей Константинович.

— Я хочу сказать, что нам следует рассмотреть вопрос о возможности дальнейшего пребывания Бугрова среди наших учащихся.

— Вы предлагаете исключить Бугрова?..

— Я предлагаю рассмотреть этот вопрос на педсовете.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Алексей Константинович овладел собой. Поглаживая рукой краешек отставшей от стола дерматиновой обивки, он сказал, не подымая головы:

— Вы свободны, Леонид Митрофанович. Больше я вас не задерживаю.

Он поднял глаза только тогда, когда за Белугиным скрипнула дверь.

Он еще долго сидел в своем кабинете и курил; вошла уборщица, тетя Маша, открыла форточку:

— Больно уж чадно у вас, Алексей Константинович.

Хотела перетряхнуть дорожку, но он сказал:

— Потом.

Он вышел только убедившись, что пачка опустела — смял ее, бросил в пепельницу.

Недалеко от своего дома он увидел через дорогу Клима Бугрова. Тот шел с какой-то девушкой. Кажется, она выступала на вечере. Они не заметили Алексея Константиновича. Они куда-то спешили. А может быть, это и вообще были не они, и ему только так показалось — он плохо видел. Уже наступили сумерки.

19

Услышав от Киры о стычке с директрисой, Клим только рассмеялся:

— Вот еще, стоит переживать!

— Но ты ее не знаешь — она страшный человек...

— Да что она может сделать? И зачем? Разве мы в чем-нибудь неправы?

Он по памяти цитировал «Фауста»:

— «Ужели страх позорный, сверхчеловек, тобою овладел».

Наконец лицо Киры прояснилось, и ее улыбка пришпорила Клима — он болтал и болтал, как будто за те два дня, которые они не виделись, истомился от молчания.

Так она впервые читает «Фауста»? О, это самая гениальная вещь в мире! Фауст проходит все, испытывает все страсти: беспечное веселье, любовь, увлечение искусством, упоение властью — и в конце концов понимает, что все это чепуха, и что «лишь тот достоин чести и свободы, кто каждый день идет за них на бой»... А Вагнер... А Гретхен!..

Он выхватывал то с одной, то с другой полки томики Шелли, Гейне, Лермонтова и вел Киру все дальше по лабиринту ответов человечества на главный вопрос: в чем смысл жизни? А она, не проронив ни слова, сидела, положив друг на друга маленькие, туго сжатые кулаки, упираясь в косточку подбородком, и не отрываясь следила за ним исподлобья долгим взглядом, как будто вглядывалась в него издалека, притихшая, задумчивая... И ее опущенные тонкие плечи струились, как вода, брошенная фонтаном и обессилевшая в верхней точке... Почему она пришла? Почему ждала почти три часа?

Только из-за случая с директрисой? Почему такой тревогой и грустью льются ее потемневшие глаза? Только бы, только бы она не вспомнила о той глупости, которую он вытворил...

— Ты любишь Эсхила? Его «Прометей»...

— Клим, что же ты не ухаживаешь за своей гостьей? Я подогрела чайник...

— Да-да, конечно... А то совсем как в той песенке: «А Маша чаю мне не наливает, а взор ее так много обещает»...

Кипяток — мимо стакана, на скатерку. «А взор её...» Какой вздор! Она еще решит...

— Дай-ка уж лучше я...— Кира осторожно подворачивает мокрый угол скатерти.

Короткая прядь упала на порозовевшую щеку с бледной отметинкой шрамика.

Вот странно — они с Кирой пьют чай. Никогда не думал: Кира — и вдруг разливает чай.

— Ты забыл положить сахар...

— Разве?.. А я...

— Сколько тебе?

— Две... Я сам!

— Ладно уж... А то снова забудешь...

И это — после того... После всего!..

Было уже поздно, когда она стала собираться домой. Проводить?

— У нас в передней выключатель вот здесь...

Или не провожать? Еще высмеет.

А вдруг на нее в самом деле кто-нибудь нападет?..

— Подожди! — на секунду он бежит в комнату и возвращается с двумя охапками книг.

— Это тебе... Подобрал кое-что... Я помогу донести...

Он отворачивается, как слепой, ищет ощупью калоши. Вдруг она усмехнется, скажет: нет... Но она ничего не говорит. Надевает берет, привычным движением поправляет прическу. Ждет, недоверчиво наблюдая за Климом.

— Послушай, ты хочешь добиться невозможного...

— Что?..— он испуганно поднимает голову.

— ...И надеваешь правую калошу на левую ногу...

— А, черт!

Она смеется, уткнувшись в воротник, и голос ее, теплый, будто ласково треплющий по щеке, совсем как весенний ветерок, который вьется над ними, когда они оказываются на улице.

Подошвы скользят по грязи. Сырой воздух насыщен тьмой. Она размывает силуэты домов, что вы-строились вдоль дороги, как черные слоны, пришедшие на водопой.

Тьма сближает. Они идут, по временам задевая друг друга локтями. Только тут Клим вспоминает:

— А книги? Я сейчас вернусь...

— Не стоит. Пойдем. В другой раз...

— А ты... еще придешь?

— Да... Если я тебе еще не надоела...

— Ты?.. Как ты можешь так говорить?

— А что же... Правда — так правда... Я себя чувствую такой дурой, когда ты говоришь о Шелли или Эсхиле...

Что-то смущенное, застенчивое, жалобное послышалось Климу в ее тоне, хотя в первое мгновение показалось, что она просто рисуется. Он схватил ее руку — холодная, узкая, маленькая.

— Кира!..

Они стояли совсем рядом, он близко видел бледный овал ее лица, приоткрытые губы и глаза — как сгустки мрака...

— Кира, тогда — помнишь? На Стрелке... Я говорил... Говорил чепуху... Это было, но я... Больше никогда не скажу тебе об этом. Понимаешь? Чтобы никакой пошлости не было между нами, ничего такого... что у других... Я хочу, чтобы ты мне всегда была как товарищ, как друг... Как сестра, понимаешь? Ведь любовь — это эгоизм, это когда терзают друг друга, ревнуют, смотрят как на собственность... А ты... ты можешь ходить, с кем хочешь, танцевать... Я ведь не умею ничего такого... И быть совсем свободной... А вместе... Вместе мы будем читать книги, изучать философию, думать о жизни и бороться... Бороться! Ведь главное — это борьба! Понимаешь?..

Она отодвинулась, бережно высвободила руку, смежив густые, темные ободки ресниц.

«Опять я что-то нагородил!» — промелькнуло у Клима.

— Разве не так, Кира?

— Нет, так...— тихо произнесла она,— все так...— и зябко вздрогнула; — Пойдем, мне холодно.

— И мы будем встречаться. Ты будешь приходить ко мне?..

— Да,— сказала Кира, помедлив,— Да, буду.

Она почти бежала. Клим еле поспевал за ней, спотыкаясь и чуть не угодив в траншею, которой была перекопана улица. Кира едва увернулась от выскочившей из-за поворота машины.

— Да погоди же! — крикнул Клим.

Их разделила машина.

— Уже поздно, мама будет волноваться...

Она хотела проститься на углу, где обычно прощалась с ребятами, но Клим — уже по праву дружбы — настойчиво заявил, что проводит ее до самого дома.

— Ну ладно,— согласилась она.

Они пошли дальше. Перед самым домом она убавила шаги.

— Скажи, Клим, только честно: почему ты говорил о Вагнере?

Он растерялся:

— О каком Вагнере?

— Из «Фауста»... Об этом... сухом черве науки?

Клим озадачился и стал вспоминать, что такое он порол про Вагнера?..

— Хорошо, тогда скажи: я очень похожа на «синий чулок»?

— Вот глупости! Что это тебе пришло в голову?..

— Так... Значит, похожа?

— Ты?!.

* * *

С тех пор они встречались часто — почти каждый день, иногда на полчаса, иногда запоздно бродили, выбирая безлюдные улочки. Они никогда заранее точно не уславливались ни о времени, ни о месте встречи, но как-то само собой получалось, что находили друг друга. Только однажды Клим обманулся и не застал Киру в библиотеке. Тогда он отправился по городу, уверенный, что найдет ее.

Ноги сами привели его на Стрелку — Кира была там, у тополя, их тополя.

— Я так и думала, что ты придешь сюда,— сказала она и, радостно возбужденная, указала на Волгу:— Смотри, уже началось...

Сначала Клим ничего не понял. Ледяное поле по прежнему оставалось неподвижным, но непрекращающийся треск и скрежет стояли над рекой. Приглядевшись, он заметил, как, одичав, карабкаются на спины друг , другу льдины, и все огромное, плотное месиво крошащегося, разламывающегося, кое-где торчащего вверх острыми гранями льда двигалось в ту сторону, где над Волгой висело легкое кружево моста — двигалось словно в гигантское ненасытное горло.

Они долго не уходили тогда со Стрелки, и льдины белыми тюленями вползали на берег, и дул ветер, холодный и резкий. Клим не мог оторваться — и вдруг испугался, что Кира простудится в своем пальтишке и беретике. Но она не хотела покидать Стрелку, только поглубже прятала руки в рукава, жадно всматриваясь в плывущие мимо серебристые глыбы.

Город менял свою географию. Центр переместился туда, где жила Кира; улицы и площади утрачивали прежние названия. Они говорили: «Помнишь то место, где спорили об Уитмене?» или: «Пойдем на Мост Катастроф». Однажды ветер сорвал Кирин берет — Климу едва удалось поймать его под перилами...

Но обыкновенно они брели, не зная, свернут или не свернут на следующем перекрестке, беспечно плутали по переулкам, где тишину нарушали только собаки, исходившие лаем за дворовыми оградами. Здесь им никто не мешал, и они то весело смеялись какому-нибудь пустяку, то шли молча, настороженно прислушиваясь к своим мыслям. До того каждый из них, как луна, был обращен к другому лишь одной стороной — теперь, стыдливо и робко, они приоткрывали друг другу сокровенное...

Как-то они остановились посреди просторной площади, вымощенной булыжником, с маленькой грустной церквушкой на краю. По небу, как глиссер, мчалась луна, ныряя в волны облаков, быстрые тени пробегали по площади — казалось, она колеблется... Климу неожиданно пришли на память стихи Блока:

Мира восторг беспредельный

Сердцу певучему дан.

В путь, роковой и бесцельный,

Бурный зовет океан.

Всюду — беда и утраты,

Что тебя ждет впереди?

Ставь же свой парус косматый,

Меть свои крепкие латы

Знаком креста на груди!

Кира слушала, откинув голову набок и слегка приподняв брови — он читал гулким баском, нараспев, и, когда кончил, она сказала:

— Вот никогда не знала, что тебе нравится кто-нибудь, кроме Маяковского и Уитмена...— Потом спросила: — Скажи, ты совершенно отрицаешь любовь?

— Нет. Но любовь не должна являться самоцелью...

— Да, конечно. Ты прав, как всегда.

Он не понял, почему в ее голосе прозвучало раздражение.

В другой раз, глядя себе под ноги, Кира сказала:

— Знаешь, иногда на меня нападает такое... Кажется, всё это зря: и диспут, и все, о чем мы говорим... Всюду такая торжествующая обывательщина, люди думают только о своих выгодах, о теплом местечке... А у нас... Высокие мысли... Такие высокие, что надо на цыпочки встать, чтобы до них дотянуться. У китайцев есть пословица: нельзя стоять на цыпочках всю жизнь...

— И чудесно! — заговорил он, радуясь, что может вдохнуть в Киру свою уверенность и боевой дух.— Чудесно, что это так! Ты хочешь, чтобы мы пришли на готовенькое? Ну, нет! Революция продолжается!

Он нее больше разгорался, доказывая свои мысли, он ораторствовал, позабыв, что стоит на пустой улице и перед ним — не бурлящий зал, а всего лишь одна девочка, глядящая на него с недоверием и надеждой.

Опомнившись, он сунул руки в карманы и смущенно закончил:

— Но ведь это тебе и самой ясно...

Она призналась, невольно польстив его самолюбию:

— Знаешь, когда ты так говоришь, мне кажется все так просто... Становится спокойно и хорошо на душе. А иногда, когда я долго тебя не вижу, вдруг нахлынет такое малодушие...

Они становились все доверчивей и откровенней. Однажды Клим шутливо поведал Кире, как он пытался отыскать ее по немногим приметам, содержавшимся в найденном дневнике.

Кира смеялась. Клим, довольный, что так развеселил ее, не скупился на подробности о приключениях в картинной галерее, где его чуть не приняли за вора. Они договорились в следующий раз встретиться именно у той картины...

И вот Клим снова стоял у «Сорренто», великолепного «Сорренто», залитого солнцем, с зеленоватой морской водой, отсвечивающей янтарем. Кира еще не пришла, и все было как прежде — чинные залы, несколько фигур с задранными подбородками. И ожидание, ожидание... Точь-в-точь, как тогда, когда он сам себе казался наивным чудаком... Точь-в-точь?.. Все изменилось с того времени! Чего только он не испытал? Шум, слава, победа! Нет, теперь картина кажется иной: поблекшей, сероватой, и на краске видны тонкие трещинки — словно он не видел ее сто лет!

Пришла Кира. Когда она, отойдя на несколько шагов, застыв, глядела на «Сорренто», он смотрел уже не на картину, а на нее.

Выражение строгой сосредоточенности на лице Киры постепенно смягчалось, взгляд теплел, и на всем лице как будто светились отраженные зайчики — таким оно казалось сейчас озаренным и тихим. С холста переливались в нее безмятежность и покой — лоб разгладился, и только едва-едва дышала ее грудь, так дышат деревья и травы.

Ему не хотелось ее огорчать — он сказал, что картина хороша, очень хороша... Но вот — вспомнил он замечание Мишки — Боголюбов ошибся...

— В чем? — нахмурилась Кира.— Я не вижу...

— Посмотри внимательно,— победоносно произнес Клим,— ясный день, вода не шелохнется, а вон за тем мысом туман, синий туман. Разве так бывает? Солнце давно уже разогнало бы этот туман, такой бывает только утром, очень рано...

Кира напряженно вглядывалась в картину, закусив от досады губу.

— Но это неважно,— поспешил, как бы оправдываясь, Клим.— Все равно, в основном первый план написан с блеском...

— А знаешь,— Кира зорко прищурилась, продолжая вглядываться в туманную полосу, закрывавшую па картине горизонт,— знаешь, я ведь и правда раньше не замечала... Не замечала... Ведь тут... тут...— ее глаза широко раскрылись, и тонко вычерченные ноздри затрепетали от внезапно поразившей ее догадки: — Там,— ты понимаешь,— там идет гроза! Она уже близко — и вот-вот надвинется и закроет все небо? И как мы не заметили сразу? Ведь чайка потому и вьется над самым морем — она чует грозу! Гроза! Ты видишь? Ты чувствуешь, как она приближается?

Теперь картина перед Климом ожила снова. Но уже что-то недолгое, обреченное заключалось в разгуле лучезарных красок, и чем дальше он всматривался, тем больше передавались ему тревога и волнение Киры — там, на самом горизонте, двигалась, разрастаясь, гроза — с ее молниями, громами и мраком.

20

Появляясь по вечерам у Широковой, Игорь не заставал здесь ни Клима, ни Киры, и ему одному — нельзя же всерьез принимать Мишку и Майю! — приходилось отбивать все наскоки и нападения.

Отчасти он был даже этому рад: после разговора с отцом он испытывал в присутствии Клима странную неловкость, мешавшую им быть по-прежнему откровенными...

У Широковой собирались ученики из разных школ— и те, кто участвовал в диспуте, и те, чье любопытство раздразнили сумбурные слухи. Сюда регулярно приходил угрюмоватый Лешка Мамыкин, «правдоискатель», как называл его про себя Игорь. Устроившись в уголке, он молча слушал, будто выцеживал из споров самую гущу и доваривал ее в своей голове. Наташа Казакова вместе с Майей кипятились, доказывая, что женщина ни в чем не уступает мужчине, даже в математике! Зачем же нужно раздельное обучение? Как-то сюда неожиданно забрел тот самый парень с ватными плечами, который выступал на обсуждении пьесы. Он объявил себя тоже борцом против мещанства и сторонником джаза: в школе его «поперли» с танцев за то, что он хотел танцевать «как вся Европа». Были другие ребята, и среди них — некий Володя Дмитриев, со здоровым, румяным, свежим, как только что выпеченный батон, лицом, он с добродушием абсолютно уверенного в своей правоте человека объяснял, что Маяковский — непонятен, а потому — ненароден, а Твардовский — наоборот...

Здесь обсуждали все и сталкивались во мнениях обо всем — начиная с того, кто изобрел первый самолет, и кончая... Собственно, ничем не кончая — потому что от вечера к вечеру лавина мыслей, идей, опровержений, сомнений и неразрешимых вопросов все росла, как будто после долгого бездвижного покоя сорвалась и помчалась вниз.

Игорь чувствовал себя главой этого маленького клуба. Он с иронической вежливостью выслушивал всех, кто осмеливался с ним вступать в спор, и разил наповал стрелами своих убийственных сарказмов. Может быть, он казался себе в такие минуты. Робеспьером, Дантоном и жалел лишь о том, что нет ни Бугрова, ни Чернышевой, чтобы по достоинству оценить его находчивость и остроумие.

Но бывали мгновения, когда Игорь возмущался: почему он обязан расхлебывать кашу один?

Так случилось, когда ему задали вопрос: что нужно, чтобы называться по праву культурным человеком? Не моргнув глазом, Игорь ответил: надо знать два-три языка, историю, особенно историю революций, марксизм, атомную физику, литературу последних лет, новую музыку, живопись.... Конечно, быть в курсе международных событий, читать серьезные журналы, например, «Мировую политику и мировое хозяйство». Когда он остановился, вспоминая, не упустил ли чего, маленький рыжий паренек с колючим ежиком, в поношенной курточке, свинцово блестевшей на локтях,— не то Жуков, не то Жухов — Игорь не знал точно его фамилии — заметил:

— Это для тех, у кого домработница..

Конечно, Игорь нашел что ответить, но остаток вечера оказался испорченным...

Он возвращался домой, раздраженно думая о матери, из-за которой ему уже не раз тыкали в глаза. А при чем тут он сам?.. И где Клим? Где Кира? Играют в аркадскую идиллию — он, она и луна?.. Теперь он во всем винил Клима. Ну, хорошо же... Игорь ощутил явное облегчение, представив, как смутится и потеряется Бугров, когда он завтра же выложит ему все напрямик!

Но назавтра он не сумел поговорить с Бугровым — во время первой перемены Слайковский вбежал в класс и, егозливо шаря вокруг наглыми глазками, объявил:

— Турбинин, Алеша вызывает! Мамахен явилась — медаль хлопотать! — и уже в спину, как шилом: — Деточка!..

Игорь дал «леща» подкатившемуся ему под ноги второкласснику. Мальчонка взвизгнул, отскочил:

— Ну, чего дерешься? Думаешь, большой?..

Рывком отворив дверь, он остановился на пороге и, стараясь не глядеть на мать, обратился к директору:

— Вы меня вызывали, Алексей Константинович?..

Но она не дала директору ответить, поднялась навстречу сыну. Ее красивые испуганные глаза были полны слез:

— Игорь, что я слышу?..

Серебристо-голубое пальто мягкими складками обтекало ее начинавшую полнеть фигуру; шляпка с кокетливым пучком искусственных фиалок, изящная сумочка, элегантные перчатки... Игорь видел насквозь ее наивную хитрость: надо, чтобы в школе знали, с кем имеют дело! Конечно, как само собой разумеющееся, она ожидала услышать хвалебные отзывы об успехах ее сына, и вдруг... По скорбной усмешке Белугина, по сочувственному лицу Алексея Константиновича даже без ее восклицания было ясно, чем кончился разговор. Ему стало стыдно за нее, ребячливую, самонадеянную, неумную. Ведь он все представлял себе заранее и запретил ей являться в школу! И она обещала, дала слово... Что ж, пусть пеняет на себя... Только без унизительных слез! Он видел перед собой мелкую неистребимую сетку морщинок в уголках ее век и — несмотря на усердный массаж — пухленький валик второго подбородка. Улучив момент, когда Белугин заговорил с директором, он предостерегающе процедил сквозь зубы:

— Не надо, мама... ресницы линяют...

Он больше не произнес ни слова, напрягая всю волю, чтобы сдержаться.

Буря разразилась дома. Она началась за обедом. Степенно тикали «вестминстерские» часы, шуршала газета, которую Максим Федорович просматривал перед едой; Любовь Михайловна, в ярком китайском халате, очень бледная, с усилием глотала суп, как будто у нее болело горло и каждая ложка доставляла ей нестерпимое страдание.

Игорь вылавливал из своей тарелки разваренные лепестки лука, похожие на прозрачные тельца медуз. Покончив с луком, он медленно, с расстановкой произнес заранее составленную и отрепетированную в уме фразу:

— Жаль... Сегодня у директора не хватало Фонвизина... Но если тебе приятно разыгрывать Простакову, то роль Митрофана — не для меня...

Любовь Михайловна оскорбленно прикрыла опухшие веки:

— После того, что я слышала, ты меня уже ничем не удивишь... Можешь продолжать в том же тоне.

Следующая фраза уже давно вертелась у него в голове:

— Если тебе непонятен русский язык, я могу повторить по-английски или по-немецки: школа — мое личное дело. Это собакам присуждают медаль за породу. А я не дог и не доберман-пинчер. Неужели это так трудно усвоить?

— Ты... Ты хуже! — Любовь Михайловна бросила ложку, на скатерти расплылись два круглых пятна..— Я знала, что ты эгоист, но что ты еще и лгун — этого я не могла ожидать!

Лицо Игоря передернулось и порозовело.

— Неправда! — вскрикнул он тонко и пронзительно.— Я никогда никому не лгал!

— Не отказывайся! Ты все время дурачил меня, когда говорил, что у тебя с учебой все в порядке! Ты ни словом не обмолвился о тройках — сплошные тройки! Учителя давно махнули на тебя рукой, все восстановлены против тебя, все, даже Алексей Константинович! И все из-за этого милого Бугрова, из-за этого чудовища! Я сразу сказала, что он тебе не пара — и вот, пот к чему ты пришел! Тебе уже не нужны ни медаль, ни институт, ни будущее — ничего не нужно! Ты думаешь только об одном: а что скажет, чего захочет Бугров? И ни гордости, ни собственного достоинства — преданная собачонка! Ты знаешь, что его собираются исключить из школы?

— Это ложь! — подскочил Игорь.— Ты сама это выдумала!

— Ты не веришь матери?..

— Нет, погоди...— что-то пытаясь сообразить, Игорь растерянно и недоверчиво вглядывался в разгоряченное лицо матери, по которому волнами растекался румянец.— Неужели они так тебе и сказали?..

— Сейчас все подняты на ноги, в гороно, в облоно — всюду занимаются вашим диспутом, и пьесой! И если ты не порвешь — слышишь? — немедленно не порвешь всякие отношения с этим, этим...— она в нетерпении топнула, но так и не сумела подобрать подходящего выражения,— тебя вместе с ним даже не допустят до экзаменов!

— Нет-нет, ты все-таки что-то путаешь...— тихо проговорил Игорь.

Черные глаза его сузились, ему показалось, волосы на голове зашевелились — и он несколько раз плотно пригладил их ладонью. Он как будто не расслышал даже последних слов, касавшихся его самого.

— Исключить Бугрова? За что?... За пьесу, которую они сами разрешили? За диспут, где мы громили мещанство?...Тогда пусть уж исключают и меня — мы все делали вместе!

— Но при чем же здесь ты? Ведь всем ясно, что ты был под его влиянием! — Любовь Михайловна сжала горло обеими руками, как бы спасаясь от удушья.— Все понимают, ты — только вторая скрипка! И сам Алексей Константинович, и Леонид Митрофанович тоже...

У Игоря в мозгу промелькнула догадка: да, ведь у Бугрова — отец!.. Они проморгали, и теперь хотят застраховать свою шкуру...

— Свиньи и трусы — вот кто твой Леонид Митрофанович и Алексей Константинович! Свиньи и трусы! Конечно, ты им поддакивала, да? Свиньи и трусы! — Он повторял эти слова, пытаясь хоть в этом найти исход для своего гнева и презрения.

Любовь Михайловна неловко хлопнула по столу рукой, уронив при этом вилку.

— Ты никого ни в грош не ставишь! — закричала она.— Ни отца, ни мать, ни учителей! Никого! Для тебя не существует никаких авторитетов! И все с тех пор, как ты связался с Бугровым!

Игорю вдруг припомнилось, как жалко суетился Алексей Константинович на сцене, стараясь задернуть занавес.

— Авторитеты? — переспросил он, косо улыбаясь.— Покажи мне, кто они, эти твои авторитеты?

— Я не могу, не могу больше! Ты слышишь, Макс, что говорит твой сын? — в её голосе забилось рыдание, она вскочила, но тут же бессильно бросилась на стул обеими руками закрыв лицо.

В этот момент «Большой Бен» начал мерно отзванивать положенные семь ударов. Максим Федорович, отогнув обшлаг рукава полосатой пижамы, в которую он облекался, едва переступив, домашний порог, сверил часы.

— Дорогие товарищи,— сказал он, миролюбиво улыбаясь жене и сыну,— я вижу, обмен мнений, принял затяжной характер. Но каким бы горячим ни был ваш спор, жаркое стынет. Поэтому мой совет — перейти ко второму блюду, а остальным мы займемся уже на сытый желудок,— и он протянул тарелку к уже поданной на стол гусятнице.

Максим Федорович, по характеру уравновешенный и мыслящий трезво, к домашним перепалкам относился с добродушным юмором, видя в них, с одной стороны, естественную потребность жены, ограниченной кругом семейных забот, и с другой — почти неизбежную закономерность возраста, в который вступил его сын. Поэтому сегодняшняя ссора не помешала ему дочитать газету, съесть суп и покончить с жарким, несмотря на поминутные упреки Любови Михайловны — «Тебя совершенно не тревожит судьба твоего сына!»— и надутый вид Игоря. Только сложив крест-накрест на опустевшей тарелке вилку и нож и обтерев жирные губы бумажной салфеткой, он притушил улыбку и мягко откашлялся, прежде чем приступить к ведению маленького семейного собрания.

«Нет причины для волнений»...— автоматически подумал Игорь, мельком взглянув на отца, чья фигура выглядела представительно даже в пижаме.

И действительно: спокойным и сочувственным тоном Максим Федорович начал именно с тех слов, которые он всегда произносил в подобных случаях:

— Прежде всего я вообще считаю, что нет причины так волноваться. Игорь достаточно взрослый человек,— на широком лице с твердым высоким подбородком зарябилась и тут же исчезла мгновенная усмешка,— чтобы выбирать самостоятельно своих друзей и знакомых и отвечать самому за свои поступки. Далее...

— Но ты же слышал, Макс!..—попыталась было перебить его жена, но Максим Федорович жестом попросил ее помолчать,

— Далее,— продолжал он,— твои страхи, дорогая, кажутся мне крайне преувеличенными. Представь себе на минуту, что за любую глупость станут исключать из школы — тогда зачем нужны учителя во главе с директором?

Рассудительный тон отца язвил Игоря не меньше, чем бурные причитания матери.

— Тебе кажется, мы способны лишь на «любую глупость»?

— Не кажется, а я совершенно убежден в этом.

Он произнес последние слова с таким чувством превосходства, что пробить его бронированную уверенность показалось Игорю таким же безнадежным, делом, как сдвинуть плечом Гималайский хребет.

— Значит, борьба с мещанством — это глупость?

— Вполне.

— И Горький тоже был дураком?

— Не думаю.

— Но ведь он всю жизнь боролся с мещанским духом!

— И уверяю тебя, что в его положении это имело смысл. Но когда за это берутся два мальчика, которым еще только предстоит сдать экзамены на аттестат зрелости — тут ничего, кроме глупости, получиться не может.

— Неужели? — Игорь смотрел на отца с нескрываемой иронией.

Максим Федорович удивленно и укоризненно поднял брови, в которых проблескивали морозные нити седины.

— Послушай, Игорь, ты думаешь, вам первым пришло в голову объявить войну мещанству? По-моему, Горький написал своего «Сокола» полвека назад, а то и больше, и в твоем возрасте я тоже знал и о безумстве храбрых, и об ужах, которые рождены ползать, а не парить в небе... С тех пор произошла революция, выросло новое государство, а ужи остались ужами.

— Значит, вы плохо боролись!

— Может быть. Но почему ты думаешь, что после двух-трех диспутов, на которых выступит Турбинин или Бугров, мир перевернется и ужи замашут орлиными крыльями?

— Что же делать? Смириться?

— Тебе никто не мешает стать соколом,

— А ужи? Пусть себе ползают и поганят землю?

— Ужи?..— Максим Федорович отодвинул тарелку, смахнул крошки со скатерти. При этом его глаза, так же, как у Игоря; глубоко запрятанные под надбровья, покрыла тень.

— Видишь ли, до революции во многих семьях пекли куличи, на них ставили ангелочка с барашком. После революции продолжали печь куличи, но вместо ангелочка на кулич водружали звездочку. Мещанин обладает удивительной способностью приспосабливаться к любым условиям, он меняет и цвет и кожу, только нутро остается прежним... Вероятно, его не возьмешь в лоб, речами и лозунгами, надо изменить условия так, чтобы мещанство не могло в них зарождаться и существовать...

— Но ты же сам говоришь, что оно приспосабливается к любым условиям?

Максим Федорович понял, что попал в замкнутый круг, но рассмеялся в ответ.

— Видимо, мы с тобой не решим этого вопроса окончательно, даже если очень захотим. Признаться в том, пожалуй, самое разумное...

— Самое спокойное! — едко поправил Игорь.

— И самое спокойное,— словно не заметив его тона, подтвердил Максим Федорович.

— И это все, к чему вы пришли? — недовольно воскликнула Любовь Михайловна и разочарованно всплеснула руками.— А школа? А Бугров? А медаль? Господи, Макс, ведь вы говорили вовсе не о том, о чем нужно говорить, когда решается будущее Игоря!

Максим Федорович осторожно обнял подошедшую к нему жену за талию и, притянув к себе, усадил ее на ручку, кресла, в котором сидел сам.

— Отчего же,— сказал он добродушно, поглядывая на Игоря,— кое о чем мы договорились. Во-первых, если уж тройки завелись — ничего не поделаешь, придется исправлять, да и времени еще достаточно. Ведь так, Игорь?

Игорь молча кивнул.

— Но прошу тебя, Любок,— не придавай такого значения этим тройкам! Будет медаль или не будет — конечно, это важно, но я убежден, что со своими способностями Игорь все равно попадет в институт...

Любовь Михайловна вскочила, пытаясь высвободиться из рук мужа,— по ее лицу снова всполохами заиграл румянец.

— Внук Белопольского придет в институт без медали?..

— Я Турбинин,— нехотя усмехнулся Игорь.— Откуда там станет известно о моих предках?

— Ты должен написать о своей автобиографии, что твой дед — тот самый Белопольский, о котором пишет Витте! Во всяком случае уж где-где, а в институте международных отношений должны знать историю дипломатии!

Максим Федорович поспешил унять снова готовый вспыхнуть спор.

— Хорошо, он напишет, если это необходимо, чтобы стать Талейраном... Во-вторых... Что же во-вторых? Да, как раз о предмете нашей беседы,— голос Максима Федоровича прозвучал с подкупающей теплотой.— Игорь умеет мыслить здраво, и он согласится, что самое лучшее сейчас — думать об экзаменах, а проблема борьбы с мещанством может немного подождать... Диспуты и все остальное — это же несерьезно, Игорь, и ты сам это превосходно понимаешь.

— Я... подумаю, — сказал Игорь.

— А директор?..— вставила Любовь Михайловна.,

— Ну что директор! Мне кажется, они там не менее наивны, чем их воспитанники... Во всяком случае, не стоит их нервировать. И хотя в отношениях с Бугровым я не вижу — да-да, ты слишком пристрастна в этом, дорогая,— не вижу ничего предосудительного, но... На месте Игоря я не стал бы их особенно афишировать. Такова человеческая психология — я сужу по словам Игоря, что этот... как его... Да, Белугин... Белугин — довольно ограниченная личность, а самолюбие таких людей раздражать опасно, особенно тогда, когда они могут испортить аттестат...

— Значит, во имя аттестата требуется перечеркнуть дружбу? — звонко произнес Игорь вставая.

— Я только советую... И притом — я сказал: не афишировать...

— В принципе это одно и то же. Или еще хуже,— четко проговорил Игорь, поднимая голову и глядя отцу прямо в глаза.

— Осторожность никогда не мешает, Игорь, даже если ты чувствуешь, что прав...

— Еще бы! — с вызовом воскликнул Игорь.— Ведь иногда опасно быть слишком заметной фигурой, надо пригнуться пониже и не дышать!

В глазах Максима Федоровича отразились удивление и растерянность. Он что-то припоминал, и, припомнив, проговорил строго и сдержанно:

— Это неуместное сравнение, Игорь.

— Отчего же? — усмехнулся сын, вкладывая в свои слова дерзкий намек.— Ведь ты так хорошо объясняешь, почему одни — гибнут, а другие, которые не «афишируют», остаются целы!

Тяжелая тишина. Скрипнул стул. Игорь поднялся навстречу отцу, надвигающемуся на него — неотвратимо, как будто он, Игорь, стоял где-то внизу, между рельсов, а выше, на крутом подъеме, от состава оторвался перегруженный вагон — и, вначале даже как бы против воли, покатился назад, под уклон, набирая скорость — и все быстрее, быстрее. Мать вскрикнула и бросилась к тому месту, где неминуемо должна была произойти встреча, — но не успела.

Игорь пошатнулся — его голова дважды резко дернулась — влево и вправо, и тут же выпрямилась. Он устоял и даже не сделал попытки защититься. Улыбаясь холодно и упрямо, он негромко спросил:

— За что? За правду?..

Максим Федорович издал какой-то неясный горловой звук — короткая, потрясшая его самого вспышка сменилась испугом, с которым теперь он рассматривал, как незнакомую, свою руку, только что — и впервые за все годы — ударившую сына. Потом он подхватил ее у запястья и — держа на отлете,— как будто с нее капала кровь и он боялся испачкаться, пригнув голову и с трудом переставляя негнущиеся ноги, вышел из гостиной.

21

В кабинете их было только двое — она и директрисса — никто в мире не мог знать о том разговоре... Но на уроках Лиле постоянно казалось, что девочки украдкой поглядывают в ее сторону или, наоборот, прячут глаза, гася недобрую усмешку. Во всем чудился ей намек: почему Казакова и Широкова смолкли, едва она к ним приблизилась?.. Почему во время культпохода в кино, ей досталось сидеть одной?.. Только при, мысли о Чернышевой все эти обиды заглушало злорадное ощущение своей тайной силы.

Они условились, что Лиля сама, без вызова, станет заходить через день после уроков к директрисе. Она побывала у Калерии Игнатьевны уже дважды, но ничего значительного сообщить не сумела. На третий раз директриса сказала:

— Я полагала, тебе можно доверить это важное поручение, потому что ты честная комсомолка, патриотка и сознаешь долг перед школой, которая тебя воспитала. Что ж, признаюсь: я совершила большую ошибку. Мне придется сделать отсюда свои выводы... Жаль только твою мать: она ведь по-прежнему, наверное, надеется, что ее дочь достойна золотой медали...

— Но я... Больше ничего не слышала...— пролепетала Лиля, глядя в зеленые выпуклые глаза директрисы и не испытывая ничего, кроме бессознательного ужаса перед этими глазами, полыхавшими на бледном, сухом лице холодным огнем.

— Можешь мне ничего не объяснять! Но не думай, что вам удастся что-нибудь скрыть от меня! Им еще придется держать ответ — в другое время и в другом месте! А с ними вместе и еще кое-кому!

Лиля едва доплелась до раздевалки и, отыскав свое пальто, накинула его на плечи и отошла к окну, чтобы застегнуться. Она совершенно обессилела, в голове кружилось, ее мутило, и она со страхом представила, что ее сейчас, здесь, при всех вырвет...

В раздевалку ворвалось несколько десятиклассниц, и среди них — Широкова и Чернышева. Они шумно разговаривали и смеялись. Лиля стояла, опершись о подоконник. Ее заметила Майя, подскочила, обеими ладонями сжала на висках ее голову и повернула к свету:

— Что с тобой? На тебе лица нет!..

Лиля сама испугалась того испуга, который мгновенно стер с Майиных губ веселую улыбку.

Майя озабоченно пощупала ее лоб:

— Ты больна?.. Тебе надо на воздух!.. — и осторожно, под руку, вывела ее из парадного.

За ними высыпали остальные. Лилю наперебой засыпали советами.

— Лихорадка медалис,— сказала Чернышева.— Полчаса физзарядки по утрам и прогулка перед сном. Пошли, девочки!

— Может быть, тебя проводить? — спросила Майя напоследок.

— Нет, мне уже лучше...

Ее сочувствие раздражало Лилю даже больше, чем пренебрежение Чернышевой.

— Зря вы так радуетесь! — хотелось крикнуть ей вслед беззаботно гомонящим одноклассницам.

То ли от чистого теплого воздуха, пронизанного солнцем и голубизной, то ли от неожиданно вспыхнувшей злости — она в самом деле почувствовала себя бодрее. Осталась тоска, ноющая, томительная, словно кто-то с непонятным упорством пощипывал одну и ту же струну, исторгая щемящую унылую ноту.

Она возвращалась домой одинокая, потерянная, не слыша щебета ополоумевших воробьев, не видя набухающих почек, сквозь которые уже кое-где прорезались изумрудные клювики — прежде она непременно остановилась бы полюбоваться ими. Но теперь ей хотелось лишь одного: уснуть, забыть все тревоги, хотелось, если бы не дикие сны, после которых она, очнувшись, подолгу не смыкала глаз по ночам.

Как она стала... доносчицей? Да, доносчицей — это единственно верное слово!.. Если бы она еще не знала Клима, она могла бы поверить тому, что говорила ей директриса. Но она знала, знала его, как никто другой! Она отказывалась, плакала, пока Калерия Игнатьевна не сказала: «Значит, ты заодно с ними?»...— «Нет!» — «Но ведь ты согласилась участвовать, в этой возмутительной пьесе?..» Грязь, грязь, какая грязь!..

Невдалеке от дома ей встретился Красноперов — одно из ее недолгих увлечений. Поиграв белоснежной улыбкой, он пригласил:

— Давай сходим в филармонию на танцы.

— У нас в школе это не разрешается...

Но он так настойчиво уговаривал, смотрел на нее с таким откровенным восхищением, что она с удовольствием прошла с ним несколько кварталов, забыв о своих тяжелых думах.

Потом у Лили неожиданно возникла мысль, от которой ее пронизало холодом и обдало жаром. И ей сделалось вдруг так легко, так радостно от этой дерзкой мысли, что она решила немедленно воспользоваться случаем.

Ладно, она подумает насчет танцев. Прощаясь, Лиля попросила передать Бугрову, чтобы он позвонил ей завтра вечером. Красноперов начал было отказываться, но Лилина улыбка взяла свое.

Назавтра Клим позвонил, и она сказала, что ей необходимо с ним увидеться. По очень важному делу. Очень... Он обещал зайти к ней около восьми часов.

Есть ли справедливость на свете? Ведь она никогда не желала Климу ничего плохого! Почему же всегда ей приходилось вести себя так, будто он — ее злейший враг? Почему она постоянно совершала поступки, за которые он мог ее только презирать? Он еще не знает всего... Иначе он просто не захотел бы с нею разговаривать... Но теперь она загладит, исправит перед ним все свои вины!

Ожидая Клима, она то заглядывала в зеркало, то выбегала на лестничную площадку, прислушивалась, не раздаются ли внизу его шаги, то включала репродуктор — проверить время.

Без пятнадцати восемь в комнате потемнело, прокатился гром, полил дождь — частый, звонкий, весенний. В отчаянье она решила, что он не придет.

Ровно в восемь раздался. громкий стук в дверь, явился Клим. От него пахнуло свежестью — без пальто, в почерневшем от воды кителе; здороваясь, он по-собачьи тряхнул головой — с мокрой шапки слипшихся волос разлетелись холодные брызги.

— Ты промок?

— Пустяки!

Она еще ни разу не видела его таким радостным и оживленным; даже кашлял он гулко и весело, вытирая ноги о половик.

— Ну, говори, что у тебя за тайны?

Она провела его в комнату, Клим присел на краешек стула, в нетерпеливой позе, готовый в любую минуту подняться и уйти.

— Садись на диван,— сказала Лиля.

— С меня капает!..— он рассмеялся.

— Все равно, садись...

Она так настаивала, что ему пришлось сдаться.

— Телячьи нежности,— пробормотал он при этом,— но если тебе так уж хочется, что ж...

Он словно делал ей одолжение.

Она села напротив, но так, сразу, ей было трудно начать разговор. Хотя она все заранее продумала — все, что ему скажет.

Они помолчали, Клим огляделся по сторонам.

— Давненько я у тебя не был...

Взгляд его наткнулся на столик с зеркальцем и безделушками. Он снисходительно усмехнулся. Он вовсе не походил на человека, которого нужно спасать от беды.

— Ты очень на меня сердишься? — спросила она,

— За что?..

— За то, что я не пришла на спектакль...

— Теперь уже не стоит об этом вспоминать. Сначала я, правда, думал, что все погибло, но мы выкрутились. За тебя играла Рая Карасик. Помнишь, она ведь появлялась только в одной картине первого акта...

Вот как все легко и просто! Она должна была всего лишь сыграть роль в пьесе, но и тут без нее обошлись... Сыграли за нее...

— Но ты не поверил... Ты решил, что я нарочно... А я пролежала в постели целую неделю.

— Я поверил...

— Но ты мог хотя бы позвонить!..

Он помрачнел.

— Я как-то не догадался... И потом... Тогда мне было не до того...

— Ладно,— сказала она.— Ты прав: теперь об этом не стоит вспоминать.

Дождь барабанил по крыше все сильнее и сильнее. В комнате сделалось совсем темно.

— Может быть, включить свет?— спросил Клим.— Где у вас тут выключатель?

— Не надо,— сказала Лиля.— Так лучше.

Она поднялась, отошла к окну.

— Я просила тебя прийти вовсе не для того, чтобы вспоминать старое. Зачем?..— в ее голосе зазвучало горькое торжество.— Дело касается только тебя, тебя одного. Вернее — всех вас, но тебя — больше, чем остальных!

— Меня?..

— Да, тебя!

Она помедлила, В ту минуту ей представилась Калерия Игнатьевна с ее страшными, вспученными базедовой болезнью глазами, и она ощутила знакомый ужас, ужас и острое наслаждение от того, чем она рискует и на что идет.

— Но ты должен дать мне слово, что никто не узнает, что я тебе сейчас расскажу. Никто и никогда. Потому что если это дойдет до нашей директрисы — мне конец. Понимаешь?..

— Понимаю...— он привстал с дивана и тут же опять сел.— Нет, я ничего не понимаю!

— Сейчас поймешь! Вы попались ей в руки. Она обо всем знает: о пьесе, о том, что произошло тогда, на вечере... О том, что вы собираетесь у Майи... О чем вы говорите, о чем думаете... Ей все известно. Все ...

— Ну и что же? Пусть себе знает! Как будто нам есть что скрывать!

— Ты ничего не понимаешь! — она подошла к нему поближе и теперь видела его лицо, напряженное и недоверчивое.— Если бы ты знал нашу директрису!.. Она считает вас... бандой... и еще хуже. За то, что вы критикуете учителей... И вообще все критикуете... За вами следят... Наблюдают за каждым вашим шагом... Вы все, все попали в западню!

Наверное, было все-таки слишком темно: ей показалось, что он улыбается.

— Вы должны прекратить ваши встречи, сходки... Стать ниже травы, тише воды... Вы должны не подавать ей никакого повода... И прекратить встречаться с нашими девочками. Все началось ведь именно с этого. Она бы не тронула вас, если бы не замешались и наши... Особенно Чернышева и Широкова...

Она слишком поздно заметила свою оплошность: об этом следовало сказать иначе!..

Клим неприязненно отодвинулся от нее, и Лиля услышала его смех, жесткий, колючий.

— А что нами должен заняться райком комсомола — это тебе известно? И что меня не допустят до экзаменов? И что меня исключают или даже уже исключили из школы — это тебе известно? Неужели нет? Тогда, ты слишком мало знаешь! Могу сообщить! И без всякой тайны — об этом знают все в городе! Мне уже об этом рассказывали... Чернышева, Турбинин и еще кто-то... Так что от тебя я не услышал ничего нового!..

— Клим, но я тебе говорю правду!.. Я могу поклясться чем хочешь, что это правда!..

— Ты можешь поклясться даже бородой Магомета, и все-таки я ни за что не поверю, что эти дурацкие слухи — правда!

— Это не слухи!..

— Тогда откуда ты это все знаешь?..

Она молчала. Он требовал от нее невозможного. Она не могла ему признаться, что стала... стала...

— Я знаю, Клим! Я знаю это совершенно точно! Ты можешь мне не верить в чем угодно, но в этом ты должен мне поверить, Клим!..

— Откуда ты это знаешь?..— непреклонно повторил он. — Ты хочешь, чтобы я поверил даже тому, будто за нами следят? Это у тебя от шпионской литературы. Видишь, когда-то я тебе приносил «Коммунистический манифест» — ты не хотела... Читай по крайней мере Маяковского или Гёте — все-таки полезней!..

Он больше не хотел ее слушать. Он смеялся.

— Мы — космополиты... Мы — клеветники... Мы — злопыхатели... А тебе не кажется, что я — поп Гапон?

Ей не удалось его ни в чем убедить. Он сказал, что завтра у Майи соберутся ребята. Теперь уж — наверняка! Чтобы не сочли, что они трусят этих идиотских сплетен! Соберутся все — пусть она тоже приходит! А директрисе — привет, говорят, она действительно очень милая тетка! Все это он договаривал на ходу. Он сказал, что занят, ему пора, он может опоздать...

— А ты не обижайся,— они были уже в дверях,— у меня просто сегодня великолепное настроение... И сама подумай: это же глупость в сорок четвертой степени!

— Клим!— крикнула она ему в открытое окно — Клим, подожди!

Он обернулся, помахал ей рукой, счастливо улыбнулся — и быстро пошел по дороге, не прячась от непрекращающегося дождя. Кусая ногти, она смотрела ему вслед.

Он не поверил. Ей никто не верит. Даже когда она не лжет. Почему она так несчастна? Она должна была объяснить ему все, до конца. Он бы понял, что это ради него. Ради него!.. Пусть позор и презрение... Он бы понял... Он бы понял...

Кажется, он сказал, что идет в библиотеку. Она выбежала на улицу — пришлось вернуться за дождевиком. Он уже успел дойти до библиотеки. Зачем ему? Ведь уже так поздно... Она бежала по улицам, промочила туфли, остановилась только один раз, перед самой библиотекой, где бурлил целый потоп. Вода клокотала в темноте, хлестала из подворотни, заливая тротуар. По ту сторону потока она услышала смех и слова:

— Ты так и не накинешь плащ?

— Конечно, нет!

— Но ты ведь и так кашляешь!..

— Пустяки. Я люблю дождь.

— Я тоже. Замечательная гроза, правда?

— Правда!.. Мы так и будем оба мокнуть?

— Равенство — так равенство!

И снова смех.

Лиля узнала голоса, и при вспышке расколовшей небо молнии метнулась в сторону, прижалась к стене.

Потом она бежала домой, и зубы цокали, выбивая неудержимую дробь. Какое счастье, что она не успела! Им было бы теперь над кем смеяться...

Назавтра в классе на уроке вспыхнул спор: влиял ли Байрон на Пушкина? Спор продолжался и в перемену.

— Если сам Пушкин писал «...властитель наших дум» — так за что же мне поставили тройку?— негодовала Синицына.

— За космополитизм — вот за что!

— Заладили по любому поводу: космополитизм, космополитизм,— сказала Чернышева.— Как попугаи.

...В этот день Лиля впервые вышла от директрисы, услышав, что она, наконец, осознала свой долг.

22

А вечером того же дня у Майи было особенно шумно.

Потные лбы, взмокшие вихры, блестящие глаза.

Напрасно Казакова стучала по столу, пытаясь унять шум.

Клим диктовал, его перебивали, то возражая, то подсказывая, и Кира, примостясь на уголке, писала, зачеркивала, исправляла и писала снова:

КЛУБ ИМЕНИ КАМПАНЕЛЛЫ

§1

Клуб носит имя человека, который первым на земном шаре всю жизнь словом и делом боролся за Город Солнца.

§2

Член клуба имени Кампанеллы всегда и при любых условиях следует принципу: «Общественное — все, личное — ничто» .

§3

Каждый член КИКа считает своим долгом вести борьбу с врагами коммунистического общества, как открытыми — мировая буржуазия, так и скрытыми — мещане.

§4

Член КИКа является (независимо от возраста) гражданином и бойцом; это значит, что совершенствование своей личности — дело важное и необходимое, но его надо сочетать с ежедневной активной борьбой за счастье всего человечества.

§5

КИК добьется, чтобы директора школ выполняли указания Карла Маркса: каждый человек с двенадцати лет способен к труду (развить: колония Макаренко — школьный завод — общественная работа). Никто не имеет права быть паразитом!

§6

Члены КИКа не признают никаких различий пола. Полное равенство!

§7

Члены КИКа считают главным правилом: говори, что думаешь, делай, что говоришь. Приспособленчество, трусость и лицемерие несовместимы с пребыванием в КИКе.

§8

Почетными членами Клуба имени Кампанеллы являются

Величайшие Борцы за Свободу и Счастье для Всех:

Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, а также:

Спартак, Робеспьер, Марат, Фурье, Сен-Симон, Чернышевский, Луиза Мишель, Вера Засулич, Джон Браун, Эрнст Тельман, Роза Люксембург, Клара Цеткин, Крупская, Николай Островский и Владимир Маяковский.

23

Шум, поднятый скандальной историей, разрастался.

Раньше седьмую школу ничем не выделяли среди остальных школ города. И когда в ней случалось какое-нибудь чрезвычайное происшествие — не чаще, чем в других школах — в чуткой на ухо учительской среде говорили: «Непонятно, как там допустили такое!..» — точно так же, как о любом чрезвычайном происшествии в любой школе. Но теперь...

«Ах, это там, где директором Сирин?.. Все ясно и понятно...» Все, что относилось к седьмой, сопровождали многозначительным покачиванием головы... «Чего же от них можно ожидать?» Припоминали, как два месяца назад из седьмой школы отправили в детскую колонию одного ученика; как полгода назад какой-то класс вместо уроков отправился на каток; как прошлой зимой там чуть не загорелась елка; выяснилось, что учитель географии не живет со своей женой; а учительницу физкультуры частенько видели на улицах с молодыми офицерами. Более проницательные педагоги тонко улыбались, неожиданно восстановив в памяти выступление Сирина во время зимней учительской конференции, где он, якобы, намекая на пятую школу во главе с Калерией Игнатьевной, заявил, что «не признает аракчеевской дисциплины». Зная характер Алексея Константиновича, можно усомниться в точности этой цитаты, слишком для него резкой, но вполне допустимо, что он действительно выразился в этом духе. Словом, для многих событий теперь нашлось объяснение, и оно сводилось к тому, что в седьмой школе никогда не велось воспитательной работы, там всегда была развалена дисциплина, и вот — пожалуйста...

— Позор! — говорили в районо, если речь заходила о седьмой школе.

— Позор! — говорили в гороно, если речь заходила о районо, вполне справедливо полагая, что виноват и районо.

— Позор! — говорили в облоно, также не без основания обвиняя гороно в случившемся.

Правда, находились учителя, которые считали, что во всем надо разобраться толком, но к таким относились с подозрением:

— Нет,— смущенно отвечали «вольнодумцы»,— мы не поддерживаем... Но однако...

— Ну то-то же! — удовлетворенно заключали те, кому давно было все ясно и понятно, а иные добавляли:

— От всего сердца вам советую: попридержите-ка вы свои «но» при себе — так оно будет лучше и для вас и для...

Последнее соображение казалось особенно веским, после него мало находилось охотников продолжать спор.

Калерия Игнатьевна была одной из тех, кому все давно «ясно и понятно»; кроме того, Никонова отличалась особенной дальновидностью. Как опытный ревматик по ломоте в суставах определяет перемену погоды, так и она, прислушиваясь к тому, о чем говорят «в верхах», могла бы предсказать все наперед, вплоть до доклада завоблоно на летней учительской конференции, доклада, где в адрес к тому времени уже снятого директора седьмой школы обязательно будут брошены слова: «разложение», «попустительство», и «политическая близорукость». Ее узкий, но острый ум любую борьбу идей, мнений, течений всегда проецировал в виде интриг между людьми — интриг, где решали положение сила, ловкость и умение чувствовать дух времени. Поэтому одним из золотых правил Калерии Игнатьевны было правило контраста. Это правило подсказывало, что в упомянутом докладе завоблоно не сможет ограничиться событиями в седьмой школе. Ему не обойтись и без такого примера, в котором будут фигурировать слова «твердость», «принципиальность» и «высокая сознательность».

Правило контраста...

Но Калерию Игнатьевну не занимали общие формулировки — всякая идея у нее была конкретна, и, что-то задумав, она тотчас приступала к исполнению.

Так случилось и на этот раз.

Калерия Игнатьевна пригласила учителей в свой кабинет, где обычно проходили самые важные совещания. Прежде чем изложить свою мысль, она всегда делала некоторое вступление, благодаря которому каждый учитель доводился до состояния смутной треноги и торопливо припоминал, какая из всех его вин является самой последней и виноватой.

— Надеюсь, ни для кого из вас не секрет, что произошло в седьмой, школе,— торжественным тоном начала Калерия Игнатьевна, когда в кабинете наступила тишина и все уселись, кроме близорукого и немолодого учителя математики, которому никогда не хватало места, и он стоял, опершись спиной о дверной косяк, и, задрав подбородок, смотрел куда-то вверх, на шкаф, где красовались спортивные кубки, завоеванные школьными командами на соревнованиях. Филипп Филиппович — так его звали — был человеком серьезным и застенчивым и всем своим видом стремился показать, что ему безразлично — сидеть или стоять, и он вполне обойдется и так. И никто уже не предлагал ему места — все привыкли к странностям Филиппа Филипповича и, как и полагается истинному учителю математики, считали его человеком с чудачинкой.

— Надеюсь, что это ни для кого не секрет и нет необходимости повторять все снова...— Калерия Игнатьевна строго оглядела молчавших учителей.

— Собственно...— уронил задумчиво учитель математики.

— Может быть, уважаемый Филипп Филиппович, вы все-таки позволите раньше мне?..

Математик поежился под осуждающими взглядами учителей и сосредоточился на кубках.

— Да, так вот. Что касается седьмой школы, то ею еще займутся... Разумеется, в другом месте... Но известно ли учительскому коллективу, что у нас также далеко не все благополучно? Многие ученицы докатились до того, что приняли участие в пьесе и диспуте. Кто виноват в этом, если не классные руководители, которые не сумели оградить своих воспитанниц от порочного и разлагающего влияния?.. Больше того! За спиной учителей проводятся сборища по классам. Известно ли, о чем говорят на этих сборищах?..

— Я провела в своем классе работу...— рискнула заметить Людмила Сергеевна — та самая молоденькая учительница, которая не умела надлежащим образом одеваться. Но Калерия Игнатьевна даже не посмотрела в ее сторону, хотя и дала понять, что расслышала ее слова.

На месте некоторых она лучше бы помолчала... Воспитательная работа?.. А известно ли, какие высказывания стали распространяться в школе? Высмеивают борьбу с космополитизмом, распространяется повальное критиканство... Незачем много говорить, достаточно привести только один пример... Была повторена фраза о попугае, вызвавшая немедленную реакцию:

— Ах, какой ужас!

— Кто это сказал?..

— Так говорят ученицы, которым вскоре должны вручать аттестат зрелости!

— Может быть, вам передали... неточно?..— сказала классная руководительница из десятого «Б», старая учительница, которая всегда была с директрисой на ножах.— Я никогда не поверю...

— Вы очень плохо знаете своих учениц, иначе не я, а вы сообщили бы здесь подобные вещи!

Учительница попыталась возразить, что, слава богу, знает своих девочек с пятого класса и как-никак ближе всех... Но ей пришлось умолкнуть: обвинительный акт содержал в себе такие факты, которые с педагогической точки зрения были совершенно недопустимы.

— Как, она еще оправдывается? А известно ли ей, что та самая Чернышева — а ведь она столько раз ее защищала! — круглые ночи прогуливаете хулиганами — да, это самое подходящее слово! — из седьмой школы! И это после всех докладов и лекций о моральном облике советской девушки — ночи напролет шляться по темным углам? И это в семнадцать лет? Что станет с ней, когда она будет старше?.. Не мне объяснять к чему приводят такого рода «романы»!.. Но это еще не все! На квартире другой ученицы, тайком от всех, проводятся сходки и встречи, в которых принимают участие школьники со всего города! Ах, вы этого не знаете? Тоже не знаете?..

Раздался чей-то смешок — до того беспомощно-изумленное выражение застыло на дряблом, в глубоких складках лице классной руководительницы десятого «Б». И вслед за тем улыбнулись остальные, осторожно и опасливо, так как никто не знал, какое место уготовано ему самому в уничтожающей директорской инвективе.

— Но это же настоящий дом свиданий! — сказала учительница химии, по-птичьи вертя длинной шеей.— Только представить себе...

— Дом свиданий? Ну, нет, Анна Степановна,— если бы, если бы только это! — горько вздохнула, директриса.

— Но что же еще?..

— И-да-с,— протянул учитель черчения, облизнув сухие губы и потрогав пальцами сизоватый нос.— Где компания — там и алкогольные напитки. А алкоголь в таком возрасте...

— И это современная молодежь! — воскликнула преподавательница русского языка, сверкнув очками.— Наши девочки, наши скромницы... Просто ужас! Мне говорили, из-под полы продаются заграничные пластинки с такой музыкой... Воображаю, какие там устраивают вальпургиевы ночи!

Было высказано много предположений, но ни одно из них не попало в цель. Когда бурная фантазия одних окончательно сбила с толку других и все обратили вопрошающее взгляды к директрисе, Калерия Игнатьевна приоткрыла карты:

— Если бы только танцы... Или водка... Если бы! Мне приходилось видеть на своем веку многое. Но когда собираются — заметьте, собираются без всякого повода! — На частной квартире — я еще раз повторяю — не в школе, а на частной квартире — и при этом не заводят патефон... Да, не заводят патефон и не пьют алкогольных напитков! Я спрашиваю: зачем они собираются? — директриса обвела всех победоносным взглядом и, артистически выдержав паузу, закончила:

Они собираются исключительно для того, что-бы... го-во-рить!

Учителя недоуменно переглянулись.

— Да, да, они го-во-рят! Я вижу, Мария Ивановна,— так звали классную руководительницу десятого «Б» — вы хотите задать вопрос. Так вот, эти миленькие мальчики и девочки говорят не о подготовке к экзаменам, уверяю вас!

Калория Игнатьевна остановилась, любуясь эффектом. Даже Филипп Филиппович отвлекся от созерцания кубков, и в наступившей тишине прозвучал его задумчивый голос:

— Действительно странно...

Остальные молчали, пораженные роем догадок, и ждали дальнейших объяснений. Калерия Игнатьевна расправила, свои прямые плечи. В ее глазах билось зеленое пламя.

— Именно там сочиняют эти грязные пасквили! — Калерия Игнатьевна продемонстрировала экземпляр комедии «Не наше дело», лежавший перед нею на столе.— Там высмеивают учителей, порочат добропорядочных учеников, внушают бунтарские настроения нашим школьницам, там...

Каждое «там» становилось все более устрашающим и сопровождалось все более громким похлопыванием по столу свернутой в трубочку тетрадкой с пьесой.

— Но я не сообщаю еще о самом главном: может быть, наступит время, когда этим займутся в другом месте... Я хочу только сказать, что все это происходит у нас под носом, и мы ничего не знаем, хотя факты, о которых шла речь, у всех на виду и могли бы заставить кое-кого призадуматься!

И потрясающие по силе «там», и глубокомысленные недомолвки, и последний, исторгнутый из самого сердца упрек подействовали на учителей угнетающе.

— Что же теперь делать? — растерянно спросила Людмила Сергеевна, чувствуя, как у нее дрожит и холодеет кожа между лопаток.

— Что делать? — Калерия Игнатьевна страдальчески усмехнулась.— Если бы я ждала, пока вы сами додумаетесь, что делать, в один прекрасный день вся школа бы взлетела на воздух.

И она изложила свой план. Нужно провести диспут. Контрдиспут, если угодно! Разбить на нем, вытащив их на белый свет, все эти так называемые «взгляды», замутившие немало голов, заставить раскаяться зачинщиков и дать наглядный урок всем, как надо проводить такие диспуты. К нему будет готовиться вся школа, на диспут надо пригласить представителей из гороно, районо, из райкома партии, из комсомольских органов, учителей и директоров других школ и, конечно же, Сирина — пусть поучится... Это должно быть настоящее, образцовое, показательное мероприятие, которое навсегда запомнится и участникам и приглашенным! Лучшие ученицы дадут в своих выступлениях достойную отповедь жалким отщепенцам!

— А если те вдруг вздумают выступить сами и начать спор?..

— Никаких выступлений, никаких споров! Уж на этом диспуте пусть будут хозяевами те, на кого мы можем надеяться!

— Позвольте,— вдруг заметил Филипп Филиппович, которому всегда казалось неясно и непонятно то, что другим было совершенно ясно и понятно.— Но ведь, насколько я помню, в переводе с латинского «диспут» означает «спор»...

— Уважаемый Филипп Филиппович,— усмехаясь, ответила ему директриса,— очнитесь! Сейчас не времена Ромула и Рема, сейчас тысяча девятьсот сорок восьмой год!

24

Дорогу, дорогу гасконцам!

Мы южного неба сыны!

Мы нее под полуденным солнцем

И с солнцем в крови рождены!

Эти строки вертелись у Клима в голове в тот день с самого утра. В пятую школу они с Игорем и Мишкой явилась в отличнейшем настроении. Открытый бой? Что может быть лучше! Дорогу гасконцам!

Девушки встретили их у входа. Вид у обеих был встревоженный. Кира с досадой оборвала балагурящих ребят:

— Оставьте свои шуточки! Сегодня не до них...

У Майи припухли и порозовели веки; глаза, всегда живые и ясные, смотрели пасмурно.

Директриса, директриса, директриса... У них с языка не сходило это слово. Да, да, она их опять вызывала, грозила, требовала, чтобы они выступили с покаянными речами, признали ошибки, перестали встречаться... С кем?.. Разве не ясно?..

— А-а,— протянул Клим, не сразу догадавшись.— Ну что ж, если так — «мы в пустыню удалимся от прекрасных здешних мест»...

Кира топнула ногой:

— Как тебе не стыдно!

И снова: директриса, директриса...

— Послушайте,— не вытерпел Игорь,— куда мы пришли: на диспут или на суд?

Майя с Кирой переглянулись, у Майи вырвался, вздох:

— Скорее всего — на суд...

— Ай, бросьте! — отмахнулся Мишка.— Вот еще паникеры!

— Кто — мы?!

— Конечно,— рассмеялся Клим,—Дорогу гасконцам! Пошли занимать места!

...Ребята бывали здесь и раньше — в «эпоху» изучения «женских персонажей», когда им волей-неволей пришлось превратиться в заядлых завсегдатаев школьных вечеров. В то время они острили над развешанными на каждом шагу нравоучительными табличками, над портретами классиков с гордыми лицами первых учеников; они смолкали только перед блистательным актовым залом, огромным, с белыми колоннами по углам, с переливчатым сиянием люстр и зеркальным паркетом, по которому хотелось не идти, а — ступать, нет — парить!.. Это пожалуй, было единственное, чем они не могли не восхищаться.

Но теперь... Каким родным и милым казался им отсюда их собственный — узкий, мрачноватый залик с маленькой сценкой, старый добрый друг и союзник во всех сражениях и победах!

Пробираясь через толпу, заполнившую широкий проход между рядами, они смеялись, иронизируя над всем, что попадалось им на глаза. Да, здесь привыкли к порханию вальсов, к сладчайшим падеграсам, здесь ставили «Русалку». Пачки для гражданок, приписанных к речному дну, шили в ателье, люмпен-пролетарий Мельник потрясал зрителей атласными штанами. «Ах, какие декорации! Какие костюмы!»

Вокруг было много знакомых, и еще больше тех, кого они не знали, но кто знал их. Кивки, приветствия, протянутые руки...

Только Лилю Клим окликнул дважды — она не оглянулись. Впрочем, в таком шуме разве можно расслышать?..

Сбоку их позвали Мамыкин и Лихачев; там сидели Павел Ипатов, Лапочкин, Емельянов, еще кто-то — и несколько мест оставались пустыми, наверное, берегли специально для них.

Но Кира сказала:

— Нет, еще решат, что мы прячемся! — и потащила ребят в первый ряд.

Майя проявила себя самой осведомленной: она называла директоров школ, представителей районо, которые рассаживались на сцене, вдоль длинного стола, накрытого зеленым сукном. Кстати, среди них оказались и старые знакомые: Шура Хорошилова, Ангелина Федоровна...

Правду говоря, Клим не очень верил слухам, будто этот диспут под стандартным названием «О моральном облике советского молодого человека» в основном нацелен против них: не велика ли честь?.. Сейчас он убедился в справедливости своих сомнений: столько гостей!

Майя указала на невысокую моложавую женщину и черном костюме.

— Так это и есть, ваша Горгона?..

Около директрисы появилась ученица в беленьком фартучке. Она с мучительно серьезным видом выслушала Калерию Игнатьевну, потом подошла к трибуне и звонким нетвердым голосом объявила диспут открытым. Потом встала директриса. Она выразила надежду, что участники диспута продемонстрируют перед гостями (короткие аплодисменты) высокую идейность и сознательность. Потом она села и снова что-то просуфлировала ученице в беленьком фартучке.

— Так у вас и ведут диспуты? — фыркнул Игорь.

— Подождите,— сказала Кира сдержанно,— это еще только начало...

Потом был доклад. Его читала Мария Германовна — из тех учительниц, которых фотографируют в окружении малышей с букетами для первосентябрьских номеров газет: «Первый раз в первый класс». Седеющие волосы, пухленькие щеки, напоминающие подушечки для иголок. С проникновенными нотками в приятном грудном голосе она минут пятнадцать говорила о том, что всем давно известно.

По залу, неудержимо разрастаясь, шелестел шепоток.

— Ты не знаешь, зачем мы сюда пришли? — сказал Мишке Клим.

Мишка сидел, прикрыв глаза, и шевелил губами. На коленях у него лежал блокнот с немецкими предлогами, выписанными в столбик.

— Молодец,— сказал Клим.— Ты выдержишь любой конкурс. А формул по физике у тебя нет? Мне нужны формулы по физике...

Но в этот момент Кира с силой стиснула его локоть:

— Слышишь?.. Это про нас!

Кровь отхлынула от ее щек, в ярком электрическом свете они казались желтыми, как у малярика.

— Наконец-то! — радостно вырвалось у Клима.

Надтреснутый голос Марии Германовны поднялся до пронзительного пафоса:

— ...Но нашлись люди, которым, видите ли, не по вкусу наша чудесная советская молодежь! Да, друзья мои, в вашем здоровом, цветущем коллективе отыскалась кучка жалких «умников»... Они вообразили себя солью земли, а всех остальных объявили обывателями и мещанами!

Взгляды со всех сторон устремились теперь на пятерку. Майя потупила голову, не смея поднять глаз. Игорь брезгливо щурился, скрестив руки на груди. Мишка возмущенно шаркал сапогами; всякий раз, когда Мария Германовна останавливалась, чтобы перемести дыхание, он ворчал:

— Нет, надо же?! Ну и ну! — и со свистом выпускал в кулак воздух.

Каждая жилка на лице Киры была напряжена до предела, но все лицо застыло в неподвижности гипсовой маски. Только потемневшие зрачки струили какое-то нетерпеливое, гневное любопытство: дальше, дальше, что вы сможете сказать еще?..

Она нервничала. Они все нервничали. Им еще никогда не приходилось выносить ничего подобного. Но Клима научил кое-чему прошлый диспут. Слова Марии Германовны отскакивали от него, как горох. Он чувствовал только прилив азартного возбуждения. Больше ничего. Он сказал, перефразируя Некрасова:

— Гасконцы ищут одобренья не в сладком ропоте хвалы, а в диких криках озлобленья... Чудаки! Сейчас начинается самое интересное.

— Конечно,— сказал Мишка,— вообще-то конечно...

— ...Эти горе-критики принялись высмеивать своих учителей, оскорблять товарищей, проповедовать неуважение к старшим, внушать остальным грубое, недостойное советского юноши отношение к девушке. По кого они могли обмануть? Горе герои встретили достойный отпор! Не найдя никакой поддержки в своей школе, они принялись выискивать себе «сподвижников» на стороне...

В зале стояла такая тишина, что когда она пила из стакана, было слышно, как вода булькает у нее в горле.

Клим откинулся на спинку и, подперев рукой свою крутолобую голову, не отрываясь, следил, как она возвращает девушке в фартучке стакан, как вытирает губы кружевным платочком... Не так уж она безобидна... И все-таки — хорошо, пусть эта Мария Германовна. Конечно, она не Лев Толстой, но все-таки учительница... И не один десяток лет говорит ребятам о проблеме лишних людей, о Рахметове... И наверное даже у нее есть внуки... По воскресеньям она выходит с ними гулять не спеша, с достоинством, и встречные уступают им дорогу... А сейчас она стоит перед залом, где столько народу... И сидят представители — гости, взрослые, уважаемые люди... А она стоит перед всеми — такая благородная, достойная — и врет... Наивно, глупо, с вдохновением врет... Неужели она сама в это верит? Верит ли она — вот чего он не мог понять. Но там... в президиуме... Там-то верят, верят ее седине, ее вздрагивающему от негодования голосу... Ну, хорошо, когда-нибудь она все-таки кончит.— Тогда надо взять слово— и спокойно, вежливо... Пожалуй, очень спокойно не выйдет, и очень вежливо — тоже, но все-таки... Спокойно и вежливо...

— И к нашему стыду, друзья мои, к нашему величайшему стыду, в нашей школе нашлись ученицы, которым не дорога ни честь своего коллектива, ни своя собственная девическая гордость! Вместо того, чтобы поступить, как им велит их комсомольская совесть, совесть воспитанниц советской школы, они примкнули к этой ничтожной кучке злопыхателей! Они ответили черной неблагодарностью на заботу своих учителей, не вняли советам своих подруг... Ученицы десятого, выпускного класса Чернышева и Широкова пошли на поводу у «героев» из седьмой школы!..

— Нет, это надо же, а? — сказал Мишка, ерзая по сидению.

Как раз в это мгновение Мария Германовна сделала драматическую паузу, и Мишкин возглас прозвучал неожиданно громко.

Заскрипели стулья, кое-где раздались смешки.

— В чем дело? — поднялась Калерия Игнатьевна.

Мишка беспомощно моргал, видя перед собой только взбешенно круглящиеся глаза Клима. Вопрос директрисы, ни к кому, собственно, прямо не обращенный, мог бы остаться без ответа. Но Мишка вдруг качнулся вперед и, как будто даже против воли, разжимая толстые рыхлые губы, выдохнул квадратной грудью:

— Неправда все это!

— Что — неправда? — негромко переспросила директриса, мягко, почти сочувственно улыбаясь.

— В докладе! — сказал Мишка и зачем-то снял очки,

Вокруг захихикали. Мишка стоял, улыбаясь, и подслеповато щурился. Ему казалось, он кубарем летит с ледяной горы.

— Вы из какой школы? — еще мягче спросила директриса.

— Из седьмой.

— А-а-а...— пропела Калерия Игнатьевна.— Ну, теперь все понятно...

И сидевшие с нею рядом, в президиуме, весело и облегченно заулыбались и перекивнулись.

— Передайте вашим учителям, чтобы они научили вас, как надо себя вести в общественном месте,— сказала директриса.

Клим крикнул:

— Это диспут, а не молебен!

— А это еще кто там? — уже с угрозой сказала директриса.

— Бугров, тоже из седьмой! — Клим вскочил, коснулся Мишкиного плеча своим.

— Тот самый Бугров?..— Калерия Игнатьевна, склонив набок голову, разглядывала его, как чудовище. — Ну, чего же можно еще ждать от седьмой школы!.. Продолжайте, Мария Германовна...

Доклад продолжался. Его глупость уже не казалась Климу больше такой наивно-простодушной: получив поддержку, она зацвела вовсю, махрово и буйно. И не успела Мария Германовна закрыть свою тетрадку, он крикнул:

— Прошу слова!

К трибуне подскочила Хорошилова. Стекла ее очком блестели холодно, как ртуть.

— Товарищи! Мы должны твердо сказать Бугрову и его компании...

— Что они все, с ума посходили? — пробормотал Мишка.

Клим ждал, сцепив зубы. Едва она кончила, он снова вскинул руку.

— Прошу слова!..

— Слова!..— эхом откликнулся Мишка.

Девушка, ведущая диспут, объявила:

— Выступает ученица десятого «В» Изольда Никитина...

Они что — не слышат?!

— Все это нарочно. Неужели ты не понимаешь? - сказала Кира.

— Наш класс осуждает... Единодушно осуждает недостойное поведение...

Высокая талия, гибкая шея...

— Хорошо,— сказал. Игорь,— пускай только эта цапля кончит...

Но когда он шагнул к сцене, какая-то девушка уже заняла трибуну.

Тогда все стало ясно. Кира права. Это не диспут. Это заговор. Их не замечали. Им не давали слова. Выступавшие сменяли друг друга. Все они демонстрировали высокую идейность и сознательность. Раньше их что-то не было видно, тех, кто теперь затверженно читал по бумажке. Раньше они отсиживались по своим щелям, зубрили учебники — теперь они публично держали экзамен. На подлость. На глупость. На лицемерие!..

Тогда, после пьесы, были минуты, когда казалось, что все погибло. Но там был бой. Открытый, свирепый, неравный, но — честный, бой по всем правилам!

А здесь?..

Но те-то, в президиуме.. Уважаемые, рассудительные люди... А впрочем — они не виноваты... Они не знают, как их обманывают...

— Выступает Людмила Жерехова...

Ба! И Жерехова пошла в ход!..

Но в зале не одни жереховы...

Где вы — правдолюбец Лешка Мамыкин, отчаянный Витька Лихачев, Наташа Казакова, Юля Попова, Рая Карасик, и все остальные, чьих имен и не перечислишь?.. Ведь вы соглашались, жали руки, клялись... Что же вы? Чего вы ждете еще?..

Клим скользит по рядам, скованным, отчужденно молчащим... Ломаются, никнут, опадают, как бритвой подсеченные, взгляды.

Клим сжал кулаки в карманах, стиснул зубы, ему хотелось рычать и стонать от злости, от боли, от обиды...

У Киры на матовой коже лба блестят крупинки нота. Странная мысль: она только кажется такой твердой, остро-отграненной, хочет казаться...

...— Ученица десятого «А» Картавина...

Лиля?! Наконец-то!

Клим встрепенулся. Он верил, ждал: найдется человек — и светлый луч пронзит кромешный хаос неистовой лжи...Лиля?.. Удача, двойная удача — разом будут разбиты подозрения, с которыми относились к ней все, почти все — кроме него...

— Как только она кончит — всем аплодировать! — вполголоса предупредил он, заранее торжествуя.

Ее красивая кукольная головка уже покачивалась над трибуной.

— ...Чернышева любит всех упрекать в нечестности. Но если она сама такая уж честная, пусть выступит здесь и расскажет, чем она занимается после двенадцати ночи на улице! А если не хочет, может и не рассказывать, это и так известно всем и каждому!

Кто-то прыснул, хохоток мелкой рябью пробежал по залу. Клим не видел, как она сошла с трибуны. Болотная тина с тяжелым плеском сомкнулась над ним.

Смейся, Кампанелла!

Он не успел еще сообразить, чем ответить на эту гнусность — там, где только что была Картавина, уже стояла Майя.

— Вам никто пока не давал слова, Широкова,— сказала Калерия Игнатьевна, удивленно приподняв узкие брови.— Но если в вас,— голос ее налился угрозой,— но если в вас заговорила совесть...

— Да, совесть,— повторила Майя почти автоматически.

С инстинктивной брезгливостью она отступила от трибуны, словно ей претило место, с которого прозвучал грязный поклеп.

Она подалась вперед, и теперь ее стало видно всю — с головы до ног. Правую ногу она выставила перед собой, как бы готовая шагнуть прямо в зал.

Нет, это была уже не та Майя, к которой привык Клим и все, кто ее знал,— добрая, легкомысленная, безмятежно прощающая любую обиду девочка, сейчас она вся светилась оскорбленным достоинством. Кирпично-красные пятна легли на широкие скулы, глаза блестели незнакомо и сухо.

Несколько секунд она стояла так, стиснутая, как стальным обручем, загадочно-зловещей тишиной. Потом резко выбросила вперед руку, и в ней трепыхнул белым флажком лоскуток бумаги.

— Я прочту... Это мне передали сегодня утром: «Прости, прости за все, что я скажу про вас на диспуте. Ты совсем не такая, и вы все... Но что я могу  поделать?.. Ты должна будешь презирать меня, но не отворачивайся от меня совсем...Твоя верная подруга была и есть...»

Майя подняла от листочка вспыхнувшее гневом лицо.

Среди душного молчания проскрипел голос директрисы:

— Мне жаль вас, Широкова, за вашу глупую выходку... Кто написал вам эту записку?

— Не все ли равно? Ее могли написать почти все, кто здесь выступал,— и Майя, скомкав лоскутик, порывисто шагнула к лесенке, от сцены к залу, откуда, в ответ на ее последние слова, донесся густой рокот.

— Кто написал эту записку? — поднялась Калерия Игнатьевна, с шумом отодвинув стул.

Майя, щурясь, с расстановкой проговорила:

— Этого я не могу вам сказать, Калерия Игнатьевна.

— Дай сюда твою записку!

— Я не могу, Калерия Игнатьевна.

Майя опустила голову, стыдясь не то за себя, не то за автора записки, не то за саму Калерию Игнатьевну, которая при всех стучала на нее по столу.

В президиуме заскрипели стулья, послышался недоуменный говор.

— Так вы не отдадите мне записки?

— Нет, Калерия Игнатьевна.

— Оч-чень хорошо...— Калерия Игнатьевна успокоительно кивнула директору двадцатой школы, который смущенно пытался сказать ей что-то.— Тогда я объясню всем, в чем дело. Вы сами написали эту записку, сами! Чтобы оклеветать честных учениц и вылезти сухими из воды!..— она победоносно усмехнулась.

— Зачем вы так говорите? — серьезно и тихо проговорила Майя.— Вы ведь сами знаете, что это неправда.

— Ах, неправда? Значит, я говорю неправду? Тогда пусть встанет тот, кто написал эту записку!

В гнетущей тишине весело прозвучал чей-то голос:

— Нашли дурака!

Майя стояла, теребя кончик тугой косы, и смотрела в зал, улыбаясь горькой и скорбной улыбкой.

— Ну, что, Широкова, кто из нас говорит неправду? Вы или я?

Калерия Игнатьевна не скрывала своего торжества:

— Скажи, кто написал! — крикнул Игорь.

Его поддержали Клим и Мишка. Сквозь поднявшийся в зале шум они неистово кричали Майе:

— Имя! Имя!..

Только Кира, кусая губы, повторяла:

— Нет, она не скажет, не скажет...

И лишь когда Майя неторопливо, старательно разорвала записку на мелкие клочки — они осели на пол не тающими снежинками — Кира ахнула, как будто до последнего мгновения у нее еще таилась надежда:

— Эх, Майка!..

Зал гудел.

— А если мы попросим удалиться тех, кто не умеет себя вести, как положено?! — прокричала директриса.

— Мы уйдем и без вашей просьбы! — заорал Клим, уже шагая вдоль ряда.

— Мы уйдем — эхом вторил Мишка, яростно подталкивая Клима в спину.

За ними поднялись и Кира с Игорем.

— Надеюсь, никто не станет возражать,— сказала Калерия Игнатьевна с искусственным смешком.— Для нас это не большая потеря!..

В проходе к ним присоединилась Майя.

Они шли по громадному, залитому сверканием люстр залу с круглыми колоннами; шли по зеркальному паркету — он мерной зыбью качался у них под ногами; шли сквозь лица — длинные и белые, как свечи.

Клим был окружен плотной кучкой друзей. Перед тем как распахнуть дверь, он обернулся, крикнул:

— Трусы! Да, мы пойдем, а вы оставайтесь!

25

Дверь захлопнулась. И в ту же секунду в задних рядах неожиданно пискнуло:

— Это же я написала!..

Голос был едва слышен. Все заоборачивались, ища, кому он принадлежит.

— Встаньте, кто это сказал,— нахмурилась Калерия Игнатьевна.

— А я стою...

Только теперь ее разглядели —девушку с изумленно-испуганными глазами на круглом лице, такую маленькую, что издали сначала даже не заметили, что она и в самом деле стоит, едва возвышаясь над теми, кто сидел вокруг.

По залу прошелестело:

— Горошкина... Тамара Горошкина...Из десятого «А»...

— Тише,—сказала Калерия Игнатьевна.— Что там случилось, Горошкина?..

— Я хочу сказать... Я уже сказала.

Она повела головой на коротенькой шейке, все с тем же удивленным выражением прислушиваясь к пробежавшим по залу смешкам,— и с глуповатым простодушием добавила:

— Ну, чего они смеются?..

Тут уж не выдержали даже те, кто в президиуме, даже Калерия Игнатьевна вдруг улыбнулась и участливым тоном сказала:

— Наверное, Горошкина, ты плохо себя чувствуешь,- садись.

Ее замечание вызвало в ответ одобрительный смех, и сама Тамара Горошкина тоже, заулыбалась, растерянно и жалко, и опустилась на свое место, но тут же снова поднялась и повторила:

— Это же я написала.

— Хорошо,— сказала Калерия Игнатьевна уже несколько раздраженно.— Мы потом во всем разберемся, а пока садись. Кто хочет выступить?

Но какой-то странный смешок сорвался с губ Горошкиной, затем лицо ее сморщилось, перекосилось, как будто ей смертельно захотелось чихнуть — и вдруг она повалилась вперед, на спинку стоявшей перед нею скамьи, и разрыдалась, неудержимо, страшно, с какими-то басовыми нотами.

— Вот видите, я же говорила, что она себя плохо чувствует,— одолев мгновенную нерешительность, повелительно и твердо сказала Калерия Игнатьевна.— Помогите же ей, выведите ее в коридор!..

Несколько девочек бросились к Тамаре, подхватили ее под мышки, но она забарахталась и вырвалась из их объятий.

— Не хочу! — вскрикнула она, отнимая от лица руки,— растрепанная, с мокрыми щеками и глазами, блестевшими от слез: —Я не хочу уходить! Это же я написала! Зачем же они!.. Зачем же вы, Калерия Игнатьевна?.. Вы сами... Мне... У себя в кабинете... Сами!..

— Что такое, Горошкина? — повысила голос Калерия Игнатьевна.— Может быть, ты хочешь сказать, что тебя кто-нибудь заставил выступать?..

— Всех! Всех вы...— кричала Тамара, комкая платочек и почему-то приподнимаясь на цыпочки.— Всех! Всех! А они... Они же ничего плохого... Зачем же вы, Калерия Игнатьевна?.. Зачем?..

— Ну как же, как же! Во всем виноват директор! — Калерия Игнатьевна попыталась пепельно-серыми губами обозначить улыбку.— Наследственная истеричка,— прибавила она, склонившись к Ангелине Федоровне.— Притом из этой же компании.

Но теперь ей хотелось лишь одного: скорее завершить этот несчастный диспут, который вначале катил, как автомобиль по новому шоссе, потом свернул и запетлял вкось и вкривь по ямам и колдобинам, пока совсем не забуксовал, не завяз, оседая все глубже и безнадежней.

— Кончайте, достаточно, Калерия Игнатьевна,— услышала она за спиной негодующий голос директора двадцатой школы. Его поддержали остальные:

— Так больше невозможно... Прекратите...

Но в списке, лежавшем перед нею, значилось еще много фамилий, и залпом выпив стакан воды, поднесенный Ангелиной Федоровной, она почувствовала, что нет, еще не все потеряно.

— Надеюсь, теперь нам уже никто не помешает,— заговорила она, стараясь вернуть себе энергичные, властные интонации.— Кто желает выступить?

Зал молчал.

— Кто желает выступить? — она повысила тон.

Не поднялось ни одной руки.

— Пожалуйста,— сказала Калерия Игнатьевна,— пожалуйста, Ларионова. Вы хотите?

Молчание.

— Ну, что же, мы ждем вас, Ларионова.

— Нет,— раздался робкий голосок,— я... я не хотела...

Калерия Игнатьевна одернула жакет, плотно, как офицерский китель, обтягивающий ее сухую фигуру, оглянулась, как бы ища сочувствия, на президиум...

— Значит, Ларионова, вы отказываетесь? Ну, что же, ну что же... Тогда выступит ученица десятого «Б» Светлана Галкина... Комсорг,— она с нажимом произнесла последнее слово.

— Я не подготовилась,— раздалось откуда-то сбоку.

— Ничего,— спокойно сказала Калерия Игнатьевна.— Мы знаем, вы умеете говорить, если захотите... Пожалуйста, Светлана...

Снова молчание.

— Что же вы?.. Ведь у нас диспут, а не урок... Каждый может встать и высказать свое мнение совершенно свободно... Если даже и ошибется — его поправят товарищи... Или старшие...

Никто не откликнулся на ее призыв.

— Пожалуй, придётся мне их расшевелить,— сказала Ангелина Федоровна, решив помочь Никоновой.

«Я отдыхаю, отдыхаю у вас в школе!» — любила повторять она Калерии Игнатьевне в присутствии директоров других школ.

Но кто-то громко объявил:

— Желаю выступить.

Калерия Игнатьевна едва не вскрикнула: наконец-то! Хоть один отыскался! И даже забыла спросить фамилию, а когда спросила,— юноша бросил на ходу:

— Шутов...

Ее обдало жаром: этого только здесь не хватало!.. Но было поздно: Шутов стоял за трибуной, выжидая, пока уляжется шум.

До того, никем не замеченный, он сидел далеко, за колонной, один, без Слайковского, без Тюлькина, без обычной своей свиты, угрюмо наблюдая за всем, что творилось в зале. И сейчас усмехался, как ни в чем не бывало приглаживая челку, довольный, может быть, эффектом, который он произвел.

— Вы хорошо продумали, что скажете? — настороженно спросила Калерия Игнатьевна.

— Конечно,— ответил Шутов небрежно, не глядя в ее сторону.

После первых же слов Калерия Игнатьевна облегченно вздохнула.

— Это что, тот самый?..— заговорили в президиуме.— Из седьмой школы?.. Но вы послушайте, как он говорит!..

— Вот вам бездельник и хулиган! — сказала Калерия Игнатьевна, обращаясь к заведующему домом учителя.— Его надо уметь воспитывать... Но не Сирину... Тот может выращивать разбойников вроде Бугрова...

Она слушала Шутова, кивала в такт его словам; пару раз даже, подбадривая, вставила:

— Продолжайте, продолжайте...

— Злопыхатели! — выкрикивал Шутов.— Клеветники! Критикуют, вопросы поднимают... Какие могут быть такие вопросы? Если тебе что не ясно — подними руку и спроси учителя — он все разъяснит! Кампанелле поклоняются! А кто такой был Кампанелла? Итальянский монах! Зачем нам всякие иностранные кампанеллы, когда у нас есть Леонид Митрофанович, наш классный руководитель?..

— Он что-то путает,— поморщилась Ангелина Федоровна.

— Он волнуется,— пытаясь приглушить возникшую тревогу, сказала Калерия Игнатьевна,— Он волнуется и сбивается, но в целом-то мысль правильная: он осуждает...

А Шутова несло:

— Тут уже говорили предыдущий ораторы: не тем, чем нужно, занимается Бугров и его труппа! Нашлись теоретики любви! Какая любовь в нашем возрасте? Что нам, по шестьдесят лет? Нет, нам всего по семнадцать! И мы еще аттестат зрелости не получили, а они — про любовь!.. Просто позор!

Всхлипнул смешок, другой, третий...

— Они, видите ли, пьесы сочиняют, сатиры! Нас, видите ли, в мещан превратили! А какие мы мещане? Мы по двадцать копеек взносы платим! А если потребуется, так мы не то что ничего не пожалеем,— мы и по сорок копеек внесем. Только нас не трогай, вот так!..

Она слишком поздно поняла свою оплошность. Смех катился по рядам волнами; в президиуме уже улыбались и негодовали; Калерия Игнатьевна стучала костяшками пальцев по столу, но Шутов не знал удержу.

— Замолчите!—крикнула Калерия Игнатьевна, теряя самообладание.— Вам... Вам только в цирке выступать!.. Кто вам позволил устраивать балаган?!

Шутов запнулся. У него было печальное бледное лицо арлекина. Кинув на директрису невинно-дурашливый взгляд, огорчился:

— Балаган? А мне сказали — диспут...

Колокольчик бессильно трепыхнулся в руке Калерии Игнатьевны. Это они всех так настроили! Они! Они!

Она уже знала, как поступит завтра.

Но сейчас?..

Но сейчас?..

Теперь в зале не затыкали кулаками рты, не гнули головы — сцену захлестнуло бурным, веселым валом смеха.

БОЙ НАЧИНАЕТСЯ СЕГОДНЯ

1

— Ждите здесь,— приказал белобрысый.

Клим остался один. Коридор узким тупиком упирался в глухую стену. Толстая ворсистая дорожка, несколько стульев, три безмолвные двери... Под высоким потолком светился круглый желтый плафон, безразличный и тусклый, как рыбий глаз.

После шумной улицы с расплывшимся от солнца асфальтом здесь было сумеречно, прохладно и тихо.

«Забавная история»,— подумал Клим.

И еще раз повторил про себя, что бояться нечего. Абсолютно нечего. Просто смешно чего-то бояться. Сейчас его пригласят войти — и все разъяснится. И снова улица. На тротуаре колышутся узорчатые тени акаций... Наверное, Кира и Майя еще в библиотеке. Повторяют Горького — и ни о чем не догадываются. И никто ни о чем не догадывается. Да и о чем догадываться?..

Он вдруг заметил, что стоит перед дверью напряженно вытянувшись, будто ждет команды «...марш!» Усмехнулся, ослабил ногу. Где-то скрипнула дверь, прошуршали шаги... Снова все замерло. Никто не выходил, не приглашал. Может быть, о нем попросту забыли?..

Ему казалось, он стоит бесконечно долго. Собственно, почему бы не присесть? Он хотел сесть, но тотчас подумал: «А если здесь этого не полагается?»

И продолжал стоять. Смешно! Он вел себя так, словно не принадлежал себе. Неужели, чтобы присесть, надо ждать чьего-то разрешения?..

Он заставил себя опуститься на стул, возмущенный тем, что с ним происходит. Происходило что-то странное. С того самого момента, как он увидел машину. Они с Игорем и Мишкой раньше девушек вышли из библиотеки. Простились. И Клим отправился домой. Шел, бормотал стихи:

Мира восторг беспредельный

Сердцу, певучему дан...

Во дворе, у подъезда, в котором он жил, стояла «эмка» с блестящим черным верхом. Мало ли почему она могла там стоять? Но он сразу же ощутил какую-то связь между собой и этой «эмкой» и подумал, что ждет она именно его.

Ему хотелось возможно быстрее и незаметнее юркнуть в подъезд, но, против воли, проходя мимо машины, Клим замедлил шаги. Когда он был уже у самого крыльца, сзади щелкнула дверца и чей-то голос произнес:

— Вы — товарищ Бугров?

Он обернулся.

В глаза назойливо рябили цветочки вышитой украинки. У человека, стоявшего перед ним, были бесцветные, чуть намеченные брови, бесцветные ресницы, жидко подсиненные глаза. Весь он был какой-то бесцветный.

— Прошу вас проехать со мной,— с деловитой вежливостью предложил он, уступая Климу дорогу вперед.

Клим не удивился. Как будто, таясь от себя, он только и ждал этого человека и эту машину, и теперь, с их появлением, испытывал что-то вроде облегчения. Ему стало все равно. Все — все равно. Странное, дряблое безразличие овладело им. То есть ему хотелось возмутиться: «Что вам нужно? Я не хочу никуда ехать! Мне некогда!» Но он промолчал. Только с трудом отодрав язык от сухого неба, пролепетал:

— Пожалуйста...— и послушно полез в машину.

И ни о чем не спросил — всю дорогу. Шофер тоже ни о чем не спрашивал. И белобрысый не проронил больше ни слова. Они молчали — все трое — многозначительно и торжественно, как вожди индейского племени. Как будто всем троим все давно было ясно. Да, ясно. Неужели тебе еще не ясно?.. Нет! Но ведь ты же слышал... Кто поверит этим дурацким сплетням! Сплетням?.. Но ты же понял сразу, куда тебя везут... Я ничего не знаю! Нет, знаешь... Не притворяйся...

Он спорил сам с собой, прикидываясь беззаботным и храбрым. Но когда машина притормозила возле большого серого здания, его затошнило от страха. Он тут же сказал себе, что все это — не более, чем забавная история, и что ему нечего, бояться. Нечего. Нечего. Нечего.

Миновав часовых, они поднялись по лестнице; запутанный лабиринт коридоров привел их сюда, в этот короткий тупик. Сколько с тех пор прошло времени? Час, два? Он устал от ожидания, от неизвестности, от желания хоть что-нибудь понять, устал, как будто целый день таскал на плечах сырые бревна.

Лучше не думать. Или думать о совершенно постороннем. Да, Блок... Был, говорят, отличным спортсменом... Любопытно: автор «Незнакомки» вертится на брусьях... «Мира восторг беспредельный»... Сон был длинный, и зыбкий, как звезды. И Кира... Сначала снился только ее голос — вот странно! И он, этот голос, читал Блока: «Мира восторг беспредельный»... А потом появилась она — в той белой матроске, легкая, призрачная, как свет, как запах, как тишина...

Конечно, это случилось в тот самый вечер, когда она приходила к нему, и он все ей объяснил: что любовь он просто придумал, и они будут — как брат и сестра, и стало так хорошо и просто — как брат и сестра! Но в ту же ночь, возвращаясь домой,— он хорошо помнил — на углу, где аптека, топтались двое пьяных, пустой, ярко освещенный трамвай пронзительно скрежетнул по рельсам, стрельнул в небо голубой молнией — в этот самый момент его вдруг озарило: ведь все, в чем он уверял ее, — ложь! К чему бороться с самим собой?.. Но она об этом никогда не узнает. И все между ними останется так же хорошо и просто, как сегодня вечером — брат и сестра... Без мещанских драм! Он был счастлив.

— Что это?

— Стихи...

— Спрячьте.

Клим не заметил, как перед ним возник белобрысый, и не сразу сообразил, в чем дело. А потом, сообразив, не спеша, почти насмешливо рассовал по карманам авторучку и записную книжку — каждое из его движений белобрысый сопровождал настойчиво торопящим взглядом, и Клим нарочно мешкал, чтобы подчеркнуть свою независимость. Белобрысый не видел Киры, не способен проникнуть в те мысли, которые наполняли его минуту назад — Клим, ясно чувствовал свое превосходство, ему попросту сделалось жаль белобрысого...

— Идемте...

Комната напоминала спичечную коробку, поставленную боком — высокая, длинная. Клим задержался на пороге — свет, бивший из окна, после тусклых коридорных сумерек ослепил его. Он увидел только черный силуэт человека, сидевшего спиной к окну за широким письменным столом. Клим ступил несколько шагов, но стол, казалось, не приблизился, а отодвинулся еще дальше.

— Разрешите идти, товарищ капитан?

Человек едва заметно кивнул и, не поднимая головы, продолжал перелистывать папку с бумагами. По-военному щелкнув каблуками, белобрысый удалился — Клим не услышал, а скорее почувствовал, как бесшумно и плотно затворилась дверь.

Из окна доносился смутный гул. Стекло жалобно тенькнуло - должно быть, внизу проехал грузовик. Сухо шелестели страницы. Клим переминался с ноги на ногу, — капитан, видимо, совершенно забыл о нем.

Капитан?.. Ни в костюме, ни в облике хмурого человека с косо срезанными сутулыми плечами не было ничего военного. Сырые осенние глаза, мятые веки... Лицо невыразительное, с мелкими, неприметными чертами — такое встретишь на улице и пройдешь не запомнив. Если оно чем-то и выделялось на светлом фоне окна, то лишь глубокими впадинами на щеках и над висками, где темными сгустками собирались тени, особенно когда капитан затягивался. Курил он много и жадно, казалось, не курил, а пил дым.

— Садитесь, товарищ Бугров, — проронил он как бы между прочим в ту самую минуту, когда Клим решил откашляться, чтобы напомнить о себе. Голос капитана, тихий и невнятный, дошел до Клима так, словно у него заложило уши. Но хотя его назвали, Климу почудилось, что капитан обращался не к нему, а к кому-то другому. Он даже оглянулся — убедиться, что в комнате больше никого нет. И увидел позади себя стул, — вероятно, подставленный белобрысым. Стул находился почти посреди комнаты. Клим подумал, что надо его пододвинуть поближе. Иначе как же они будут разговаривать?..

— Садитесь, — повторил далекий голос.

И Клим, обернувшись, перехватил короткий скользящий взгляд, от которого ему почему-то сделалось не но себе. Ощущая противную слабость в коленях, он сел, одновременно и радуясь возможности вытянуть ноги, и негодуя — что-то унижающее заключалось в том, что его могли разглядывать от головы до пят, как манекен в магазинной витрине.

Шевельнулось подозрение: или тот, за столом, не хочет, чтобы Клим видел, что у него в папке? Но за кого же его принимают?! Лишь теперь стала проясняться туманная мысль, возникшая в самом начале, когда белобрысый окликнул его: да-да, его принимают за другого! За кого? Клим тотчас отбросил чудовищное предположение.

Но все-таки есть же какая-то причина, почему он здесь понадобился?

Капитан повернул голову, открывая в столе боковой ящик, — свет упал на его лицо с болезненно худыми скулами, с резкими морщинами на плоском лбу.

У него масса дел, наверное, очень важных, государственных дел, и он очень устал, и знает его, Клима... Не может быть, чтобы повод оказался пустяковым. По пустякам сюда не вызывают. Почему же вызвали его, именно его?.. А если нужна его помощь? Если на него надеются?.. Где-то рядом с лицом капитана затрепетал вдруг огненный лик Дзержинского, с острой, как меч, бородкой. Клим подтянулся, сел прямо, не касаясь спинки стула. Да, он так и скажет: не скрывайте от меня ничего, товарищ капитан, я комсомолец, можете мне во всем довериться, и если понадобится отдать жизнь — поэты умеют умирать!..

Капитан все так же молча листал папку, иногда задерживаясь на какой-нибудь странице. Наконец, закурив очередную папиросу, он откинулся назад, выпустил изо рта тонкую струю дыма и, сосредоточенно наблюдая за ней, обронил:

— Рассказывайте.

«Это он мне?» — удивился Клим и переспросил:

— Рассказывать?.. О чем?..

— Не притворяйтесь, — капитан продолжал смотреть ничего не выражающим взглядом куда-то поверх головы Клима — туда, где, лениво ветвясь, расплывался и таял дымок. — Я спрашиваю о вашей подпольной организации, о том, как вы решили бороться с советской властью... Все, все рассказывайте.

Тон у него был равнодушный, будничный.

— Что такое?..— Сбитый с толку этим тоном, Клим даже не сразу поймал смысл его слов.— Организация?.. Какая... организация?..

— Как это какая? — сказал капитан, не повышай голоса.— Как это какая? Вам что — ничего про нее не известно?..

Теперь, щурясь, он смотрел Климу на лоб, как будто намеренно избегая встречаться с ним глазами. У Клима заломило в висках.

— Да какая же организация? — воскликнул он, подавшись вперед. — Вы что-нибудь путаете, товарищ капитан! Я...Мы...

Взгляд капитана был нацелен в упор — холодный, изучающий, он ввинчивался в него, как стальной винт в дерево, и, казалось, проникал в такие тайники, куда Клим никогда сам не заглядывал и, больше того, даже не подозревал, что они существуют.

А вдруг... А если... В мозгу взорвались и рассыпались искрами обрывки фраз, брошенных их противниками на диспуте в пятой школе... гнусные намёки... шепоток... слухи, которые в последние дни, как мокрицы, выползали из темных щелей... Нет-нет, не может быть!..

Глаза капитана не то чтобы смягчились, а отошли, отступили, спрятались в узких разрезах. Пока он вынимал из ящика листы чистой графленой бумаги, Клим следил за ним, пытаясь сообразить, чем вызвана странная шутка капитана. Но лицо с плотно сжатыми губами было непроницаемо.

Как и все, что говорил капитан, вопрос прозвучал неожиданно.

— Чья... фамилия?— запинаясь, переспросил Клим.

— Ваша, ваша фамилия.

Похоже, его разыгрывали. Все время разыгрывали. Ведь капитану отлично известно, как его зовут...

...Имя?.. Год рождения?.. Местом рождения?.. Обычные анкетные вопросы... И хотя капитан задавал, их небрежно, даже не выпуская изо рта папиросы, — только время от времени перекатывал ее из одного угла губ в другой — Климу, прекрасно сознававшему, что не ради этих вопросов его вызвали, они постепенно начинали казаться полными особого значения. Чувство настороженности не угасло совсем, но, утихнув, тлело где-то внутри.. Какого черта?.. Ему нечего скрывать, нечего стыдиться!

Год вступления в ВЛКСМ?.. Клим назвал даже месяц — назвал не без умысла, чтобы от капитана не ускользнуло, что его приняли в комсомол еще до того, как ему исполнилось четырнадцать. В глубине души он надеялся, что капитан обратит на это внимание, и тогда Клим расскажет смешную историю: как он убеждал бюро райкома, что тринадцать с половиной — это все-таки ближе к четырнадцати... Ему очень хотелось расположить к себе капитана, — не то чтобы расположить, а чтобы тот поскорее понял, кто перед ним сидит. Но капитан записал его ответ, как и все предыдущие, и ничего не заметил, а спросил о родителях. И когда разговор коснулся отца, Клим насупил свои широкие брови и отвечал, глядя на капитана прямо, истово, словно давал присягу.

Что ему известно об отце?.. Он был враг народа. Как он относится к своему отцу? Так же, как и к любому предателю. Что он знает о его прошлом? Немного... Зачем говорить о былых заслугах, если о таких людях в «Кратком курсе» сказано... Он беспощадно повторил суровые, гневные слова. Он сказал капитану то же, что говорил своим друзьям, то, что для него самого давно уже стало мрачной, бесповоротной и единственно возможной правдой.

На лице капитана промелькнула туманная усмешка. Она длилась мгновение, но Клима опалило стыдом. Нет, капитан — это не Кира: он просто не верит ему!

В нем взбунтовалась оскорбленная гордость. Он упорно смотрел на круглую ножку массивного письменного стола, не поднимая глаз на капитана. Отвечал отрывисто, коротко, не думая — ему хитрить не к чему, а уж там верить или не верить — ваше дело!..

— У вас много товарищей?

— Много.

— Назовите самых близких.

Из мстительного озорства Клим перечислил почти весь класс.

— А самые близкие?

Назвал Игоря и Мишку. О Кире и Майе — ни слова. Почему-то не хотелось произносить перед капитаном их имена. Нет, не хотелось!..

— Вы давно знакомы?

Он сказал.

— Почему вы избрали в качестве друзей Турбинина и Гольцмана? _

Забавно. Разве друзей выбирают? Может быть, вам рассказать, товарищ капитан, о Яве? О Егорове? Об экспедиции на фронт?.. Или о том, как с Игорем бродили ночи напролет и было похоже — всю жизнь они искали друг друга — и нашли?.. Это слишком долго рассказывать, товарищ капитан!..

Он ответил:

— У нас общее мировоззрение.

— Общее — что?..

— Мировоззрение. Взгляд на мир,— хмуро пояснил Клим.

Что-то булькнуло в горле у капитана — словно из бутылки потекла вода. Он закашлялся. Клим вскинул голову. Чиркнув спичкой, капитан прикурил — на секунду в глубине зрачков метнулись насмешливые огоньки. Он снова взялся за перо, но теперь в его бесцветный голос влилась живая струйка иронии.

— У вас, что же, особое какое-нибудь мировоззрение?.. Не такое, как у всех?

— Такое и не такое,— твердо сказал Клим: — Все человечество мы делим на два класса: на людей и на мещан.

— Понятно,— сказал капитан.— Значит, решили поправить марксизм?

— Не поправить, а продолжить,— сказал Клим.— Продолжить.

И чтобы его слова звучали весомее, прибавил:

— Марксизм — не догма, а руководство к действию.

— Очень интересно,— сказал, капитан.— Так что же, все-таки, у вас за мировоззрение?

Он колебался. Капитан ждал.

— Мы считаем, что наступило время для третьей революции.

— Вот как? Это что-то новое.

Клима уколола усмешка, с которой капитан отнесся к его словам.

— Совсем не новое! — воскликнул Клим запальчиво.— Еще Маяковский писал:

Взрывами мысли головы содрогая,

Артиллерией сердец ухая,

Встает из времен революция другая —

Третья революция

— Духа!

Еще Маяковский!.. И правильно! В семнадцатом свергли капитализм в экономике, а мы должны разбить его в чувствах, мыслях, морали! Разве не так? Разве мещане сдадутся без боя?..

— Значит, вы хотели начать... эту революцию?

— Мы решили бороться. Мы не могли сидеть сложа руки!..

— И что же?..

Клим поморщился, вспомнив о диспуте в пятой школе.

— Это слишком длинная история, товарищ капитан...

— А вы расскажите. У нас есть время...— он поднялся, зажег свет.

В кабинете с голыми неприкаянными стенами стало уютней, теплее.

— Так я слушаю вас, товарищ Бугров,— капитан пододвинул на край стола пачку папирос.— Вы курите?

— Нет, что вы! — Клим вспыхнул от смущения и признательности за то, что с ним обращаются с уважением, как с равным.

Клим не признавал авторитетов. Многих удивляла самостоятельность его поступков, категоричность суждений. Но в глубине души Клима жила постоянная, томительная тоска — тоска по умному, опытному, всеведущему человеку... Он ждал: однажды явится этот человек — и тогда все прояснится, и распутается дьявольский клубок, именуемый жизнью!

Капитан оказался первым, кто не мешал ему выговориться до конца. Он боялся лишь одного: чтобы тот не прервал его. Тут было все: и недовольство современной литературой («Настоящий сироп, верно, товарищ капитан?»), и то, какой должна стать мораль при коммунизме, и то, как они с Игорем сочинили комедию и что получилось из их великого бунта...

Капитан слушал длинную, сбивчивую речь с ненаигранным интересом, его утомленное, землистое лицо посветлело, морщинки на лбу разгладились, он кивал, улыбался с возбуждающим доверие и откровенность юморком.

— Теперь вы понимаете, какое у нас мировоззрение, товарищ капитан?...

Клим смолк, с нетерпением ожидая ответа. Капитан сделал какие-то пометки в лежавшем перед ним листе бумаги, отбросил перо, потер весело руки.

— Да-а, это вы здорово придумали... Целая система взглядов, а?..— он прошелся по кабинету, одобрительно посмеиваясь, потом присел на подоконник, задумчиво потрогал переносицу:

— И вас обвинили... Обвинили...

— В клевете на советскую молодежь! — подсказал Клим и рассмеялся.

Раньше эта фраза вызывала в нем ярость, но сейчас, в разговоре с капитаном, он ощутил весь ее очевидный комизм. И капитан — тоже.

— Да,— сказал он, сокрушенно покачивая головой.— Да, да, да. Значит, в клевете... В клевете на советскую молодежь... Хотя вы....

— Хотя мы и не думали клеветать! Разве мы не знаем, что советская молодежь...

— Да, — сказал капитан, прикрывая глаза и как бы заранее соглашаясь со всем, что еще только намеревался объяснить Клим. — Да, да, да...— Потом вспомнил:

— Как это у вас в комедии... Фикус, Медалькин, Богомолов?.. Это кто же такие?...

— Как — кто? — удивился Клим. — Наши герои... Отрицательные персонажи...

— Да-да, отрицательные персонажи... Так вот.... Кто же такой Богомолов? Это, что же, ученик есть такой у вас — Богомолов?

Видимо, капитан сам чувствовал беспомощность своего вопроса, он добавил:

— Я ведь не литератор, не знаю, как это получается в процессе творчества... Вы что, списывали с кого-то, например, того же Богомолова?

— Нет, что вы! — Клим снисходительно прощал капитану так искренне признаваемую неосведомленность в творческом процессе.— Конечно, мы не списывали! То есть в какой-то степени... У нас были прототипы. Скажем, наш комсорг Михеев. Притворяется идейным человеком, а на самом деле трус, лицемер и подхалим. Его ничто не интересует, кроме своей выгоды. Понимаете, ему важно не то, какую он пользу принесет, а как его райком оценит. Райком или директор, или классный руководитель — вот и все!.. Кое-что мы и взяли от него для нашего Богомолова...

— Так вот вы бы и назвали своего героя не Богомолов, а Михеев,— наивно предложил капитан.— Чтобы все знали, кого вы имеете в виду...

— Да разве Михеев — один такой?..

— А что — нет?

— Конечно, нет! И мы хотели всех заставить подумать, мы хотели создать тип!

— То есть сделать из частного явления типическое?..

— Верно, товарищ капитан! — обрадовался Клим. — А говорите — не разбираетесь!

От него не ускользнула неточность употребленного капитаном выражения, но спорить, по мелочам тем более, было неловко, он лишь незаметно его поправил:

— В литературе обобщают то, что есть в жизни... Мы обобщали.

— А разве я не так говорю? — с внезапной суховатостью спросил капитан.— Я же и говорю: вы обобщали частные отрицательные явления, изображали их типическими... Так?

— Да, так! — поспешно подтвердил Клим, испугавшись, что капитан может обидеться из-за его дурацкого педантизма.

— Вы согласны?...

— Согласен!..

— То-то же,— сказал капитан. — А то вы совсем уж меня в своих тонкостях запутали...— он присел к столу, что-то записал и, вновь повеселев, обратился к Климу, заставив забыть о мимолетном ощущении скрытого подвоха. — Так вы, что же, решили воевать с мещанством... втроем?..

Ну, нет! Втроем... Не такие уж они детишки-глупышки! У них имелись сторонники во всех почти школах! Правда, по-настоящему преданных было всего пятеро...

— Но вы назвали только троих?..

Стыдясь прежней своей недоверчивости, Клим рассказал о Кире и Майе. Он выдал им великолепную аттестацию: убежденные противницы обывательщины, борцы за полную эмансипацию женщины, несмотря на сопротивление директрисы, им удалось проделать колоссальную работу в смысле пропаганды новых идей...

— Вы часто встречались?

— Да. Почти ежедневно...

— Где?

— У Широковой...

— Почему для своих встреч вы избрали квартиру, а не школу, допустим?.. Удобнее?

— Да, так нам никто не мешал.

— А ваши учителя... Вы не извещали их об этих встречах?

— Что вы! Зачем?..

— А все-таки... Почему вы не приглашали кого-нибудь из старших?

Странный вопрос! Уж не Николая ли Николаевича?.. .

— Там бывала одна старшая...

Капитан, гася окурок, задержал руку.

— Кто же?..

— Майина бабушка...— Клим вспомнил: действительно, к ним иногда заглядывала старушка, жившая за стеной: «И чего вы гогочете, ровно гуси — го-го-го! Спать не даете: у меня сквозь стенку все слышно!»

— Значит, вы встречались только впятером и держали это от всех в строгом секрете?

Ну вот! К чему им хранить свой идеи в секрете? Наоборот! Последнее время у Широковой собиралось столько народу — яблоку негде упасть!

— И чем же вы занимались на ваших... сходках?

— Да все то же самое, товарищ капитан! Спорили...

— Да-да, понимаю...— капитан улыбнулся, вздохнул. — Споры, споры... В спорах рождается истина... Так о чем же вы спорили?

— Да обо всем...— Клим попытался припомнить жаркие, порой бестолковые схватки. — Даже о танцах, например...

— О танцах?..

Ему доставил удовольствие недоуменный тон капитана.

— Еще бы! Мы хотим, чтобы учились шевелить не ногами, а мозгами. Танцы — развлечение для идиотов... Людям не о чем говорить — вот они и выделывают вензеля...

— Очень интересно... А еще о чем вы говорили? — капитан подмигнул. — Критиковали учителей? Школу? Советских писателей? — Вы ведь не очень высокого мнения о них, а?.. .

— Все было, — сказал Клим, радуюсь тому, что капитан начинает понимать атмосферу их стихийных диспутов. — И школу, конечно. Вы ведь посмотрите, что получается: мы только красивые слова произносим о долге, о Родине, а живем — как трутни. Какая от нас польза обществу? Из нас выращивают настоящих обывателей!..

— Но разве вы не могли поговорить об этом открыто... На собрании в своей комсомольской ячейке? Ведь есть же у вас в школе комсомольская ячейка?..

Ячейка... В этом слове звучал намек на что-то сплоченное, боевое, отважное...

— Нет, — сказал Клим, покачав головой. — Это не то... У нас на собраниях умеют просиживать штаны и тянуть руку, если голосуют... А вообще, если бы мы знали, что вы интересуетесь, мы бы вас пригласили к себе, товарищ капитан!.. Жаль, тогда мы не были знакомы...

Капитан вдруг закашлялся, жилки на висках у него напряглись и посинели. Одной рукой он конвульсивно стиснул край стола, другой поднес ко рту плевательницу — коричневого стекла, с завинчивающейся крышкой. Клим хорошо помнил— такая была у матери...

— Может, воды? — спросил Клим, страдальчески кривя губы, как будто его самого душил кашель.

Капитан сердито отмахнулся и между двумя приступами кашля резко бросил:

— Сидите!

«Чего он разозлился?» — подумал Клим.

Капитан склонился над столом, обняв руками голову и тяжело отдуваясь. Руки у него были узкие, бледные, худые — и Клим снова вспомнил о матери. Не о той, которая выходила из себя по любому поводу и особенно когда он говорил об отце, а о той маленькой, хрупкой, как девочка, женщине, которая любила, закрыв глаза, ворошить пальцами его волосы, когда он сгибался над кроватью и в этой неловкой позе стоял долго, не шевелясь, прощая ей все, все...

— А вы не скажете, чем вы занимались на одной из таких сходок... 12 апреля?..— спросил капитан, отдышавшись и вытирая взмокший лоб.

Вопрос показался Климу нелепым.

— Откуда же я помню? Ведь мы ничего не записывали...

— Вот именно, — сказал капитан. — Вы не вели протоколов?

— Конечно, нет!

Самый вопрос о протоколах его рассмешил.

Капитан странно усмехнулся, обнажив два желтоватых ряда сомкнутых зубов, постучал по ним кончиком ручки, словно желая проверить их крепость.

— Значит, не вели?..

Клим смутился и, чувствуя, что краснеет, покраснел еще больше...

— Правильно, товарищ капитан. Однажды ради шутки мы писали. То есть не настоящий протокол, а так... Просто так. Но мы и сами потом забыли про него — он где-то затерялся...

— Продолжайте, — сказал капитан. — Вы вспомнили, о чем шла речь?..

Ну еще бы! Клим великолепно помнил тот вечер, когда родилась мысль о КИКе. Все-таки сама идея была неплохой... Но Игорь оказался прав: они слишком понадеялись на тех, кто так трусливо предал их во время побоища в пятой школе!

— Так вы утверждаете, что ваш клуб так и не был создан?

— Да, — честно сознался Клим. — С клубом у нас получилась чистейшая маниловщина.

— И на том дело кончилось?

— К сожалению, кончилось, товарищ капитан.

— А что если она, эта ваша организация под названием клуба имени Кампанеллы, все-таки продолжала существовать и действовать?

— Но этого не может быть, товарищ капитан. Уж я бы знал...

— А вы и знаете об этом, — улыбнулся капитан. — Знаете, товарищ Бугров!

— Я могу дать слово комсомольца, что у нас ничего не вышло с КИКом! — воскликнул Клим, начиная сердиться и все больше изумляясь: отчего капитан так ухватился за их нереальную затею?..

Капитан выдержал длинную паузу, во время которой не мигая, с упреком и ожиданием смотрел на Клима своими глубоко запавшими глазами, и все так же, не отводя взгляда, открыл папку и достал какую-то тетрадь. Затем, растягивая каждый слог, медленно, произнес:

— Я не хочу лишать вас комсомольского слова, — и, развернув тетрадку, помахал ею над головой. — Узнаете?

— Да, — сказал Клим, невольно потянувшись к тетрадке. — Это наш журнал...

Да, это был их журнал — последний залп, которым они ударили в тех, кто торжествовал над ними победу! Это был их ответ, их флаг, которым они заявили, что не сдались и никогда не сдадутся!.. Тогда, после схватки в пятой школе, охваченные отчаяньем и яростью, повергнутые, но не уничтоженные, они мечтали о мщении, и все дружно ухватились за его идею издать журнал, пригласить противников выступить в нем, подняв забрало, и разгромить их в открытом бою! Конечно же, они еще раз перетрусили — эти девочки и мальчики, что так благовоспитанно издевались над ними, повторяя чужие слова и мысли! Тогда они сами — в основном он сам — в одну ночь написали все статьи, в которых смешали с грязью своих лицемерных обличителей. Несколько экземпляров «Прочь с дороги!» — так назвали журнал — переписанные Кирой и Майей, пошли гулять по школам из рук в руки.

Ну и что же?.. Он головой ручается за правильность каждого слова!

Капитан остановил его, указав пальцем на буквы, нарисованные снизу, под заголовком, и обведенные кружком: «КИК»...

Клим чувствовал, что запутался. Он никак не мог объяснить, с какой именно целью были написаны эти буквы, хотя — в самый последний момент и, кажется, только на двух экземплярах — он нарисовал их собственноручно. Может быть — оттого, что ему не хотелось расставаться с увлекательной идеей, может быть — из стремления наперекор всему заявить, что клуб Кампанеллы когда-нибудь будет создан, — он и сам не помнил точно.

— Что же, товарищ Бугров,— получается, вы хотели утаить, что организация все-таки есть? — сказал капитан, покачивая головой и, вытащив из папки исписанный лист, щелкнул по нему пальцем: — Вот ваши слова: «Никакой организации не было»... Я надеялся, что вам можно верить, а выходит...

— Но, товарищ капитан!...

— Но вы же, вы сами заявили мне, что вам не по нраву комсомол и что вы решили противопоставить ему свою собственную тайную организацию! Вы сами признали, что она была тайной, подпольной! Мало того, она имела даже свой устав и нелегальный орган!

Что это? Неужели повторение шутки, с которой начался их разговор?.. Неужели это всерьез?.. Капитан взмахнул рукой, чтобы он замолчал.

— Вы сами сознались, что в своей аполитичной пьесе облыжно оклеветали советскую молодежь, «обобщая частные отрицательные явления и выдавая их за типичные» для нашей действительности! Это ваши слова! Вы охаивали советскую школу, советских учителей, утверждая, что они «выращивают мещан» — тоже ваши слова!.. Все это записано здесь!

— Но мы... Но я этого не говорил! Вы же меня неправильно поняли, товарищ капитан!..

— Я вас отлично понял, товарищ Бугров! Отлично! И вы сами прекрасно понимали, что делаете! Я не советую вам юлить и выкручиваться, товарищ Бугров, нам все давно известно!

У Клима сдавило горло. Нет, капитан и не думал шутить. Глубокие жесткие складки легли у него от носа к подбородку, рука, лежавшая на тетрадке с надписью «Прочь с дороги!», сжалась в костлявый кулак, только глаза его, маленькие, тусклые, улыбались насмешливо, холодно, беспощадно.

2

Все дальнейшее представлялось Климу сплошной бессмыслицей. Когда Михеев обвинил их в клевете на советскую молодежь — ему было просто не под силу выдумать что-нибудь другое своим озлобленным, унылым умишком. Когда в пятой школе на них обрушились потоки ядовитой лжи и простодушной глупости — что ж, и это естественно: так испокон веков обороняется мещанство. Но теперь... Теперь перед ним были не Михеев, не Картавина, не премудрый Леонид Митрофанович, и неиспепеляемая ненавистью Никонова, перед ним сидел человек, которому он во всем доверял, не мог не доверять, должен доверять...

И если бы он хоть кричал, топал ногами, если бы он в порыве бешенства утратил способность соображать... Но нет — спокойно, расчетливо, с безупречной логикой он доказывал, что Клим и его друзья очернили советский народ, создали организацию для борьбы с советским строем, издавали подпольный журнал, и что единственная возможность смягчить их вину — это открыть, кто руководил их действиями.

Какая дичь! Какой бред! Какая нелепость!..

Так думал Клим, потому что не знал, не мог знать, что однажды утром, веселым весенним утром, когда он переписывал с отливающей солнцем доски задачу, этим самым голубым весенним утром капитан распечатал длинное письмо, исписанное мелким женским почерком. Он перечитал его дважды и подчеркнул слова: «матерого врага народа», «тайные сборища», «вербуют сторонников», «политически вредные»... Потом, отложив письмо, он снова, как будто что-то вспомнив, потянулся к нему и отыскал фамилию Бугрова. Он выделил ее из списка прочих фамилий и около поставил восклицательный знак.

Клим не знал, не мог знать, что спустя полчаса капитан пригласил войти дожидавшегося в коридоре Леонида Митрофановича Белугина, и после его ухода в третий раз перечитал письмо, удивляясь тому, что рассказанное Белугиным точь-в-точь соответствовало изложенному на четырех листах бумаги.

Клим не знал, не мог знать, что перед ним в том же кабинете побывали и директор его школы Алексей Константинович Сирин, и добрый их заступник Евгений Карпухин, и еще несколько человек, которых строго-настрого обязали забыть, с какой целью их вызывали и какие разговоры с ними вели.

У Клима никогда не было повода задуматься над тем, как порой даже вполне честные люди под прессом страха и малодушия, сами этого не замечая, невольно искажают пропорции и контуры событий, изображая их так, что они начинают соответствовать возникшим обстоятельствам. Как затем, на основе искаженных фактов, изложенных этими честными людьми, путем широких сопоставлений и тонких аналогий ум подозрительный и пристрастный может построить вполне логичный и удобный по необычайной простоте вывод — вывод, который объясняет все, за исключением разве лишь действительной истины...

Наконец, Клим не знал, не догадывался, что за человек сидит перед ним в продолжение трех часов...

Знай Клим обо всем сказанном, он мог бы понять, что в случившемся не было ничего чрезвычайного, из ряда вон выходящего для того времени. Но Клим не знал — и, потрясенный абсурдностью невероятных обвинений, барахтался, как слепой щенок, которого неожиданно накрыли сетью — и он пытается разорвать ее крепко-сплетенные ячеи и вырваться на свободу. Но стоило слегка дернуть сеть — и он снова падал, сбитый с ног, чтобы подняться и с еще большей яростью накинуться на невидимого врага.

Со стороны наблюдать за ним было занятно, и капитан, склонив набок голову, порой морщил переносицу так, будто ему трудно удержаться от смеха. Но Клим, только теперь решившийся понять, что капитан — это следователь, а их задушевный разговор — самый настоящий допрос, Клим уже не верил ни подбадривающей улыбке капитана, ни его глазам, которые — он ясно видел — в свою очередь не верили ни единому его слову.

— Ну как же так, товарищ Бугров, как же так у вас получается, ведь мы условились, что вы будете честно отвечать на все вопросы!.. — прокуренный, с хрипотцой голос звучал дружеским укором; даже перо, занесенное над протоколом допроса, как будто не могло, разогнавшись, удержать свою прыть — нетерпеливо дрожа в руке капитана, оно торопило, уговаривало: скорее... скорее... не упирайся... Оно гипнотизировало, дробило мысль, и Климу требовалось напрячь все силы, чтобы воспротивиться стремительному напору.

— Но мы же не могли поставить комедию на сцене, действуя тайком,— упрямо повторял он, распрямляя затекшую спину и продолжая недоумевать, почему капитан пытался навязать ему явную несуразицу.

— Значит, ответственность за постановку этой гнилой, аполитичной пьесы вы хотите переложить на учителей?

— Я сам отвечаю за свою комедию,— ему надоело уже доказывать, что их пьеса — не гнилая и не аполитичная, но капитан все время повторял эти два слова.— Я ее писал, я за нее и отвечаю. Но мы действовали вовсе не тайком.

— Хорошо, тогда начнем все сначала,— покорно вздохнул капитан.— Кому вы показывали свою пьесу?

— Леониду Митрофановичу...

— Он согласился на постановку? .

— Конечно, нет,— с угрюмой гордостью усмехнулся Клим.— Белугин — консерватор и реакционер. Он сказал, что мы нигилисты.

— Кто из учителей читал пьесу?

— Директор.

— Он согласился?

— Он сказал, что согласится, если согласится райком комсомола.

— Значит, он лично был против?

— Тогда — нет... То есть не совсем...

— Если бы он не был против, зачем он вас послал бы в райком комсомола?.. Он разрешил или не разрешил ставить пьесу?

— Не разрешил, но...

— Не разрешил! Дальше?..

— Но...

— Вы не оправдывайтесь, товарищ Бугров. Когда человек оправдывается, значит, он чувствует, что виноват... Как было дело дальше?

— Дальше мы пошли в райком, к товарищу Карпухину...

— Он одобрил?

Чтобы не подводить Карпухина, Климу хотелось рассказать подробно, как они встретились, как спешил куда-то Карпухин, как он успел прослушать лишь половину комедии, но капитан требовал — «да» или «нет» — и Клим, помедлив, ответил:

— Да, одобрил.

Капитан утомленно прикрыл глаза и выразительно забарабанил пальцами по столу. Он барабанил долго. Клим почувствовал, что — сам не зная отчего — краснеет.

— Он одобрил, одобрил! — повторил он, но так растерянно, словно его уже уличили во лжи. Он и сам засомневался, правда ли, что Карпухин одобрил... Но кстати вспомнил, как тот, перед самым их уходом, спросив номер директорского телефона, потянулся к трубке...

Да-да, — Игорь сам сказал ему про телефон!

— Вы можете узнать у директора. Карпухин звонил ему лично! — Клим заспешил, объясняя, но его остановил уже откровенно иронический взгляд.

— Скажите, товарищ Бугров, можно ли верить секретарю комсомольской организации целого района?

— Еще бы! — с готовностью подтвердил Клим, представив себе улыбчивое, простецкое лицо Жени Карпухина — такое, каким он видел его самый первый раз.

— Тогда слушайте,— капитан достал из ящика стола новую папку: — «Я сразу же сказал, что эта злопыхательская пьеса направлена против советской молодежи и ей не место в советской школе»... Это слова товарища Карпухина.

— Не может быть! — вырвалось у Клима.

— Но ведь вы сами заявили, что мы должны верить секретарю райкома... Заявили или нет?..

— Но это же ложь!..

— ... И все-таки пытаетесь утверждать, что ничего подобного вы от него не слышали?

— Нет, не слышали! Впрочем, одно замечание Карпухин сделал... Насчет Пушкина... Почему в пьесе упоминаются зарубежные писатели, а Пушкин...

— Вот видите,— сказал капитан с мягким упреком. —Теперь вы сами признаетесь, что секретарь райкома указал вам на порочные космополитические идейки в вашей комедии. И после этого вы все-таки упорствуете в том, что он мог ее одобрить?..

— Но ведь он же звонил, товарищ капитан! Он же обещал сам позвонить директору!..

Капитан разглядывал кончик пера, снимая с него какую-то соринку. Лицо у него выражало сосредоточенность и отчужденность.

Действительно, и Карпухин и директор оставались в пределах истины, настаивая на том, что никакого разговора между ними не происходило. Карпухин утаил только то, что намеревался позвонить к Алексею Константиновичу, и даже позвонил, но телефон оказался занят, а потом он уже не звонил, забыв и о ребятах и о своих обещаниях.

Но ведь Карпухин... Он ведь так смеялся, хвалил, даже хлопал Мишку по плечу... Выходит, он, Клим, и вправду обманул директора?.. Но как же Карпухин... Как он мог!!! Клим сжался, сгорбился, стиснул потные руки между колен и смотрел в пол, не осмеливаясь поднять глаза на капитана. Ему не хотелось уже кричать: «Как вы смеете!» — хотелось превратиться в дерево, стул, вот в эту половицу, только бы омертветь, сгинуть, чтобы не испытывать раскаленного, жгущего, как железо, стыда, стыда за себя — как его околпачили! — стыда за Карпухина — как он мог — ведь ему так верили, ему еще так верят, а он — подлец, мелкий, гнусный подлец...

Капитан очистил перо, посасывая папиросу, что-то записал в протокол.

— Итак, вы признаете, что, обманув учителей, директора и комсомольские органы, вы протащили на сцену свою гнилую аполитичную пьесу,— без всякой интонации проговорил он.

Клим молчал. К чему спорить, если все равно верят не ему, а директору и Карпухину?..

— Кого из учителей, работников комсомольских или партийных органов вы поставили в известность о своем журнале?

— Никого.

— Значит, вы не отрицаете, что снова действовали тайком, подпольно?

Тайком, снова тайком... Да, да, почему — когда они выскочили из пятой школы, яростные, затравленные, непримиримые — почему они не поспешили к Белугину, выслушать его отеческие, наставления?.. Или к Хорошиловой? До сих пор в ушах у него звучал ее жестяной голосок: «Товарищи, мы должны со всей твердостью сказать Бугрову и его компании...»

— Да кто же разрешил бы нам такой журнал? — с горечью вырвалось у Клима.

— Значит, вы заранее знали, что вам его не разрешат?

— Конечно!

Силки затягивались все туже, но Клим еще барахтался, еще пытался объяснить капитану то, чего капитан не хотел понимать.

— Допустим, учителя... Но ведь есть же еще партийная, комсомольская организации, вы не обратились к ним потому, что знали, что идеи вашего журнала — вредные, порочные идеи, которые вам никто не разрешит пропагандировать!

— Неправда! — вскрикнул Клим, соскакивая со стула.— Дайте мне журнал, и я вам докажу, что в нем нет ничего вредного и порочного!

Насмешливый взгляд капитана усадил его на место.

— Вот что вы писали, в своем так называемом памфлете о школе имени Угрюм-Бурчеева: «В школе имелось три класса. В первом обучали подлости, во втором — лицемерию, в третьем — бальным танцам»... И дальше: «Неспособных к усвоению этих наук вываливали в смоле и гусиных перьях, а затем волокли по городу, крича: «Умник, умник нашелся!..»

Капитан сощурился, выпятил вперед острый подбородок, членя слова на слоги, произнес:

— Это уже не просто порочные, это антисоветские идеи. Вы что, думаете, я не понимаю, что вы имели в виду?..

— Но это же сатира, товарищ капитан!.. Мы писали о пятой школе!..

— Чье имя носит пятая школа?

— Имя Сталина...— Клим осекся, испугавшись того, как понял, как мог понять их капитан. Слабеющим голосом он пробормотал: — Но мы же хотели высмеять их директрису...

— Не прикидывайтесь дурачком, товарищ Бугров... Кто вам поверит?

Больше он ничего не пытался доказывать капитану.

Круг замкнулся.

...А какая луна была в ту ночь, когда они стояли на Стрелке! Мерцали сиреневые снега, и вокруг — такое безмолвие, такая тишь, и Кира, и мысок, похожий на корабль, готовый отойти от причала... И такой простор!..

...Вонючий продымленный воздух, голые стены, маленький худощавый человечек — он курит, плюет в бутылочку с металлической крышечкой и лезет жесткими, мертвыми, слепыми пальцами туда, где живое сердце...

...Почему?

...Зачем?

— Запишите сразу, — сказал Клим отрывисто, — Я шпион, диверсант, я хотел тайно взорвать земной шар и уничтожить вселённую. Запишите еще, что я — папа римский Пий XII. Особенно этого не забудьте — я Пий XII. Теперь вам достаточно?..— он громоздил глупость на глупость с безоглядной дерзостью — только бы разбить, сломать недосягаемую, тупую самоуверенность этого человека — пусть ярость, пусть гнев, только не эти тусклые, замерзшие глаза!

Но на серых бескровных губах капитана вдруг проступила и растеклась удивленная, даже огорченная улыбка.

— Ну вот, ну вот, товарищ Бугров! Обиделись! — он откинулся на спинку стула, качнулся назад, по тонкой шее — вниз — вверх, вниз — вверх — запрыгал острой пирамидкой кадык.— Да ведь если бы я считал... Если бы я хоть на секунду считал, что вы шпион или диверсант — разве я... Разве мы таким бы тоном с вами разговаривали? Разве бы я вас «товарищ Бугров» называл?.. Да я...

Клим опешил.

Как-то в город приезжал артист, называвший себя «трансформатором». Его лицо почти мгновенно меняло десятки выражений-масок...

Клим не узнавал в этом внезапно развеселившемся, булькающем смехом человеке капитана, только что цедившего сквозь зубы чудовищные обвинения.

— Мы ведь с вами просто сидим и беседуем. Разве не так? Вы ведь сами подумайте: вот передо мной одаренный, талантливый юноша, горячий, честный, мечтатель, романтик, да еще и знаток марксизма... Это не шутка ведь — в ваши годы, марксизмом овладеть... А пройдет несколько месяцев — и он уже студент, а там — загремит его имя, по всей стране, может быть, загремит, а?.. И такие он поэмы, такие он трагедии напишет, что куда там Пушкину или Маяковскому! Да я сам буду первым еще, может быть, стоять в очереди за билетом в театре, а если мне и не достанется — намекну администратору, что у меня, мол, с автором личное знакомство... Может, подействует, как вы думаете, на администратора? Подействует или не подействует?..

— Куда уж там, — все больше теряясь и недоумевая, пробормотал Клим. — Это уж вы слишком... ведь пока еще ни строчки не напечатал, все журналы отвергли...

— Да ведь я же о будущем, — горячо возразил капитан: — Что ж, что отвергли? Ведь и Сурикова отвергли, когда он в первый раз в академию пришел. А Толстого, думаете, не отвергали?..

Когда же Толстого отвергали? — метнулось в голове у Клима, но он промолчал. Куда клонит капитан? Куда клонит? Он не сомневался, что капитан куда-то клонит, и выискивал затаенный смысл в его словах. Но они хлестали, кружили, волокли за собой, и не успевая опомниться, он катился, как в быстрой горной речке круглый камешек.

— Будущее, будущее, товарищ Бугров, — вот что самое главное у человека! И только подумать, если вдруг его не будет, этого будущего, и юноша не то что в литинститут... Вы туда, вы в литинститут хотите, так ведь? И юноша не то что в литинститут или там в университет, а и школы не кончит! Все великие замыслы, все гениальные поэмы, которые он у себя в голове носит, все это пойдёт прахом, так и не расцветет, не дозреет! А ведь из-за чего? Из-за пустяка. Самого пустякового пустяка! Вы думаете, товарищ Бугров, мне-то приятно вдруг взять да и зачеркнуть такое замечательное будущее? А все из-за доверчивости, из-за того все, что слишком верит этот юноша людям, которым верить нельзя...— левое веко у капитана беспокойно задергалось, он прикрыл его рукой; расширенный правый глаз горько и сочувственно смотрел на Клима.

— Каким людям... верить нельзя? — испуганно переспросил Клим; он еще ничего не понимал, но ощутил-какой-то неясный намек.

— Тем, кого он считал своими друзьями.

Капитан замолчал. Клим ощущал, что, и прикуривая и перебирая какие-то листки перед собой, он продолжает зорко наблюдать за ним. О чем он говорил? О каких друзьях?.. Багровые кольца, разрастаясь, поплыли у него перед глазами.

— Товарищ капитан, если вы о моих друзьях, так они ни в чем не виноваты! Если кто и виновен, так только я!.. Если бы вы...

Не дослушав, капитан замотал головой, поднял руку:

— Да что вы, что вы, товарищ Бугров! Да кто же... Разве я не понимаю, что тут ни они, ни вы — никто... Разве я про вас? Разве же мне придет на ум, что все эти идеи, которые вы сами признаете вредными, враждебными нашему строю, все идеи эти — ваше изобретение? Разве у вас, у комсомольцев, у воспитанников советской школы, могли такие мысли зародиться? Или журнал... Да я лишь увидел вас, как сразу понял, что вы-то тут ни при чем!.. Эх вы, а еще, говорите, Энгельса читали! — сокрушался капитан.— Ведь я бы тогда мог прямо, без всяких, сказать: вы — группа заговорщиков, привлекаетесь по такой-то и такой-то статьям — но ведь я ничего такого не сказал. Верно? Не сказал я ничего такого?

«Как же не сказал, — подумал Клим, пытаясь пробиться сквозь тяжелый туман, наполнивший его голову. — Почти так и сказал».

— Не сказал! — ответил сам себе капитан, — Хотя и мог бы сказать, потому что факты — вот они, все налицо!

«Какие факты налицо?» — снова пронеслось у Клима.

— А ведь все потому, что политику мы знаем только теоретически, газеты читаем, а поразмыслить, что это такое — мир, который расколот на два лагеря, — где там! Это для нас абстракция — и только! А диалектика... Чему она учит?

— Диалектика?..

— Диалектика учит рассматривать любые явления в связях, изучать явления, так сказать, со всех сторон. Вы мне одну сторону раскрыли, а я вам другую. Так мы, может быть, и доберемся до истины... А то — шпионы, диверсанты!.. Вы думаете, станут они среди школьников шпионов себе вербовать! Ну, нет, они кое-чему научились, они тоже разбираются, в чем сила нашего народа... Вы-то сами, товарищ Бугров, как считаете, в чем сила нашего народа?

Клим не успел отыскать подходящего ответа.

— В единстве сила! В сплоченности вокруг партии, правительства, вокруг товарища Сталина! В сплоченности и единстве, товарищ Бугров! Вы знаете ведь кому принадлежат слова о винтиках?.. Глубочайшего смысла слова! Вы — поэт, это вам говорить сравнениями, тут уж мне с вами не тягаться. Но вы представьте себе часовой механизм! Все налажено, все пригнано, смазано — часы идут, — и стрелки точно показывают время. Почему — точно? Потому что винтики, винтики безотказно работают! А теперь представьте, что какой-то винтик чем-то недоволен, захотелось ему, скажем, другое колесико вращать или вообще даже перестать крутиться... Что же получится? Получится, что и соседний винтик забарахлит, а там, глядишь, и часы станут. А ведь мы-то с вами, мы — эти самые винтики. Мы ведь хотим, чтобы стрелки шли и точно показывали, когда наше общество, наш народ коммунизм построит! Ведь так?

— Так,— подтвердил машинально Клим.

— Вот видите, — так что они хитрее станут действовать, они не скажут: «Долой советскую власть!» — никто не пойдет за ними. Верно? Потому что наш народ сплочен и монолитен! Они постараются разложить, расколоть нашу силу изнутри. Например, винтик, один только винтик взять и обработать. Но какой? Ведь главную свою ставку они не на тех ставят, кто своими руками революцию делал и ее защищал, тут пытаться безнадежно... А на тех, кто незрел, неопытен, — на молодежь, на пылкую, горячую молодежь, которая из винтиков сразу в стрелки рвется! Теперь представьте, что в нашей стране живет и действует их агент. Кого легче всего ему на свой крючок подцепить? Бездельников, лодырей, людей, которые себя в чем-то дискредитировали? Нет, он пойдет другим путем. Он постарается завербовать на свою сторону молодых людей — авторитетных, чистых, умных, за которыми идут другие. Но и опять-таки, сделает это так тонко, что наши чистые, романтические юноши даже ничего не заподозрят!

— Но ведь это же никому не удастся!..— воскликнул Клим.

— А вот теперь подумаем, как станет действовать такой агент. Он ведь знает: молодежь нашу не обманешь, расписывая прелести капитализма, Нет, нашу молодежь на это не возьмешь! Тут-то он и постарается сыграть на самых дорогих ее сердцу идеях. И сам притворится самым идейным! Да еще как! И потихонечку начнет внушать свои гнилые мысли... Мол, все вокруг — только подлецы и негодяи, мол, и комсомол у нас нынче не тот, да и в партию пробрались бюрократы и карьеристы... И непорядков много вокруг, и литература наша — плохая, лживая, и учителя, которых вас учить партия и правительство поставили, — и учителя, мол, тоже все отпетые реакционеры и тупицы... А вот вы — вы, молодые, — вы и есть цвет земли! Короче говоря, будет сеять зерна критиканства, нигилизма, неверия, главное — неверия в наше дело! И тут-то и прорастут и взойдут зернышки на почве мечтательной и романтической, и пойдут — и критические выступления, и тайные сходки, и нелегальные издания... И — главное — желание все, весь мир на свой лад, по своему плану переделать! Доверчивые юноши все дальше и дальше от школы, от комсомола, но так ничего и не заметят. И все будут думать, что борются с мещанством и пошлостью... А на самом деле, а на самом-то деле с кем они будут бороться?.

Капитан затянулся и выпустил из ноздрей дым; блуждающий взгляд его заблестевших глаз остановился на Климе.

— И вот однажды, представьте себе, товарищ Бугров, где-то за океаном получат шифровку, что в одном, в каком-то одном городе Советского Союза создана подпольная молодежная организация под названием...— он помедлил, прищурился.— Ну, хотя бы, например, под названием... КИК...

Слабая улыбка вспыхнула на губах капитана и тотчас погасла.

— Кто вами руководил, товарищ Бугров?..

Он же не верит... Он же сам в это не верит... А почему ему не верить?.. Клим с удивлением, необычайно четко и остро почувствовал, как стены трепыхнулись белыми полотнищами парусов, пол начал опускаться, стул качнулся и заскользил вниз, как на колесиках по кренящейся палубе, чтобы не опрокинуться, он вскочил, уцепился за спинку. Потом капитан зачем-то втиснул ему в зубы стакан с водой, хотя ему вовсе не хотелось пить, и продолжал что-то беззвучно говорить, и Клим смотрел на него широко открытыми и непонимающими глазами. Потом он сам что-то говорил, и язык его распух и еле поворачивался во рту, через силу выталкивая какие-то слова... Он говорил, а сам думал только лишь об одном: неужели он верит? Неужели он верит, что ими кто-то руководил?..

Лицо капитана приобрело снова холодное, жесткое выражение, глаза подернула тусклая муть.

И — Клим сам того не заметил, как в руке у него появилось перо и перед собой он увидел чистый лист графленой бумаги, — только теперь как будто прорвалась непроницаемая для звуков преграда, и он различил настойчивый, диктующий голос:

— Пишите: я, комсомолец с 1944 года, отказываюсь помочь своей Родине в разоблачении врагов, которые толкнули меня на путь тайной антисоветской...

Голос опередил руку — перо запнулось на слове Родина. Вычертив шляпку буквы, уткнулось в бумагу, и прорвав ее, вдавилось в стол. Перо вонзалось все глубже, глубже, и ручка так и осталась торчать в столе, когда пальцы Клима, скребанув ногтями по коричневой обивке, комкая, выдрали из-под пера лист бумаги. Юноша поднялся и, словно очнувшись от забытья, впервые по-настоящему разглядел человека, который почему-то вздрогнул и отступил от него на шаг.

— Это неправда... Вы сами знаете, что это неправда... Нами никто не руководил... кроме совести!.. Потому что это мы... любим... свою Родину, а не те... Не те, кому своя шкура... А не революция... Мы... А мы не хотим... так... жить!..

Он захлебывался, он комкал и рвал, комкал, и рвал снова и снова опаляющий руки лист и наконец, с силой швырнув тугой комок на пол, придавил его ногой. Выкрикнул:

— Мы — не хотим! И не будем! Не будем! И вы нас не заставите, нет! Поняли? Не заставите!..

Ему было все равно, что последует дальше, обрушится ли на него капитан или вызовет конвоиров — и тогда...

Но капитан не осадил, не крикнул, не нажал на кнопку звонка... Как-то странно осев и сгорбившись, он молча стоял у стола, держа в руке и бессмысленно разглядывая сломанное Климом перо.

3

Тяжелая входная дверь глухо захлопнулась за спиной...

Там, на допросе, неподвижно привинченный к стулу буравящим взглядом капитана, стиснутый, раздавленный, сбитый с толку бессмысленным коварством его вопросов, Клим представлял себе этот миг, заранее испытывая его дикую, бунтующую радость. Свобода! Свобода, черт возьми! Можно помчаться по улице так, чтоб ветер свистнул в уши, или выйти на перекресток и заорать во всю глотку «Славное море, священный Байкал!» Или забраться на самую верхушку телеграфного столба! Свобода!..

...Каменные ступени спускались от дверей к тротуару. Он не сбежал, не спрыгнул с них, а сошел — медленно, с осторожностью калеки переступая со ступеньки на ступеньку. Каменные ступени колыхались, как хлипкий трап. Он сходил вниз, будто раздумывая, стоит ли. И ждал каждую секунду, что его окликнут, или чья-то рука безмолвно ляжет на его плечо и завернет назад. Уже стоя на асфальте, не оборачиваясь, он прислушался — кожей спины, лопатками, затылком...

Томительно и густо пахло акацией. Черное небо нависло над городом — таинственное, как шепот. Залитая огнями, взбудораженная весной, центральная улица бурлила, смеялась и шаркала зудящими от усталости подошвами...

Его вытолкнуло из толпы, как пробку, — он хотел утонуть в ней, но не смог. Он свернул, двинулся вдоль чугунной, решетки сада. За нею горбились распухшиё кусты сирени. Ткнись в любой — закричит человеческим голосом. Клим ускорил шаги, вошел в переулок, — подальше, только подальше — от сирени, от смеха, от людей!

Во всем теле он чувствовал странную, тупую пустоту. Никого не видеть, ни о чем не думать. Из него все вытряхнули. Как из чучела — сухие опилки. Его выпотрошили. Вывернули наизнанку. Только представить себе, что все о них там известно! Все, до последнего слова, до отблеска мысли, зародившейся в мозгу. Капитан показал ему даже вариант пьесы — тот, который пропал. Значит, кто-то все время был среди них, слушал и запоминал, а потом доносил. С какого же времени это началось?..

За ним кто-то шел. С того самого момента, как он очутился на улице, за ним кто-то крался. Оглянуться — значит выдать себя. Клим пошел быстрее, он почти бежал, сворачивая из переулка в улицу, из улицы снова в переулок, путая следы. В темноте наскочил на булыжник, ударился и, кривясь от боли, продолжал бежать. Но если за ним вправду кто-то идет, что он должен подумать, неизбежно должен подумать, видя что Клим хочет от него отделаться? Значит, есть причина? Значит, он что-то скрывает? Что?!

Клим резко повернулся. Никого. Кособокие домики и гулкий стук собственного сердца. Напрасные страхи! А если он притаился за углом, в подворотне, вжался в забор? Ему хотелось крикнуть: «Эй, выходи, кто тут?» Какие глупости. С ума он спятил, что ли? Конечно, никого нет.

Он пошел дальше — медленно. Нарочно — очень медленно. Чего ему бояться? Можете идти по пятам, можете просветить рентгеном — все равно на совести нет ни одного темного пятна. Вы зря ищете их, товарищ капитан! У него спокойная совесть. Хотите, он докажет вам это?

Клим сунул руки в карманы, сделал над собой усилие — засвистел мотивчик из «Сильвы» «Без женщин жить нельзя на свете...». Свист получился мертвым — будто дуют в бутылку. Зачем он свистит, зачем притворяется? Снова — для него! Для того, кто крадется сзади. И он это понимает. Его не проведешь, он все понимает — это для него Клим идет медленно, для него свистит... Кто — он? Его нет! Никого нет!

Тогда зачем же вы избегаете центральной улицы? Зачем? Я сам не знаю, зачем! Мне хочется — вот я и... Не скрывайте. Нам все отлично известно... Хорошо, тогда я пойду по центральной!..

Он снова вышел на центральную улицу. Ему почудилось, все на него смотрят, даже расступаются, давая дорогу. Он летел вперед с окаменевшей странной улыбкой, летел, но ему казалось, что он идет, ступая по расплавленному железу.

Он не идет — он гуляет. Слышите — гуляет! Так же, как сотни других. Весна. Шорох, робкое дыхание, трели соловья...Что тут подозрительного? Фет. А почему, собственно, Фет? Почему, товарищ Бугров, вас интересует именно Фет, если вам прекрасно известно, что он был крепостником и его не изучают в школе?..

Клим испугался, услышав собственный смех. Чему он смеется?.. А вправду, разве не смешно!.. Он задаст этот вопрос — насчет Фета — Кире. Ки-и-ра... Гудок паровоза, зовущий вдаль... Сейчас она дома, и у нее на столе — портрет Маяковского, маленький настольный портрет, который он однажды ей подарил. Ах, да, сегодня суббота, и она говорила, что должна еще убираться... Значит, наверняка — проведет по портрету тряпочкой, сметая пыль, коснется рукой, а может быть — подышит, затуманив стекло. Глупый! Как он мог забыть о ней? И о Майе, о Мишке, об Игоре — обо всех! Не то что забыл — все время в разговоре с капитаном упоминались их имена — но теперь он впервые ощутил, что они тут, рядом, вместе... Нет, есть листья, есть желтые шары фонарей, есть люди, есть солнце — завтра его лучи, как тысячи тысяч лет, прольются из-за горизонта, и небо ударит медным колоколом, набатом жизни и счастья! Все это есть — а то, что было с ним — бред, сон, вымысел, нелепый призрак. Вы призрак, товарищ капитан! Так скажет он ему завтра, когда они встретятся вновь... Настоящая чертовщина — встреча с призраком!..

Он застыл на месте. Смяк, опустился — что-то оборвалось внутри, и сердце снова сжалось в тугой комок страха. Рука, схватившая его за плечо, грубо потянула назад — и он увидел глупое, веселое лицо Лёшки Мамыкина. Лешка хохотал, добродушно скаля зубы, узкие щелки глаз его сочились смехом.

— Ну, Клим... За тобой не угонишься. А я думаю, чего...

Он вгляделся в Клима и как-то изумленно выхаркнул застрявший в горле смешок.

— Постой-ка, Клим, ты чего?..— он придвинул к себе Клима, как будто что-то мешало ему видеть.

Клим резко вывернулся и запетлял в редеющей толпе.

— Клим!..

К черту! Всех — к черту! Он — прокаженный! «О чем вы говорили с Мамыкиным?» Ни о чем! Завтра потащат Лешку: «Вы были заодно с Бугровым...» От него во все стороны расползаются микробы. Не надо! Ни с кем ни слова! Вывесить череп и кости — как на трансформаторной будке: «Опасно для жизни!» Опасно!..

Он бежал каким-то сквером, в аллее темнела пустая скамейка. Он бросился на скамейку, прижался к ее деревянной груди. Ах, если бы он умел плакать! Если бы все внутри не было выжжено, как Сахара! Он бил кулаком по тонким ребрам скамьи — от боли в кулаках становилось легче. Кого жаль — Мамыкина? А кто предал? Может быть, Мамыкин? Или... Все — предатели! В чем? В чем его предали?.. Он сжал голову, пальцы схлестнулись на затылке..

Сколько он так просидел?

В аллее показалась пара.

— Ах, здесь кто-то есть! — вскрикнула она, когда они подошли к скамейке.

— Ничего.

Он загородил ее от Клима своей спиной.

Жизнь шла своим чередом.

Приторный аромат петуний наполнял воздух. Где-то журчал фонтан. Парочка напряженно молчала, выжидая полного уединения.

Клим вдруг ощутил нестерпимый, сосущий голод и вспомнил, что ничего не ел с самого утра.

У Мишки еще не спали. Стучала швейная машинка. Мишка читал, навалясь грудью на стол и близоруко уткнувшись в книгу. Он поднялся навстречу Климу и безмолвно уставился на него, будто не доверяя собственным глазам.

— Те же — и Мартын с балалайкой,— сказала тетя Соня, отрываясь от шитья.— Где это ты шатаешься по ночам? Твой дружок прямо извелся — весь вечер только и знает, что бегает да ищет!..

...Ищет... Долго же пришлось бы ему искать...

— Между прочим, — сказал Клим как можно легкомысленней, — у вас в передней стоят калоши. Я их съем в сыром виде, если вы мне не дадите чего-нибудь пожевать...

Никто ничего не заметил. Тетя Соня остановила машинку и поглядела на него поверх очков.

— Где же ты все-таки пропадал?..

Где? Где? В самом деле, где?

— По заданию райкома... Долго рассказывать...— он в упор смотрел на Мишку — Мишка отвел глаза, принялся катать по клеенке хлебный шарик.

— Горе ты мое горькое! — сказала тетя Соня. — Где это слыхано — так мучить ребенка! Чтоб им повылазило...

Хлопнув себя по толстеньким бедрам, тетя Соня выкатилась на кухню, загремела кастрюлями.

Клим сел. Тикали ходики. В соседней комнате посапывали во сне Борька и Оська. Мишка нашарил в буфете сухую воблёшку и ломоть хлеба, положил перед Климом и сам присел напротив, продолжая сосредоточенно катать мякиш. Он ни о чем не расспрашивал. Он ничего не знал. До прихода Клима он читал Циолковского — как добраться до Марса и Венеры. За тонкой стеной пробило двенадцать. С тех пор, как они расстались в библиотеке, прошло семь часов. Семь суток. Семь столетий. Почему он ни о чем не спросит?

Неужели поверил насчет райкома?.. Мишка упорно не смотрел в его сторону. Клим зубами отдирал кожицу, твердая рыбешка царапала глотку. Он представил себе, как рыхлые Мишкины губы сначала растянутся в недоверчивой улыбке, потом замрут, потом запрыгают, задергаются, как будто по ним пропустили электрический ток... Может, не надо ему ничего говорить? Милый, славный Мишка! Весна разукрасила его лицо, как яичко кукушки, нет живого места: ну и веснушек! Зачем он искал? Написать диктант? Пусть думает о Венере и пишет диктанты. Что Мишка? Капитан даже почти не расспрашивал о нем.

— А суп? — первый раз за все время Мишка выдавил из себя слово.

— Не хочу. Я уже сыт.

— Я провожу, — сказал Мишка.

— Куда же вы? — донеслось с кухни...

Прохожих почти уже не встречалось, но Клим, инстинктивно избегал освещенных улиц. Он свернул в темный переулок. Мишка безропотно следовал за ним. Он не спросил, почему Клим выбрал не самый короткий путь, напрямик ведущий к дому. Как обычно, он шел, приотстав на четверть шага, втянув голову в широкие плечи. Нет, хорошо, что с ним пошел Мишка — ему невмоготу больше нести одному этот страшный груз. Но как объяснить, чтобы Мишка не принял всего за шутку? Клим медлил, не решаясь нанести удар. Ему показалось, он не расслышал или не понял.

— Что ты говоришь?..

Мишка прочистил горло, сплюнул.

— Говорю, они тоже были там...

— Кто — они?

— Майя с Кирой. Игорь тоже. Я весь город обегал — никого... И у тебя два раза...

Клима пробил озноб. Он схватил Мишку за рукав, затряс:

— Где — там? Где — там?

— Ну, там... Что ты, не знаешь?..

Он улыбнулся жалко и растерянно...

Как щука, брошенная в садок, в голове всю дорогу билась одна мысль: что, если им было еще хуже, чем ему? И за что их? Ведь это он во всем виноват, он один! Кира... Майя... Игорь... Как они смеют! А он-то, он-то, дурак, еще гордился: один за всех пострадал!..

Вдруг он остановился так резко, что Мишка налетел на него.

— Мишка, — заговорил Клим, со свистом дыша прямо в бледное Мишкино лицо, — Мишка, но должен же быть во всем этом какой-нибудь, смысл? Может мы и вправду против советской власти?.. Тогда нас... Нас четвертовать надо!..

— Может, ты спятил, осел? — сказал Мишка, отодвигаясь от Клима.

— Но ведь не могут же зря!.. Ведь не могут, Мишка! Мы же выпустили нелегальный журнал, организовали сходки без учителей, противопоставили себя комсомолу и... и...

— Что «и»? Что «и»? — вдруг взвизгнул Мишка, напирая на Клима грудью. —Ты что, действительно спятил?.. Идиотина!..

— Да, — сказал Клим. — Я, наверное, спятил... Скорее!

Чтобы Мишка не отставал, спотыкаясь в темноте, он схватил его за руку, и так они бежали до самого дома Игоря.

Из всех окон светилось только два — на верхнем этаже. В сонном мраке улицы они были заметны издали — тревожные, как огни маяка. Игорь открыл, едва постучали.

Турбинин как будто ждал их прихода и вовсе не обрадовался ему. Выглядел он расстроенно и хмуро. Едва ребята переступили порог, Игорь приложил к губам палец, но тут же отнял и безнадежно махнул рукой. Еще у двери Клим ощутил пряный залах валерианки.

— Кто там?..— со слабым стоном донеслось из гостиной.

Клим впервые видел Любовь Михайловну без помады и пудры —ее лицо уже не казалось таким красивым и молодым: оно осунулось, пожелтело, длинные черные ресницы были как приклеенные. Она лежала на диване и при появлении ребят приподнялась с подушки.

— Клим? Вернулся? Тебя отпустили?..

Рукой она придерживала на груди халат, из-под его края торчал угол мокрой салфетки. Отрешенные, обезжизневшие глаза чуть тлели.

Конечно, ей все уже известно... Надо как-то успокоить, утешить... Вот весело! Ему же еще и утешать!

— Ну что вы, Любовь Михайловна, — бодро сказал он, пытаясь подавить внезапное раздражение.— Вообще — ничего особенного. Так, обсудили кое-что и разошлись. Даже интересно... в своем роде...

Последние слова он произнес для Игоря, надеясь вызвать хоть улыбку, растормошить, но тот понуро стоял у окна, покусывая губы, окоченев.

— Ах, Клим, как вы можете так говорить! — воскликнула Любовь Михайловна.— Как вы можете!..— и, повернув голову к стене, заплакала.

Игорь устало пожал плечами, подошел к ней:

— Мама, ну вот, опять... Мы же договорились...

— Уйди! — вскрикнула Любовь Михайловна, отдернув локоть от его руки.— Уйди! Не прикасайся ко мне! Ты не хотел меня слушать — и теперь довел...

Мишка шумно вздохнул и тихонько кивнул Климу на дверь. Пожалуй, уйти отсюда было бы самым лучшим. Но Клим продолжал стоять, переминаясь и глядя на изогнутую диванную ножку. Бедняга Игорь! И на черта он все рассказал?.. Что теперь делать?

— Игорь, можно тебя?.. На минутку...

Но Игорь не успел и шевельнуться — Любовь Михайловна встрепенулась и, обхватив его руками, прижала к себе. Широкие рукава ее халата метнулись, как два крыла.

— Никуда!... Никуда тебя не пущу! Я больше не могу! Не могу, не могу!.. Не могу выносить!.. Это вы, вы, Клим, это все вы!.. Вы наделали!.. Что вам еще от него нужно?

— Мама! — дико выкрикнул Игорь, пытаясь, вырваться из вцепившихся в него рук. — Мама!..

— Я знаю, что я говорю! — Любовь Михайловна вскочила с дивана и загородила собой Игоря. — Игорь — глупый, доверчивый мальчик! Он верит всем и каждому! Это вы, вы подчинили его своему влиянию, увлекли его... Толкнули на ваши диспуты!.. Я говорила, говорила ему всегда: не связывайся, это не ваше дело, вам надо учиться, думать о себе, о своем будущем!.. У Игоря — блестящее будущее. Что вы с ним сделали?! Вообразили себе, что вам все позволено? Есть границы! Есть рамки! Если вас не сумели правильно воспитать, так и делали бы один, а других оставили в покое!

Было очень смешно смотреть, как, откинув назад руки, она старалась удержать за собой Игоря, а тот пытался вырваться,— но, видимо, боялся ее уронить, и так они оба раскачивались из стороны в сторону, и на животе у Любови Михайловны моталась то туда, то сюда свисшая из-под распахнутого халата мокрая мятая салфетка. Клим видел перед собой только эту салфетку, а все, что Любовь Михайловна выкрикивала ему в лицо, скользило где-то поверх сознания, потому что не могла же, не могла эта красивая женщина, в которой все было так мягко, так плавно, так изящно, не могла же она вдруг обратиться в грубое, глупое, разъяренное существо! Только раз поднял он глаза от салфетки — и тотчас опустил их, увидев покрытые бурыми пятнами щеки. Ему стало неловко и стыдно за то, что он видит ее такой.

— Вы напрасно... волнуетесь..— нерешительно попытался он вставить свое слово, — Все разъяснится, ведь мы не делали ничего плохого...

— Игорь не способен сделать ничего плохого! А вы... Вас я не знаю! Я только знаю, кем был ваш отец! И я не хочу, чтобы вы имели с Игорем что-нибудь общее!.. Уходите, сейчас же уходите и с этой минуты забудьте об Игоре!.. Все! Довольно!

— Вы поправьте салфетку,— неожиданно сказал Клим,— Поправьте. А то упадет. Испачкается.

— Что?!

— Да, салфетку,— повторил Клим, не понимая, зачем он вдруг заговорил о салфетке.

И так же не отдавая себе отчета в том, зачем и почему он это делает, не отодвинул, а обошел стул на дороге к двери, потом вернулся, приставил его к столу, и возле порога, отлично сознавая, что теперь это уже излишне, сказал:

— До свиданья.

Они с Мишкой спустились вниз. Проходя двором, Клим задержался, запрокинул голову вверх:

— Какая темная ночь,— сказал он. — Ни одной звезды.

— Очень темная, — сказал Мишка.

Игорь нагнал их у ворот.

Они вместе вышли на улицу, и Клим слышал рядом шаги Игоря и чувствовал, что тот смотрит на него и хочет заглянуть в лицо.

— Я влил в нее литр валерианки — все равно не помогло.

— Неважно, — сказал Клим. — Ты-то тут при чем?

— Сволочь, — задумчиво сказал Мишка и сплюнул.

— Мать, — сказал Клим. — Ты иди, а то она там с ума сойдет.

— Пускай сходит, — сказал Игорь.

Он полез в карман, достал пачку папирос.

— Покурим?

— Давай, — вздохнул Мишка.

— Ладно, — сказал Клим. — Раз мы шпионы, значит, нам полагается курить сигары.

— И ходить в темных очках, — сказал Игорь.

— И носить на руке кастет, — сказал Мишка.

— Тогда нас ни с кем не перепутают, — сказал Клим.

Несмотря на вязкую горечь, которой были пропитаны эти шутки, все трое ощутили некоторое облегчение и даже гордость — оттого, что в их положении они еще могут шутить. Игорь зажег спичку, Клим и Мишка пригнулись к огоньку, неумело прикуривая.

Вдруг над ними громко и раскатисто раздалось:

— Р-р-руки вверх!

Клим выронил папиросу, Игорь вздрогнул так сильно, что спичка погасла.

Над улицей рассыпался звенящий смех. Майя, довольная, хохотала, сжимая ладонями щеки, стараясь удержаться, но смех рвался из нее, веселый, легкий, беспечный.

Ребята осуждающе переглянулись — и первым над своим испугом рассмеялся Клим, за ним — Игорь и Мишка.

Был час ночи, и город спал, укрытый мраком и тишиной, как стеганым одеялом, а они стояли посреди улицы — и смеялись. Целый день им с вежливой настойчивостью внушали, что они открыты и опознаны, что теперь запираться бессмысленно, и самое лучшее — это признание во всех зловещих тайнах. И вот теперь они стояли посреди улицы — и хохотали.

И в этом смехе не было ни богохульства, ни отчаяния. Они смеялись просто потому, что были «добрыми гасконцами», и сами знали толк в сочинении комедии, и потому, что было в мире немало такого, над чем можно от всей души посмеяться.

И когда они насмеялись вдоволь, Клим вспомнил про салфетку — и снова расхохотался. А потом представил себе эту нелепую сцену: они стоят посреди улицы в час ночи и, как бешеные, хохочут, не переводя дыхания — и засмеялся снова, и вместе с ним, уже изнемогая от смеха, закатывались и остальные, и каждый смеялся над чем-то своим, а все вместе — над тем, что именно сейчас обнажило до полной очевидности свою нелепость и несуразность.

— Ну, хватит же, — умоляюще проговорила Майя, — Не могу больше!

Она бегала к Кире, но Киры дома не было; у Мишки ей сказали, что приходил Клим; она помчалась к Игорю. Значит, Кира так и не появлялась?

— Вперед, — сказал Клим.

Они все убыстряли шаги, потом понеслись во весь опор. Клим подгонял:

— Скорее, скорее!

Ой был зол на всех и больше всего — на себя. Тысяча дьяволов! Нашел время дурачиться! Ведь Кира...

Он бежал рядом с Майей, Игорь и Мишка приотстали. Майя тоже едва поспевала за ним.

— Скорее! Скорее!..

Они выбрались на мостовую, Майины каблуки защелкали по булыжникам.

— Скорее!

— Погоди...— виновато попросила Майя. — У меня нога растерта — она наклонилась, чтобы снять туфли.

— Ну что ты там?

Она повернула к нему лицо. Видно, ей в самом деле было очень больно.

— Не расстегивается...

Коса соскользнула с ее спины, кончик змейкой шевелился по земле. Клим нагнулся, поднял этот кончик, тугой и шелковистый. И почему-то вспомнил, как Майя своим платочком вытирала ему расквашенный нос — тогда, в саду... В одно мгновение промелькнули перед ним события последних месяцев. Эта девушка, которая сейчас присела перед ним на корточки, следовала за ним покорно и смело. Она верила. И он верил, что знает, куда идет, куда ведет... А оказалось... Ведь она же права, права — мать Игоря! Все из-за него! Но он был так уверен, что ни она, ни другие не скажут ему ни слова упрека... Почему он так уверен?..

— Ну, вот и все, — сказала Майя, притопнув босой ногой.

И они побежали дальше.

Клим видел, что ей трудно бежать босиком по мостовой.

— Давай на тротуар, — сказал он.

— Пустяки, — сказала Майя.

Мимо них протопали Игорь и Мишка.

Клим убавил скорость.

— Скажи... Только честно... Ты очень на меня... сердишься? — сказал Клим отрывисто, боясь поднять на Майю глаза.

— За что?

— Ну... за все это...

— Да при чем же здесь ты?..

В ее голосе звучало наивное удивление — и ничего больше. Клим облегченно вздохнул и посмотрел в ее доброе грубоватое лицо, смягченное полумраком.

— Тебе... Здорово досталось... Там?..

— Я просто смеялась! Мне было очень смешно...

Кира еще не возвратилась. Они решили ждать ее возле дома и присели на край тротуара. Минуты тянулись томительно. Где же она? Скоро ли?..

Взглянув на разутые ноги Майи, Игорь стал описывать какую-то религиозную секту в Англии, которая по Лондону расхаживает босиком.

— А ну тебя с твоей сектой, — сказал Мишка.— Вы лучше расскажите, что там было...

Из всех пятерых его единственного пока не тронули. Он ждал подробностей. Но вспоминать подробности никому не хотелось.

— Представляете, — сказала Майя, — только начали мы разговаривать, как вдруг в доме напротив заводят пластинку. И знаете — что? — Она вскочила, приподнялась на цыпочки и, закатив под лоб глаза, пропела низким голосом:

— Клевета все покоряет... Клевета все покоря-я-а-ет!..— Она сорвалась и засмеялась: — Представляете? Да так громко! Я терпела, терпела — да так и прыснула! Неужели вы не слышали?

— Нет, — сказал Игорь.

— Мне было не до того, — признался Клим.

— Какая же скотина все-таки могла распустить эту клевету! — сказал Игорь. — Кто донес?

Перебрали и отвергли несколько имен своих идейных противников.

— Я знаю, это директриса... — сказала Майя.

— Но откуда ей известно про клуб Кампанеллы!

Догадки ни к чему не привели.

— Все ясно, леди и джентльмены, — прокурорским тоном объявил Игорь, — предатель скрывается среди нас. Это — Гольцман!

— Свинья! — мрачно сказал Мишка и гулко стукнул кулаком Игоря по спине.

— Нет, верно, почему тебя не вызывали?..

К ним вернулось легкомысленное настроение, только Мишка, смеясь вместе с другими, глубоко страдал, чувствуя себя изгоем.

Он первый заметил, когда к дому подошла Кира.

То ли конец всякого ожидания радостен, то ли оттого, что всеми овладело какое-то вызывающе-беспечное веселье, ее появление в первый момент восприняли как новый повод для шуток.

— Заговорщик номер один!

— Правая рука Черчилля!

— Признавайтесь — нам все известно!..

...Кира не шла, а плыла вдоль стены дома, как белая тень. Она казалась бесплотной. И в ее напряженно-прямой фигуре, в высоко поднятой голове было что-то от слепого, который идет, вытянув перед собой руки, как бы нащупывая дорогу. Но не это, и даже не лицо ее, отрешенное и мертвенно-спокойное, поразило Клима. Подбежав, он увидел на ней матроску, маленький якорек, вышитый на левой груди, и его как будто ударило крутой волной — он откачнулся, отступил на шаг, уступив место Майе; она, Мишка и Игорь окружили Киру, пытаясь ее растормошить. Они старались вовсю. Но она как будто не слышала горьковатых острот Игоря и звонкого щебета Майи, которая, обхватив ее за плечи, едва сдерживала смех.

Кира удивленно приподняла брови, тремя частыми выдохами у нее вырвалось:

— Как вы можете... над этим... шутить?...

— Да почему же не шутить? — громче всех завопил Мишка. — Сплошной абсурд! Их кто-то запутал, и они... Смешно!..

— Не вижу ничего смешного...

— Да Кирка, Кирка же! Да что ты?..— выкрикнула Майя, приблизив почти вплотную свое лицо к ее лицу.

Кира резко отстранилась и, храня все то лее отрешенно-спокойное выражение, пошла к подъезду. И снова у нее на груди Клим заметил якорек. В этой самой матроске играла она Таню Стрелкину... Какое нелепое, злое, ироническое совпадение! Он забыл, что не далее, чем днем, Кира приходила в той же матроске в библиотеку. А он словно видел ее такой только дважды. Тогда: вся — порыв, вся — радость и победа! И теперь... Тогда — и теперь... Тогда — и теперь!

Пока ребята растерянно и обиженно смотрели ей вслед, Клим бросился в черный провал парадного. Он догнал Киру уже на лестнице,

— Кира!

Его голос эхом взметнулся по лестничным маршам.

— Кира!..

Она поднималась, она уходила — все выше, все дальше, она таяла и растворялась во тьме.

— Кира! — крикнул он снова, пугаясь этой страшной, этой чудовищной глухоты, охватившей все вокруг, чувствуя горячую пустоту отчаяния — ту самую, которая гнала его по городу два часа назад.

Он нашарил во мраке ее руку, ее тонкие холодные пальцы, и сжал в ладонях, как будто боясь, что они остывают, что они остынут совсем.

— Кира... Я все понимаю... Я сам... Не надо, Кира!..

Он повторял ее имя, как заклятие. Она остановилась. Он не знал, слышит ли она его. Он говорил — почти без связи, почти без смысла — потому что молчание было хуже, потому что надо было вытянуть, спасти ее из той тьмы, в которую она окуналась все глубже и глубже...

Он стоял ступенькой ниже — над ним вырисовывался бледный овал ее лица.

Он задергал, затряс ее руку — чтобы хоть как-нибудь стряхнуть оцепенение и неподвижность..

— Кира, что с тобой? Кира!..

— Ничего. С чего ты взял?..

Чужие губы, чужой голос, чужие слова! Но и они обрадовали его — все-таки она — здесь!

— Ну, конечно, конечно же, Кира! Все распутается... Мы же хотели... Они поймут... Скоро! Мы все объясним...

Он грел ее пальцы, прижавшись к ним щекой, и чувствовал, как тепло постепенно возвращается к ним, тепло и надежда... О да! Теперь он и сам верил, каждой клеточкой своего тела верил, что все распутается, разрешится и страх — напрасен, и несправедливость — выдумка лгунов и трусов!

— Но почему так долго тебя не было? Ведь мы...

— Я ходила на Стрелку, — сказала она задумчиво и тихо.— Туда... Помнишь?..— она помолчала, словно про себя, уронила: — Наверное, в последний раз.

У него перехватило дыхание.

— Почему в последний?..

— Так... Мне больше не хочется туда ходить. А сегодня... Я снова думала там... о твоем отце...

Клим вдруг ощутил легкое прикосновение ее руки к своим волосам — неожиданное, странное, мгновенное — даже не почувствовал, а скорее догадался о нем, когда она уже взбежала наверх и раздался ее короткий стук в дверь.

4

Отпустив Бугрова, капитан еще долго не уходил из кабинета. Дым сизоватым туманом висел в воздухе, густясь под потолком.

В коридоре послышались шаги — дверь приоткрылась, в щели мелькнуло лицо дежурного и тотчас скрылось, бормотнув извинения. Капитан не шевельнулся.

Он одиноко сидел за столом, уронив голову в ладони, над пухлой папкой, которую ему с трудом удалось выловить в море таких же серых, безгласных папок, уже десять лет хранившихся в пахнувшем плесенью и тлением архивном подвале.

Папка была открыта на первой странице; пришпиленная в левом углу фотография казалась вынутой из крепкого чайного раствора.

Капитан пожевал погасшую папиросу, прикрыл глаза. Перед ним неотступно стоял высокий, плечистый человек и улыбался. В его грузнеющей плотной фигуре была мужественная, спокойная, уверенная в себе сила. Он с наслаждением подставил широкую грудь ветру, игравшему воротом расстегнутой белой рубашки. Человек на мгновение замер в свободной позе, полной стремительного движения — опершись одной рукой на дверцу машины, уже ступив на подножку... Он собирался ехать... Он уехал... Но куда?..

Капитан отлепил от губ раскисший мундштук, потянулся к пепельнице. В ней уже скопилась груда окурков — папироса выкатилась на стол, припорошенный пеплом. Капитан дунул — пепел вспорхнул, несколько пылинок село на фотографию.

Пепел...

От папиросы остается хотя бы пепел...

Он с горечью усмехнулся, отвел взгляд от фотографии, наткнулся на стул, который все еще стоял посреди комнаты.

«Мы не хотим так жить!»

Упрямый мальчишка с цыплячьей шеей и дерзкими глазами... Как он это сказал: «Мы!..» Как будто за ним — тысячи и тысячи...

Прерывая допрос, капитан заходил в соседние кабинеты.

Девушка с гордым, чеканным профилем, юноша с брезгливо поджатым ртом, и та, — вторая, — ее спрашивали — она смеялась, принимая все за шутку, — а потом, вспыхнув, с наивным негодованием поднесла к лицу следователя свой комсомольский билет.

Опасные заговорщики...

Да, опасные!

Он понял это в ту самую минуту, когда, наблюдая за страдальчески перекошенным лицом мальчика, негнущейся рукой выводившего слова под его диктовку — в ту самую минуту он почувствовал, что перед ним — враг, опасный, непримиримый, не ведающий ни снисхождения, ни компромиссов!

— Вы сами знаете, что это неправда!..

Да, он знал... Он достаточно хороша разбирался в людях, чтобы разглядеть перед собой взвинченных мечтателей, путаников и фантазеров, которых приняли за опасных бунтарей.

Да, они были бунтарями — но не теми, которых он искал. Его с самого начала что-то раздражало в них, что-то возмущало... Какая-то упрямая, неистребимая, наивная вера, — твердая, как панцирь...

Он испытывал прочность этого панциря весь допрос, желая отыскать хотя бы одну трещинку... Они были невиновны. Они были ни в чем не виновны — в этом и заключалась их единственная вина. Перед ним.

Такие — не прощают.

А разве он должен им простить?..

«Мы не хотим так жить!»

Так...

А как вы хотите?..

Только теперь он почувствовал, что в кабинете душно. Встал, распахнул окно. Хлынул свежий сырой воздух, щекотнул ноздри — забывшись, он вобрал его полной грудью — и тотчас где-то в глубине легких проснулись, зашевелились ежи, закололи иглами — кашель, царапая бронхи, рванулся к горлу...

Потом, промакнув платком покрытый испариной лоб, он дышал коротко и часто, конвульсивно стиснув пальцами край подоконника.

С улицы доносились приглушенные голоса, рассыпчатый смех... В летнем кинотеатре заиграл оркестр. Там танцуют, не мучая себя детскими вопросами о смысле жизни. А эти... Зачем?.. Шли бы танцевать...

Детские вопросы... Болезнь возраста. Корь. Это не опасно, это проходит само собой. Вот когда детской болезнью заболевает взрослый... Это не предусмотрено медициной, это неизлечимо, это почти смертельно.

Кто-то бесшабашно-громко, на всю улицу, затянул:

Паровоз напился пьяный,

Машинист сошел с пути...

Песенку оборвал веселый убегающий топот...

У подъезда, резко затормозив, фыркнула машина, прощально мигнули фары...

Капитан нервно захлопнул окно, щелкнул задвижкой. Ему показалось, что из темноты кто-то его окликнул, потом раздался свист, долгий, резкий. Худые, впалые щеки из серых стали белыми, вся кровь прилила к сердцу — оно билось толчками; крепко стиснутое мохнатой лапой страха. Он был совершенно безотчетным, этот страх, и накатывался вдруг, дома, ночью, на улице... Он боролся с ним, но ничего не мог поделать.

Сейчас капитана непреодолимо тянуло подойти к двери и выглянуть, подойти и выглянуть... и только... Он знал, что там никого нет. Он несколько раз повторил себе это, прижимая ладонью дергающееся веко. И все-таки — это было выше его сил, и уступая томительному, бессмысленному желанию, бесшумно, — с пятки на носок, с пятки на носок — он прокрался к двери, помедлил секунду и резко распахнул ее...

Потом все прошло, и он снова сидел за столом, и человек на фотографии улыбался ему легкой, бездумной улыбкой, от подбородка острым клином на шею падала тень, глаза щурились — наверное, в тот день светило много солнца...

И все-таки однажды капитан видел, как он плакал.

Обычно он сидел, закинув ногу на ногу, глядя в окно. Капитан хорошо помнил все, даже вмятинки черного невыгоревшего сукна на пиджаке — там, где раньше висели ордена... Однажды, как обычно, не поворачивая головы, он сказал:

— А не кажется вам, лейтенант — да, тогда он был еще лейтенантом — что в общем-то жизнь — забавная штука... По теории вероятности, я мог не меньше тысячи раз погибнуть... Под Касторной или на Перекопе... И вот — теперь... От кого? За что?!

Он поднялся с порывистостью, неожиданной для его грузного тела, и лейтенант, захваченный врасплох, выхватил из ящика пистолет и срывающимся голосом вскрикнул:

— Ни с места!..

Бугров стоял, закрыв лицо руками, и все тело его судорожно сотрясалось. Он рыдал молча, беззвучно...

Кажется, именно тогда лейтенант, молодой, способный следователь с мертвой бульдожьей хваткой и безукоризненной характеристикой — впервые ощутил глухой стыд... стыд и бессилие... и, бросив ненужный пистолет в ящик, хрипло выдавил:

— Выпейте... воды...

Что он мог еще сказать?

— Выпейте воды...

— Курите...

— Выпейте воды...

— Курите...

Вереница людей — жизни, надежды, мечты... Пепел!

«Мы не хотим так жить!»

Глупости!

Разве в жизни важно, кто чего хочет?

Было время — он тоже думал так — он, Колька с Вокзальной, гроза спекулянтов, мешочников и карманников... Маленький, цепкий, настырный, едва его замечали на знаменитом «толчке» — у бабенок вспухали пазухи, перекупщики краденого, знавшие его по имени, испуганно божились: «Христос с тобой, дорогой товарищ...» — а в спину грозили кулаком... Не только кулаком! Когда у тетки Мазухиной вывезли двадцать пять пудов сахару, ему уже сулили нож под третье ребро... «Проломят, ох проломят тебе головушку»...— «Разбуди в одиннадцать, — небрежно отвечал он матери, — сегодня весь ЧОН — на облаву...» Все было тогда просто: выловим спекулянтов, у всех появятся мука, сахар, полотно... Разгромить воровской притон — значит, одержать еще одну победу над последышами мирового империализма...

И хотя мать латала и перелатывала старую отцовскую гимнастерку, ему великоватую в плечах, и варила жиденькую овсянку — все равно:

Наш паровоз, вперед лети...

Чего он хотел, Колька с Вокзальной?..

Все начинают этим. Вот так-то, молодой человек! Капитан чуть не подмигнул пустому стулу — и вдруг вспомнил дурашливую песенку, плеснувшую в окно...

Невесело усмехнулся самому себе.

Как это произошло?..

Работал в типографии, предложили поехать на учебу — согласился. Еще бы! Получалось не хуже, чем граница, о которой мечтал...

Нелепое совпадение! Первое самостоятельное дело, которое ему поручили, было связано с метранпажем из той самой типографии. Он заявил старшему следователю Иргизову: метранпаж сболтнул по недомыслию, совесть у него чиста... Следователь сделал ему выговор: формальный подход, политическая слепота. Чему вас учили?..

Жена — тихоглазая, робкая, всегда послушная, — как-то заикнулась — она работала линотиписткой:

— Как же теперь Щегловы? У них — пятеро... Нельзя ведь так, ни с чего...

Он сказал первое, что пришло в голову:

— Ни с чего такие анекдоты не рассказывают!

Он впервые разозлился на нее по-настоящему, наорал:

— Дура! Чем защищать, спросила бы, кто его родители!

Но в тот же вечер, глядя на дотлевавшую за крышами багряную зарю из садика перед домом, он с облегчением решил, что завтра — будь что будет! — признается и скажет: «Не могу!»

А на другой день ему шепотом сообщили: Иргизов покончил с собой, застрелился ночью в кабинете... Потом заговорили громче: Иргизов давно был связан с врагами народа, боялся разоблачения...

В такой обстановке уйти с поля сражения означало бы явную измену...

И все-таки — нет, это не была только, это не была просто трусость! Он верил — частный случай, у всякого есть свои неудачи... А в целом все идет правильно. Убит Киров — народ мстит за своего любимца, враги не успокоились — их надо обезвредить...

А дальше пошло — вал за валом... По городам расклеивали плакаты: Ежов зажал в кулаке гидру контрреволюции. Заговоры, шпионаж, тайные диверсии... Имена вчерашних героев звучали как проклятие. Не успев кончить одно дело, брались за другое; спали на жестких диванах не раздеваясь, пихнув под голову папку с протоколами. Днем и ночью — сломанные страхом губы, истерические признания, бессмысленное упорство... И — единственная, все освящающая, все прощающая цель: разоблачить, доказать, добиться!.. Так надо. Большая политика не бывает без издержек. Так надо. И когда к нему подкрадывалась мысль о безумии, он успокаивал себя тем, что ведь ОН — ТОЛЬКО ВИНТИК...

Так надо!

В то время перед ним и появился Бугров.

Он был крупной фигурой в городе, но дело его, почему-то поручили молодому лейтенанту, и это само по себе было признаком, что исход уже предрешен.

К тому времени ему казалось: он видел в жизни все, что можно видеть — остальное лишь повторяло прежнее... Но с первого же раза его поразило и уязвило то бестрепетное, почти величавое спокойствие, с которым держался этот человек.

На второй день Бугров потребовал перо и бумагу. Его заявление было адресовано в ЦК. Потом он писал Сталину, потом — лично — членам политбюро.

Тогда сотни подобных писем начинались одной и той же фразой: «Каждая капля моей крови...» Но дальше... Дальше лейтенант уже знал: в лучшем случае на эти письма не приходило ответа, в худшем — их возвращали с беспощадной резолюцией, которая лишь убыстряла неизбежный конец...

Все заявления Бугрова аккуратно подшивались в папку с его делом. У капитана была острая профессиональная память, но сейчас он не доверял даже ей: неужели этот человек с биографией солдата и политика мог оказаться столь наивным?.. Перелистав несколько страниц, капитан отыскал те слова, которые, в конечном счете, послужили важнейшей из улик:

«...именем революции я утверждаю, что существует заговор... Под покровом провокационных обвинений происходит массовое убийство старых, преданных членов партии... Причиной тому — не только карьеристы и проходимцы, примазавшиеся к нашим рядам... Неужели вы не видите, что происходит у всех на глазах?..»

И дальше — требование немедленно пересмотреть дела «оклеветанных», десяток фамилий тех, кто уже получил высшую меру или обречен...

Для лейтенанта заявление превратилось — уже тогда — в приговор...

Бугров сидел, положив ногу на ногу, смотрел в окно — там на ветках, щебетали птицы. У него был ясный, высокий лоб; сильные руки, голубые глаза с грустинкой... Лейтенант впервые видел перед собой человека, который сознательно выдает себя с головой, который рвется в им же самим расставленную западню.

Лейтенант бросил заявление на стол.

— Вы просите высшей меры?..

Однажды на допросе Бугров сказал с ленивой насмешкой:

— Вы ведь знаете, что это — липа. Кого вы хотите убедить, меня или себя?

— Гражданин Бугров! — повысил голос лейтенант.— Здесь я задаю вопросы!

Бугров ежедневно приносил ему свои заявления, они мало отличались друг от друга и дальше папки с делом не шли. Кажется, к концу Бугров начал все понимать.

Лейтенант старался быть беспощадно-суровым, собранным, непреклонным; никто не догадывался, какого напряжения стоило ему это. После каждого допроса он убеждался внутренне в том, что был врагом для Бугрова, но Бугров не был врагом для него. Он испытывал все больше симпатии и сострадания к этому человеку, который был старше, умнее, и — конечно, же — честнее его. И сквозь сострадание все громче звучал голос вины. В чем? Разве он не бессилен спасти его?.. Ему стало нужно, необходимо, чтобы Бугров сам это понял.

После того как следствие завершилось, он вызвал к себе его снова. Задал несколько незначительных вопросов. Но Бугров — он хорошо разгадал его — спросил напрямик:

— Что вам еще нужно от меня?

— Поймите, Бугров, я тут ни при чем. Не будь меня, вас передали бы другому, только и всего...

Бугров с недоверчивым удивлением выслушал его странное признание, произнесенное тихо не только оттого, что капитан всегда помнил истину, что и стены имеют уши. Что-то ожило, засветилось в сумрачном лице Бугрова, но тотчас погасло. Он сказал жестко:

— Да, вы «ни при чем»... Такие, как вы — единственные враги революции, от которых она может погибнуть... Как жаль, что мы поняли это слишком поздно!

Однажды ночью он очнулся — и увидел жену, испуганно забившуюся в дальний угол кровати. Из-под короткой рубашки торчали бледные острые коленки.

— Мне страшно с тобой! Если бы ты знал, что говоришь во сне!..

Он рассмеялся, попытался ее успокоить, припоминая, что такое мог сказать, она покорно легла рядом, но он и в темноте видел ее круглые глаза и чувствовал, что ей и в самом деле с ним страшно...

Капитан вздрогнул.

Ночами он беседует с покойниками!

Торопливо захлопнул папку, накрепко перевязал ее, положил в ящик.

Сухо щелкнул замок. Папки уже не было, но еще чувствовался ее гнилой запах. Или теперь уже это — от рук?

Он наскоро вытер их платком и, еще раз проверив, заперты ли все ящики, выключил свет и вышел из кабинета.

На улице было тихо и безлюдно. Сонно шелестели акации, но восток уже наливался синевой. В лицо ударило предутренней свежестью. Капитан сбежал со ступеней и торопливо зашагал прочь.

Ходьба укрощает нервы. Только ни о чем больше не думать. Ни о чем!

Вдруг его окликнули.

Померещилось?..

Раздался тонкий режущий свист.

Капитан замер на месте, правая рука скользнула в задний карман.

От фонарного столба по ту сторону дороги отделился человек.

Что?.. Виктор?..

Он перевел дух, опустил руку.

Но в такой час?.. Здесь?.. И свист... С тех пор?.. Отец и сын... Они мало виделись, говорили еще меньше. Иногда — партия в шахматы, сосредоточенная, молчаливая. Иногда Виктор просил денег — он давал, не расспрашивая, зачем. Вот и все. Почти все... Что же сегодня?..

Пересекая улицу, Виктор зябко запахнул полы пиджака. В его угрюмой фигуре с поднятым воротом было что-то до боли тоскливое, одинокое, капитан едва удержался, чтобы не рвануться к нему навстречу. Пока он сидел в кабинете, наедине с собой и теми, кого давно уже нет, Виктор стоял тут же, напротив, не сводя глаз с освещенного окна. И так — всю жизнь: рядом — но не вместе, чужие, разделенные — неведомо чем...

Но появление сына было столь неожиданным, необычным, что в сердце дрогнула смутная надежда: сегодня. Он не знал, что сегодня, только подумал: сегодня... И не то испугался, не то обрадовался...

Виктор не ответил на его тревожный, полный ожидания вопрос. Остановился, выставил клином косое плечо вперед, уперся взглядом куда-то вниз и вбок — мимо... Выдавил:

— Где... Бугров?

Дернулось, запрыгало веко, — капитан придавил глаз ладонью.

Нет, нет, никакой мистики! Что может он знать о том Бугрове?..

— Где Бугров? — повторил Виктор с упрямым нетерпением, по-прежнему глядя куда-то вбок.

Между ними считалось неписаным законом: не вмешиваться в дела другого. Правда, Бугров — одноклассник, товарищ... Капитан ощутил запоздалую досаду: так вот вся причина того, что Виктор...

— Какой Бугров?..

Он отлично все понимал, но не решил еще, следует ли разговаривать об этом с сыном. И сын тоже его понял.

— Ты знаешь, какой.

— А почему ты за него беспокоишься?

— Неважно. Где он?

Проще всего ему было сказать правду.

— Чудак ты, Витюк, — проговорил капитан, осторожно похлопав сына по костистому плечу.— Твой Бугров давно смотрит сладкие сны.

— Это правда?

— Разве я тебя обманывал?..— он пошарил по карманам, ища папиросы.

— У меня есть, — сказал Виктор смягчаясь.

— Ого! — пальцы капитана ткнулись в жесткую коробку «Казбека».

— Я угощаю, — сказал; Виктор.

Они двинулись домой. Поглядывая мельком на сына, капитан невольно сравнивал его с этим юнцом, который хочет перевернуть мир. Сутуловатый, с прижатыми к ребрам локтями, замкнутый на все ключи... Его словно гнетет и гложет какая-то мысль... И тот: прямой, открытый, прущий напролом незащищенной грудью...

Кольнула зависть: проведя с Бугровым часа четыре, он узнал его больше, чем Виктора, сына, за все восемнадцать лет...

Виктор нарушил молчание:

— Что вы ему пришили?

Не сам вопрос — он ждал его — а требовательно-небрежный тон задели капитана.

— Вот что, Витюк, — он старался говорить возможно мягче, — есть вещи, которые... Ну, что ли, преждевременно пока обсуждать. Нам просто надо кое-что распутать...

Виктор остановился, тряхнул головой; черная прядь волос разбойно упала на глаза:

— Чего же вы его заграбастали? «Просто!..» Потому что другие сморкались в тряпочку, а он говорил, за это, да?..— он метнул в отца взгляд, тяжелый, как камень.

И капитан почувствовал удар.

— Есть вещи, которые, тебя не касаются.

Холодом ответа он преграждал путь к дальнейшим расспросам.

— Нет, касаются! — ощетинился Виктор. — Нет, касаются! Хватит, слышали: «не касаются»! Касаются!

То ли от сырого ветерка, которым потянуло вдоль улицы, то ли от нервного возбуждения все в нем вздрагивало, даже зубы клацали часто и громко.

— Успокойся, Витюк. — Отец тронул его за плечо. — Он что, твой друг?

— Не друг! — выкрикнул Виктор. — Не друг! Я ему морду бил!..

Капитан усмехнулся недоверчиво:

— Чего же ты?..— и, оглядевшись, прибавил: — Ты не очень шуми...

— Буду шуметь! — закричал Виктор.— Буду! А что? Или, может, меня тоже? Пожалуйста! — вне себя он открыл грудь и двинулся на капитана.— Пожалуйста! Когда прикажете?..

— Тише,— сказал капитан вполголоса, хотя во всю длину пролета улицы кроме них никого не было видно. — Что же мы здесь?.. Идем домой, я тебе все разъясню...

Виктор отскочил, прижался спиной к стене дома. В рассеянной мгле глаза его диковато, блеснули:

— Разъяснишь?.. Все вы разъяснять мастера! Да? У-у-у, гады ползучие! — он взвыл, оскалив зубы, наотмашь ударил в каменную стену кулаком. Лицо его исказилось от боли. — Гады скользкие!.. Учителя, разъяснители!.. Доносчикам только вы верите! А он... человек! Человеку вы верите? Почему его, не меня?... Я в тысячу раз!.. В миллион раз!.. Все слышали, никто не донес. Боятся: у меня — папаша, а я... С меня все началось, с меня!..

— Витька!.. Что ты... Витя... Витюша... Витюк... Домой! Сейчас домой...

Виктор в бешенстве отрывал от себя бессильные, судорожно хватающие руки, вжимался в стену, как будто хотел уйти в нее.

— Домой?.. Сам иди!.. Где — дом? Ты мать сгубил! Радуйся... Всех сгубили! Сволочи... Отца кокнули, теперь — за сына?.. Омерзело все! Уйду я! Уйду...

— Витька, куда же?.. Нельзя так, Витюха... Пойми... Куда?.. Куда же ты?..

— Не могу! Уйду я! Видеть вас всех не могу!..

Он рванулся, выдрался из цепких объятий.

Капитан пьяно шагнул вслед за сыном, остановился, сжимая в руке лоскут от лацкана пиджака.

Виктор бежал по улице, упиравшейся в мост, вздувшийся горбом над рекой.

Гулко стуча подошвами об асфальт, капитан кинулся вслед за сыном, хрипя и задыхаясь.

Нагнал уже на мосту. Виктор стоял, обхватив тонкие чугунные перила. Его глаза, обращенные к светлеющему востоку, казались желтыми, стеклянными.

— Витька!.. Витюша... Я понимаю, все понимаю...— кашель рвал слова в клочья. — Дай досказать... Я же хотел, а ты... Эх, Витюха! Думаешь, мне легко? А надо... Надо! Я бы и рад... Да ведь что же тут от меня зависит? Мне приказано — я исполняю. Винтик... Винтик, Витюха! А не исполнит капитан Шутов — другие капитаны найдутся! И... Да где же тебе понять это, Витюк? Ну, и Бугров твой... Что ж, что вызывали? Я с ним по-хорошему, вежливо... Занятный он парень... А ты?.. Эх! И такое — про нашу мать... Нашу... А? Мне! Двое ведь нас, Витюша, только двое на всем свете! Нам бы держаться друг за дружку, а мы...

Не шевелясь, Виктор смотрел в стальное небо. Казалось, отцовский лепет не долетал до него.

— Что с ним будет? — спросил Виктор, продолжая глядеть вдаль.

— С кем? С Бугровым? Да ничего и не будет! Разве всех, с кем мы дело имеем, мы?.. Чудак! Ничего с ним не будет! Все выяснится...

— Так вот, — перебил его. Виктор.— Если ты... Если с ним что-нибудь... Тогда я... Жизни мне больше нет! Понял?..

Он ничего не просил. Он требовал. Но после всего, что случилось, и это уже было краешком надежды.

— Вот мы и поговорили, — усмехнулся про себя капитан.— За всю жизнь — один раз... Поговорили... Ты что же мне... Совсем не веришь?..— Он ждал ответа, не решаясь взглянуть на сына.

Внизу, под мостом, тревожно журчала вода.

6

На другой день Клим вышел из дому рано, ему хотелось избежать расспросов, охов и причитаний, а главное — побыть одному. Памятуя о вчерашнем, он желал теперь предстать перед капитаном решительным, собранным, презрительно-спокойным.

Дома еще отбрасывали прохладные длинные тени, а воздух в вышине уже дрожал и золотился разливом солнечных лучей. Белое круглое облако висело в голубом небе, как сторожевой аэростат. Женщина и приспущенной сорочке выплыла в черной проруби окна: волосы ее были спутаны, в руке она держала небольшое зеркало.

В подворотне дремал пес, положив рыжую голову между лап; во сне он шевелил ушами, подергивал влажно блестящим носом.

Где-то на окраинах уже шумели базары. По дороге бодро вышагивала старуха с кошелкой, по-солдатски вытянув жилистую шею. Из кошелки торчал трепетный рыбий хвост, зажатый пучками пурпурной редиски и банкой с топленым молоком под каленой коричневой пенкой...

Как странно! Он видел все это тысячу раз — и теперь видел впервые так свежо и остро, как будто вернулся из долгой отлучки или готовился покинуть эти места навсегда. В нем неожиданно проснулось жадное любопытство. Он задержался, разглядывая двух стариков с бронзовыми лицами капитанов дальнего плаванья — они сидели на корточках перед маленькой парикмахерской, развернув газеты... Молодая женщина везла в коляске ребенка, малыш лежал запрокинув головку, не мигая, серьезный, деловитый, и выдувал изо рта радужные пузыри. Клим улыбнулся, попытался разгадать, мальчик это или девочка? Он проходил мимо пустыря с недостроенным домом, когда, словно из-под земли, вывернулась и прямо на него помчалась ватага ребятишек; под ноги ударилась, консервная банка; крутолобый мальчуган ткнулся ему в живот и, слепой от азарта, отпрянул и кинулся вслед за банкой. Выцветшая синяя рубашонка парусом надулась на его спине.

Он забрел в. сквер, тот самый, куда попал вчера, и оказался на той же самой скамейке. Садовник поливал клумбы, в струе бившей из шланга воды плясали радуги. Клим обломил свисавшую над скамейкой веточку, понюхал, растер между ладонями шелковистый кленовый листочек и снова понюхал — от руки пахло медом, полем, прозрачной волной, набегающей на желтый песок, и знойное верещание кузнечиков чуялось в этом запахе.

Клим долго сидел, упершись локтями в колени, расставив ноги. Он разворошил носком чуть взбугрившуюся корочку земли — и увидел сморщенные, уперевшиеся остренькими бледно-зелеными язычками вниз ростки травы. Живой струйкой текли под камень муравьи, черненькие лакированные тельца их отражали солнце.

На соседнюю скамейку опустилась девушка, положила рядом стопку книг, раскрыла тетрадку. Строго посмотрев на Клима, поджала пухленькие губки, повернулась спиной. Сквозь прозрачный рукав ее кофточки просвечивало тонкое плечо.

Да, все вокруг было так тихо, так просто, так бездумно и ясно.

Что есть истина? Зачем и кому нужны эти беспрерывные метания и поиски? Зачем, если можно сидеть и жмуриться от солнца, и полными легкими дышать сыроватым утренним воздухом, и смотреть на муравьев и на девушку, и не шевелиться, и быть счастливым?..

Он почти не поверил себе, когда, посмотрев на часы, вспомнил о капитане. Пора. И проходя мимо девушки, склонившейся над тетрадкой, внезапно почувствовал себя старым, усталым и мудрым.

Он выбрал окольный путь — не тот, которым ехали они вчера в «эмке», — и старался всю дорогу не думать, куда и зачем он идет. Но самообман не мог длиться долго. Все неотвязней представлялась ему сумрачная коробка кабинета с серым силуэтом в окне; и постепенно ласковое синее небо с белым облачком, и люди па залитых солнцем улицах, и весь город с его воскресной суетой — все это отошло куда-то в сторону, стало далеким, недосягаемым. Его все сильнее охватывало нетерпение. Он еще не знал, что именно скажет капитану, но он скажет ему такое, что заставит его отступить, устыдиться своих подозрений. Он отомстит за Киру, за Игоря, за Майю — за всех! Он уже наслаждался заранее, видя испуг и смятение капитана: «Какое право вы имеете...» Ага, это и будут первые слова, с них он и начнет!

И снова все получилось не так, как ему рисовалось.

Едва он переступил порог, капитан соскочил со своего стула и так горячо взмахнул руками, словно раскрывал объятия:

— А-а-а, товарищ Бугров!

Он даже перегнулся через стол навстречу Климу, и, опешив, Клим — ничего другого ему не оставалось — пожал приветливо протянутую руку.

Лицо капитана сияло. Казалось, и на нем сегодня лежал отблеск чудесного утра; несмотря на синеву под глазами, он выглядел свежо и молодо, улыбка широко раздвинула губы, округлив впалые щеки и, смягчая острые выступы скул, собрала на них веселые морщинки.

Пиджак, небрежно брошенный, свисал со спинки стула; капитан был в белой рубашке апаш, юношески худощавый, узкоплечий. Казалось, он заглянул сюда только на минуту, поджидая Клима, чтобы немедленно выбраться из этого кабинета куда-нибудь на зеленый простор... Да и сам кабинет... В распахнутое настежь окно тянулись ветви клена, слышалось воробьиное чириканье и короткие смешочки велосипедных звонков. Что бы все это значило? Клим, недоумевая, присел, незаметно вытер о штанину ладонь — рука у капитана была горячей и потной.

— Ну вот и замечательно, товарищ Бугров, — говорил капитан, щуря свои светлые маленькие глазки, как если бы в них застрял солнечный зайчик. — Вот и превосходно!.. Вот и отлично, товарищ Бугров! Долго я вас не задержу, вы ведь к экзаменам готовитесь. Так ведь? Понимаю, все, все понимаю! — он подморгнул белесыми ресницами, кивнул на окно: — А денек-то, денек сегодня!.. В такой денек не то что экзамены...Футбол, а? Или на пляж, да в лодочке, да с девочкой?.. Хорошо! Но вместе с тем — ведь экзамены-то на носу товарищ Бугров?.. Ничего, жизнь велика, будет еще и пляж и все такое!..

Он посмеивался, сыпал словами... Клим еще держал в уме готовую фразу, с которой думал начать разговор, но уже чувствовал себя сбитым с толку и обезоруженным. Какие экзамены? Чего он вертит? И пляж... Вчера только исключение из школы считалось мягкой мерой, а сегодня... Нет-нет, не верил он ни его фальшивым улыбкам, ни дружескому тону — и все-таки... все-таки... Ну да! Все разъяснилось, все стало понятным капитану! Иначе почему он так переменился?..

А капитан, словно прочитав его мысли, заторопился им навстречу.

— Вчера мы погорячились, товарищ Бугров, — заговорил он, барабаня по столу пальцами и не без некоторого кокетства наклонив голову. — Оба погорячились, чего греха таить...И ведь, если всерьез, из-за чего? Да не из-за чего! Так ведь, товарищ Бугров?

Клим напряженно пытался сообразить, что крылось за словами капитана.

— Но вы меня-то поймите, товарищ Бугров, — заспешил капитан, перехватив его неопределенный кивок.— Вы себя на мое место поставьте: ведь факты, факты налицо? Куда от них денешься? Они требуют объяснений! — он развел руками, как бы подсмеиваясь над самим собой, а заодно приглашая посмеяться и Клима. — И как же тут догадаться сразу, что все это — лишь игра, увлекательная, заманчивая, но все-таки игра! Да вы поближе, поближе присядьте, товарищ Бугров, вот вам и перо. Подпись внизу, на каждой странице... В нашем деле приходится докапываться до самой сути, иначе нельзя — мало ли какие встречаются люди!.. Иной помалкивает, а загляни в него — и такая там гниль, такое... А случается наоборот: и шум, и гром, и пыль столбом, кажется, тут-то и есть над чем поразмыслить, а увидишь человека — и поймешь: наш он, советский человек, только молод, поиграть ему хочется, потому что слишком уж беззаботная у него молодость. Вот он и начинает со скуки выдумывать себе забавы...

Клим слушал его рассеянно, просматривая чисто, без помарок переписанные протоколы вчерашнего допроса. Здесь все было правильно, ответы излагались точно — во всяком случае, насколько мог он теперь припомнить,— он ставил свою подпись внизу каждого листа. Но какая-то едва уловимая фальшь сквозила во всем, что он читал. Он долго не мог понять, в чем дело, пока не наткнулся на фразу: «Мы хотели в пьесе высмеять некоторых учеников нашего класса»... Все правильно, правильно, но ведь получается, как будто они в самом деле... затеяли просто игру, как будто... всю кашу они заварили только для того, чтобы отомстить Белугину и высмеять Михеева... Он вслушался в то, о чем говорил теперь капитан: игра... Он столько раз варьировал это слово, что сомнения быть не могло: он всерьез принимал их за эдаких шалунишек с фантазией, возбужденной книжками!

И — наконец, в заключение допроса: «...все мои ошибки явились результатом необдуманности, легкомыслия, политической незрелости...»

— Мы не играли, товарищ капитан, — сказал Клим, — мы боролись!

Лицо капитана озарила добродушнейшая из улыбок.

— Как же вы не играли, товарищ Бугров? Самым настоящим образом играли, теперь-то вам это должно быть ясно...

— Во что играли?

— Да хоть в героев, например. Вам ведь обязательно хотелось стать героями. Не так? Обязательно героями! Вот вы и создали себе такую обстановку, чтобы разыграть эту роль. И ну подражать — и Корчагину, и Кампанелле... А что там в конце-концов получится, к чему ваша игра приведет — это вас интересовало меньше всего...

— Но мы боролись, товарищ капитан! Все равно — мы боролись!

Капитан испуганно приложил палец к губам:

— Тс-ссс... Вы очень любите это слово... Боролись! Мы боролись! — и снова засмеялся, жмуря светло-голубые глазки.— И еще одно слово вы очень любите: революция!.. Революция Духа! Слова, прекрасные, звонкие слова! Но — слова, слова, товарищ Бугров,— только слова, только словами вы играете, товарищ Бугров. Только! Ведь вы посмотрите, оглядитесь вокруг, вы же умный человек, товарищ Бугров, хотя еще и так молоды, очень молоды... Вы оглядитесь вокруг: огромная страна, живут в ней двести миллионов... Они не на словах — заметьте это, товарищ Бугров,— не на словах, а на деле совершили первыми в мире социалистический переворот, они отстояли его в гражданской войне, они разбили фашизм в Отечественной... Они проливали кровь и отдавали свои жизни во имя пути, по которому теперь идут. Путь этот нелегкий, нам мешают и внешние враги, и кое-какие наши внутренние трудности — вы видите, в магазинах очереди за мясом, за мукой, за мануфактурой... Но этот громадный народ терпеливо, героически борется за свое будущее — не на словах, опять-таки заметьте, товарищ Бугров. Мы уже почти восстановили города, разрушенные войной, мы начали строительство грандиозных гидростанций на Волге, мы приняли план преобразования природы. Пройдет немного лет, и наша страна будет самой богатой на земле! Народ занят споим делом — огромным, всемирным историческим делом, — и вдруг несколько мальчиков и девочек, которые ничего не знают, кроме книжек,— и не так-то уж много вы прочли их, Бугров, просто не успели, не могли еще успеть! — ничего не видели, кроме своей школы,— эти самые мальчики и девочки берут на себя роль чуть ли не вождей революции! Частные недостатки... Да кто же говорит, что у нас все хорошо! И пережитки в сознании у нас есть, еще надо их искоренять, надо, я ведь не против, я за, товарищ Бугров! Но эти пережитки, эти частные недостатки преувеличиваются вами до гигантских размеров, они заслоняют все остальное, вы хотите поднять против них двести миллионов — вы, несколько мальчиков, и девочек... Из несправедливости, допущенной учителем, — есть и такие учителя, я вам верю! — вы делаете мировую катастрофу; из того, что вам встретились два-три шкурника и лгуна, вы делаете вывод, что нужно немедленно снарядить дивизии борцов с мещанством!.. Ну, разве это не игра, не детская игра?.. Пока дети еще играют, им кажется, они заняты важнейшей работой. Но потом они отбрасывают свои формочки: им стало понятно, куличики — из песка, игра — это игра. Хлеб пекут не так быстро. Прежде, чем испечь, надо посеять, собрать, перемолоть, заквасить тесто! Вы серьезный и умный человек, товарищ Бугров, я не думаю, чтобы вы этого не понимали!

Да, да, кто же я такой, чтобы учить других? — думал Клим, слушая капитана. — Люди счастливы... и без меня. А я... Я такой же, как другие, ничем не лучше, а даже хуже, потому что еще ничем не доказал... А они доказали... Делали революцию, строили, защищали... Ведь это главное, это, а не то, о чем мы говорим...

Перед его глазами мелькнули старики с бронзовыми капитанскими лицами, женщина с ребенком, цветы, трепетавшие под упругой струей; бившей из шланга... И небо с золотистым облачком, которое неподвижно висело в бездонной голубизне, словно в избытке счастья... Вот она, жизнь! Жизнь — огромная, прекрасная жизнь, из которой он отобрал и взвалил себе на плечи, как вериги, только мрачное, темное, мерзкое... Зачем?..

Все это было лишь отзвуком его собственных мыслей — тех, которые возникли на улице. Да, игра, мальчики и девочки собрались впятером и составляют никому не нужные планы... Буря в стакане воды... А небо так высоко и прозрачно!

«Я понял вас, понял!» — хотелось крикнуть ему капитану, а тот продолжал говорить, хотя все уже было сказано. Голос его, звучавший как бы издалека, пробивался сквозь толщу мыслей, которые нахлынули на Клима и в которых он спешил разобраться.

— Книжки, все по книжкам... Герои, рыцари без страха и упрека, товарищ Бугров, хорошо, если так... А если в жизни получается наоборот? Если одни прут по ней на виду у всех прямо на постамент, приготовленный историей... А другие... Другие — они, может быть, ничуть не хуже, товарищ Бугров, да живут они не напоказ, не для истории... И жертвуют не жизнью — таких сколько угодно — а, скажем, совестью? Если им — во имя, как вы говорите, революции, приходится идти, скажем, на подлость. Как тогда? Переступить через все... Через себя самого! Тогда как? Кто им, таким вот, памятник поставит? Где там! Собственные дети назовут их прокаженными и отойдут, не оглянувшись даже... А ведь они... Они тоже, может быть, достойны стоять рядом с теми героями! Потому что отдали все, всем пожертвовали, даже совестью!

Капитан пристально смотрел на Клима, но ответа казалось, не ждал. Он говорил, как будто находился один в пустой комнате, и столько тоски и чего-то еще, пугающего, непонятного Климу, было в его голосе, что Клим наконец решился перебить его.

— Но как же так, товарищ капитан, — пытаясь разобраться в смутном смысле его слов, заговорил Клим, — как же так: пожертвовать совестью? Разве что нужно... Если человек предан революции?.. Наоборот, революция — это и есть совесть!

Ему хотелось чем-то подбодрить капитана, пробудить, растолкать — тот говорил, будто во сне.

— Разве нужно?...— задумчиво повторил капитан, всё так же, издалека, сквозь плотную пелену тумана глядя на Клима. — А как по-вашему назвать... Вы читали, наверное, вы помните... Есть такая притча — как судили десятерых преступников... Один из них был честный, ни в чем не повинный, а который из десяти — неизвестно... А девять остальных — очень опасные, преступники, очень! Отпускать их никак нельзя. Но ведь и казнить всех десятерых — значит, одним честным пожертвовать... Как быть? Как бы вы поступили, товарищ Бугров? Одного ведь этого казнить — значит, казнить и свою совесть, все в себе казнить, а отпустить... нельзя!..

Губы его кривились в странной усмешке, а голубые глаза были по-прежнему холодны и пронзительно вглядывались, всасывались в Клима, как будто им мало было того, что он скажет, и они хотели проникнуть в самый сокровенный уголок его души...

— Да что же тут такого, товарищ капитан? — Клим ни на секунду не задумался.— Если эти девять контрреволюционеры — значит, дело простое: надо расстрелять.

— Всех?..

— Всех.

— И того, кто не виновен?..,

— Такова логика революции, — жестко отчеканил Клим. — Личность — ничто, если общее благо требует!

— И судья в ваших глазах был бы честным человеком?

— Конечно! Он бы поступил правильно.

— Да?..— взгляд капитана обострился до предела, — А если бы.., оказалось, что этот один — ваш самый близкий человек, ну, скажем, близкий друг... или... отец? Тогда как?

Было слышно, как шелестят ветки клена за окном.

Ответ казался Климу абсолютно ясным, и, однако, что-то заставило его помедлить — не то очень уж настороженное внимание капитана, не то вот это последнее — ненамеренное, видимо, упоминание об отце...

Он так и не успел ответить — мышцы на лице капитана ослабли, веки обмякли, пряча глаза, по губам скользнула торопливая улыбочка — он рассмеялся своим булькающим смехом.

— Так-то, товарищ Бугров! Не смущайте свою молодую голову христианскими легендами. Это ведь легенда, только легенда, иначе говоря — сказочка.... Тысячи две лет назад ее придумали — а я ее вспомнил, и сам не знаю почему вспомнил!

Он набросил на плечи пиджак, как будто ему стало холодно, встал:

— А теперь можете идти, товарищ Бугров, — сейчас я вам выпишу пропуск... Идите, учите, готовьтесь к экзаменам... И... не задумывайтесь очень много, товарищ Бугров. Не задумывайтесь... Поменьше задумывайтесь... Вам ведь всего семнадцать, вы имеете время во всем разобраться, вся жизнь впереди, — хорошо! — И смотрите, какой день сегодня! Идите, побросайте мяч через сетку, пригласите девушку в кино, помечтайте о будущем — вообще шире грудь, товарищ Бугров, — и берите от жизни все, что можно! И поменьше задумывайтесь!... Придет время — вы еще вспомните и скажете, что прав был капитан Шутов!

Он проводил его к дверям, вручил пропуск, и Клим снова почувствовал в своей руке его потную ладонь.

Шутов?.. Неужели отец? Уже выйдя из кабинета, Клим оглянулся, чтобы проверить сходство. Капитан стоял в конце длинного коридора — маленький, с обвисшими плечами, как будто придавленный невидимой тяжестью. Заметив, что Клим остановился, он бодро помахал ему и улыбнулся какой-то жалкой, вымученной улыбкой.

7

Мишки дома не было.

— Все утро сидел туча тучей, ровно отца родного хоронить собрался, а потом — как сквозь землю...— бушевала тетя Соня.— И где его черти носят, окаянного?

В самом деле, где его черти носят?..

Клим разыскал телефон-автомат на почтамте, в глубине зала, где аккуратный старичок, сидя под табличкой «стол услуг» торговал конвертами и надписывал посылочные ящики. Набирая номер, Клим загляделся на его гладкую лысину, бескровную, с густой сеткой синих прожилок, похожую на контурную карту. Старик платочком стирал с нее липкую испарину:

— Ты мамаша, вникни: есть Ростов-на-Дону, а есть просто Ростов...

Мамаша — на вид его сверстница — горестно уговаривала:

— Да ты уж, отец, постарайся, напиши, чтоб дошло...

Гудки прекратились не сразу. Потом красивый женский голос с ленивой грацией ответил:

— Игоря нет... А кто это спрашивает?

Климу представилось, как Любовь Михайловна, не вставая с кушетки, тянется к телефону — розовые пальчики с лакированными ноготками. Как он не похож, этот голос, на тот, вчерашний: «Чтобы ноги вашей больше...»

— А кто спрашивает?..

Теперь он почувствовал, как на том конце провода ее рука вцепилась в трубку: в голосе послышалась тревога, почти испуг. Чего только не сделает с человеком страх!

— Кто спрашивает?..

Теперь трубку так и корчило от страха.

В нем проснулось злорадство:

— Это Бугров. Не волнуйтесь, Любовь Михайловна, и передайте Игорю: жизнь прекрасна и удивительна!..

Последние слова он проговорил уже в оглохшую трубку. Из нее наперебой неслись тонкие частые гудки. Клим вышел из кабины, осторожно притворив дверцу.

Старичок продолжал рассуждать о Ростове-на-Дону и Ростове просто.

Напротив почтамта, у пивного ларька, толпилась очередь. Сдувая пышные хлопья желтой пены, люди не спеша пили из толстых кружек. Безногий инвалид в пропыленной гимнастерке деловито сгреб из кепки пятаки и подъехал на своей тележке к прилавку. Чистильщик сапог выбивал щеткой веселую дробь, призывно глядя грустными армянскими глазами на прохожих. Девушка в белых туфельках прогуливалась взад-вперед, посматривая то на свои ручные часики, то на циферблат почтовых часов.

Он подумал о Кире. И улицы обезлюдели, город вымер, великая пустота простерлась вокруг.

Он должен ее увидеть. Сейчас же, сию минуту.

Он шел, пересекая улицы посредине — милиционеры в белых перчатках протяжно свистели ему вдогонку. Почему-то именно по воскресным вечерам особенно усердствовала милиция, вгоняя поток, наводнивший улицы, в узкие русла тротуаров. Стены домов стали розовыми и теплыми, багряная заря плавила окна.

«Ты знаешь, сегодня я совершил открытие: жизнь гораздо проще, чем мы представляли, проще и сложнее. Подожди, сейчас я тебе все расскажу...»

Вот ее переулок, ее дом, ее лестница... Как странно провела она рукой по его волосам. Она казалась такой растерянной, раздавленной — и вдруг погладила по голове, как маленького. Это было давно, так гладила его мать, желая утешить и ободрить... А если она не согласится? И скажет, что все это чепуха? Нет-нет, она поймет. Поймет. Ведь это — Кира...

На лестничной площадке три двери. Шестнадцать... Ее квартира — семнадцать. Ящик для писем... Семнадцать — простое число, ни на что не делится, не раскладывается на множители. Ага, звонок... Ну-ка... Все-таки, семнадцать — особенное число. Что-то они с Мишкой читали про такие числа... Да, теорема Ферма... Кто-то шаркает ногами.

— ...Да? Извините...

Он увидел моржовые усы. Откуда взялись эти усы? Он ждал, подойдет Кира или ее мать — и вдруг — усы... Ах, да, ведь квартира — коммунальная!.,

— Подождите, я спрошу... Кажется, ее нет...

Кажется! Все пропало...

Он кружил возле ее дома. Стоял перед газетной шириной. С неба струились лиловые сумерки; мелкий текст было трудно читать — он скользил только по заголовкам. Он прочел все, что можно было прочесть — вплоть до объявлений жирным шрифтом: «Требуются слесаря, токари, разнорабочие»... Очень хорошо, что требуются. Просто здорово, что требуются. В Англии — пятьсот тысяч безработных, а у нас — требуются...

На этот раз ему открыла женщина. Он уперся глазами в ее огромный живот, на котором фартук выглядел заплаткой:

— Мне надо...— он сорвался: — Где Кира?..

— Их никого нет, — сказала женщина басом. — И не звоните, как на пожар — у нас в квартире больные...

Он присел на низенький подоконник и решил, что не уйдет, даже если придется ждать до утра.

В одном он был уверен совершенно: капитан не солгал, никому из них ничто не угрожает. Кира должна прийти. Где она? Где Игорь? Где Мишка? Надо было зайти к Майе, но теперь поздно. Он примостился на подоконнике поудобнее. Почему в подъездах старых домов такой холод даже летом?.. Великолепно быть токарем. Или слесарем. Они нужны. Они требуются. Нигде не написано: требуются поэты...

Он проснулся — не то от холода, не то от... да, конечно! Ее шаги, быстрые, легкие — раз-два, раз-два, шорк-шорк по ступеням...

— Кира!

— Это ты?..

Даже в полутьме он заметил, как испуганно вскинулись ее брови.

— Все в порядке, Кира. «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало»...

— Подожди, подожди, какое солнце?

— Обыкновенное солнце!

Он потащил ее вниз, смеясь и пощелкивая зубами. Он совсем продрог на каменном подоконнике. Зато на улице стояла теплынь, воздух расходился густыми волнами. Над городом висела луна, рябая и желтая, как перезревшая дыня. Она казалась ненастоящей. Настоящей была Кира. Она шла рядом, едва не касаясь его плечом, в своем повседневном сереньком платье с узеньким белым воротничком, плотно облегающим шею. В этой тонкой шее было что-то мило-беспомощное, хрупкое, как в зеленом, стебельке ландыша. Он почувствовал себя огромным и сильным.

Кира сказала:

— Тише...— и настороженно огляделась по сторонам.

Ему было трудно говорить тихо. Ему хотелось перелить в нее свою бурную радость — она то и дело прорывалась в громких восклицаниях. Кира слушала молча, даже не слушала, а прислушивалась к тому, что он говорил, и от всей ее напряженной фигуры веяло недоверием и терпеливой скукой.

— Неужели ты не рада?

— Нет, почему же...

И только?

— Но ты помнишь, еще вчера...

— Да, помню.

Ее приглушенный голос звучал жестко.

— И ты...

— Знаешь, не надо об этом, — попросила она. — Кончилось — ну и хорошо. И хватит...

Был вечер, народ хлынул в скверы, в центр, — неосвещенная улочка, по которой они шли, выглядела пустынно, и в душе у Клима тоже стало вдруг сумрачно и пусто. Пусто — хотя она была рядом. Рядом — и где-то далеко-далеко.

Они миновали витрину с газетами — Клим вспомнил про безработицу в Англии. Он сам смутился, услышав свой голос, безжизненный, сухой; но говорил, чтобы хоть чем-нибудь заполнить зиявшую пустоту. И почувствовал облегчение, когда она наконец перебила:

— Ты долго ждал меня?

Он вспомнил, что даже не спросил, где она ходила так долго.

— Я была с Игорем. Знаешь, где? Ты сейчас упадешь в обморок...— Кира в первый раз за все время взглянула на него: — Мы гуляли в парке. Там очень весело. И танцплощадка. Мы танцевали. Оказывается, Игорь прекрасно танцует!

Она снова выжидающе взглянула на него через плечо, странно улыбнулась:

— Это очень пошло, да? Гулять в парке и танцевать...

Конечно, он удивился. Он почему-то вспомнил женщину с толстым животом — она сказала, чтобы он не звонил, как на пожар. И как он потом сидел на подоконнике.

— Нет, — сказал он, — что же тут пошлого? Наверное, это приятно.

Прозрачные волны музыки, кружатся пары — и среди этих пар — они, он и Кира... Его рука лежит на ее плече, и ее глаза — близко-близко, он неотрывно смотрит в них, смотрит и падает в их бездонную глубину...

— Я не умею, — сказал он. — Просто не умею. Мне всегда было как-то не до танцев.

— Мы катались на качелях. Потом Игорь угощал меня мороженым, а потом мы ходили на Стрелку...

В ее голосе звучало детски-нетерпеливое желание разозлить его. Но он не понимал, зачем ей это надо. Катались на качелях... Ему бы и в голову не пришло, что ей захочется кататься на качелях. Забавно... Однажды он весь вечер мучил ее философией Гераклита Эфесского. Почему он решил, что это должно быть ей интересно? Она — живая, ей нужно веселье, шум, танцы. Это он — книжный сухарь.

Он неожиданно рассмеялся:

— Помнишь, у Гёте:

Живой природы вечный цвет,

Творцом на радость данный нам,

Ты променял на тлен и хлам,

На символ смерти — на скелет...

Наверное, это про таких, как я.

— Зачем ты все время говоришь стихами?...

Она только и хотела найти повод, к чему бы придраться.

— Но я совсем...

— Нет, ты все время говоришь стихами! — она уже не сдерживала раздражения.— И в парке я не была. И никаких танцев не было. Ничего не было. Почему ты веришь? Почему ты всему веришь?..

Он промолчал. Он вдруг почувствовал, как она мучается, как все в ней мечется, не находя себе места, и чем больше стремилась она его уязвить, тем сильнее пробуждались в нем сострадание и жалость. Они повернули назад и уже подходили к ее дому, когда он коснулся ее локтя:

— Почему ты сегодня такая?..

— Какая?..

Напряженный, упругий взгляд уперся ему в лицо. Он молчал. Кожа ее руки была прохладной и гладкой, с шершавыми морщинками на самом сгибе. Он сжал ее локоть и тихо позвал:

— Кира...

Ее узкие плечи сжались, лицо, выплыв из рассеянных сумерек, вдруг приблизилось к нему почти вплотную, и он увидел легкий шрамик на ее щеке, слева, и бессильно, как во сне, сомкнутые ресницы... Но это длилось одно мгновение. Она откачнулась, отдернула руку и рванулась вперед. Он взбежал на ступеньку, ведущую к парадному, преградил ей путь.

Потом он никак не мог вспомнить, что говорил Кире. Он помнил только владевшее им чувство: если она сейчас канет в щель парадного, он ее больше никогда не увидит — никогда!.. И он говорил, стремясь удержать ее, и она слушала, не прерывая, и смертельная тоска билась у нее в глазах, как у птицы, которая трепещет переломленными крыльями и не может взлететь.

— Ах, Клим! — она нервно рассмеялась.— Я никак не пойму, никак, чему ты хочешь заставить меня радоваться? Что нас отпустили? Что нас не считают больше врагами? Да ведь самое дикое — это что именно нам приходится оправдываться, что нас заподозрили, нас, а не тех... Неужели ты не понимаешь этого? Вот что меня бесит, ужасно бесит. Или ты притворяешься таким наивным... Или... Или я больше ничего не соображаю... Но тогда скажи, честно скажи, Клим: ты знаешь теперь — после этого — как жить? Во что верить?..

Еще минуту назад он был убежден, что его утреннее открытие может все объяснить, ответить на все вопросы. Но теперь прежние мысли казались ему блеклыми, утратившими свою свежесть и простоту. Как жить? Во что верить?... Тяжелое, мутное отчаянье поднималось в нем — то самое отчаянье, с которым он все время боролся и которое ему удалось было побороть...

— Я пойду, — сказала она, не двигаясь.

Но он не мог ее отпустить — одну, во мрак, без единого огонька впереди! Нет-нет, она не права, хотя сейчас он ей ничего не может ответить. Ведь есть какая-то огромная, великая правда, ведь не померкли же звезды, не погасло солнце — значит, она существует, потому что без нее не было бы ни солнца, ни звезд — ничего бы не было! И у них есть глаза, есть мозги, чтобы ее увидеть, во всем разобраться!..

А Кира стояла перед ним опустив глаза, озаренная луной, безмолвная и такая же прозрачно-призрачная, как лунный свет — сквозь нее можно было пройти, как сквозь туманное облачко, и казалось, она сейчас растворится, растает, исчезнет.

8

Все произошло как и обещал капитан Шутов.

Точнее — почти так.

Спустя несколько дней, перед тем как доложить свои окончательные выводы начальству, он собрал у себя в кабинете всех, кто занимался «Делом учащегося Бугрова и его группы». На этом совещании капитан высказался за прекращение следствия. Однако капитан Шутов понимал, что подобное решение может дать повод заподозрить его в политическом либерализме, потакании нездоровым настроениям. Поэтому он предложил дело Бугрова, к тому же получившее широкую огласку в городе, передать на рассмотрение в комсомольские органы — для урока остальным и охлаждения накалившихся страстей. С этим все в отделе согласились — все, кроме младшего следователя лейтенанта Ванина.

Не входя в детали, капитан оставил выступление Ванина без ответа, но после совещания задержал его у себя в кабинете.

С того самого — недавнего, впрочем,— времени, как лейтенант Ванин появился у него в отделе, капитан Шутов испытывал глухую, смутную неприязнь к этому невысокому коренастому крепышу с улыбчивыми глазами. Может быть, это была просто зависть, с которой относятся неизлечимо больные к физически здоровым людям, не знающим, что такое каверны в легких, кашель и бессонница. Может быть, причина таилась глубже... и капитан еще не успел как следует раскусить этого человека... Но его раздражало у Ванина все: и какая-то слишком быстрая, легкая для его тяжеловатого сложения походка, и привычка слишком громко разговаривать, и слишком раскатистый смех, и — особенно — странное, незаметное почти ощущение превосходства, которое он улавливал во всем, что делал или говорил Ванин.

И сейчас, когда они остались вдвоем и капитан предложил Ванину подробней объяснить свою точку зрения, его покоробила слишком свободная поза, в которой расположился лейтенант на стуле, и мягкий, задумчивый юморок, неожиданно засветившийся на его лице.

— А знаете, — сказал Ванин, забросив ногу на ногу и сжав руками колено, — когда-то, еще до войны, я ведь начинал учителем... В сельской школе, правда. На рыбалку с ребятами ходил, в ночное... На сенокос...На сенокос мы целым классом выезжали, в луга... Хорошо, весело! У меня и сейчас бывает: прохожу мимо школы, а сердце щемит...

— Да, конечно, — сухо перебил капитан. — Но я спрашиваю не о том...

— Да о том! — Ванин рассмеялся и, склонив свою большую круглую голову набок, как бы со стороны взглянул на капитана.— Именно — о том! Ведь не там виноватых ищем, товарищ капитан!

— То есть?

— Я это дело подробно изучил. Сам кое-кого допрашивал. Что — ребята!... Хорошие ребята! И не с ними надо было бы разобраться, а с теми, кто доносы на них строчил. Кто их, так сказать, воспитывал! На словах — Макаренко, а на деле — чуть не реставрация старой гимназии... Результаты — вот они! Порядки в школе, надо менять, товарищ капитан, порядки! А ребята... Можно их и в райком — там после нашего звонка с ними еще таких дров наломают! Можно и на собрании «проработать», «осудить» — да ведь с ними-то вместе мы только себя осудим.

— Как это — себя? — капитан, не отводя глаз от Ванина, нащупал на столе пачку с папиросами, чиркнул спичкой.

— Себя, — повторил Ванин упрямо. — Только себя, товарищ капитан. Нельзя думать одно, говорить другое, а поступать по третьему.,..

То, о чем говорил Ванин, капитан понимал и сам. Но то, что для лейтенанта Ванина было легко и просто, для капитана Шутова было не просто и не легко. Он подумал, что если бы Ванин оказался на его месте, он рассуждал бы иначе. Но тут же подумал еще, что нет, пожалуй, Ванин думал бы как сейчас. И думал и поступал бы не так, как он, капитан Шутов. Но в таком случае, он быстро свернул бы себе шею. Очень быстро...

И капитану пришли на ум те самые слова — политическая близорукость, слепота, отсутствие бдительности — те самые слова, которые говорили ему, когда он был моложе. Но Ванин слушал их с таким видом, как будто заранее знал, что Шутов скажет именно эти слова, как будто слышал их уже не раз и они имели для него не тот смысл, что для Шутова. И мягкая, спокойная, неуничтожимая усмешка лежала на его широком лице, лишая капитана уверенности, твердости, заставляя чувствовать, как неубедительно все, о чем он говорит.

— Мне кажется, педагогика вам до сих пор ближе, чем дело, которым вы занимаетесь теперь, — закончил Шутов, перебив самого себя.

— Я не вижу большой разницы между тем и другим. И не только сейчас, а и прежде, когда четыре года служил в армейской разведке. Хотя, конечно, в то время передо мной были настоящие враги, а не мальчики и девочки...

Луч солнца, пробившись из-за плотных штор, блеснул на орденских колодках Ванина.

— Я хочу, чтобы вы поняли одно, лейтенант. Наша задача — не допустить, чтобы завтра пришлось встречаться с этими мальчиками и девочками по более серьезному поводу, чем сегодня.

— Отчего же? Я готов встретиться с ними и по более серьезному поводу...

— Вот как?..

— ...Например, взять их с собой в разведку. Но я бы не пошел кое с кем из тех, кто выступает против этих ребят.

Капитан Шутов медленно раскурил погасшую папиросу и, глядя в спокойные, чуть потемневшие глаза Ванина, произнес с расстановкой:

— Не знаю, как насчет разведки... Но вы, лейтенант... С такими мыслями... Вы... далеко... пойдете...

Удар на удар. Они поняли друг друга...

— Куда ни пойдешь, а от себя не уйдешь, — усмехнулся Ванин, и капитан заметил, как натянулась кожа на его каменно потвердевших скулах.

Что-то знакомое всплыло перед капитаном в этой усмешке — он ясно вдруг представил себе Бугрова с пожелтевшей фотокарточки... Бугров-старший, Бугров-сын, лейтенант Ванин... Все трое — разные и в чем-то повторяющие один другого.

— Во всяком случае, —с казал Ванин вставая, — если возникнет необходимость, я прошу вас разрешить мне высказать свое мнение по этому делу.

— Ваше... Ваше личное мнение...

— Да, пока — мое личное, — повторил Ванин.

«Трус»,— послышалось капитану в его голосе.

Ванин вышел, шаги его громко застучали по коридору и стихли.

На стол с обгоревшей папиросы упал серый комочек пепла. Капитан тупо, не отрываясь, смотрел прямо перед собой, на захлопнутую Ваниным дверь.

— Куда ни пойдешь, а от себя не уйдешь, — звучало у него в голове. — Куда ни пойдешь... а от себя... не уйдешь...

9

« В зале стихло, и герцог Скиптек, душа и почки общества, взошел на трибуну.

— Леди и джентльмены! — воскликнул он голосом, от которого вздрогнула хрустальная люстра. — Взгляните за эти окна, леди и джентльмены! Что вы видите? Вы видите, леди и джентльмены, лунную ночь. Вы видите узколобых идиотов, которые ходят по паркам и распевают лирическую пошлость,, посвященную Луне. А что такое Луна, леди и джентльмены, если взглянуть на нее философски? Не более чем жестянка. Доказательства? Пожалуйста. Бросьте в нее камнем — и вы услышите характерный жестяный звон! Луна — это обман, и поэты — подлые разносчики этого обмана. Но это еще не все, леди и джентльмены! Луна калечит юные души, развращает юные сердца, опошляет юные умы! Поэтому я предлагаю бросить все силы на борьбу с Луной! «Долой Луну!» — вот что должно стать нашим боевым кличем!

Герцог сошел с трибуны под шквал аплодисментов. Он был уверен в победе. Дело в том, что и мисс Бланш, и графиня Бетельгейзе, и паша Чебурек, и сэр Моветон любили Луну, Но они не хотели прослыть мещанами. Расчет был точен. Мисс Бланш тряхнула головой и воскликнула:

— Блестяще! Я всегда была против Луны!»

— Ты можешь не читать дальше,— сказал Игорь.

Клим оторвался от тетрадки, взглянул на друзей.

Они отчужденно молчали. Мишка сгребал желтый песок и пристально следил, как он сеется жиденькой струйкой сквозь пальцы. Кира жевала травинку, безучастно глядя в ту сторону, где в бледно-зеленое небо четко врезались арки железнодорожного моста.

— Ведь это шутка, — сказал Клим, улыбаясь. — Только шутка. Чего вы надулись?

Улыбка получилась натянутой, он отчетливо почувствовал это сам.

Они сидели на отлогом берегу с редкими деревянными грибами для купальщиков. Грибы напоминали осенние скворешни. Летом остров превращался в городской пляж, и здесь становилось тесно от обожженных загаром тел, детского визга и разбросанной по кустам одежды. Но пока еще речные трамвайчики не курсировали между городом и пляжем и на острове было пустынно. Лодка, на которой они приплыли, стояла, зарывшись носом в песок, на ее темных, облитых смолой бортах зигзагами отсвечивали беспокойные переливы лучей, отраженных рекой.

Они, как обычно, встретились в библиотеке. Но учебники остались раскрытыми на первой странице. Им не хотелось учить. Им не хотелось разговаривать. Им не хотелось ни бродить по городу, ни расходиться. Ничего не хотелось в этот вечер, потому что завтра — бюро райкома, на нем будут слушать их «дело». И хотя — после всего пережитого — это уже не казалось таким страшным, все же то, что должно произойти завтра, томило и беспокоило, как всякая неизвестность.

Клим предложил отправиться в маленькое путешествие к острову. Счастливая мысль! Даже с Киры сдуло обычную в последнее время задумчивость. Они плескались, откачивали воду, набравшуюся сквозь щель на дне лодки, качались на волнах, поднятых проходившими мимо буксирами; они заставили в десятый раз Мишку повторить историю о том, как он отправился к следователю, замученный совестью и сомнениями: почему одного его не вызывали?.. И как следователь вытаращил на него глаза, когда он заявил, что тоже принадлежал к тайной организации, которой, вообще говоря, не существовало, и как следователь накричал на него и посоветовал хорошенько думать над тем, что он говорит...

На острове было весело — город остался далеко позади, отсюда он казался беспорядочным скопищем строений с маленькой, словно игрушечной колокольней старинного собора посредине. И все их заботы и тревоги отсюда тоже казались игрушечными. Между ними и городом пролегла широкая, многоводная река, спокойная, голубая и бездонная, как небо.

Остров — безлюдный, пустынный, заросший густым кустарником, окантованный полосой мелкого, расплывающегося под ногой песка... Они сняли обувь, этого оказалось достаточно, чтобы вообразить себя робинзонами. Майя и Кира отыскали шалаш, сложенный рыбаками, Мишка учил Клима с Игорем ходить на руках; они резвились, как зверята, выпущенные из клетки на весеннюю лужайку. Потом Клим решил, что теперь самое, время... Самое время разделаться, с прошлым добрым гасконским смехом.

Он писал эту комическую повесть, полную прозрачных намеков, с раздвоенным чувством грустной и злой иронии над самим собой, Дон Бугровым Ламанчским, который всю жизнь воевал с мельницами, воображая себя рыцарем революции, борцом против мещанства, Кампанеллой и еще черт знает кем... У него хватило мужества себе в этом признаться и написать карикатуру на самого себя.

— Ты ренегат,— сказал Игорь. — Никогда не думал, что Бугров станет ренегатом.

Клим ждал этого и все-таки ощутил, как тугой горячий комок подкатил к горлу.

— А что вы скажете?

— Это... свинство,— медленно процедил Мишка и обиженно засопел.

Весна вызолотила Мишкино лицо веснушками, они придавали ему добродушный вид даже когда Мишка сердился.

— Хорошо,— рассмеялся Клим. — Я — ренегат и свинья... Коротко — но не ясно!

— А ты не прикидывайся,— сказал Игорь,— ты вспомни, что говорил хотя бы месяц назад... И что теперь говоришь... Неужели не ясно?

— Нет, не ясно. Месяц назад я ошибался, и все мы ошибались. И если теперь мы признаем, что мы ошибались, это еще не значит, что мы стали ренегатами!..

— Ошибки... Ошибались... Ловко ты заговорил! — криво усмехнулся Игорь.

Кира по-прежнему безучастно смотрела вдаль, Майя испуганно переводила глаза с Игоря на Клима.

— Договаривай,— тихо сказал Клим.— Что значит ловко?

— А то ловко,— Игорь швырнул камешек в воду,— а то ловко, синьор Бугров, что уж очень вовремя вы меняете свои взгляды. Я подумал об этом не сегодня, а еще когда ты рассказывал о своем капитане...

— Капитан — хороший человек! — вспыхнул Клим.

— Дурак!

— Нет, он не дурак!

— Ты дурак! — тихонько выкрикнул Игорь, побледнев.— Ты дурак, что ему поверил!

Они одновременно вскочили — и Майя тоже вскочила и бросилась между ними.

— Ты всех считаешь дураками кроме себя!

— Это не доказательство!

— Мальчики! — умоляюще вскрикнула Майя. — Неужели вы не умеете рассуждать спокойно?..

— Хорошо,— сказал Клим,— будем рассуждать спокойно.

Он весь дрожал, как тугая струна. Значит, они считают его ренегатом...

— Капитан тут ни при чем, — он листал тетрадку, буквы прыгали, устроив на страницах забавную чехарду. — То есть, конечно, он-то при чем... Он, кстати, очень умный человек... Он сразу все понял и помог мне разобраться... Но он сказал только то, что я сам думал. Я правду говорю! Вы не верите? — крикнул он, потому что Игорь насмешливо скривил губы.

— Мы верим! Верим!

Его немного успокоил возглас Майи — она сидела, обхватив руками коленки, и, казалось, одна слушала его внимательно.

— Так вот, я шел тогда к нему, второй раз, и было такое славное, чистое утро... Я вдруг подумал: вот мы собираемся, спорим, бушуем... А что на свете изменилось бы, если бы нас не было? Все осталось бы по-прежнему... И все наши идеи — так, выдумка, чтобы приятней проводить время?.. Игра?..

В глазах Майи промелькнул ужас, Игорь хотел что-то возразить.

— Подождите! — крикнул Клим, ожесточаясь все больше.— Я знаю все, что вы скажете! Мы боролись! Да, боролись: долой то, долой другое, в общем — долой Луну!

И пока, мы разыгрывали из себя борцов с пошлостью и забавлялись высокими словами, люди сеяли хлеб, строили дома, плотины, делали станки... То, без чего ничего бы не было! Понимаете? А мы? Что мы сделали за свою жизнь?.. Нам только казалось, что мы что-то делаем! А я вышел... после допроса... и снова — улицы, люди, облака... И мне страшно захотелось быть самым обыкновенным человеком, как тысячи, как миллионы! Ну, вот взять и сделать хотя бы один гвоздь! И чтобы этот гвоздь вбили в крышу или просто повесили на него пальто — и даже не знали, что я этот гвоздь сделал... А я бы знал: существует на свете гвоздь, сделанный моими руками! Понимаете?

— Но это ведь то же самое, что я раньше говорила про обыкновенных людей! — Майя была явно разочарована.

— Да, черт...— проговорил Мишка недоверчиво,— а как же насчет этого самого... Великой цели в жизни?

— Чушь! Если бы обыкновенный плотник не сбил гвоздями каравеллы, Колумб не открыл бы Америки! Колумб и плотник равны перед историей!

— Но помнят только про Колумба,— усмехнулся Игорь. — Плотник не думал открывать Америки...

— Неважно, что он думал! Важно, что он делал! Мы слишком много думаем, мы прокисли от дум, мы просолились думами, как селедки! Надо поменьше думать! — Он вспомнил, что именно эти слова сказал ему на прощанье капитан. Теперь они неожиданно вырвались у него самого.

— Юродство на старый лад... Типичное толстовство, — Игорь тщательно выискивал слова. — Что же, прикажешь пахать землю и сажать картошку?

— Да, пахать землю и сажать картошку!

— И этим приносить пользу человечеству?

— И этим приносить пользу человечеству!

— Ты снова лицемеришь: ведь ты-то собираешься писать стихи, учиться в литинституте!

— Кто тебе сказал?

— Не помню... Кажется, сам Бугров... Ты слышал такого?..

— Так вот, — сказал Клим не без торжества.— Никакого литинститута не будет. Я пойду на завод.

— Делать гвозди?

— Да, делать гвозди!

Молчание нарушил Мишка.

— Идиот, — сказал он с тоской. — Нет, вы когда-нибудь видали такого идиота?

Они были ошарашены. Они ему просто не верили. Он не считал нужным их убеждать. В прошлом было слишком уж много слов... Он ждал, что скажет Кира. Она только пожала плечами. Ясно: она тоже ему не поверила. Ведь раньше никогда он об этом не заикался. Как они не могут понять, что два дня способны перевернуть жизнь?..

По реке, зарываясь в воду по самые трубы, маленький черный буксир тянул длинную баржу. За кормой баржи, словно молодой конек на поводке, приплясывала лодка. Потом прошла рыбница, бойко тарахтя мотором; из-под носа в обе стороны, как седые усы, далеко расходились жгуты белой пены.

— Хорошо, — сказал Игорь, и по его тону, вкрадчиво-спокойному, Клим догадался, что сейчас будет нанесен главный удар. — Гвозди — так гвозди... Я согласен, чем-то надо и подметки приколачивать... Но тебя ведь не гвозди привлекают, вместо гвоздей ты тут свою идейку подсовываешь...

— Какую идейку?..

— Да вот эту самую... Обыкновенные люди... Поменьше задумывайтесь, копайте картошку... А ведь это куда проще, чем «отвечать за Вселенную», как говорил некогда некий синьор Бугров... Проще, спокойней и... и безопасней!..

Клим вздрогнул от обиды, его особенно ужалило последнее слово. Так вот что Игорь понял из всего, о чем он говорил!..

— Хватит! — заорал он. — Ты не смеешь так говорить! Люди строили, воевали, отдавали жизни... А мы — одни мы гении! Мы и вправду закопались черт знает в чем, не чувствуем свежего воздуха, а жизнь течет, и люди есть люди... С недостатками, да, что ж, не всем быть... Как... Но это же наши, советские люди, им за их дела надо памятник из бронзы отлить, а мы... Надоело! Душно! Противно!.. Так действительно... До контрреволюции можно дойти!..

— Не маши руками, — осадил его Игорь. — Страусы все равно не летают. Ты типичный страус, синьор Бугров. Привет от Михеева. Привет от капитана. Привет от Митрофана и от Никоновой. Привет от Гоги Бокса и Коки Фокса. Ты у них кое-чему научился. Да здравствует смирение и двадцать правил поведения для школьников! Ты сам не веришь в то, что говоришь. Но — так надо. Ты ловко умеешь изворачиваться. И завтра ты будешь распинаться о своих ошибках. Чистосердечное признание облегчает вину...

— Да, признаю! — бешено крикнул Клим. — Все признаю! И мне наплевать, что ты обо мне подумаешь!..

Мишка давно уже лежал на спине, заслонив глаза рукой, и по его виду нельзя было определить, слушает он спор или дремлет, пригревшись на солнышке. Только пальцы его ног, зарывшихся пятками в песок, давали знать, что Мишка усиленно думает. Особенно выразительными были большие пальцы с отросшим и острыми ногтями. В такт им шевелились, остальные, но этого никто не замечал. Так что для всех полной неожиданностью было, когда Мишка, в последний раз поиграв пальцами, приподнялся, сел, смахнул с плеч приставшие песчинки и, жмурясь на солнце, сказал спорщикам:

— Заткнитесь.

Потом он потер ногу об ногу, очищая их от песка, и, увидев когти на больших пальцах, поспешно зарыл ноги снова в песок, метнув стыдливый взгляд на девушек. После этого он сказал:

— За что мы боролись, хотел бы я знать? Мы боролись, чтобы не было мещан, и все такое прочее. У Клима получается, что мещан вообще не существует, но это абсурд, достаточно вспомнить, что существует Никонова и Митрофан. Мы боролись с мещанством, и мы правильно делали, и тут Игорь прав: мы должны были бороться. Теперь другой вопрос. Как мы боролись? — он выдержал паузу и громко сглотнул слюну.— Мы боролись как индивидуалисты, потому что боролись в одиночку. А боролись в одиночку, потому что вели «секстанстскую» политику.

— Сектантскую, — тихо поправила Майя.

— Вот именно, — сказал Мишка. — И если нам на бюро райкома завтра влепят за индивидуализм, то это будет правильно и полезно, для некоторых особенно...

Голубые Мишкины глаза смотрели без улыбки, строго и грустно. Иногда Мишка Гольцман бывал мудр, как Соломон.

— Ведь он же прав, мальчики! — воскликнула Майя обрадованно, потому что ее тяготило в этот момент не столько то, что будет завтра, сколько то, чем кончится ожесточенный спор Клима с Игорем. — Он прав! Мы должны честно признаться в индивидуализме! Честно!

Клим не без колебания согласился с Мишкой.

— Трогательное единодушие, — проворчал Игорь.

Кира встала, одернула юбку. Ее лицо было неподвижно.

— Кажется, пора ехать.

Это были первые слова, произнесенные ею с начала спора.

10

Бюро начиналось в два. Мишка предложил уйти с последнего урока. Они, собственно, вполне могли бы его и отсидеть, но следовать обычному распорядку в такой день было бы просто кощунством. Они отправились к физичке, надеясь, что она скажет им то, что всегда говорила в подобных случаях: «Идите к директору и передайте, что вы решили сорвать занятия, и если он ничего не имеет против...» Тогда они все равно бы ушли. Но на этот раз получилось иначе. Варвара Федоровна, сдвинув очки с длинного сухого носа на лоб, копалась в аккумуляторе, устанавливая цепь проводников; она не ответила, и когда ребята повторили свой вопрос, сказала:

— Я же говорю — идите. Вы что, не слышите?

Обошлось даже без ее извечного присловия: «Пенять будете на себя»...

Игорь отправился домой, отнести учебники; Клим зашел к Мишке. Тетя Соня поставила на стол тарелки, разлила рыбный суп, густо пахнущий луком. Заняться супом, когда до бюро им оставалось не больше часа — шестьдесят минут — три тысячи шестьсот секунд!.. Клим чувствовал, что его просто стошнило бы, проглоти он хоть ложку. Мишкины ноздри расширились, вдыхая ароматный пар. Но из солидарности он тоже не притронулся к супу. Уже на ходу, разломив надвое горбушку хлеба, половинку сунул в руку Климу, грустно предложив:

— Давай хоть черняшку пожуем...

Хлеб казался горьким и застревал в горле сухим комком. Клим спрятал остаток в карман. В пятнадцать минут второго они стояли во дворике райкома.

Дворик был совсем в поленовском вкусе: солнечный, заросший зеленой травкой, с высокими стеблями крапивы под забором и скрипучим крыльцом в три ступеньки; неказистый райкомовский домик походил, как две капли воды, на другие дома в городе, уцелевшие с давних времен.

Шел обеденный перерыв, тишина казалась приторно-безмятежной, над заброшенной клумбочкой лениво кружили майские жуки.

— Куда спешили? — сказал Мишка.

Клим заставил его бежать чуть не всю дорогу. Они опустились на теплую от солнца скамейку. Одуряюще пахло травяным настоем; в зарослях деревьев, почти скрывающих соседнее здание райкома партии, слышался монотонный плеск фонтанчика.

— Помнишь? — сказал Клим.

Мишка проследил его взгляд — он упирался в угол между стеной дома и дощатым заборчиком.

— Еще бы,— сказал Мишка.

Его сонные от зноя глаза ожили.

— Еще бы,— повторил он.

Клим молча подошел к забору, притоптал крапиву.

— Эх ты,— сказал Мишка.— Не там ищешь..

Немного левее он отыскал глубоко врезанные в серую покоробленную доску забора цифры.

— Да,— сознался Клим виновато,— а я забыл...

— Эх ты,— повторил Мишка. Потом, присев на корточки, они долго рассматривали цифры.

44. XI. 21.

Метель швыряла в окна влажные хлопья снега; и было тоже два, и начало бюро затягивалось, а потом Клим ждал своей очереди, а потом, когда все уже подходило к концу и он ответил на все вопросы, открылось, что до четырнадцати еще полгода. Член бюро, который экзаменовал Клима по поводу Тегеранской конференции, досадливо пожал плечами:

— О чем думают в этой школе? Морочат голову своими младенцами...

Но Клим заранее подготовился к контратаке:

— Значит, Сашу Чекалина вы бы тоже не приняли в комсомол?

Теперь, когда все казалось потерянным, он отбросил всякую робость. Он уже закрыл за собой дверь, когда веселый девичий голос крикнул ему вдогонку:

— Вернитесь!..

Потом он вышел, забыв застегнуть пальто, забыв обо всем на свете, не чувствуя метели, хлеставшей ему в грудь. Навстречу Климу двинулся сугроб снега.

— Я думал, ты уже никогда не выйдешь,—сказал Мишка, едва разжимая сизые губы.

Они выбрались на улицу, и Мишка попросил:

— Покажи...

— Нельзя,— сказал Клим.— Еще намокнет...

Но Мишка так жалобно, так безропотно покорился, что Клим завернул в булочную.

Пустые полки были задернуты белыми занавесками, продавщица — старая женщина с отечным лицом — засунув руки в рукава теплого пальто, читала «Королеву Марго». В сторонке сиротливо лежал длинный нож с широким блестящим лезвием.

Они остановились возле закрытой кассы, и Клим достал из внутреннего кармана маленькую книжечку в серой обложке. На ней был оттиснут силуэт Ленина. Их дыхание смешалось. Мишка громко сопел. Он сказал:

— Дай подержать.

— Нельзя,— сказал Клим. — Это, понимаешь, никому не разрешается, кроме секретаря комитета.

У Мишки покраснели и набухли веки. Клим вспомнил, что ждал он полтора часа на морозе. Бедняга Мишка, которого не приняли на комсомольском собрании из-за двоек по русскому.

— Хорошо,— сказал он, — подержи...

Продавщица оторвалась от «Королевы Марго», подозрительно взглянула на ребят:

— Эй, вы чего там шепчетесь? Видите, хлеба нет!

Мишка сказал:

— Эх, вы! Человека сегодня в комсомол приняли!..

Через два месяца они снова пришли в райком, и Мишка показал Климу цифры, которые вырезал ножом на заборе в тот день, когда принимали Клима: 44. XI. 21. — и попросил еще раз проверить его по уставу. И Клим снова проверил его по уставу, и Мишка ушел, бормоча себе что-то под нос, и споткнулся на первой ступеньке, и вернулся, потому что вдруг забыл, за что именно награжден комсомол орденом Трудового Красного знамени; он слушал Клима и отчаянно тер лоб, и смотрел на него провалившимися глазами — теперь ему казалось, что он забыл все остальное... Но Клим знал, что Мишка ничего не забыл, а просто волнуется, и когда Мишка вышел, он показал ему свежие цифры, рядом с прежними:

45. XI. 25.

И теперь они сидели на корточках перед забором и говорили:

— Помнишь?..

— Еще бы...

И было им хорошо вдвоем, потому что только вдвоем хорошо вспоминается, а им было что вспомнить: розовые долины Марса, Яву — изумрудный остров в оправе пенистых волн, и Великую теорему Ферма, и многое другое. Тесно обнявшись, они брели по извивам и зигзагам бесконечной дороги воспоминаний и казались сами себе отчаянными, бравыми, неунывающими гасконцами, которым ведомы и медные трубы и чертовы зубы...

— Так вот вы куда забрались!

Должно быть, застигнутые врасплох, они в самом деле выглядели странно в густых зарослях крапивы. Веселые морщинки разбрызнулись по широким Майиным скулам, тугая коса, как живая, билась у нее на груди, и вся Майя — румяная, белозубая — лучилась таким сочным смехом, что невозможно было к ней не присоединиться. Но у Клима сдавило горло, когда он перевел взгляд на Киру — так побледнело и осунулось ее лицо с огромными, темными, неподвижно застывшими глазами. Взгляды их встретились, и она, досадливо шевельнув бровями, опустила ресницы и крепко сжала побелевшие губы.

Клим почувствовал, что, заговори он с нею, ей будет неприятно. И когда они присели на скамеечку возле дорожки, ведущей к райкомовскому крыльцу, старался не смотреть в ее сторону, но все время ее равнодушное чужое лицо маячило перед ним. Где-то внутри росло раздражение: зачем она принесла учебник физики и теперь делает вид, что читает?.. Он же знает, знает, что творится у нее на душе!..

Пришел Игорь — как всегда, невозмутимо-спокойный, принес полный кулек пирожков.

Кира не подняла головы от физики.

— Не люблю с изюмом.

— Чего ты боишься? — не выдержав, спросил Клим вполголоса.

— Я?.. — она обдала его холодным взглядом.

В конце-концов, не станет он навязываться. Не хочет — не надо! Клим взял, пирожок и с преувеличенным интересом повернулся к Мишке, который рассказывал Игорю и Майе анекдот о некоей красавице, которой посоветовали по утрам произносить слово «изюм», чтобы у нее был маленький ротик, а она перепутала и говорила «кишмиш» — и рот у нее вырос до ушей.

— Кяшмеш...— блеял Мишка, выкатывая глаза.

Игорь и Майя смеялись.

Мимо прошла черноволосая, девушка в бордовом платье; а за нею, на ходу подрагивая толстенькими ляжками, деловито просеменил молодой человек лет двадцати пяти в роговых очках.

— Пингвин,— заметил Игорь ему вслед.

— Это член бюро,— сказала Майя.— Кажется, его фамилия Петухов.

— Все равно, из птичьей породы,— сказал Игорь.

— Пингвин королевский достигает ста двадцати сантиметров в длину,— вспомнил Мишка.— Мясо пингвинов несъедобно.

— А ты что, на охоту собрался? — сказал Игорь.

— Нет,— сказал Мишка,— это я просто так...

Мимо прошло еще несколько человек: рослый парень с тяжелыми руками рабочего; двое ребят, похожие на студентов; белокурая девушка с балеткой... Потом в конце дорожки показалась высокая фигура Карпухина. Он шел, развернув плечи, неестественно прямо держа корпус; верхняя половина тела как бы не участвовала в движении, ее с какой-то бережной торжественностью несли ноги. Шел он медленно, и гравий хрустел под подошвами его больших ботинок.

Странная смесь неприязни и уважения нахлынула на Клима. Все-таки у следователя, наверное, напутано, не мог Карпухин так бессовестно и дешево солгать... Клим привстал, чтобы поздороваться, и за ним поднялись остальные, но Карпухин, проходя мимо, посмотрел куда-то поверх их голов и только слабо кивнул — не то в ответ на приветствие, не то просто случайно наклонил голову...

И все примолкли, провожая его взглядом, и впервые ощутили, что слишком легковесно воображали себе то, что здесь должно произойти.

Это гнетущее тревожное предчувствие укрепилось, когда они увидели Калерию Игнатьевну Никонову. Ее появление было неожиданным, и совсем уж неожиданной и ни с чем не вязавшейся была ее просветленная, обескураживающе ясная улыбка, которой она отвечала на выцеженные сквозь зубы приветствия ребят.

— Ее-то сюда зачем? — с досадой проговорил Клим.

Ему никто не ответил.

Последним, уже около двух, в белой рубашке и белых мятых брюках, волоча туго набитый портфель, иноходью промчался Алексей Константинович. Он обтирал на ходу взмокшую шею и был похож на чеховского дачника. Уже взбежав на ступеньки, он остановился и поманил к себе Клима.

— Ну как, Бугров?..— спросил он, торопливо заталкивая платок в карман и подняв на Клима загнанные соловые глаза.

— Все в порядке,— сказал Клим, сочувственно вглядываясь в утомленное лицо директора.— Все в порядке,— повторил он как можно беспечнее.

В глазах Алексея Константиновича появилось настороженное выражение.

— Вы тут не очень, Бугров...— сказал он, пожевав губами.— Не очень...— он задумался, но так и не нашел каких-то иных слов.— Да, не очень...— в третий раз проговорил он и вдруг потрепал Клима по плечу. Этот жест получился у него неуклюжим и виноватым.

«Чудак!» — подумал Клим благодарно, и ему сделалось легче оттого, что там, на бюро, будет Алексей Константинович.

Вернувшись к ребятам, он бодро сказал:

— Гасконцы, приготовиться!..

...Перед старшими Евгений Карпухин робел и, терялся. Заикание, которым он страдал в раннем детстве, оживало снова, он беспомощно крутил головой, пытаясь произнести слово, и его плешь заливалась нежно-розовой краской.

Так случилось, когда его вызвал к себе секретарь горкома комсомола, товарищ Кичигин.

— Что же ты, Карпухин,— проговорил он, поглаживая гранитный подбородок,— секретаришь без году неделя, а уже дров наломал... А?..

— Р-р-р-разберемся,— выдавил Карпухин, краснея и мучительно заикаясь.

Вернувшись к себе в райком, он учинил разгром Хорошиловой — школьному отделу:

— Дров наломали, а отвечать прикажете мне?..

Он кричал на нее долго и с удовольствием. Потом заперся в своем кабинете и велел никого не впускать.

Уже полтора месяца он замещал первого секретаря — ершистого, неуживчивого Терентьева перебросили «на укрепление» в район, и все еще не могли найти подходящей замены. В глубине души Карпухин полагал, что его испытывают, и если он выдержит испытания — так его и оставят до новых выборов руководить райкомом. И надо же так оскандалиться!..

Но несмотря на свою молодость, Евгений Петрович Карпухин обладал тем, что называют политическим чутьем, и потому быстро смекнул, что из его незавидного положения можно извлечь выгоду.

Один, всего лишь один-единственный ход — и на шахматной доске все переменится! И вместо человека, «не оправдавшего доверия», «проявившего идейную слепоту», он предстанет перед всеми образцом бдительности, организатором большого размаха, «стоящим на страже» и как там еще... Его имя станут упоминать в каждом докладе, посвященном идеологическому воспитанию молодого поколения, к нему привыкнут в высоких сферах..

И когда, смущаясь от скрестившихся на них взглядах, пятеро ребят, подталкивая друг друга, вошли в кабинет, где заседало бюро,— когда они поняли, что сейчас должно произойти самое важное, самое решающее — на самом деле все было уже решено, уяснено, уложено в емкие фразы, и Карпухину было совершенно очевидно, что осталось проделать лишь несколько формальностей.

11

Клим сидел между Мишкой и Майей. На стульях, плотно сдвинутых, было тесно, Майя касалась его своим горячим плечом. И когда Хорошилова, хмуря узенький лобик, начала высоким звонким голоском докладывать бюро по первому вопросу повестки дня — так сказал Карпухин: «По первому вопросу слово имеет товарищ Хорошилова», и все пятеро уже перестали быть тем, чем они являлись минуту назад, а превратились в «первый вопрос», который предлагалось «обсудить», чтобы «принять соответствующее решение» — когда зазвенел голосок Хорошиловой, Клим ощутил, как дрогнуло Майино плечо. Потом он услышал, как Мишка протяжно выдохнул в кулак, и Турбинин пробормотал негромко:

— Старо... Никакой фантазии...

Только Кира, безучастная ко всему, смотрела в пол, не отрываясь, не поднимая головы.

«Старо... Никакой фантазии»... Но чего же еще можно ждать от Хорошиловой? На нее даже не стоило сердиться. Клим разглядывал членов бюро, расположившихся за длинным столом, покрытым красной скатертью, особенно девушку в бордовом, с густой гривой волос, она почему-то казалась ему похожей на княжну Тамару.

Повернув к Хорошиловой свое красивое лицо с гордым прямым носом, она слушала, по временам оглядывая ребят любопытно и чуть брезгливо. У нее были большие глаза с голубоватыми белками. Клим поймал ее взгляд, усмехнулся: «Неужели вы верите?..»

Девушка оскорбленно выгнула смуглую шею, отвернулась...

А Карпухин?.. Вот он за своим столом, в углу кабинета, будто за невидимым барьером... Тяжелые веки приопущены, мясистая нижняя губа недовольно отвисла. Наверное, он понимает, что Хорошилова перехватила, переусердствовала, и еще Карпухину неловко потому, что ему, Климу, кое-что известно, и он в любой момент может сказать: «А все-таки вы солгали, товарищ секретарь!».

Но вот Карпухин разгибается — заметил, что на него смотрят, подбородок угрожающе выдвинулся вперед... Таким подбородком удобно заколачивать гвозди.

Хорошилова кончила, села, вытерла вспотевший носик платочком. Заскрипели стулья. Теперь все снова смотрят на ребят: иные — возмущенно, иные — недоверчиво...

— Переходим к обсуждению,— глухо проговорил Карпухин.— Прошу высказываться!

— Все ясно!..— с готовностью подхватил толстенький, похожий на пингвина, и значительно огляделся вокруг.— Все ясно! — повторил он и постучал по столу тупым концом карандашика.

У него был очень довольный вид: точь-в-точь петух, который нашел червяка и хвастается перед курами.

«Ничего тебе не ясно, дурак!» — с тоской подумал Клим и вскинул руку:

— Можно мне?..

— Вам еще дадут возможность...

— Нет, я сейчас!..— Клим поднялся, не обращая внимания на предостерегающие возгласы.

Да-да, именно сейчас, только сейчас! Это не пятая школа, где им заткнули рот, члены бюро должны знать правду!..

Он стоял, ослабив одну ногу, и не думал садиться, он просто ждал, пока все уляжется.

— Есть дисциплина, товарищ,— строго сказал сухощавый парень, по виду — студент.

— А что им дисциплина,— весело потирая руки, откликнулся Пингвин, которого Клим возненавидел с его первого слова.— А что им дисциплина?.. Вы же слышали!.. Может быть, мы их попросим удалиться за дверь и вызовем, когда надо?..

— Пускай говорит, чего там,— подал густым баском парень с руками рабочего, сидевший возле княжны Тамары.

Она смотрела на Клима, негодующе сдвинув черные брови.

Ему все-таки дали слово, и он заговорил, прислушиваясь к собственному голосу и удивляясь, как ровно и спокойно он звучит.

— Товарищ Хорошилова восемь раз повторила здесь, что у нас грязные душонки, и девять раз — что мы огульно охаяли советскую молодежь. Может быть, я ошибся в подсчете,— я пальцы загибал,— тогда пусть меня поправят... Я не знаю, через какой микроскоп изучала наши души товарищ Хорошилова, но она ни разу толком не прочитала ни нашей пьесы, ни нашего журнала. Иначе нам бы не приписывалась такая чепуха...

— Они терроризируют членов бюро! — вскрикнула Хорошилова, возмущенно озираясь по сторонам.

— Никого мы не терроризируем,— продолжал Клим.

Он выбрал девушку в бордовом и все время смотрел только на нее.

— Мы никого не терроризируем, просто мы хотим, чтобы бюро правильно поняло, в чем действительно мы виноваты...

— А вы не за членов бюро, вы за себя, за себя беспокойтесь! — бросил толстячок.

Клим поморщился.

— В том-то и дело, что мы выступаем против тех, кто беспокоится только за себя... Нас обвиняют в клевете на советскую молодежь. Но на нее клевещут другие — те, кто выдает за советскую молодежь семнадцатилетних обывателей и мещан. Здесь говорилось, что мы — против комсомола. Неправда: мы только против дряни, примазавшейся к нему... Нам приписывают нигилизм, неуважение к авторитетам... Нет, мы — не нигилисты. Мы признаем авторитеты тех, кто учит нас бороться, а не тех, которые учат нас лицемерить! Да, мы молоды, но великий поэт Уитмен сказал: «Мы — живы, кипит наша алая кровь огнем неистраченных сил»... В чем же мы виноваты? В том, что мы хотим жить, а не прозябать, быть бойцами, а не дезертирами?.. Наша вина в другом. Мы боролись в одиночку, действовали как индивидуалисты. Не пришли сюда, к вам, не подняли комсомольцев всего района, всего города — против равнодушия, против обывательщины, против тупости... Мы этого не сделали. Мы... Вышло так, что мы оторвались от масс... Забыли, что мы — только частичка огромного комсомола... В этом наша вина. Наказывайте нас за это.

Ему казалось, он говорит совершенно спокойно, и однако, закончив и уже опустившись на стул, Клим заметил, что весь дрожит, как в ознобе. Особенно трудно дались ему последние, самые беспощадные слова.

Майя украдкой сжала ему руку на сгибе локтя; он вопрошающе покосился на Игоря — тот слегка кивнул, снисходительно усмехнулся; дескать, ладно, сойдет и так... Клим знал, что Мишка, и Кира с ним тоже согласны. И согласна та девушка в бордовом, княжна Тамара — он видел это по ее заблестевшим глазам, по тому, как напряженно слушала она, приоткрыв полные яркие губы, и согласны остальные члены бюро, потому что сказал он обо всем честно и открыто, и сказал то, что хотел, и сказал хорошо.

По крайней мере, так ему казалось в первое мгновение, пока все молча смотрели на него и на его друзей, а потом произошло что-то странное, никак не укладывающееся у него в голове, и он недоумевал, отчего во всем, что он сказал так просто и ясно, хотят видеть не тот прямой смысл, который он вкладывал в свои слова, а что-то скрытое, побочное, утаенное...

— Ну-ну,— проговорил Карпухин, поглаживая подбородок — точь-в-точь как это делал товарищ Кичигин.— Значит, мало того, что сами... Мало... Надо было и весь райком... в сообщники?.. Так вас понимать?

— Почему в сообщники,— возразил Клим,— не в сообщники, а...

— А вы не увиливайте! — повысил голос Карпухин.— Не увиливайте! — он повернулся к членам бюро.— Значит, у них даже такой был план: завербовать в свою безыдейную группку весь райком! А?.. Товарищей здесь думали себе найти!..

— Вы встаньте... Вы! Встаньте, когда к вам обращаются! — приказал сухощавый, который раньше говорил о дисциплине.

Клим встал.

— Разрешите вопрос?..

Карпухин кивнул.

На Клима пристально смотрели холодные умные глаза.— Вы упомянули в своем, так сказать, защитном слове одну цитату... Это чья цитата?

— Это стихи Уитмена.

— Вы — точнее. Вы сказали — «великого Уитмена». Почему вы считаете Уитмена великим?

— Как почему? — растерялся Клим.— Это не я один так...

— А вы за других не прячьтесь. Нас интересует именно ваше мнение! Почему буржуазного поэта, певца капиталистической Америки, вы считаете великим? Почему здесь, на бюро, вы приводите его слова, а не кого-нибудь из наших, советских, русских писателей? Или вам не нравятся русские писатели?..

— Вы глупости говорите! — побагровел Клим.— Я бы мог...

— Но тем не менее...

— Потому что Уитмен... Если вы его знаете...

— Вы не за Уитмена, вы за себя держите ответ перед комсомолом! — крикнул Карпухин.

— Так-так, все ясно,— закивал Пингвин, радостно улыбаясь.— Все ясно!..

В наступившей тишине осуждающе прозвучал голос белокурой девушки:

— Как только вы могли написать такое: «Прочь с дороги!» Как у вас рука повернулась! Вы кого, комсомол хотели убрать с дороги?..

— Не комсомол, а обывателей!..— раздражаясь все больше, крикнул Клим.

— Но тогда почему же вы так и не написали, чтобы всем было ясно? Ведь каждый может подумать, что захочет! Ведь правда?..

Ее перебила девушка в бордовом:

— И все-таки я не понимаю,— сказала она сердито, оглядываясь то на Карпухина, то на Хорошилову.— Вы говорите, пьеса безыдейная, аполитичная... Допустим. Как же ее разрешили в школе? Ведь...

Клим ждал, надеялся: придет помощь, все разъяснится, встанет на свое место... Но Карпухин, видимо, уже приготовился к этому вопросу.

— А вы спросите у него, этого героя, как он обманул своего директора!..

— Я не обманывал! — вскипел Клим.— Вы же сами, товарищ Карпухин, разрешили! А теперь отказываетесь!..

Клим шагнул вперед — Мишка крепко держал его сзади за штанину.

— А вы поспокойнее не можете?! — крикнул Карпухин. У него покраснели уши.— Вы поспокойнее не можете?

Все головы теперь повернулись к нему.

— Разъясняю,— сказал Карпухин.— Действительно, был такой факт. Приходили, читали, хотели обвести вокруг пальца — не вышло! Тогда решили обмануть директора и сказали ему, будто я разрешил!

— Вы врете! — крикнул Клим.

— Нет, вы слышите, как он разговаривает? — застрекотала Хорошилова. — И это — здесь, на бюро!..

Глаза у Карпухина были чистые, светлые.

— Хорошо,— сказал он.— Значит, секретарь райкома врет... Ну, а директор?..

Алексей Константинович, который до того незаметно сидел в сторонке, возле столика со спортивными призами, беспокойно зашевелился.

— В самом деле...— он пожевал мятыми серыми губами.— Я был поставлен в ложное положение... Мне передали, что в райкоме пьесу одобрили...

— Но вы же сами хотели позвонить, сами! — воскликнула Майя, вскочив и становясь рядом с Климом.— Разве вы забыли, товарищ Карпухин?..

— А до вас еще дойдет очередь, Широкова,— певуче проговорила Калерия Игнатьевна, впервые за все бюро подавая голос.— Ведь о вас-то пока еще не заводили речи. Сядьте!..

Когда вскочила Майя, на лице Карпухина метнулось смятение, но он тут же подавил его; его глазки благодарно улыбнулись Калерии Игнатьевне; как бы приглашая Алексея Константиновича присоединиться к собственному игривому недоумению, Карпухин сказал:

— Что-то я лично не припомню, когда мы с вами разговаривали по телефону... А вы?..

Алексей Константинович нерешительно поерошил седеющие волосы и словно против воли выжал:

— Я тоже... не помню такого разговора.

Откуда-то снизу по ногам растеклась противная слабость; тоска петлей стянула горло; у Алексея Константиновича было доброе, честное, утомленное лицо, изрытое морщинами. Он прятал глаза, поглаживая фигурку дискобола, установленную на большом призовом кубке. Он не лгал: разговора не было. И Карпухин не лгал... Как же так?.. Ничего не объяснишь, никто не поверит... Разоблаченный, уличенный, уничтоженный, Клим сжался, пытаясь укрыться от взглядов, а они оплетали, жгли, врезались в тело — насмешливые, возмущенные, обрадованные доказательством собственной догадки... Но ведь это же безумие! Чистое безумие! Он заговорил. Его не слушали. Директор делал какие-то знаки.

— Мне стыдно, стыдно за вас, Бугров! — воскликнула белокурая.— Как вы еще можете оправдываться!..

— И такой наглец... Где, кому врать? Райкому!.. Комсомолу!..

— Ничего, ему еще не долго носить в кармане комсомольский билет...

Звон повис в ушах. Звон — и за ним пустота и молчание.

— Почему «не долго»?..— Климу показалось, он произнес слишком тихо — он повторил громче:— Почему «не долго»?..

Толстячок, похожий на пингвина, воскликнул:

— Он еще считает, что его надо оставить в комсомоле!

Брошенный им карандаш покатился по столу, зацепился за локоть рослого парня, сидевшего рядом с девушкой в бордовом, потом очутился между пальцев с широкими, коротко подстриженными ногтями — хрустнул.

Клим так и не поднял глаз — видел только руки — большие, сильные, с шершавой темной кожей. Парень говорил:

— Надо разобраться... Исключить — дело простое... Почему членов, бюро не ознакомили заранее с материалами?.. Почему не пригласили школьников?.. Надо бы послушать, что они скажут...

— Но мы пригласили директоров! — перебила его Хорошилова.

Карпухин сказал:

— А вы знаете, кого беретесь оправдывать, товарищ Ермаков? Нет, не знаете! Сначала спросите, кем был его отец...

Все треснуло и раскололось.

Клим сидел, не в силах двинуться — и все внутри его было мертво и глухо.

Не слышал он уже ни того, как девушка в бордовом сказала:

— Но ведь мы обсуждаем не отца...

Ни того, что ей ответил Карпухин.

Как жить? Во что верить?..

Происходившее в кабинете внезапно отодвинулось, ушло на экран — крутили фильм, он смотрел его, не способный вмешаться, остановить, переиначить; потом экран погас — и в темноте слышалось только:

— Как вы-то, Широкова, попали в эту компанию? Вы понимали, куда вас тянут?..

О пошлость! О подлость! Они хотят их расколоть...

— Я был лучшего мнения о вас, Широкова...

Потом что-то нелепое мямлил Мишка. Оскорбительно-беззлобный смех:

— Тройка по химии, а туда же, бороться с мещанством...

Игорь пытался что-то сказать.

— На вашем месте я бы не оправдывалась, а плакала горючими слезами!

— Позвольте мне...— директриса заговорила о Кире.

А Кира стояла, опустив голову, и кровь схлынула о ее лица, и оно было неживым и белым...

Если бы явился кто-то — всевидящий и всемогущий!..

— ...Какое вам дело до этого?..

— Бюро есть дело до всего, товарищ Чернышева, в том числе и до ваших ночных похождений... Вы-то, кажется, на словах ратуете за...

Опять!

Опять!..

Что-то нудно тянул Алексей Константинович. У мальчиков еще все впереди... Они еще исправятся и поймут свои ошибки... В будущем...

Будущее!

Как будто есть еще какое-то будущее!..

Как, уже все?

Уже?..

— Вы нарушили устав... Вы опорочили звание ученика советской школы... Вы облили грязью всю советскую молодежь... Подпольно... Аполитично... Безыдейно...

О ком? О ком это? Неужели же это вправду — о них, о них говорят? И где? В райкоме... Но ведь их даже не выслушали по существу!..

— Что вы хотите еще сказать бюро?..

Ага... Последнее слово... Последнее... Есть возможность... Нет-нет, они вовсе не злые... Они хотят добра. Хотят помочь...

Вот он осмелился поднять глаза — да, все смотрят на него,— на иных лицах видно сочувствие... Как ненавидит он сочувствие!

Чепуха! Честные ребята... Карпухин... Суровый, как долг... Женя Карпухин... Княжна Тамара — грузинские глаза с поволокой, замерли в ожидании, они ободряют, они просят — ну, ну, не молчи! И тот... Пингвин... Он ухватился за узел галстука, как будто его душит... Признайся!.. Признайся!

Сейчас он встанет. Он скажет:

— Да, вы правы. Вас много — уже поэтому я неправ. Один не может быть правым. Я признаю, что ошибался. Признаюсь во всем, в чем вы хотите — в безыдейности, лжи, клевете. Только оставьте меня в комсомоле. Только оставьте.... Я не могу без комсомола. Если хотите — расстреляйте. Если хотите — вырвите сердце. Но не гоните прочь...

— Давно бы так... Теперь мы видим, ты...

Несколько слов. Несколько слов. Что тебе стоит?

Что тебе стоит — несколько слов? Сталин. Как странно, раньше смотрел и не видел: прямо над Карпухиным, в коричневой раме. Глаза в легком прищуре, смотрят в упор — спокойный, уверенный, неколебимый. Сединка на висках... Есть! Есть он — всеведущий и всемогущий! Он — есть! И есть справедливость в мире!

Ему нельзя солгать!

Ему нельзя солгать...

Дай мне силы не солгать — ведь от меня требуют, чтобы я солгал!

Но ты далеко... Ты далеко!.. А здесь они, и они требуют...

Тихо. Секунды остановились.

Влажной рукой он стискивает в кармане билет, маленькая серая книжечка, на уголке отклеилась обложка... Маленький, теплый, как ладонь друга...

— Ты что, проглотил язык?..

Он смотрит на Карпухина... Нет, выше... Этот юноша с нервно-неподвижным лицом, и странно освещенными изнутри черными глазами — он как будто молится, хотя губы его туго сжаты. Потом они разжимаются:

— Вы не можете нас исключить из комсомола.

12

За дверями толпились ребята. Они густо облепили терраску, перила, площадку перед райкомом. На стремянке, приставленной к крыше, Клим увидел Витьку Лихачева и Бориса Лапочкина, на перилах, обхватив руками столб, стояла Казакова — напротив окна кабинета, в котором проходило бюро.

Зачем? Зачем они пришли?..

Его притиснули к двери, прямо в лицо ему густым табачным духом дышал Шутов. Напряженно сузив блестящие глаза, он хрипло спросил:

— Как?..

— Мы обойдемся без венков!

Он шел сквозь нерасступающуюся толпу, грубо раздвигал ее руками, разрывал, как переплетенные ветви, с досадой слыша, как Майя объясняла:

— Еще ничего не известно, решают, потом пригласят...

Он вышел на улицу.

— Подожди!

Теперь с ним рядом шел Мишка.

— Вытри, — не разжимая зубов, сказал Клим.

Мишка покорно достал из кармана грязный платок, вытер уже сухие щеки.

Он сам не знал, как это получилось, когда его спросили, не желает ли он о чем-нибудь попросить бюро. Он вдруг почувствовал, что не может сказать ни слова. И растерянно улыбнулся, потому что ему самому показалось смешно, когда из горла вырвался какой-то странный хрип, и потом его руку обожгло чем-то горячим, и ему стало не стыдно, и все равно — смотрит на него кто-нибудь или нет.

Последний раз он плакал, когда их вернули с фронта, зарывшись в сено, на дне кузова тряского грузовичка.

Они дошли до угла и повернули обратно.

Мальчишки сбивали камнями змея, застрявшего в проводах. По небу медленно плыли высокие облака.

Нелепо думать, что их простят...

А если?..

Если все-таки оставят им комсомольские билеты?

Если их только хотели напугать, пропесочить, продраить — и на том конец? Ведь есть же всякие меры: выговор, строгий выговор с занесением в личное дело...

Ведь там остался Алексей Константинович...

Ведь не все же члены бюро... Ведь княжна Тамара... И Ермаков... .

Среди этих «ведь» ему вспомнилось одно — самое главное!

— Послушай, старик,— сказал он Мишке, останавливаясь у калитки,— ведь капитан ясно же мне сказал: ничего не будет! Понимаешь?

Перед ним промелькнуло лицо капитана, открытое, ясное, каким он видел его в последний раз — в солнечное утро.

— Ведь он же не мог соврать! Ему незачем было бы просто соврать!..

— Может быть,— сказал Мишка, с надеждой глядя на Клима.

Они ждали в маленьком коридорчике впятером.

Снаружи ежесекундно просовывались в дверную щель головы:

— Ну, как? Еще не вызывали?.. Не дрейфьте!..

Потом, поодиночке, в коридорчик просочились ребята.

Первым вызвали Мишку.

Когда он вышел, его пришлось несколько раз хорошенько встряхнуть за плечи — он онемел от счастья.

— Выговор!

Еще говорили о каком-то активе, но он ничего не понял, понял только, что его оставили в комсомоле.

Клим стоял, притиснутый к стене, сжимая в кармане комсомольский билет. Он не надеялся. Он боялся надеяться.

Но вышел Игорь и, сдержанно улыбаясь, объявил:

— Строгач с занесением!

И он решил, что все-таки, все-таки — может быть...

Он пожал Игорю руку; отвечая на приветствия, тот уже шутил:

— Чего радуетесь? Ведь дали выговор, а не орден.

Актив? Все равно.... Пусть все, что угодно, только бы... только бы...

Потом из дверей выскочила Кира — по ее лицу было видно, что она еще не верит себе...

— Оставили!

Майя чмокнула ее в щеку и, толкнув подругу в объятия восторженно щебетавших девочек, нырнула в дверь.

— Ничего, старик, все обошлось,— сказал Игорь, похлопав Клима по плечу.— Теперь к черту все — и за экзамены... Я еще физику не открывал...

«Ах, о чем он думает, о чем он думает!» — пронеслось у Клима.

— Ура, девчонки! — с порога закричала Майя.— Клим, тебя!

Она сияла, чертики неудержимой радости метались у нее в глазах.

— Ну, пошел,— Мишка подтолкнул Клима к двери.— Пошел, пошел, старина... Ни пуха...

— Дорогу гасконцам! — напутствовал его Игорь.

И — то ли надежда — ведь остальные отделались выговорами! — то ли — просто бодрый, шутливый призыв — но Клим ощутил удивительную легкость во всем теле. Он выпрямился, улыбнулся, отсалютовал — и вошел в кабинет секретаря.

— Ну, теперь все, братцы,— смеясь, сказал Мамыкин.— Натерпелись страху? — он обхватил Мишку и стиснул в своих медвежьих лапах.

— Зола,— сказал Шутов небрежно.— Я знал, что ничего не будет.

«Хорошо тебе знать, если у тебя папаша»,— подумал Мишка без злобы и сказал:

— А что это за актив? Они же говорили о каком-то активе...

И тогда ему разъяснили: решение бюро — не окончательное, оно еще должно утверждаться горкомом; а завтра соберется районный комсомольский актив, и на нем надо будет выступить с саморазоблачением, и от того, как они выступят и саморазоблачатся, зависит, утвердит ли горком их выговоры или..!

— Так, выходит, нас еще могут исключить? — сказал Мишка, огорошенно хлопая ресницами.

— Доехало? — насмешливо сказал Игорь. — Попробуй завтра только пикнуть — и...— он щелкнул языком и полоснул ребром ладони по горлу.

— Тогда чему же мы радуемся?..

— А тебя никто не заставляет,— сказал Игорь.

Или завтрашний актив казался еще слишком далеким, или взвинченные нервы требовали разрядки, но все почувствовали облегчение, когда Майя, шаловливо схватив Мишку за кончик уха, трижды тряхнула, приговаривая:

— Будь доволен, что пока остался цел...

— И правда,— виновато сказал Мишка.

Ну не глупо ли думать о том, что произойдет завтра, если сегодня они все висели на волоске — и вот спасены!..

И случилось так, что все шутили и смеялись, и слушали, и пересказывали, что они пережили там, и уже по существу считали «комедию законченной», как объявил Игорь, когда дверь медленно отворилась и показался Клим.

Он держал голову очень прямо и смотрел перед собой незрячими глазами. Губы его замерли в едва заметной улыбке.

К нему кинулись — и отступили, давая дорогу.

Чужой, негнущейся походкой он молча прошел по коридорчику и вышел наружу.

Первым опомнился Мишка. Гребнув руками, он прорвался сквозь сомкнувшуюся за Климом толпу и выбежал во двор. Остальные высыпали за ним.

Клим уже исчез в воротах. Мишка выскочил на улицу — и через секунду снова появился перед оторопевшими ребятами. Его перекошенное лицо тряслось, глаза кого-то искали. Он дико метнулся в заросли крапивы — туда, где на досках ножом были вырезаны две короткие строчки цифр,— схватил огромный голыш с налипшей землей, занес его над головой. Не понимая, что он собирается делать, передние инстинктивно подались назад, только один Шутов остался стоять, неподвижный и бледный.

— У-у, гад! — прорычал Мишка и бросил к его ногам камень.

Булыжник с глухим звоном ударился о землю.

— Га-ады! — прокричал Мишка снова, подняв вверх сжатые кулаки.

13

Вот и все.

Дальше начиналась пустота.

И в этой пустоте сумеречно светилось единственное желание: избавиться от сострадания и жалости.

Выйдя из райкома, он свернул в соседний двор, оказавшийся проходным; в следующем отыскался пролом в заборе.

Он петлял по задворкам, меж дощатых сараев, помойных ям с гудящими клубами мух, натыкался на веревки, на которых сохли латаные простыни и цветные подштанники. Где-то мимоходом задел фикус, выставленный на солнце, где-то примял грядку с луком...

Он остановился только один раз: когда, выгнув яростно хвост, на него набросился лохматый пес, остановился не от страха, а скорее от удивления — почему-то поразила мысль, что собаки могут кусаться...

Он обошел двор кругом, но так и не нашел второго выхода. Сухощавая старуха со строгим иконописным ликом выбивала длинной скалкой пыльное ватное одеяло. Воздев скалку к небу, она остановилась, подозрительно вглядываясь в Клима:

— Ты чего ищешь?..

И этот ее жест, перечеркнувший небо, и коричневая морщинистая рука с пергаментной кожей, и сам вопрос снова показались ему странными.

— Ничего,— ответил он подумав.

— Тогда проходи,— сказала старуха,— нечего тут тебе делать.

— Да,— сказал он,— нечего.

И вышел через открытые настежь ворота, но уже не на ту улицу, где находился райком, а на параллельную, и пошел медленно, совсем медленно, потому что смешно спешить человеку, у которого впереди — пустота.

На углу он увидел грузовик, шофер утонул головой в моторе, свесив худой, костлявый зад.

Две бабенки, толстые и румяные, с кошелками в руках, прошли мимо. До Клима донеслось:

— Карамельку выбросили... Не опоздать...

Он пошел дальше, и все повторял эти неожиданно застрявшие в голове слова насчет карамельки. Откуда-то из тумана выступило ушастое, с большими губами лицо Карпухина, его торжествующе-бесстрастные глазки:

— За поступки и взгляды, несовместимые с дальнейшим...

Он очень спешит, он тоже не хочет опоздать — товарищ Карпухин! И завтра он поднимется на трибуну, нависшую над залом, и товарищ Хорошилова позвякает звоночком, и в наступившую тишину товарищ Карпухин бросит справедливые и гневные слова о безыдейных клеветниках, которые... И товарищ Михеев тоже выйдет на трибуну и скажет, что правильно и мудро поступило бюро, изобличив этих «которых»...

И тут бы, в эту самую секунду, вбежать в зал и крикнуть:

— Карамельку выбросили!

Как они ринутся — отшвыривая друг друга, глотая слюну, как, хрипя, станут протискиваться вперед и бить себя в грудь кулаком, и вопить: «Мне! Это я изобличил, это я раскусил, это мне, это моя очередь!..»

Та, в бордовом, сказала: «Мы оставляем вам возможность...»

Нет, к чему? Вы уж как-нибудь сами — спешите, запихивайте за обе щеки!

Он и не заметил, как оказался на центральной улице. Здесь было, многолюдно, скрежетали трамваи, вонючим синим дымом натужно харкали автобусы, и два встречных потока прохожих пронизывали друг друга. Какой-то толстяк с гофрированной шеей ударил его по ноге тугим портфелем и обозвал нахалом. Клим ничего не ответил. Он смотрел на девушку в голубом платьице, стоявшую у входа в скверик. Она хрустела вафельным стаканчиком с мороженым, под мышкой у нее был зажат томик Тютчева. Молодой человек рядом с нею смеялся, показывая белые зубы, а его беспокойный взгляд рыскал по ее телу, юркал за вырез платья, цепко скользил вниз.

— В девять?

— Ах, нет...

Почему же нет? В девять! Именно в девять, и ни минутой позже! И конечно, сначала будет Тютчев, и звезды, и еще какие-нибудь слова, а в заключение — карамелька...

Слова, слова, слова...

— Слова, товарищ Бугров, вы играете словами...

— Неправда, мы не играли! Мы верили в них, мы думали, они чего-то стоят, капитан Шутов!.. Это вы превратили их в игральные карты — крапленые, крапленые, товарищ капитан!..

Он шел, все убыстряя шаги, не обращая внимания на тех, кто его толкал или кого толкал он сам.

Его качало.

* * *

Он думал, что это будет трудно, но это было легко. Бумага великолепно горела. Правда, тяга была неважной, но он помешивал кочергой обуглившиеся страницы — и бумага опять вспыхивала. Первой оказалась поэма «Будущее наступает». Гениальная поэма на тысячу строк, для самого толстого в Союзе журнала. Пламя робкими, трусливыми язычками забегало по обложке. Он положил сверху «Яву в огне». «Ява» сгорела быстро. Получился недурной каламбур. Остальное — стихи, пьесы, старые поэмы, написанные полудетским почерком на обрывках листов с бухгалтерскими счетами — военные годы! — он подбрасывал, не разбирая, не заглядывая, выгребая целыми ворохами из своих тайных архивов: между стенкой и плотной шеренгой энциклопедических томов.

К счастью, Николая Николаевича и Надежды Ивановны дома не оказалось, но они могли явиться каждую минуту — приходилось спешить.

Зачем он это сделал? Он не задавал себе вопросов. Просто он знал, что самое главное — покончить с бумагой. Останутся одни пустяки.

Он очень торопился, ему некогда было расставлять тома энциклопедии в строгом порядке и выравнивать корешки по краям полок. Он присел на корточки, собирая разбросанные по полу перед шкафом остатки рукописей, когда несколько томов - один за другим — соскользнули вниз и грохнулись у его ног. Один из них больно ударил его по голове. Это был том на букву «К»: крамола, Крамской, Крамсу, Кранах... Он лежал, раскрывшись на этой странице. В статье о Крамском было подчеркнуто «Христос в пустыне». Он не помнил этой картины. Что это за картина? Впрочем, это не важно. Теперь это не важно. Он поднялся, чтобы поставить книгу на место, но на минуту задержался, пропуская сквозь пальцы веером опадавшие страницы. Он любил это делать раньше — и вдруг открыть на той, где больше всего пометок. Они были разные: крестики, восклицательные знаки, а чаще всего — торопливая черточка... Их было много, чуть не на каждой странице, как и в других книгах, стоявших в шкафу. Прежде ему нравилось разгадывать их смысл — этих черточек и восклицательных знаков. Они куда-то вели, на что-то наталкивали, заставляли искать...

Он захлопнул книгу.

Кто он был, этот человек, от которого остались только черточки на полях и смутная вязь воспоминаний? Тот, от которого он отталкивался всю жизнь — и не мог оттолкнуться? Он был врагом, но чьим? И не хотел быть другом — кому?..

— Кому? — спросил он громко, и странно прозвучал его голос в пустой квартире, где его никто не мог услышать и ответить.

Но кто ему мог ответить в целом мире, кто?..

— И поменьше задумывайтесь, товарищ Бугров, поменьше задумывайтесь... Вы еще вспомните капитана Шутова и скажете: он был прав!

За дверью раздались шаги, потом постучали; он притаился, тихонько поставив книгу на место, прислушался. Постучали еще раз — крепко, требовательно. Как хорошо, что он догадался вытащить ключ из скважины... Шаги удалились. Он понял, что надо спешить. Подбежав к печке, разгреб и перемешал золу, бросил в нее остатки бумажного хлама. Кажется, все. Кажется, теперь все. На железном листе перед плитой валялся обрывок чистой страницы, рядом — карандашный огрызок. Еще несколько слов? К чему! Дешевая мелодрама... Слова сгорели. Их и так было слишком много!

Собственно, вот и все...

Неужели все?

Да, всё.

Он взял со стола ключ и оглядел еще раз комнату: сундук у плиты, в печке еще бьётся пламя... Карта во всю стену, умывальник, полки с посудой... Шкаф, похожий на океанский корабль, который запихнули в бухточку, где ему не повернуться...

Единственное, что ему было жалко покидать, — это шкаф. Старый, рассохшийся шкаф, который не берутся ремонтировать. Его разломают на дрова, а книги отнесут букинисту. Вряд ли... Там подчеркнуто слишком многое, просто по телефону вызовут машину из утильсырья. Надежда Ивановна давно хочет поставить на месте шкафа кухонный столик — он ей так нужен, кухонный столик...

Вдруг как будто тугая волна хлестнула ему в спину — с порога, не понимая, что он делает, Клим бросился к шкафу и, распахнув его скрипучие дверцы, вытащил тот самый том — на букву «К» — и приник к нему губами, к его темно-зеленому переплету, похожему на линялую солдатскую гимнастерку.

Остальное было и в самом деле просто.

Николай Николаевич оказался достаточно трусливым человеком, чтобы тогда, год назад, попытаться сдать их старый дуэльный пистолет в отделение милиции. Ребята выследили, как поздним вечером он крался к мосту через Кутум. Он очень спешил. Пистолет бултыхнулся в двух шагах от берега. Достать его оказалось нетрудно.

Клим поднялся на чердак и спустился по черной лестнице: он не должен был ни с кем встречаться. Из той же почти бессознательной хитрости он, не думая, разорвал карман, чтобы не привлекать внимания длинным грязным свертком, и теперь мог нести его в штанине, придерживая рукой изнутри.

Потом он вышел в степь — бесконечную, плоскую, застывшую, и, оглядевшись, заметил, что стоит недалеко от того места, где год назад читал Мишке свою поэму, и решил, что ушел, недостаточно далеко — от дороги, по которой пылила машина, и от города, который раскинулся позади, с торчащей, как указательный перст, белой крепостной колокольней.

И зашагал дальше — в степь, навстречу голубизне, простору и пустоте.

14

Не надо,— тихо, но твердо сказала Кира, удерживая Мишку, который порывался броситься вслед за Климом.— Дайте человеку побыть одному. Сейчас ему никто не поможет.

— Так ведь надо же что-то делать! — Мишка тоскующими, растерянными глазами окинул молчащих ребят.— Надо же что-то делать!

На райкомовском крылечке появился Алексей Константинович. Он осторожно, словно боясь скрипнуть, затворил дверь, неслышно ступая, спустился вниз, и сутулясь больше, чем обычно, и отворачивая в сторону голову, быстро пошел по дорожке мимо ребят.

— Алексей Константинович! — крикнул Лешка, первый заметив директора.

Алексей Константинович еще ниже пригнул голову и ускорил шаги.

— Алексей Константинович! — еще раз крикнул Мамыкин и бросился за директором.

Алексея Константиновича окружили ребята, преградив ему путь, и он, со своей мягкой, несколько настороженной улыбкой, оглядывал то одного, то другого, и при этом глаза его под очками щурились, как будто их резало яркое солнце.

— Как же так получается, Алексей Константинович? — неуклюже переступая с ноги на ногу, заговорил Мамыкин.— Как же так могли? За что, Алексей Константинович?..

Хотя голос у Лешки был тонким и звучал скорее жалобно, чем возмущенно, рядом с хиловатой фигуркой директора он выглядел грозным гигантом.

— Вы о чем это, Мамыкин? — переспросил Алексей Константинович, непонятливо улыбаясь и продолжая щуриться.

— А вы что, не знаете? — с неожиданной и какой-то отчаянной смелостью крикнул маленький Лапочкин, выскакивая вперед.— Не знаете, да? Вы же там были, были, вы же все слышали, а теперь — о чем, да?

С губ директора вдруг пропала улыбка, лицо стало похоже на окно, на котором внезапно захлопнули ставни.

— Вы слишком много себе позволяете, Лапочкин! — непривычно низким голосом сказал директор.— Смотрите, как бы вас тоже...

Он переложил портфель из руки в руку и, выпрямив плечи, прошел сквозь кольцо молчаливо сторонившихся ребят.

— А что нас? А что нас? А что вы нас пугаете, Алексей Константинович? — крикнул Лихачев, бешено выкатив вслед директору глаза.

Никто не ждал наказания, столь строгого. Будь оно менее строгим, пожалуй, с ним бы согласились. Но именно потому, что оно оказалось таким строгим, оно было и несправедливым, несправедливым уже по самой своей сути. Исключить из комсомола, выгнать из школы! А за что?..

Ребята негодующе шумели. Надо куда-то идти, чего-то требовать. Куда?..

— Мы поднимем всю школу! — кричал Лихачев, возбужденно встряхивая кудрявым чубом.— Всю школу!

— И что дальше? Повышибают всех из комсомола...

— Зачем — повышибают? Всех — не повышибают,— задумчиво проговорил Ипатов.

— Как бы мы еще кого не повышибали,— мрачно добавил Лапочкин, выпячивая свою тщедушную грудь.

— Дайте же мне сказать,— вмешалась Рая Карасик, размахивая своими пухленькими ручками.— Ведь это же еще не окончательно, ведь так! Ведь если завтра на активе Клим выступит, его ведь могут восстановить?..

Она с наивной радостью, как будто пораженная собственным открытием, заглядывала в разгоряченные лица.

— Чего ты кудахчешь? — сказал Ипатов.— Ты что, Бугрова не знаешь? Не станет он выступать, как им хочется...

— Но как же, как же!..— затараторила было Карасик, но Майя перебила ее:

— Нет, девочки, Клим и правда не станет...

Она сказала это серьезно и просто, и ее темно-карие глаза на мгновение просветлели от странной гордости и сделались похожими на два больших прозрачных кристалла.

С нею никто не спорил. Но когда заговорили снова, строя один проект невероятнее другого, Игорь, слушавший всех с терпеливой скукой, сказал:

— Бросьте... После драки нечего махать кулаками,.

Это было так, но именно потому, что это так и было, никто с этим не согласился. И все поддержали Мишку, когда он предложил:

— Может быть, все-таки сходить к Вере Николаевне?.. .

— А что она может сделать? — дернул плечом Игорь.

— А ну тебя с твоей философией,— вспылил Лихачев.— Что, что! Она — секретарь партбюро, вот что!

— Верно, ребята, айда к Вере. Вера — правильный человек,— сказал Лешка и решительно распахнул калитку.

За ним двинулись остальные.

* * *

Небольшая комната была очень светлой и белой. Здесь все было белое: занавески на окнах, накидка на кровати, скатерть, чехол на диванчике... И было что-то морозное в этой снежной белизне. На стене над кроватью висели три увеличенных портрета — один мужской и на двух других — мальчик и девочка, лет по пяти. На столе лежала пачка тетрадей.

Вера Николаевна что-то делала на кухне. Судя по портфелю, небрежно брошенному на стул, она недавно пришла. Она появилась перед ребятами оживленная и подрумяненная кухонным жаром, держа в одной руке тряпочку, в другой — сковородник, в домашнем халате, повязанном сверху передником.

— Мы к вам,— сказал Мишка.

— Вижу, что ко мне,— она улыбнулась своей скупой улыбкой — одними глазами в узких разрезах век, и переложила портфель со стула на тумбочку.— Садитесь.

— Нет,— сказал Мишка, не двигаясь с места.— Мы не одни. Нас много.

— Пусть войдут остальные.

— Нас очень много,— сказал Мишка.— Мы пришли с вами поговорить...

— Как комсомольцы с коммунистом?

Эти шутливые слова, произнесенные преувеличенно-серьезным тоном, напомнили Мишке прошлый приход — с Климом — когда речь шла о пьесе. Он облизнул толстые пересохшие губы и откашлялся, стараясь прочистить слипшееся горло.

— Понимаете, Вера Николаевна,— начала Майя своим высоким звонким голосом,— мы пришли... мы пришли к вам...— и вдруг отвернулась к стенке, и было видно, как затряслись ее плечи.

Вера Николаевна шагнула к ней и положила руку на ее голову.

— Успокойся, девочка...

Потом она перевела сердитый взгляд на Мишку и Лешку, которые бестолково топтались у двери.

— Что такое, наконец, случилось?..

Вместо ответа Лешка махнул рукой:

— Идемте, Вера Николаевна...

Ей объяснили все, когда она вышла на террасу. Терраса не вмещала всех ребят, они стояли внизу, почти заполняя маленький дворик, и серая дымчатая овчарка уже не лаяла, а только негромко рычала, забравшись в конуру.

Сначала говорили все сразу, и Вера Николаевна ничего не поняла, потом все замолчали, и стало слышно только Игоря. Он рассказал обо всем коротко и толково. И лицо Веры Николаевны, утратив прежнее, домашнее выражение, стало снова суровым и серьезным, как в школе.

Она ничего не сказала. И только когда Игорь смолк и в наступившей тишине с отчаяньем и надеждой прозвучал Мишкин голос:

— Надо что-то делать...— она машинально повторила:

— Надо что-то делать...

Она ушла и вернулась через несколько минут — уже в повседневном своем темном платье, с узенькой сумочкой. Ребята потянулись за ней.

— Вера Николаевна, и мы с вами,— сказал кто-то.

— Нет,— сказала она,— я сама знаю, что мне делать.

И ушла, прямая, высокая, с торчащими на плоской худой спине бугорками лопаток.

— А где Кира? — встревоженно спросила Майя.

Мишка огляделся, ища глазами Киру.

Ее не было.

15

Лиля уже приготовилась усесться за учебники, но — вот беда! — запропал куда-то сиреневый карандаш, которым она помечала каждый повторенный билет, обводя номер аккуратным кружочком. Она могла бы взять любой другой карандаш, но ей не хотелось, ей нужен был именно этот, сиреневый!

Она порылась в ящике и открыла портфель, чтобы перетряхнуть его еще раз, когда в комнату ворвалась Люда Жерехова.

— Как, ты еще ничего не знаешь?.. О господи! — закричала она с порога.— Их всех поисключали!

Ее янтарные глаза восторженно блестели, жиденькая косичка расплелась, на плечо свисала мятая розовая ленточка.

— Кого... поисключали? — тихо переспроспла Лиля.

Из раскрывшегося портфеля выпорхнула тетрадь и вслед за нею — сиреневый карандаш. Он подпрыгнул, ударившись об пол, и закатился под этажерку.

Жерехова носилась по комнате и без умолку верещала, пересказывая подробности.

Лиля прервала ее:

— Почему ты думаешь, что меня это интересует?

— Не придуривайся, Лилька! — расхохоталась Жерехова с наглой откровенностью.

— А я тебе говорю, меня это ни капельки не интересует! — повторила Лиля, чувствуя, как жаркая струя разливается у нее по щекам.

Она торопливо наклонилась, подняла тетрадку и карандаш и положила их опять в портфель.

— Да, не интересует! — почти выкрикнула она.— И вообще — мне нужно заниматься!

Она присела к столу, открыла на середине какой-то учебник, сжала виски руками.

— Вот шизофреник!— обиделась Жерехова.— Я ей, как человеку, самой первой, а она...— И, хлопнув дверью, побежала разносить свою новость дальше.

Строчки медленно поплыли перед Лилей и растворились в белом тумане.

— Но я же не хотела этого!— сказала она, ударив кулачком по столу.— Не хотела, не хотела!

Она заплакала горькими, злыми слезами, которые не приносят облегчения.

А если это неправда... Если Жерехова что-то напутала, приврала? Какая она дура — не расспросила обо всем толком! И ведь знала же, знала о бюро, знала, что их вызывают... Но чтобы так... Неужели же, неужели же, неужели?..

Быть может, впервые в жизни бежала она по вечерним улицам, не обращая внимания на прохожих, которые оборачивались и задерживали взгляды на ее стройной фигурке, бежала, забыв о своем стареньком домашнем платьице и потрепанных босоножках. Она выскочила из дому, никому ничего не сказав, и теперь сама не знала, куда и зачем идет.

Почти бессознательно Лиля свернула в Аптечный переулок и увидела Майю, идущую прямо ей навстречу. Шла она своей обычной уверенной походкой, широко и твердо ставя ноги в спортивных тапочках, лицо у нее было спокойное, ясное, и в руке она держала длинный тоненький прутик.

И почему-то заметив этот прутик, Лиля с облегчен кием подумала: наверное, ничего не случилось, ничего такого, Жерехова соврала! Она говорила Майе какие-то первые возникшие в голове слова, жадно вглядываясь в нее, ища подтверждения своей догадке, а Майя слушала, стискивая в пальцах тоненький прутик, и не очень хорошо понимала, о чем Лиля ее спрашивает, не очень понимала, и лицо у нее оставалось все таким же спокойным, ясным.

— Пожалуйста,— сказала она, сообразив наконец, чего хочет Лиля.— Ты можешь взять хрестоматию... Зайдем...

Майя открыла дверь, и они вошли.

Нет-нет, если бы это произошло, она вела бы себя иначе... Но что же все-таки случилось?.. Лиле помог телефонный звонок. Он раздался, едва они успели переступить порог.

— Сядь, я сейчас,— сказала Майя, кидаясь к телефону.

Лиля отошла к столику возле окна. Среди груды учебников она увидела «Коммунистический манифест», кажется, тот самый, который когда-то приносил ей Клим. И вдруг снова прошлое громким, томительным зовом напомнило о себе...

— Мама?.. Да, я не сумела раньше... Понимаешь, исключили Клима. Нас оставили, но это еще не окончательно... Завтра, если мы во всем не признаемся, нас тоже исключат... Из школы?.. Не знаю... Это такая подлость, мама!.. Ты придешь, все тебе расскажу...

За спиной звякнул рычажок. Еще не остывшим голосом Майя спросила:

— Ты нашла хрестоматию?

— Так это правда?!.

Майя молчала. Оно было беспощадно, это молчание, и, пытаясь защититься от него, Лиля повторила еще раз:

— Так, это правда?..

— Ты же все знаешь...— сказала Майя очень тихо.

Ах, если бы она закричала, если бы подбежала и ударила ее по лицу — наотмашь!

Но она сказала только — тихо, совсем тихо:

— Ты же все знаешь...

— Нет, я не знала!..— вырвалось у Лили.— Я не знала, что так получится!

И вдруг мелкие слезы покатились по ее щекам и закапали на пол. Закрыв лицо руками, она упала на стул. Рыдания рванулись из нее безудержным потоком.

— Лиля... Лилечка... Лилька... Ну, Лилька же!..— на разные лады повторяла Майя, гладя ее по голове, но Лиля не могла остановиться.

— Я знала, я знала, все знала...

— Чудачка... Ну что, что ты знала? Ты-то здесь при чем?

У Майи были мягкие печальные руки, в голосе — ни раздражения, ни упрека, только жалость и грусть...

Лиля резким рывком вырвалась, вскочила, отпрянула к стене. Щеки ее горели.

— Зачем ты притворяешься?..— крикнула она, тяжело дыша.

— Зачем? Как будто все вы не знали, зачем я к вам приходила! И что я шпионила за вами, и доносила директрисе, и пьесу украла. Как будто вы не знали!.. Знали! Только считали себя выше всех! Вы все такие благородные, а я — дрянь, дрянь, дрянь! Ты и сейчас думаешь, что меня даже ненавидеть нельзя, даже ненавидеть меня унизительно, а можно только презирать и жалеть! А мне не нужно вашей жалости, не нужно! У-у, какие же вы все... И как я вас ненавижу!

Майя молчала, только лицо ее потемнело, и прежняя растерянность сменилась в нем каким-то брезгливым состраданием. Она в упор смотрела на Лилю, прижавшуюся к стене и бешено колотившую по ней маленьким злым кулачком.

... Вдруг, словно обессилев, Лиля рухнула на пол и обхватила руками Майины ноги в белых пыльных тапочках.

— Прости меня... Я с ума сошла... Я сама не знаю, что говорю! Разве, я знала, что так получится?.. Я люблю его, Майя, люблю, люблю!..

Майя попыталась поднять ее, но не сумела и сама опустилась и села рядом, и Лиля плакала, уткнувшись ей в колени, мешая слезы и горячечный шепот.

— Если бы мне сказали, что я дойду до этого... Думаешь, мне было так просто?.. Но разве я виновата... Он больше не хотел видеть, не хотел замечать меня... С того самого вечера, когда пощечина... Помнишь? Он говорил только с ней, с ней одной... Конечно, она сразу поняла, с кем имеет дело... Эйнштейн, философия... Я тоже пробовала, я играла в его пьесе... Но он... Тогда я решила отомстить... И тут меня вызвала директриса... Я хотела его честно про все предупредить. Но он ничего не слушал... Не верил... И теперь все кончено, навсегда!.. Но разве я виновата? Разве я виновата? Это она! Все — она!

Лиля подняла залитое слезами лицо и с неожиданной убежденностью сказала:

— Я ведь знаю, она его не любит!

Майя слушала ее, не перебивая, и гладила шелковистые черные волосы, а за окном темнело, и подступала ночь. Лиля удивленно вгляделась в Майино лицо и вдруг заметила на ее глазах слезы.

— Ты плачешь? — испуганно сказала она и приподнялась на локтях.— Ты?..

— Нет,— сказала Майя.— Это я так.

Но она не стерла слез и смотрела не на Лилю, а куда-то в окно, и стало так тихо, что Лиля услышала, как на кухне капает из водопроводного крана.

— Ты ищешь виновных... Но разве кто-нибудь виноват, кроме тебя одной?..

— В чем я виновата? В чем?.. Что я его люблю?..

— Есть люди, которым одной любви мало...

— Хорошо тебе говорить, если ты...

Но горечь, прозвучавшая в Майином голосе, уколола Лилю внезапной догадкой:

— А ты?.. Ты тоже... кого-нибудь любишь?.. И тоже...

— Потом,— сказала Майя.— Когда-нибудь я тебе все расскажу. Не сейчас...

Они обе помолчали, думая каждая о своем.

Первой опомнилась Майя.

— Что же мы сидим? Я должна идти к Климу. Мы договорились у него встретиться.

Она стремительно вскочила, включила свет, и Лиля, наблюдая за Майей, торопливо приводящей себя в порядок перед зеркалом, вновь ощутила себя одинокой, никому не нужной.

— Что же мне делать?..— растерянно произнесла она, поднимаясь с пола.

Мысль о том, чтобы сейчас вернуться домой, где ее ждут билеты и учебники, показалась ей невозможной.

— Нет, кажется, я знаю, что мне делать...— медленно проговорила она, чувствуя, как по ее телу пробежала холодная дрожь. Кажется, знаю...

Выйдя со двора, они простились: дальше им было в разные стороны.

16

Он миновал пересохшую речушку с осколками лужиц на затянутом илом дне, поднялся на отлогий бугор.

Зеленела еще не выжженная солнцем трава, ее густые стебли пахли, горько и пряно. Клим лег на теплую землю, в теплую траву.

Великая тишина стояла вокруг, ни единого звука не доносилось сюда — и он понял, что шел именно к этой тишине.

Она лилась прозрачным потоком, и он лежал на самом ее дне, и она ласково омывала его волосы, лоб, сердце. Где и когда он уже испытал подобное ощущение?..

Он не подозревал раньше, что тишину можно слушать.

Он слушал ее и смотрел в небо, которое, по мере того как он смотрел, становилось все глубже, раскрываясь, увлекая за собой. И отдаваясь этому странному движению, он чувствовал, что летит, невесомый, все быстрее, быстрее.

Тонкие черные кольца кружились перед ним, и отрезного синего света на глазах проступала влага.

Это не были слезы — душа обросла непроницаемой, глухой корой, он не плакал, он не мог плакать.

Он лежал, он плыл, он парил в пространстве, и в голове его не было ни одной мысли. Пустота. Тихо звенящая пустота — внутри, вокруг, всюду.

Наверное, так прошло много времени — он очнулся от холода. И удивился тому, что ему еще может быть холодно, что у него есть ноги, руки, спина, онемевшая от сырой земли.

Солнце придвинулось к горизонту, степь стала розовой. Клим повернулся на живот, чтобы согреть спину. В бедро ткнулось что-то твердое. Он вспомнил о пистолете и потянулся к карману.

Рукоятка была теплой, весь он был теплый — черный, приятно тяжелый. Клим присел и, плотно обхватив пальцами рукоятку и конец длинного ствола, ударил пистолетом по колену.

Открылся барабан с единственным патроном. Он крепко засел в отверстии, Клим с трудом вытащил его, покатал на ладони. Маленький, с тупеньким свинцовым рыльцем пульки... Заглянул в ствол: в нем густыми натеками сбилось масло. Подсолнечное масло, которым они заменили оружейное... Клим отыскал сухую веточку, оторвал край платка, затолкал его в ствол, дважды продернул насквозь. Потом вложил патрон, крутнул барабан. Сорвал пучок травы и обтер жирные от масла руки.

При этом он подумал, что это глупо — не все ли равно, какие у него будут руки. Но сорвал еще пучок и принялся тщательно вытирать каждый палец.

Пальцы дрожали. Трус, подумал он, подлый трус! Чего ты тянешь? Он весь сосредоточился на себе. Он словно распался надвое: один человек с усмешкой наблюдал за вторым, которому предстояло действовать. Что же ты тянешь? — повторил он еще раз.

Все, что привело его сюда, отпрянуло в сторону, осталась только борьба с самим собой. Осталось только: сумеешь или нет?..

Солнечный диск уже опустился за линию горизонта. И оттуда, где он исчез, поднялись широкие красные-столбы света и пламени. Они пробили, облака и устремились вверх, пока не уперлись в голубой купол. Налитые багряным жаром облака торжественным фронтоном легли на огненные колонны. Вся западная половина неба превратилась в пылающий портал.

Клим стоял с пистолетом в руке и не мог оторваться. Казалось, один только шаг над алой искрящейся степью — и он ступит в эти огненные врата — один только шаг.

Закат... А где-то — восход... Но для Солнца нет ни восхода, ни заката. Ни дня, ни ночи. Для него есть лишь жизнь, вечный свет и сияние.

Для него нет ни дня, ни ночи...

А победы твои — разве каждая из них не оборачивалась поражением? И поражения — разве в каждом из них не таился зачаток победы?

Но тогда...

Но тогда, быть может, их нет — ни побед, ни поражений?.. И есть... Только Солнце, только жизнь, только борьба?..

И — Правда... Она — как Солнце...

Ему казалось — он стоит у самого входа. И — шаг, один только шаг.

Охваченный этим неведомым, удивительным, несокрушимым чувством, он забыл о пистолете, зажатом в руке, о себе — обо всем. Он перестал существовать.

Был восторг прозрения — и не было ни слов, ни мыслей.

Он увидел пистолет — и уже не сказал себе, что он трус. Глупая игрушка. Кто услышит его выстрел во Вселенной, где гремят канонады и сшибаются миры?

Плотная синева уже наползала с востока, растекаясь по облачным вершинам, и степь из припорошенной искристой розовой пылью становилась серой. Пели провода. Клим пошел вдоль дороги. Весело урча, мимо промчался грузовик. В кузове полным-полно людей, они сидели на скамейках, спиной к кабине, среди них было много девушек. Повернув к Климу озорные щекастые лица, они что-то кричали и смеялись, и Клим, который всегда терялся, услышав девичий смех, улыбнулся им и помахал вслед рукой. Пистолет он спрятал за спину, не зная, что с ним теперь делать. Бросить его в кювет было жалко.

Низко, над самой дорогой, скользнула темная тень и взмыла вверх. На телеграфном столбе, по другую сторону дороги, он увидел большую угольно-черную птицу. Она сидела на самой верхушке, и в остром клюве ее что-то слабо трепетало. Клим остановился, глядя на ворону, а она, словно поняв его, повернула к нему голову, и ему казалось, он даже различает блестящие бусинки пристальных глаз.

Клим шагнул на дорогу, ожидая, что ворона снимется со столба и улетит, но она не трогалась и сидела все так же неподвижно, и в клюве у нее по-прежнему слабо бился серый комочек. Она была словно вырезана из камня и хотела доказать Климу, что не боится его. Гадина! — с внезапной ненавистью подумал он о вороне. А она все сидела и поглядывала на него сверху вниз. Если нагнуться и поднять голыш, она догадается и улетит, прежде чем он занесет руку. Но может быть, она выронит свою жертву?

Он крадучись приблизился к столбу, стремительно подхватил камень и швырнул в ворону. Звякнул провод. Черная птица насмешливо взмахнула крыльями и медленно поплыла в воздухе. Она опустилась на соседний столб и снова, поддразнивая, уставилась на Клима.

Тогда Клим вспомнил о пистолете. Он свернул с дороги и зашел с тыла. Теперь ворона сидела к нему хвостом. Он крался к столбу, не спуская с нее глаз, но споткнулся о вросший в землю валун и чуть не упал. Когда он снова увидел ворону, она повернулась к нему и наблюдала за ним так же спокойно и насмешливо, как и раньше. Он знал, что издали не попадет наверняка, а ему во что бы то ни стало надо было убить эту гнусную черную птицу с маленьким птенчиком в клюве. Замирая от нетерпения и ненависти, он поднял руку...

В невозмутимом спокойствии столетней птицы ему почудился вызов. Как будто она была заранее уверена, что все равно, он промахнется. Метнулась мысль, надо пригнуть голову, потому что пистолет ненадежен, Мишка говорил, его может разорвать на части... Но он уже ничего не боялся. Обломок мушки подпрыгнул к четко вычерченным в синем небе лапкам вороны, вцепившимся в заостренную верхушку столба, Клим нажал на спуск...

Выстрела нет. Осечка! Проклятье... Зловещая птица не двинулась. Клим ясно видел, что она смеется над ним! Он снова взвел курок.

Что-то рвануло, опалило руку, свистнуло над самым ухом — от неожиданности он присел. В двух-шагах от него лежал дымящийся пистолет. Барабана не было. По пальцам Клима текла кровь. Цел! — подумал он, сообразив, что разорвало барабан.

Около столба он увидел серый комочек и кинулся к нему. Маленький воробышек лежал на спине, подняв лапки, кровяной воротничок охватывал его шейку. А высоко в небе парила ворона, медленно описывая широкую дугу.

17

Уже протянув руку к дверной цепочке, он испуганно оглянулся на портьеры, скрывающие вход в гостиную, и обреченно зашептал ей в ухо:

— Зачем вы так, при Белугине... После того, как у меня был обыск, я подозреваю...

— Откройте,— сухо приказала она. Но прежде, чем выйти, обернула к Алексею Константиновичу суровое лицо с узкими от гнева глазами:

— Будет время — нам всем придется отвечать... Но не перед Белугиным!..

Темнело. Кое-где на первых этажах уже вспыхнули окна, опрокинув на асфальт светлые желтые квадраты. Беспечной вечерней суетой наполнялись улицы, и среди пестро одетых, бесцельно прогуливающихся людей высокая угловатая фигура женщины, шагавшей сквозь толпу энергичной мужской походкой, казалась угрюмой и странной.

Конечно, это была ее оплошность. Чего можно еще ждать от него? «Я бессилен, Вера Николаевна, я совершенно бессилен...» Вот все, что он сумел промямлить ей в ответ. Зато Белугин!.. И надо же случиться, чтобы... А впрочем, он, вероятно, и явился, потому что ждал ее прихода и боялся оставлять директора с нею один на один... Она до сих пор слышала его язвительно-спокойный голос, выговаривающий слова, дробя их на слоги:

— Видите ли, уважаемая Вера Николаевна, я полагаю, что самые высокие инстанции вполне осведомлены и одобрят имеющее быть завтра мероприятие, и наш долг помочь им, а не пытаться противодействовать. Тем более, что дело вышло, к сожалению, из рамок школы и приобрело характер политический...

Прежде она пристально вглядывалась в этого человека, надеясь отыскать границу между его иезуитским лицемерием и живой совестью, пусть маленькой, пусть загнанной в самый дальний уголок...

Он не сидел, а восседал за столом, огромный, неподвижный, облитый зловещей багровой тенью абажура и похожий на медного идола.

С каким-то гнетущим изумлением смотрела она на него — и вдруг поняла, что у него нет стыда. Просто — нет! Быть может, когда-то он скрывался под маской лицемерия, но эта маска с годами приросла, вросла в его лицо и уже перестала быть только маской, а лицо исчезло. И теперь она, эта маска, разговаривала, учтиво улыбалась и смотрела на нее своими холодными, пустыми, тусклыми, как запыленное зеркало, глазами...

«Политическое дело»... Кому-то захотелось доказать свою ультрабдительность и ультрапатриотичность... Отличная зацепка!.. Трусы, перестраховщики, а то и совершенно добросовестные идиоты подхватили, понесли, раздули шумиху — и начался всеобщий психоз! Расправиться с ребятами, которые если и виноваты, так только в том, что честны и молоды... Расправиться на наших глазах! Да кто же мы, черт побери, педагоги или...

— Мы по-разному смотрим на обязанности педагога, Вера Николаевна. И боюсь, что наш затянувшийся спор ответственная комиссия, по слухам, направленная для расследования этой истории, решит не в нашу пользу...

— Я прошу вас не беспокоиться обо мне, Леонид Митрофанович. Я повторю то же самое любой комиссии.

— Тем более, уважаемая Вера Николаевна. Вы многим рискуете. Очень многим. Очень...

Угроза?..

Она стремительно поднялась, жалея, что не сделала этого раньше.

— Вы идете со мной, Алексей Константинович?

— Я прошу вас не впутывать меня в эту... эту...— его губы нервно подергивались и тряслись, одни они только и жили на помертвевшем лице.— С меня достаточно...

— Значит, вы , решили пожертвовать ребятами, чтобы спасти...— ей хотелось крикнуть: свою шкуру! — но он был до того ничтожен и жалок в этот миг!

— Спасти честь школы,— договорил за нее Белугин, прихлебывая из стакана жидкий чай.— Честь школы, уважаемая Вера Николаевна!..

Ей повезло. В райкоме еще горел свет. Едва она вошла, девушка с веселыми кудряшками, сидевшая в пустой приемной, захлопнула книгу и резво ударила по клавишам пишущей машинки.

— Да, есть, но он занят...

На хлипкой, с облупившейся краской двери кабинета висела новенькая табличка под стеклом, в узенькой рамочке светлого багета: «Первый секретарь Е. Карпухин».

Вера Николаевна вдруг улыбнулась и вместо того, чтобы попросить девушку доложить, присела напротив двери. Время от времени она поглядывала на табличку, продолжая улыбаться; жесткие черты ее лица смягчились, и в глубине проснувшихся глаз засветилась несвойственная им добрая лукавинка. Девушка удивленно косила в ее сторону, продолжая стрекотать на машинке.

Открылся кабинет, из него вышла говорливая кучка ребят. Вера Николаевна услышала.

— Хоть бы в руках этот самый журнал подержать...

— Да ладно тебе, сказано — аполитичный...

Вера Николаевна поднялась, чтобы напомнить о себе. Девушка скользнула за дверь и через минуту вернулась.

— Занят...

— Долго еще?..

— Откуда я знаю? Приемные часы... Куда же вы?..

Но Вера Николаевна уже входила в кабинет.

— Вера Николаевна!

— Да, Женя, это я.

— Что же вы?..

— Но ведь часы приема кончились...

Секретарша растерянно постояла, потом уважительно и недоуменно посмотрела на дверь и тихонько вернулась на свое место. Снова греметь на машинке она не решалась — двери в райкоме были тонкие, да и, кроме того, она чувствовала себя неловко, заставив ждать странную и, вероятно, близко знакомую секретарю посетительницу. Она потянулась, поправила кудряшки и со вздохом подумала, как трудно угодить Карпухину: начнешь печатать — выскочит, велит прекратить; будешь сидеть сложа руки — устроит разгон: почему бездельничаешь?.. На всякий случаи она вытащила катушки с лентой и разложила их перед собой - так безопасней....

Из кабинета доносились голоса:

— Володя Михайлов? Он в порту...

— А Самохина помните?..

— Славу?..

— Да! Он еще у вас на уроке шпаргалкой подавился...

«Учительница», — сообразила машинистка.

Потом голоса стали глуше, и Карпухин сказал:

— Мы уже рассмотрели это дело со всех сторон, и я лично...

Наверное, она ответила ему резко, потому что Карпухин вдруг начал заикаться и басок у него сорвался:

— Н-н-нет уж, п-п-позвольте, мы не позволим, что бы нам... Пускай сначала п-п-покаются, а п-потом...

Кажется, она догадалась: речь шла о тех ребятах, которых разбирали сегодня на бюро... И еще об активе — уже несколько дней к нему лихорадочно готовился весь райком, сам Карпухин готовил доклад, и она дважды перепечатывала его на машинке. Инструктора читали какую-то пьесу и потрепанную тетрадку с заглавием «Прочь с дороги» и громко смеялись, а в докладе было много слов, начинающихся на «анти»: антипатриотичное, антиобщественное, антисоветские... Она работала в райкоме недавно и не понимала всего, что печатала, было ясно только самое главное: те, о ком говорилось в докладе, задумали совершить что-то нехорошее, даже страшное, и было удивительно, как эта учительница еще заступается за них.

А из-за двери слышались те же самые слова, которые имелись в докладе и начинались на «анти»,— их произносил Карпухин, — и другие: «талант», «смелость», «неопытность», «извратили». Учительница выговаривала их убежденно и негромко.

Она слушала с все нараставшим любопытством, и теперь ей почему-то хотелось, чтобы победила эта немолодая женщина, явившаяся в райком уже в десятом часу вечера, хотелось, быть может, просто оттого, что она чувствовала себя перед нею виноватой, и оттого, что Карпухин говорил с ней грубо, почти кричал, а ей вообще-то не очень нравился Карпухин. Она прокралась поближе к двери.

— Подумай, Женя, у тебя своя голова...

— Есть кое-что повыше, чем моя голова! И вообще — что вы меня учите!

— Такая уж у меня профессия, Женя, учить...

— Надо было раньше, Вера Николаевна, раньше! А теперь у меня другие учителя!

— Ничему хорошему, видно, ты у них не научился...

— А вы... Призваны воспитывать молодежь, а выгораживаете самых отъявленных... А на последнем пленуме ясно говорилось: искоренять...

— Сколько ты уже в партии?

Последовало молчание — и снова запальчивый карпухинский голос:

— Почти год!

— А знаешь, Женя, это не так уж много...

— Для меня вполне достаточно! Вы, может, двадцать лет в партии, а не понимаете, что партия требует...

Резко скрипнул отодвигаемый стул, раздались шаги — машинистка отскочила от двери. Ей показалось, что сейчас произойдет что-то страшное. Но она еле расслышала тихий голос учительницы, презрительный и печальный в одно и то же время:

— Нет, Женя, ты — еще не партия... Ты глупый и злой мальчишка, с которого надо бы снять штаны да хорошенько выпороть... Только так, чтобы все видели...

Карпухин выскочил вслед за нею, с красным ошпаренным лицом и яростно поднявшимися реденькими волосками на плешивой макушке:

— Вы еще ответите за свои слова, Вера Николаевна! Это-то я вам устрою!

Она остановилась у выхода, посмотрела в его сторону пустым, ушедшим в себя взглядом — и вышла.

Закрыв глаза, Карпухин с силой провел тугим кулаком по плоскому лбу — и только теперь заметил машинистку, которая стояла, прижавшись к стене затылком.

— Тебе тут что нужно? — заорал он, до предела выкатив свои маленькие глазки,

— Я... печатаю...

— Домой! Марш домой! — прокричал он так, что на шее проступили набухшие вены. — Марш! Дождетесь вы у меня — все запляшете!...— Он бросился в кабинет. Вздрогнули стены. Листы, лежавшие возле машинки, посыпались на пол. Подпрыгнула, звякнула и упала, брызнув осколками, табличка в рамочке светлого багета...

Женя Карпухин... Как же, когда же он стал таким?.. Встречаясь мимоходом с ним на улице, она почему-то представляла себе не того рослого, самоуверенного молодого человека, который. всякий раз вежливо приподнимал шляпу и обещал как-нибудь зайти, а прежнего — озорного мальчишку, весельчака, завзятого гармониста, без которого не обходился ни один школьный вечер. И ростом был он самый маленький в классе, а потом, за год, вымахал выше всех... Отец погиб на фронте, у матери осталось пятеро... Однажды, когда он решал у доски, по партам пробежал смешок: на самом видном месте у него протерлись брюки... Она купила на барахолке новые, отнесла матери — на другой день он отказался отвечать и страшно надерзил ей. В перемену, когда она осталась с ним в классе наедине, он бросил ей на стол сверток: «Возьмите себе, нам не нужно...» Глаза у него были оскорбленные и злые. В учительской он плакал, отвернувшись к окну, а она стояла рядом и молчала, потому что он все равно не мог понять, что ей покупать уже некому...

И теперь, в кабинете, она впервые увидела перед собой не того упрямого мальчишку, который так и продолжал ходить в школу в латаных брюках, а другого, совсем другого человека — только глаза у него были самолюбивыми и злыми, как тогда, когда он бросил ей сверток... Отчего он стал таким?.. Нет, здесь не только горячий характер, как она надеялась, идя к нему, все гораздо сложнее, гораздо...

Лишь плеск призрачной, почти невидимой струйки фонтанчика нарушал сонную тишину двора. С минуту она постояла перед знакомым зданием райкома партии, глубоко вдыхая дымок папиросы.

А может быть, и раньше в нем было то, чего она не разглядела? Уроки, отметки, школьная самодеятельность, посещения на дому, когда он угрюмо молчал, а мать засыпала ее жалобами на судьбу... А дальше, дальше что скрывалось в глубине мальчишеского сердца?..

Ребята пришли к ней, именно к ней, хотя уже год, как она не встречается с ними на уроках... Значит, они верили ей, знали, что она поймет... А она? Расписание, планы уроков, методические вопросы, совещания — а дальше?.. Где-то, за всем этим, споры, встречи, попытки осмыслить и понять что-то, гораздо более важное, чем формулы тригонометрии... А на уроке - Белугин... Почему же активной оказалась не она, которая верила ребятам и которой верили ребята, а Белугин, ставший для них воплощением школы и всяческого в мире зла?..

Из подгоревшего мундштука папиросы пахнуло горечью, она придавила тусклый огонек и открыла дверь в райком.

— Да уж с полчаса будет, как ушли,— сказал старик-сторож.

Он сидел в маленьком вестибюле один и, нацепив на нос подвязанные ниткой очки, крошил перочинным ножом рыжие табачные листья. Перед ним на тумбочке стоял телефон. К стене был приколот кнопками список домашних адресов,

— Тогда я позвоню,— сказала она после недолгого колебания.

— Отчего не позвонить, ежели какое срочное дело...

Вера Николаевна отыскала номер первого секретаря.

— Товарищ Урбанский?

— Урбанский слушает,— низким баритоном ответила трубка.

— Товарищ Урбанский...— у нее вдруг перехватило дыхание. Комкая, в руке шнур, она пыталась произнести застрявшие слова, а перед глазами плыли и плыли какие-то странные клубы тумана, превращаясь то в Белугина, то в Бугрова, то в растерянные, ждущие лица ребят, и туман обволакивал ее со всех сторон, немой и непроницаемый.

— Товарищ Урбанский,— хрипло позвала она.

— В чем дело? Кто это говорит?..

Она испугалась, что сейчас он положит трубку, и ухватилась за первые попавшиеся слова.

— Вы должны вмешаться, товарищ Урбанский...

— А вы присядьте, присядьте-ка,— с ворчливым сочувствием пробормотал сторож, подставляя ей свой табурет.

Благодарно кивнув, она села — и слова сами собой хлынули легко и свободно.

— Так вы об этих нигилистах? — сказала трубка.— А где же вы раньше были?

— Но я только недавно узнала об активе, и меня никто...

— Нет, раньше, раньше! — повысила голос трубка.— Допустили, что вся школа разложилась, ученики у вас творят черт те что, а вы решили теперь себя выгораживать...

— Я говорю не о себе и не об учителях,— Вера Николаевна снова чувствовала себя спокойной.— Я сама просила бы заслушать нас на бюро райкома партии.

— А мы и заслушаем, и накажем...

— Да, да... Но сейчас речь идет об учениках, о ребятах, которые завтра кончают школу. Их обвиняют в том, чего у них никогда не было даже на уме....

— А вы не покрывайте...

— Я не покрываю,— ее голос звучал все тверже.— Мой партбилет дорог мне не меньше, чем ваш — вам, и я полностью несу ответственность за то, что говорю. Я говорю вам, секретарю районного комитета: вокруг ребят затеяна грязная кампания, на них лгут и клевещут люди, которым не место ни в партии, ни в школе, они же постараются превратить завтрашний актив в комедию, заставив ребят признаться в том, чего они не делали и не думали, заставят — потому что их поставили перед выбором: или признаться — или лишиться комсомольских билетов. Речь идет не только об этих ребятах. Все будет происходить на виду у остальных. Чему мы остальных научим? Быть подлецами и трусами с комсомольскими билетами в кармане?

Она встала и докончила стоя:

— Я несу полную ответственность за то, что позволила развязать эту травлю, за то, что не вмешалась вовремя и не помогла ребятам найти правильный путь. Вы можете и должны судить меня за это... Но если завтра случится то, о чем я говорила, отвечать за это будете вы. Я дойду до ЦК, но добьюсь справедливости, товарищ Урбанский.

После некоторого молчания из трубки донеслось:

— Хорошо, я сам приеду на актив. Но помните: вы отвечаете за свои слова партбилетом.

Это уже была маленькая победа.

Но чем дальше уходила она от райкома, приближаясь к дому, тем яснее понимала, что до настоящей победы еще далеко.

Ей вспомнились те, в райкоме комсомола. Подготовленные Карпухиным, они выступят завтра на активе. И не они одни. Выступят ученики, получившие инструкцию от учителей; выступят учителя, получившие инструкцию от директоров; директора — получившие инструкцию от облоно. Выступят все, кто уже получил инструкции, или поверил авторитету, или поддался общей панике, и вся эта лавина обрушится на Урбанского и потащит его колоссальной силой своей инерции. Что же останется сказать ей?

Хорошо, можно провести партсобрание — но на него уже нет времени. Не успеют разобраться, ее не поймут... Есть в школе учителя как Варвара Федоровна, которая открыто возмущается всей этой историей, есть другие... Они бы выступили... Но не растеряются ли они перед той же лавиной, как растерялся и дал себя раздавить Алексей Константинович? Да и кто решится затеять спор перед ребятами? Да-да, существует неписаная этика педагогов: покрывать друг друга, выступать перед ребятами сомкнутым строем... Этика... Но кто-то должен начать, сказать первое слово правды... Этика учительская, этика партийная... Выступать против решения райкома комсомола у всех на глазах?.. Но стоять и ожидать, пока их — она уже не отделяла себя от ребят — пока их накроет с головой неудержимо мчащаяся сверху лавина? Нет, это не выход...

Подходя к своему дому, она услышала громкий свист, которому откликнулся другой. Прежде чем она успела опомниться, ее окружила толпа ребят. Среди них были и те, кого она оставила здесь несколько часов назад, и другие — кого она не знала, из разных школ. Все теснились, чтобы заглянуть ей в лицо:

— Ну как?..

Ну что, Вера Николаевна?..

Милые, славные, хорошие ребята, они не уходили, они ждали ее. Но что она могла им ответить? Она стояла среди них, быть может, впервые за столько лет, отделивших ее от развалин ленинградского дома, ощущая в груди такой щекочущий прилив материнской нежности...

— Пока ничего определенного,— сказала она, помедлив.— Все решит завтрашний актив.

Наступило разочарованное молчание.

— А если их исключат? — всхлипнул чей-то девичий голос.

— Что же теперь делать?..— донеслось сзади.

Казалось, кольцо еще плотнее сжалось вокруг нее — она узнала голос Мамыкина:

— Как же так,— сказал он сердито и строго,— вы же — партия!..

— Партия — это совесть. Пусть каждый поступит, как велит ему совесть.

Она больше ничего им не сказала. Она больше ничего не могла и не имела права сказать. Они должны выбрать. Каждый. Сам. Без ее помощи. Без страховки за завтрашнее. Без всяких гарантий, что ему не придется разделить судьбу пятерых. Так же, как в этот самый момент выбрала она. Она выступит на активе и скажет все, не думая о последствиях. Вернее, именно думая о последствиях...

Пусть знают эти дети — ее дети — что правду никто не бросит им с неба, что борьба идет везде. Пусть вмешаются сами в эту борьбу — ведь исход будет зависеть от них...

18

Он уже подходил к дому, когда его окликнули. Он вздрогнул, остановился, но не обернулся. Ему столько раз снился этот голос, и столько раз он выдумывал его, разговаривая с ним наедине, что всегда, услышав его наяву, не доверял себе. Кира, едва не сбив с ног, с разбегу ударилась ему в плечо грудью.

— Куда ты пропал? Где я только ни перебывала! Нет и нет... Ну и нагнал ты страху! — нервно смеясь, быстро говорила она, так близко наклонив к его лицу свое, как будто хотела убедиться, что это он, он стоит перед нею.

Она явилась внезапно, как счастье — и на минуту все, что было в степи, отступило, растаяло, как берег за кормой корабля — он только чувствовал на щеках ее горячее дыхание и видел перед собой знакомый бледный шрамик, и крутой трепетный вырез ноздрей, и живую веточку голубых жилок под прозрачной кожей виска.

— Ты не должен так отчаиваться, Клим, не должен. Слышишь?..

Она трясла его, сжимая до боли его плечи своими тонкими сильными пальцами, и вглядывалась в него так пристально и жадно, словно искала и не могла отыскать того, что ожидала увидеть в его лице.

— Тебя восстановят, Клим, обязательно восстановят!..

— Да! — сказал он, бездумно покоряясь ей и улыбаясь безмятежной, глупой улыбкой и по привычке вслушиваясь не столько в смысл, сколько в интонации ее голоса. Убирая растрепавшиеся на бегу волосы, она не спускала с него глаз, а ему милее всего на свете казалась сейчас эта небрежно скрывшая лоб прядка.

— Не надо,— сказал он, пытаясь удержать ее и глядя на ее высокий чистый лоб, который матово светился в мягких сумерках,— это тебе так идет!..

— Вот глупости!.. Клим, нам надо поговорить очень серьезно, очень!.. А ты...

Хмуря пушистые брови, она покончила с прической и, как-то строго и требовательно взяв Клима под руку, повлекла его за собой.

Никогда прежде не ходил он с девушкой под руку; смущенно посмеиваясь, он представлял, как забавно выглядит его нескладная фигура, и никак не мог соразмерить свои широкие шаги с ее мелкими и быстрыми. Первый раз после, непонятного охлаждения, совпавшего с началом их разгрома, он чувствовал ее такой близкой, вернувшейся — такой же, как когда-то, когда они бродили поздними вечерами, споря и читая Блока. Теперь она снова была с ним. Что можно к этому добавить и зачем слова? Ведь уже все решено — там, в степи, и он тоже вернулся — к ней, к людям, к борьбе...

Все, что раньше казалось ему запутанным и сложным, теперь стало простым и ясным, легкая, крылатая смелость наполняла его тело — смелость, когда возможно все на свете — взять и поцеловать ее в губы или сорвать с неба Полярную звезду.

— Ты слышишь, Клим? Что же ты молчишь?..

— Да, конечно... Впрочем, повтори, пожалуйста, я не все понял...

— Какой ты странный, Клим! Очень странный...

Они остановились возле длинного забора, окружавшего территорию больницы. Над забором, в темнеющем небе, пышно раскинули свою листву акации, откуда-то из-за них доносились приглушенные крики и веселый хохот сумасшедших.

— Подожди, подожди, что-то я не все понимаю... Так ты говоришь...

Он осторожно высвободил свою руку и, опершись о забор спиной, смотрел на Киру удивленно и как бы прося извинить его за непонятливость.

— Это единственный выход, Клим...— твердо повторила она и вдруг опустила глаза и, зябко поежившись под его задумчиво-пронзительным взглядом, добавила: — Единственный...

Последнее слово прозвучало слабым и скорбным вздохом.

Когда она снова подняла глаза, в них было ожидание, почти мольба... Никогда еще он не видел в них такой беспредельной нежности, никогда еще их сердца не тянулись и не приникали друг к другу так тесно и горячо.

— Подожди...— сказал он, все так же удивленно и раздумчиво.— Значит, надо признаться... В чем же?..

— Хватит донкихотствовать, Клим! — вскрикнула вдруг Кира, выпрямляясь и почти вплотную подступив к нему. Шрамик на ее щеке вспыхнул отчетливой и резко-белой светящейся звездочкой.

— Хватит разыгрывать из себя донкихотов! Разве ты не видишь, что вокруг не волшебники, не злые духи, а просто... Им наплевать на всякие идеи, они будут служить любой, которая их накормит! Вот и все, Клим. Им только надо, чтобы мы признались у всех на виду — больше ничего! Такова форма, Клим. Так надо им бросить то, чего они требуют — и они отступятся. Вот и все!

— Погоди, погоди...— проговорил Клим, еще не в силах опомниться,— ведь это какая-то шутовская философия...

— Ах, Клим, теперь не до философии! Бог с ней, с философией — кому она нужна! За последний месяц я кое-чему научилась... Я будто постарела на сто лет — и все, все теперь знаю, до самого дна, и никогда уже ничего нового не узнаю! И хватит философии, Клим! Хватит лгать — и себе и другим — мы уже не дети, ты сам это отлично понимаешь!

Сколько раз видел он эти туго сжатые кулачки, эту высоко поднятую чеканную голову, эти бесстрашные, острые глаза! Сколько раз, вспоминая о ней, он становился мужественней и крепче!

— Кира!— вскрикнул он, схватив ее за локти и чувствуя грудью ее грудь.— Кира! Это ты, это ты, Кира?.. Гордая, смелая, честная, самая хрустальная, самая чистая?!

Ему казалось, она опадет и растает, если он хоть на секунду отпустит ее — но она вырвалась из его рук и отпрянула назад.

— Да, честная... Я хочу быть честной, на самом деле честной, а не играть в честных, как мы играли до сих пор!

Но, должно быть, слишком бешено вспыхнули у Клима глаза, и она добавила тише и мягче:

— Пойми, Клим, мы останемся для себя такими же, как были, мы сделаем это завтра только для них...

Будь это кто-нибудь другой, даже Игорь, даже Мишка — он ударил бы его по лицу. В тяжелом, каменном недоумении слушал он ее уговоры, ее упреки... Да, все, что она говорила, было пережито им самим...

Но все это уже сгорело, расплавилось в ликующем пожаре, охватившем степь.

Едва он заговорил, Кира, морщась, как от физической боли, перебила:

— Хватит, хватит, я больше не могу об этом слышать! Не могу! Нельзя всю жизнь произносить слова, которым никто не верит!

Она ждала, чтобы он возражал, спорил. Но он молчал. Он знал, что она права. Той тусклой, сволочной правотой фактов, которых не опровергнешь словами. Что слова? Ни запаха, ни цвета — пустые сотрясения, воздуха... Раньше он выпускал их целые фейерверки, они вспыхивали, на мгновение озаряя пространство — и тут же гасли... Довольно фейерверков!

Ему стало вдруг скучно. Просто скучно — и ничего больше. Он смотрел на Киру, как на незнакомую фотографию из чужого альбома. Маленькое, бледное личико, мелкие, слишком мелкие черты, да еще эта жалкая царапинка на щеке, которая когда-то умиляла его... Он даже не хотел бросить ей что-то жесткое, разящее, злое, он просто сказал:

— Все-таки я не знал, что ты такая...

Сказал, не желая обидеть, равнодушно и устало.

Его только удивило, что голос у него треснул на последнем слове, как пересохшая щепка.

— Я знала, когда шла к тебе, что ты так скажешь, — негромко проговорила Кира.

Она опустила голову и что-то вычерчивала на песке носком туфли.

— Да, я такая, Клим, как видишь... Я не Таня Стрелкина и не гожусь в героини...

Она была похожа на деревце, с которого градом оббило все листья.

Сумерки плотной стеной наступали с востока. Там, в вышине, уже блестел молодой месяц и беззвездное небо было как черное поле, на котором пробился единственный росток. На смутно различаемой вдали крепостной колокольне пробило половину десятого. И Клим подумал, что вот оно — кончено. Кончено то, что даже не начиналось. Кончено, чтобы никогда не начаться. И огромное, бездонное одиночество накрыло его, как глухая перина, и он почувствовал, что сейчас задохнется.

— Кира! — повторил он несколько раз, как заклятие, рванувшись к ней и сжимая в своих горячих руках ее холодные пальцы.— Все это неправда, Кира, скажи, что неправда! Ведь не могла же ты в один день перестать быть кем была всегда? Ты наговариваешь на себя, ты шутишь, да? Ты смеешься? Как ты смеешь так говорить о себе? Это неправда, Кира, неправда! Ты испугалась, это пройдет, ты думаешь — я герой? Я еще хуже! Если бы ты знала, что со мной творилось! Но мы выстоим, выдержим, назло всем, и будем честными, чтобы не стать, как они. Только надо бороться! Всегда, всю жизнь! Разве не так, разве ты не этого хотела, Кира? Есть правда на свете — ее надо только поймать, нащупать, увидеть...

Почти насильно расцепила она его руки — и уже стыдясь своего внезапного порыва, он отступил на шаг и слушал ее слова, которые падали, как слова приговора.

— Нет, Клим, я давно уже тебе хотела это сказать и не решалась... Боялась потерять тебя... А ты выдумывал меня. Ты помнишь, Клим, когда ты говорил мне... о любви... Я молчала тогда, молчала, потому что знала: это не мне... Молчала и слушала, как воровка, которая крадет тебя у кого-то... у кого-то, кого ты в самом деле любишь.... Да, я люблю тебя, теперь-то можно сказать об этом открыто, и я не первая искала встречи с тобой. Помнишь, вначале ведь у нас было дело, только дело, и я думала, все пройдет, все кончится само собой. Я поддалась, не могла не поддаться, потому что для меня было счастьем быть рядом с тобой... Хоть я знала всю разницу между нами... И я хотела стать другой, но у меня ничего не вышло. Не вышло, Клим. Когда началась вся эта история, я поняла, что от этого не уйдешь... В тебе есть сила, Клим, сила безумия, ты или погибнешь или поднимешься на вершину. Во мне нет этой силы. Как и во всех. Одно дело быть героем перед директрисой, но когда надо жертвовать без оглядки, всем жертвовать — школой, институтом, всем — нет, не могу я этого, Клим, не могу! Не говори мне больше ничего, не уговаривай, не держи. Прощай, Клим.

Она вдруг быстро наклонилась, обхватила его шею и поцеловала в губы. Его руки скользнули уже по воздуху — тоненькая фигурка стремительно удалялась от него, только бились о дорогу ее каблучки.

— Кира! — крикнул он. — Кира!..

Она растаяла в темноте.

Он постоял, глядя ей вслед, потом подошел к забору и в бессильной тоске ударил по нему кулаком. Он вскрикнул от острой боли и, прижав руку к губам, ощутил соленый привкус.

«Что ж, тем лучше,— подумал он, закусывая зубами разодранную гвоздем кожу,— Тем лучше»...

19

Переходя улицу, Лиля едва не угодила под колеса.

Она была так занята своими мыслями, что гудок захлебнулся над самым ее ухом. Но вместо того, чтобы отскочить назад, она ринулась наперерез автобусу, зацепилась за рельс и, падая, разбила обе коленки. Вокруг столпились люди, перепуганный шофер, по пояс высунувшись из кабины, сыпал проклятиями и кричал:

— Чего под машину лезешь!..

Лиля вырвалась из участливо протянувшихся к ней рук и побежала, оставив на дороге босоножку, потом вернулась, кое-как натянула ее и покинула, наконец, злополучный перекресток под насмешливо-сочувственные возгласы. «Пусть смеются!»— мстительно твердила Лиля, радуясь своему неожиданному унижению.

Она представляла, что произойдет завтра: разъяренную директрису, мать, исступленные упреки... А главное — Клим. Конечно, он подойдет. Подойдет к ней, когда она уже будет раздавлена и уничтожена... Но она ответит: «Нет, Клим, я плохая, скверная, хоть я люблю тебя. Ты выбрал достойную...» Нет, не так...

Она составляла свой ответ Климу вплоть до того момента, когда оказалась перед высокой, внушительно обитой глянцевитым чёрным дерматином дверью.

Только теперь она в полной мере ощутила, на что решилась, и у нее вдруг так заломило ноги, будто она ступила в ледяную воду. Она представила себя, слабую, бессильную девчонку, рядом с всемогущей директрисой — и испугалась. Испугалась не того, что ей отныне грозило, а того, что она уже ничего, ничего не сумеет переменить...

За дверью слышался смутный гул, сплетенный из многих голосов. Гости?.. Она вспомнила, что выскочила из дому в стареньком платьице, что у нее разбиты ноги и на босоножке нет ремешка... Каким смешным ничтожеством будет выглядеть она перед директрисой! Лиля растерялась совершенно. Однако именно обида за свое ничтожество разбудила в ней силы и смелость. Она привела в порядок волосы, насколько это можно сделать наощупь, без зеркала, стоя на лестничной площадке, перед дверью, которая в любой момент могла отвориться, обтерла подолом — с нею не было даже платка — кровавые ссадины на коленях, одернула платье и, почувствовав себя уже спокойней и уверенней, нажала на пуговку звонка. Ей пришлось позвонить трижды, прежде чем несколько поутихли голоса и за дверью послышалось:

— Кто здесь?

Она узнала директрису и назвала себя.

Щелкнул замок.

— Так поздно, девочка?..

Директриса вышла на площадку, притворив за собою дверь; она смотрела на Лилю с удивлением, в не ярком свете коридорной лампочки ее губы выглядели странным черным овалом, и в первую секунду Лиля даже не сообразила, что рот Калерии Игнатьевны густо накрашен.

Вероятно, директрисе не хотелось впускать ее в квартиру, но Лиля не представляла себе объяснения на лестнице. Почти инстинктивно она ощутила, что Калерия Игнатьевна чувствует себя неловко, еще более неловко, чем она, и поспешила захватить этот козырь.

— Нам неудобно будет здесь разговаривать, — сказала она, выигрывая положение, и когда директриса, стараясь замять смущение — Лиля отлично знала, что она смущена! — открыла перед нею дверь, Лиля не просто вошла — ее уже внесло, втащило туда.

Директриса быстро провела ее в глубь квартиры, поспешно заслонив вход в комнату, мимо которой они прошли. Лиля только расслышала громкий мужской бас:

— А я вам повторяю, что Гоголь не имел понятия о синтаксисе, и я ставлю ему двойку!..

Вслед за этим об пол звякнула рюмка, раздался смех и восклицания:

— Да уймите же его!..

— Я слушаю тебя, Лиля...— сказала Калерия Игнатьевна, когда они очутились в небольшой комнатке, где не было ничего, кроме письменного стола и нескольких стульев. Именно здесь Лиля побывала однажды, когда директриса пригласила ее поговорить об особенно секретных делах.

— Я слушаю тебя, Лиля...

Она даже не обратила внимания на ее странный вид и, присев к столу, нервно перебирала карандаши, торчавшие из пластмассового стаканчика. Зато Лиля с чисто женским наивным интересом разглядывала Калерию Игнатьевну — ее желтую, морщинистую шею в открытом вырезе легкого платья, ее зеленые, навыкате, глаза, ее огненно-алый, резко выделяющийся на увядшем лице рот; разглядывала как женщина женщину, с сознанием превосходства юности и красоты. У Лили даже на мгновение мелькнуло такое чувство, будто они — не директриса и ученица, а просто — два человека: она — хорошенькая, смелая, бесстрашная девушка — и эта молодящаяся старуха, которая ничего, ровно ничего не сумеет с ней сделать! Поэтому в тоне, которым Лиля начала разговор, скользили нотки как бы снисходительной жалости.

— Калерия Игнатьевна, ведь это правда, что завтра, на активе будут разбирать Бугрова и его товарищей?

— Да, будут.

— Их, наверное, могут не только что из комсомола, а даже из школы исключить?

— Это было бы самое правильное, и я буду настаивать на этом.

— Будете настаивать, Калерия Игнатьевна?

— Непременно буду. Никакого сомнения быть не может!..

— И вы выступите, Калерия Игнатьевна?

— М...м...

Вероятно, Калерии Игнатьевне показалось странным, что она отвечает на вопросы школьнице:

— Видишь ли, девочка, завтра...

— Я ведь потому и пришла, что завтра... Хотя мне и очень неудобно было вас так поздно тревожить... Я думала даже, что вы спите...

Из-за плотно прикрытой двери слышались звуки джазовой музыки, топот, шарканье.

— Я ведь тоже хочу завтра выступить...

— Я не понимаю тебя Лиля, актив ваш, комсомольский, и ты вполне могла бы не спрашивать моего разрешения,— нетерпеливо перебила ее Калерия Игнатьевна и с треском втолкнула в стаканчик сноп карандашей.

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— Так я выступлю вслед за вами,— сказала Лиля, покорно вставая и глядя себе под ноги.— Вслед за вами, Калерия Игнатьевна. И расскажу, как вы меня шпионить учили, как вы меня воровать протоколы учили, и наушничать, и на диспуте выступать... Да не одну меня только... Я про все расскажу, Калерия Игнатьевна. А если мне слова не дадут, я сама на сцену выйду — и никто меня оттуда не стащит...

Она удивилась спокойствию, даже какой-то лукавинке, с которой проговорила все это, и потом ей почудилось, что она не проговорила, а только подумала так, потому что слова как будто упали в бездонный колодец, не породив даже отдаленного всплеска. Скромно потупясь, она все же не решалась прямо взглянуть на директрису, только в груди, обгоняя бешеный темп доносившегося сюда фокстрота, мчалось куда-то ее сердце, готовое разорваться на куски.

— Ты что же, угрожать мне вздумала?..— услышала наконец она низкий, придушенный голос директрисы.

— Не угрожать, а просто предупредить, что если вы выступите, так и я тоже выступлю.

Теперь она увидела глаза директрисы — они почти вырвались из орбит.

«Ну, вот и началось»,— подумала она с непонятной радостью, и ей нестерпимо захотелось, чтобы сейчас, на одну эту вот минутку, увидел ее Клим..

— Ты понимаешь, что ты говоришь, моя девочка? — тем же придушенным голосом просипела директриса.— Ты отдаешь себе отчет?..

— Отдаю, Калерия Игнатьевна.

— Нет, ты мне все-таки скажи, что такое случилось... Тебя что, заставил кто-нибудь? Или... Почему ты вдруг за них заступаться решила?

— Решила — и все, Калерия Игнатьевна.

Директриса уже овладела собой, и ее пунцовый рот изогнулся в исковерканной улыбке.

— Но кто же тебе поверит, моя девочка?..

— Так вы ведь меня вместе с ними из школы исключите — как же мне не поверят? — сказала Лиля и с мягким коварным сочувствием добавила:— Вам бы лучше не выступать завтра, Калерия Игнатьевна.

— Как?.. Шантаж?.. Вон! — закричала директрисса.— Вон отсюда! Неблагодарная дрянь! Да я мало что тебя из школы... Я тебя... в порошок сотру, если ты хоть слово! Меня... Меня шантажировать! Ах, смиренница наша, ах, тихоня, ах, отличница — ну ладно, я тебе покажу такую медаль!..

Она то подскакивала к Лиле, то бросалась к столу, чтобы стукнуть по нему своим сухим, жилистым кулаком, и багровые пятна на ее лице слились в одно огромное, полыхающее пятно.

На шум распахнулась дверь, и из нее поплыли -так показалось Лиле — точно такие же красные, багровые, полыхающие пятна; в одном из них Лиля узнала свою химичку, в другом — учителя одной из школ. Маленькая комнатка сразу наполнилась запахом вина и горячих потных тел. Красные пятна плясали и кружились у нее перед глазами, и она думала только о том, чтобы не упасть, и старалась стоять крепко, очень крепко.

— Вы слышите, слышите! — кричала директриса.— И после этого — класть за них всю душу, отдавать им свое здоровье, жизнь — все! Чтобы потом ко мне пришли мои ученицы и сказали — вы слышите! — что я заставляю их шпионить!.. Так ведь? Не отпирайся, Картавина!

— Да, заставляете,— еле слышно сказала Лиля.

— Что я лгунья... Так, Картавина? Отвечай же?

— Да, так, Калерия Игнатьевна.

— Что я... учу их обманывать! Ты говори, говори при всех, не стесняйся!

— И обманывать тоже...

— Ну вот, ну вот! — прокричала Калерия Игнатьевна.— И это Картавина! — всплеснула руками химичка.

— Я уж давно не жду ничего хорошего от современной молодежи,— проговорил незнакомый Лиле учитель внимательно и грустно озирая ее.—Но это... Это, я вам скажу, фе-но-мен! Это неслыханно!

— Представьте, что получится из таких, когда они вырастут!

— Говорить так с учителями! С директором! Это же значит, для них вообще нет ничего святого!..

— А все начинается, с незнания синтаксиса!..—  проговорил бас, который Лиля слышала в передней.

Она стояла, закусив губу, и смотрела пустым, ничего не замечающим взглядом туда, где, закрыв лицо руками, стонала директриса. Потом она молча направилась к двери. Никто не осмелился остановить ее. Она вышла на улицу.

Мимо проплывали силуэты людей, проносились машины, выхватывая огнем фар в гуще темно-зеленых ветвей доцветающие гирлянды акаций. Она встала на цыпочки, подтянулась, обломила веточку и пошла дальше. На крепостной колокольне часы пробили половину десятого. Она удивилась: еще так рано. Ей казалось, прошел целый век.

Она очень устала. Она присела на каменную ступеньку какого-то парадного, и холод мрамора пополз по телу, заволакивая сердце. Она заплакала. В третий раз в этот день. Сжимая в руке веточку акации. И плакала долго — безутешно, горько и сладко.

А в это время Калерия Игнатьевна кричала в телефонную трубку:

— Она сошла с ума, я вам говорю! Немедленно найдите ее, уложите в постель и вызовите врача! И ни-ку-да,— слышите? — ни-ку-да не отпускайте ее завтра! Да-да, вероятно, это от перегрузки — она слишком усердно готовится к экзаменам!..

20

Мать встретила Игоря на пороге и теперь стояла перед ним, охватив ладонями свое искаженное страхом лицо; острые розовые ногти глубоко вдавились в мякоть щек; должно быть, все это время она выглядывала его, не отходя от окна.

— Все в порядке, мама.

Он не выносил мелодраматических сцен. Осторожно высвобождаясь от ее судорожных объятий, добавил холодно:

— А как насчет обеда?

Потом они сидели в столовой. Игорь с усилием глотал жесткие ломтики подогретого картофеля, не поднимая головы от тарелки. Бледное лицо его было непроницаемо. Только иногда что-то в нем вздрагивало, и он на мгновение прикрывал глаза.

Его бесили расспросы матери.

— Дай мне спокойно поесть,— едва сдерживаясь, попросил он. — Я не умею говорить с набитым ртом.

Она воскликнула:..

— Я так настрадалась... Ты меня совершенно не жалеешь...

Вот как! Значит это ему надлежит еще кого-то жалеть?..

Он почти с ненавистью взглянул на неё — плохо причесанную, истерзанную, измятую тревогой — опрокинул в рот стакан компота и не стал выбирать ягоды на донышке.

— Что же ты теперь будешь делать?..

— Спать.

Игорь брякнул первое, что пришло на ум, и дал поцеловать себя в лоб — дань, в которой он не мог отказать матери.

На секунду она задержала в своих руках его голову, с ласковой мольбой заглянула в глаза:

— Ты сказал мне правду, Игорь?.. Всю правду?..

Он заметил паутину морщинок, заткавшую ее виски, и — странно — почувствовал себя совсем взрослым рядом с маленьким, наивным ребенком. Но горечи, переполнявшей его, хватило только на шутку:

— Все к лучшему в этом лучшем из миров. Тебе не о чем больше беспокоиться.

Затворяя дверь в свою комнату, он слышал, как она уговаривала на кухне домработницу не греметь кастрюлями.

Палец соскользнул с гладкой кнопки на изогнутой ножке настольной лампы, не нажав.

Несколько мгновений он простоял неподвижно, всем телом впитывая утешающий покой темноты, и ничком бросился на кушетку.

Долго лежал с открытыми глазами.

Как ветер ворошит листы забытой на подоконнике книги, так память ворошила воспоминания, выхватывая из них обрывки событий.

Полночные споры, пьеса, ссора на острове... Проливной дождь на Собачьем бугре... Диспут... Комедия в пятой школе... Помои ядовитой клеветы... Бюро.. И завтрашний актив, конец которого нетрудно предвидеть... А там — исключат из школы, не допустят до экзаменов. К черту школа, к черту медаль, к черту институт, все — к черту, и — дорогу гасконцам! Куда?

И — ради чего? Ради чего все это?

Он впервые задал себе такой вопрос на бюро: зачем, ради чего сидит он перед людьми, которые его судят?..

Да, Бугров... С того дня, как они встретились, над ним повисло дамокловым мечом: а Бугров? Вдруг он сочтет его таким же, как все — мещанином, трепачом?.. Он делал все, что хотел Бугров. И даже сейчас... Один, в темной комнате с наглухо закрытыми ставнями, представляя, как он войдет завтра на трибуну, он ловил себя на, мысли: а Бугров?.. Какими глазами взглянет на него Бугров?..

Но разве не знал он раньше всю бесполезность, обреченность затей Бугрова?..

Нет. Нелепо думать, что ввязался он в эту историю из-за Бугрова...

Но тогда — ради чего?

Неужели ради того, что скажут все эти мамыкины, казаковы или еще там кто-нибудь, что скажут те, кого — каждого в отдельности — он ни во что не ставил?..

От мыслей, нахлынувших на него, ему стало жарко и беспокойно. Он перевернулся на спину и почувствовал, как в бок ткнулось что-то твердое. Игорь нащупал статуэтку Наполеона.

С тех давних пор, как Бугров его высмеял из-за этой статуэтки, она неприкаянно скиталась по всей комнате, кочуя из угла в угол. Игорь и теперь, ощутив ее чугунную тяжесть в своей руке, хотел по привычке зашвырнуть ее под стол, но вовремя опомнился. Даже в таком пустяке он привык повиноваться Бугрову!

Из передней донеслись голоса, громкие, возбужденные. Он с досадой узнал Мишку и Майю. Меньше всего хотелось бы ему сейчас встречи с ними! Он присел, затаил дыхание, прислушался.

— Игорь очень устал... А что же, по-вашему, он должен делать?..

В тоне матери раздражение. Она не пустит их. Игорь вскочил, распахнул дверь.

— Вот и он! — радостно вскрикнула Майя.

Они оба стояли у порога — дальше им путь преграждала Любовь Михайловна.

Мишка обиженно сверкнул стеклами очков.

— То-то же,— проворчал он,— а то спать... Выдумают же...

Мать делала ему какие-то знаки, но Игорь притворился, будто не замечает.

— Проходите,— сказал он угрюмо и пропустил Мишку и Майю вперед.

— Ты что, фотопленку проявляешь? — спросил Мишка, в темноте громыхнув о стул.

— Может быть,— сказал Игорь и щелкнул выключателем.

— Нет, в самом деле, чего ты? — проговорила Майя, жмурясь от яркого света.

Она присела к столу, Мишка, хмуро озираясь, стал с нею рядом.

Игорь с треском выдвинул нижний ящик стола, достал пачку папирос, присел напротив ребят на кушетку, закурил и выпустил из ноздрей дым двумя тонкими струйками.

Майе не нравилось, когда он курил. Она считала это пижонством. Но сейчас она ничего не замечала,

— Надо что-то решать, мальчики,— сказала она и взглянула на Игоря.— Мы были у Клима, его нет, мы его ждали-ждали, потом помчались к тебе. Надо что-то решать...

— Что? — спросил Игорь отрывисто.

— Ясно, что,— сердито сказал Мишка.— Надо спасать человека.

— Да? — холодно переспросил Игорь.— И как же мы будем спасать?

Мишкино лицо, погруженное в тень абажура, выглядело необычно суровым и строгим.

— Одни мы тут ничего не сделаем. Надо поднять ребят. Чтобы завтра все выступили и выложили всю правду. Все как есть... Там будут люди, они поймут!

— Да? — сказал Игорь.— Это кто же выступит? Эти бараны?

— Ребята,— сказал Мишка.

— Бараны,— сказал Игорь.

— Я говорю, ребята,— сказал Мишка.

— А я говорю — бараны,— сказал Игорь.

Они достаточно хорошо понимали друг друга.

Губы Игоря сложились в едкую усмешку.

Мишка достал из кармана платок и начал старательно протирать очки.

— Ты не прав, Игорь,— смущенно вмешалась Майя.— Ты же видел, никто ребят не тянул, они сами пришли в райком...

— А как же — бесплатное развлечение!

— И отправились к Вере Николаевне...

— А это помогло?..

— Они и сейчас не расходятся, ждут ее. Ты бы знал, как ждут!.. Мы не должны так плохо про всех думать...— она произнесла это мягко, тоном уговора.

Игоря взорвало.

— Что с вами? — сказал он ломким, вздрагивающим голосом.— У вас поотшибало память или вы превратились в сверхидиотов? Кто выступит завтра? На кого вы надеетесь? На тех, кто языком шевельнуть боялся — раньше, когда им ничто не угрожало?.. Теперь, теперь они выступят?.. Теперь, чтобы их вместе с нами поперли из школы?..

Его трясло от ярости.

Майя никогда еще не видала его таким.

Она вскочила, умоляюще прижала руки к груди.

— Ты не можешь так говорить, Игорь!

— А как же я еще могу говорить? Как?! Хватит! Мы достаточно жертвовали для этих баранов! Мы им верили!..

— Но кому же тогда еще верить, Игорь?.. Да, они растерялись тогда, у нас на диспуте, и все равно — они хорошие, честные ребята... Они... Я знаю, мои девочки все для меня сделают, и я для них...

— Сделают! А потом в записочке попросят извинения!

— Но это же один раз...

— А завтра будет второй! А потом — третий, десятый, сотый! Вы думаете, они ждут, что им скажет Вера Николаевна?.. Что она им может сказать?.. Они уже разошлись, они уже побежали сочинять свои завтрашние выступления. Завтра на активе они докажут свою высокую сознательность!.. Скоты!..

Игорь выронил окурок и затоптал его тут же, на ковре.

— Скоты! — повторил он, смакуя это слово.— Настоящие скоты — и ничего больше!

Майя отступила к стеллажу, сжалась; она смотрела на Игоря с изумлением, почти с ужасом. Мишка надел очки; придерживая рукой дужку, как бы желая разглядеть Турбинина получше, сказал негромко:

— Так что же ты предлагаешь все-таки делать?

— Теперь уже поздно об этом спрашивать.

— Поздно?

— Да, поздно!

— Что ты хочешь этим... этим сказать?

— Разве не ясно? Да, конечно, мы можем еще раз показать себя героями, разозлить Карпухина и всех, кто там с ним будет... Потом выступят... эти бараны... потопчут нас копытами. Потом мы торжественно, под барабанный бой, положим комсомольские билеты. Рядом с билетом Бугрова. Это вы хотите от меня услышать?..

— Подожди,— сказал Мишка, помолчав.— Подожди...— он потер лоб.— Так ты предлагаешь...

— Да, вот именно, предлагаю.

— А... Клим?

— А что. Клим? Ему же сказали: все будет зависеть от того, как он поведет себя завтра. Единственный выход...

— Игорь,— с укором и даже страхом вглядываясь в него, проговорила Майя,— разве ты не знаешь Клима? Для него это невозможно!

— А кто он такой, Клим? Почему для нас возможно, а для него — невозможно?..

У Мишки вспухли губы.

— Нет,— сказал он.— Если мы... Если мы... Тогда его уж наверное исключат... Мы не должны...

— Тем более! — перебил, его Игорь.— Мы должны ему объяснить, что он может угробить нас всех!

Ощутив на себе взгляды Мишки и Майи, он пожалел, что выразился так грубо. И разозлился.

— Ну что вы смотрите? — крикнул он.— Чего вы смотрите?.. Как будто вы сами... Сами не понимаете!

— Постой,— сказал Мишка.— Ведь, кажется, еще вчера ты называл Клима... Как это...

— Ренегатом,— подсказала Майя.

— Да, ренегатом...

— Да, вчера! Вчера, когда я еще думал, что в райкоме с нами будут говорить по-человечески! И мы докажем, что мы правы! Вчера! Но разве вы не видите сами, что говорить с ними бесполезно? Что мы можем сделать? Кому нужно наше геройство? Мы можем кричать, не соглашаться, требовать — кто нас услышит? Не понять этого могут лишь дураки! Но мы кое-чему сегодня научились!..

Он говорил, говорил, и его слова падали в пустоту. Его не слушали. Его не слышали. Он мог бы орать, пока не лопнут барабанные перепонки — всё равно его не услышали бы.

Они не слышат или притворяются?..

— Пойдем,— пришибленно сказала Майя, не поднимая глаз, и потянула Мишку за локоть.

— Что же вы? Не согласны?..

Уже в дверях Мишка обернулся:

— Клим всегда тебя защищал, но я и раньше думал, что ты сволочь.

Коротенькое, беспощадное слово оглушило Игоря. Он остался стоять после их ухода все в той же позе, сунув одну руку в карман и в другой сжимая неведомо откуда взявшуюся фигурку Наполеона.

В комнату вошла мать. Он сел к столу, сделал вид, что занимается. Он так и не раскрыл тетрадку с экзаменационными билетами. Несколько раз он вставал, принимался ходить по комнате. Было около одиннадцати, когда потихоньку, чтобы избежать объяснений с матерью, он вышел из дома.

21

И все-таки он соврал.

Он вовсе не думал раньше, что Игорь — сволочь. Он просто считал, что Турбинин слеплен из другого материала,— не из такого, как он, Мишка, или Клим, или Майя. Из другого. А из какого именно — он не знал. Он узнал это лишь сегодня. Сейчас. И с той секунды, как они вышли от Игоря, им владело такое состояние гадливости, будто он проглотил таракана.

Они шли по малолюдной темной улице, направляясь туда, где жила Вера Николаевна. Оба молчали. Мишка размашисто вышагивал, заложив руки в карманы; Майя едва поспевала за ним, но Мишка этого не замечал.

Хорошие мысли чаще всего являются слишком поздно. Лишь теперь он сообразил, какими словами должен был ответить Турбинину. И хотя ему ничего не оставалось, как повторять эти слова про себя, у него пересохло горло, как будто он говорил их вслух целый час или даже два часа.

В проходном дворе, куда они свернули, чтобы сократить путь, была колонка. Мишка чертыхнулся, задев бедром длинный выступ крана. Ему хотелось пить. Он остановился, нашарил посаженную на железный стержень рукоятку ключа и подставил под прохладную струю сложенные горсткой ладони.

Майя стояла тут же, и брызги, отлетавшие от земли, кропили ее ноги. Она как будто не ощущала этого. И Мишка, прежде чем сделать глоток, хотел сказать ей: «Отойди, промокнуть хочешь?» — но не успел.

— Ведь я его любила,— услышал он.

Вода текла мимо, не попадая в его ладони.

— Кого ты... любила? Как это... любила?

— Его...— донеслось тихо, как бы издалека.

Он разогнулся, вытер о штаны мокрые руки.

Она стояла прямая, высоко подняв голову, глаза ее странно светились в сумраке.

Мишке вдруг стало нечем дышать. Он почувствовал, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пытаясь прочистить горло, он издал какой-то рычащий звук.

— Тебе смешно? — сказала Майя стеклянным голосом.

— Нет,— сказал Мишка, — Мне не смешно.

— А мне смешно,— сказала Майя.

Он не мог на нее смотреть. Ему хотелось убежать, нырнуть в темноту. Но он ничего не сказал и не убежал. Он вдруг присел снова на корточки и подставил голову под холодную жесткую струю. И вода текла ему в уши, мочила шею, лилась за шиворот и тонкими колючими струйками разбегалась вдоль поясницы, а он все не отнимал головы, потому что дальше ведь надо было что-то говорить или делать, а он не понимал, что можно делать дальше, о чем говорить.

— А мне смешно,— повторила Майя все тем же звонким стеклянным голосом.— Смешно. Ведь он всегда был...Он казался мне таким удивительным, необыкновенным, ни на кого не похожим... Но разве необыкновенный человек может совершить самую обыкновенную подлость?.. Разве может, Миша?..

Мишка закрутил кран и отжал волосы. Рубашка липла к телу — с нее стекала вода. Мишка дрожал.

— Так он сам... Он-то знал про это?..

— Нет,— сказала Майя.— Он ничего не знал. И уже не узнает.

Что-то не понравилось Мишке в том, как она это сказала. И в том, как она стояла, неподвижная, прямая, и смотрела куда-то вверх, в небо. Он повернулся и тоже посмотрел туда, и увидел сквозь очки розовую искорку, не мигая, горевшую на востоке. И вспомнил, как, забравшись на чердак, они наблюдали Марс в самодельный телескоп. Он хорошо увеличивал; звезды сквозь него казались ярче и ближе.

Если ее не трогать, она так вот и будет стоять до самого утра. А у нее мокрые ноги.

— Пойдем,— сказал он, кладя руку ей на плечо и легонько подталкивая вперед.— Мы и так задержались.

— Пойдем,— задумчиво повторила она.

22

К ребятам, толпившимся перед воротами двора, где находился дом Веры Николаевны, они подошли в тот момент, когда бушевавший здесь спор достиг яростного накала.

Вера Николаевна ушла, так ничего и не прибавив к своим словам о совести. Это были необычные слова, они говорили обо всем — и ни о чем, ровным счетом.

— Э-э-э, братцы,— разочарованно протянул Санька Игонин, когда ребята остались одни.— Если дошло до совести, значит, дело пахнет керосином...

Голос его прозвучал в полной тишине.

Всем показалось, что дело, действительно, из рук вон, и напрасно ждали они три часа, если даже Вера Николаевна не сумела ничего добиться.

— А все Митрофан... Все Митрофан...— уныло пробубнил Боря Лапочкин.

— Вовсе не Митрофан, это все наша Калерия, я знаю! — защебетала Раечка.

Но Лихачев, свирепа мотнув чубом, цыкнул на нее:

— Да помолчи ты!.. Начнем сейчас разбираться... Все хороши!..

Ребята заспорили, но спор этот, рожденный растерянностью и смятением, лишь прикрывал то, о чем думал каждый. Первым заговорил об этом вслух Лешка Мамыкин.

С усмешкой наблюдал он за теми, кто поднимал голос, и наконец негромко, но так, что все услышали, спросил, ни к кому не обращаясь и обращаясь ко всем сразу:

— Что, или слабо?

И по-бычьи повел головой на короткой шее:

— Или слабо? — повторил он еще раз, потому что ему никто не ответил.— Чем турусы на колесах разводить, лучше уж напрямик сказать, что дрейфите завтра выступить... И по домам! А?..— он повернулся к Гене Емельянову. — Так, секретарь комитета?..

— Да я что... Я ничего,— сказал Гена, невольно отодвигаясь от Лешки.— Если надо, я...

— Если надо! — зло рассмеялся Лешка.— А ты сам, без «надо», по совести?..

— А ты сам-то выступишь? — спросил кто-то.

Лешка спокойно ответил:

— Не хотел бы выступить — молчал бы.

Сказал он это так просто и убежденно; что все поверили: выступит.

— И я тоже! — раздался откуда-то пронзительно-тонкий голос. Ребята обернулись и увидели Костю Еремина, который за все время не проронил ни слова.

Его маленькая тощая фигурка сгорбилась от смущения и гордости. Он поежился, озираясь вокруг, и добавил:

— Мне все равно... Я из школы на завод ухожу... Пусть исключают.

Вот здесь-то и наступила яростная схватка, в разгар которой явились Мишка и Майя.

Первые минуты они стояли, никем не замеченные.

— Какой прок от наших выступлений? — кричал Павел Ипатов, которого покинула всегдашняя сдержанность.— Кто нас послушает?..

— Послушают! — возражала ему Казакова, нетерпеливо топая ногой.— Еще как послушают! Конечно, если мы все наберем воды в рот...

— Веру Николаевну не послушали!..

— Она одна, а мы...

— Она — парторг, а мы что?..

— Вообще-то, ребята, ведь там будет секретарь райкома партии...

— Ну и что? Ему Карпухин так мозги замутил...

— Да погодите же вы! — надрывался парень в черной косоворотке, похожий на молодого Горького, Мишка помнил его по вечерам у Майи,— Дайте сказать слово!..

Мишка с тоской убедился, что Клима среди ребят нет. Значит, он еще не возвратился домой и не прочитал записки, которую оставили ему они с Майей. Мишке вспомнилось лицо Клима, каким, он видел его в последний раз, у выхода из райкома, и ему сделалось страшно.

Он потянул Майю за рукав, и о в ту же минуту на одном из окон приземистого домика, возле которого они стояли, лязгнул наружный ставень, из распахнувшегося черного провала задребезжал старушечий голос:

— Антихристы окаянные! Долго вы еще галдеть будете?.. Вот я сейчас милицию кликну...

Мишка подошел к окну, притворил ставень и припёр его спиной. Изнутри раздались, истошные вопли, ставень содрогался от ожесточенных ударов, но Мишка невозмутимо продолжал стоять у обезвреженной амбразуры.

Только теперь их увидели.

— Заместитель Бугрова пришел!

— А Клим?..

— Где Клим?..

На Мишку надвинулись, окружили.

— Нет Клима,—выпалил Мишка.— Пропал Клим.

— Как пропал?..

— Да как же,— вступилась Майя.— Мы искали, везде искали, просто не знали, где больше искать!

Плотная, давящая тишина охватила толпу ребят. Все стояли, пряча глаза друг от друга, но Мишке казалось, все смотрят на него с упреком, укором, негодованием. Весь день глушил он в себе смутную тревогу, и вдруг сейчас, когда все подумали о том же самом, его голову обожгло морозом, и он почувствовал, что не должен был, не должен оставлять Клима одного!..

Все тело его набрякло какой-то странной свинцовой пустотой.

Приглушенные голоса заплескались вокруг, набегая друг на друга, как мелкие волны с белыми гребешками пены, предвещающей бурю. Волны катились и опадали, и снова поднимались, и в их беспокойном лоне Мишке чудилось деревянное, мертвое лицо Клима.

Но неужели же Игорь прав?..

— Эх, вы! — крикнул он с отчаянием человека, которого неудержимо затягивает в омут, и вот, в последний раз, он вынырнул, чтобы судорожно глотнуть воздуху:— Эх, вы! Торгуетесь тут, значит? Выступать или нет?.. Клим не торговался! Он за свою шкуру никогда не дрожал! А вы?.. Даже сейчас — только про себя, только за себя!..

Стекла его очков фантастически блестели, отражая свет уличного фонаря.

— Эх, вы, люди! Ну чего вы боитесь? Что, на земле советской власти, что ли, нет? А? Партии нет? Сталина нет? Как будто один Митрофан, да Никонова, да Карпухин!.. Чепуха это! Конечно, одного Лешку или меня кто слушать станет? А если все вместе, всем народом — понимаете, что тогда будет? Тогда пусть попробуют не послушать! Пусть попробуют!..

Мишка неожиданно почувствовал, что нашел самые правильные, самые нужные сейчас слова. Его слушали, слушали! Его, Мишку! Он и ребята слились в единый организм, и он был его сердцем, от него ветвилась густая сеть капилляров, и он гнал, гнал по этим капиллярам свою силу, свою веру, свой гнев!

— Я тоже говорю — пусть попробуют! — ввернул Игонин.— Если все — всем ничего не будет!

Мишка не расслышал в общем рокоте его реплики, но Майя посмотрела на Саньку в упор:

— А если будет? Тогда что?

Лешка Мамыкин крикнул:

— Теперь к Бугрову, братва!..

Но прежде, чем они двинулись к Бугрову, произошло небольшое событие, которое, несмотря на самый неподходящий момент, всех рассмешило.

Явился Михеев.

Он сразу погасил удивленные возгласы, объявив, что его прислал директор, Алексей Константинович. Он, Алексей Константинович, велел передать, чтобы ребята сейчас же разошлись, и не предпринимали ничего необдуманного...

— А мы все уже обдумали,— возразил Витька Лихачев,—Ты за нас не беспокойся!

— Мое дело маленькое,— строго сказал Михеев,— Но предупреждаю...— он оглядел ребят и наткнулся на Лапочкина.—Ты слышал, Лапочкин, что приказал директор? Иди домой!

— Не пойду,— сказал Лапочкин.— Я со всеми!

— Лапочкин! — повторил Михеев еще строже.— Ты ведь слышал!..

Лапочкин ощетинился:

— А чего ты ко мне прилип? Лапочкин, Лапочкин... А что Лапочкин, не человек, что ли?..

Никто никогда не видел, чтобы тишайший Лапочкин так разъярился. Грянул смех.

— Смотри же, Лапочкин,—сказал Михеев,— Как бы у тебя комсомольский билет не оказался лишним!

— А ты кто такой, чтобы мне указывать?.,

— Я комсорг! — сказал Михеев твердо.

— Кто комсорг? Ты — комсорг?..

Витька Лихачев крикнул:

— Стой, ребята! Давайте проголосуем и перевыберем комсорга!...

— А что нам голосовать? — сказал Ипатов.— Мы Михеева и не выбирали. Мы Бугрова выбирали. Что, забыли?..

Михеев больше ничего не сказал, круто повернулся и скрылся за углом.

...Они шли всей оравой, баламутя сонные ночные улицы. Впереди шагали Мишка, Мамыкин и Майя с Наташей Казаковой. Незаметно для остальных Майя легонько подтолкнула Мишку локтем в бок. Обернувшись, он увидел ее повеселевшие глаза. И ему стало тоже неожиданно и как-то горько-весело, может быть, оттого, что именно вот в таких скверных обстоятельствах ему впервые довелось быть довольным самим собой. Он улыбнулся Майе в ответ, но улыбка получилась бледной и неоконченной — Мишка снова подумал о Климе.

И все-таки им было весело, какая-то задорная, бесшабашная веселость овладела всей ватагой и потому, что все они были вместе, и потому, что вместе решились и начали свой поход... И даже когда они подошли к дому Бугрова и, заполнив коридорчик и лестницу, ждали, что скажут вошедшие в квартиру Клима Мишка и Майя, и потом, когда те появились и сообщили, что Клима еще нет — даже это не смутило ребят, особенно, когда кто-то вслух сообразил, что нет не только Клима, но и Киры. Значит, они вместе, значит, все в порядке и нужно только ждать...

Они ждали полчаса, может быть, час, но Клима все не было. Для Мишки время тянулось невыносимо медленно, и он несколько раз выходил на улицу, прислушивался и возвращался с досадливым вздохом:

— Нет никого...

Вместе с Лешкой Мамыкиным, у которого нашелся коробок спичек, они полезли на чердак, сопровождаемые шутливыми остротами. Может быть, эта мысль возникла у Мишки под влиянием тревожного беспокойства, все больше мучившего его, может быть — просто ему надоело бестолковое ожидание...

Их не было довольно долго, так что Лихачев предложил сходить за ними. Когда они вернулись, даже при свете тусклой коридорной лампочки было видно, как смертельно бледны их лица. У Мишки вся голова была в паутине, но он не замечал этого. Его губы дергались, пытаясь выговорить какое-то слово и рождая только невнятное шипение:

— К-к-к... Клим... з-застрелился,— наконец проговорил он, заикаясь.

23

Значит, вот как...

«Ты никогда не хотел видеть, какая я на самом деле»...

Но разве это была не ты — гордая чайка, мерцающий свет звезды, прозрачный ручей в березовой роще?...

Нет-нет, я знаю тебя лучше, чем ты сама! Это лишь смятение, отчаянье, это на одно мгновение — налетел ветер и согнул, чистую, нежную, тонкую...

Но разве... Разве человек живет годы, десятилетия?.. Так только кажется... Человек живет один день, один миг, а все остальное — ради того мига... Этот день, этот миг — завтра... Надо выстоять, не согнуться!..

Он шел по дорожке через садик, раскинувшийся перед входом в больницу. За годы войны садик запустили, часть деревьев повырубали, молодые посадки сломали, все заросло бурьяном, только несколько старых тополей и акаций вздымали вверх высокие зеленые кроны. Днем здесь гуляли больные в полосатых пижамах, родичи приносили сюда передачи в тощих кошелках... Но сейчас тут было пустынно и мертво.

Клим двигался медленной, усталой походкой, и единственное, что он испытывал, было чувство покоя. Обманчивого покоя, когда кажется, что все решено и обретена полная ясность. Он еще не знал, что его сердце лишь оглушено и отупело от боли, и еще все впереди — тоска с обвисшими крыльями, устойчивая горечь воспоминаний и жалкие, нищие надежды. Это было еще впереди. Теперь же, после встречи с Кирой, ощущалось только странное облегчение — и ничего больше.

Когда позади затрещали низкие кусты желтой акации и шелестнули чьи-то шаги— все в нем напряглось до предела и замерло.

Она!..

Он резко повернулся назад.

Перед ним стоял Шутов.

Шутов?..

Недоумение, досада, стыд — за то, что спокойствие оказалось только призраком — он ждал, он хотел, он верил: она вернется!

Едва поняв, кто перед ним, он отвернулся и быстро пошел прочь.

Но Шутов окликнул:

— Погоди, Клим!,,..

Клим... Не Бугров, а Клим?.. Он остановился и напряженно всмотрелся в своего давнего врага.

Расстегнутая рубашка, ворот; задравшийся торчком из-под пиджака, всклоченные волосы... Стремительность, с которой Шутов настиг его, подсказывала, что он искал этой встречи. Наверное, сторожил его где-то поблизости и теперь, по привычке опустив голову, исподлобья сверлил, его своим взглядом.

Клим невольно отодвинулся.

— Ну? — нетерпеливо, спросил он.

— Погоди,— отрывисто проговорил Шутов.— Есть разговор...

Среди ветвей, где-то неподалеку, рассыпала голосистые трели невидимая птица. Едва она замолкла, ей , ответила другая: кувыр-р-ль, кувыр-р-рль...

Шутов провел рукой по лбу, словно пытаясь что-то припомнить.

— Торопишься?..

— Да.

— Конечно, конечно... Который теперь час?..

— Часов одиннадцать.

— Вот оно что!.. Одиннадцать?.. Это кто?

Издали, со стороны психиатрического корпуса, донесся гортанный смех.

— Сумасшедшие.

— Веселый народ... Часто они так?..

Он говорил, не думая, и вряд ли понимал, что говорил — слова сами собой срывались у него с языка.

Что случилось? Зачем он Шутову? Они были врагами, всегда. И даже когда ему пересказали выступление Шутова в пятой школе, Клим думал, что тому просто захотелось вновь раздуть свою чадящую славу. Правда, в последние дни он ловил иногда на себе украдкой брошенные непонятные взгляды Шутова. Они раздражали его. И сейчас... Что ему нужно?..

Шутов похлопал себя по карманам.

— У тебя курить есть?

— Я не курю.

— Не куришь?.. Да, да... Это верно... Это верно... Это хорошо, что не куришь...

«Смеется»,— мелькнуло у Клима.

Но Шутов не смеялся. Он вытащил завалявшийся в брюках окурок, достал спички, но так и забыл про коробок, зажатый в руке.

— Каяться будешь?

— Что?..

— Каяться... Ну, ошибки признавать... Прощения просить... Завтра... будешь? — глухим, рвущимся голосом спросил Шутов.

— За что — прощения?

Клима начала возмущать эта нелепая сцена.

Шутов смотрел на него долго, испытующе, потом у него вырвался удовлетворенный вздох.

— Я так и думал,— проговорил он и чиркнул спичкой.

Короткая вспышка вырвала из темноты сломанные усмешкой губы. Нижняя была рассечена в двух местах.

— У тебя кровь,— сказал Клим с отвращением, решив, что Шутов пьян.

Тот провел по губам ладонью.

— А?.. Да... Пустяки,— он глубоко затянулся и выдохнул дым прямо в лицо Климу.— Я ведь завтра тоже выступлю.

В его голосе послышалось торжество.

— Ты?..

— Я.

— Зачем? — не меняя враждебного тона, проговорил Клим.— Мое дело — мне и отвечать.

— А ты не благородничай. Терпеть не могу в тебе этого благородства...

— А мне плевать, можешь или не можешь! И не суйся не в свое дело! ....

После всего... После всего, что было... Дойти до того, чтобы еще принимать помощь от Шутова?..

— Значит, не хочешь? — с какой-то неестественной покорностью произнес Шутов.

— Нет!

— Не хочешь?..

— Ни за что!

Вдруг Шутов рассмеялся — негромким коротким смешком — к придвинулся к Климу.

— Я выступлю. Это не для тебя, а... Спутал нас черт одной веревочкой. Всех спутал. А тебя со мной — особенно: не разорвать?.. Только раньше я сам ничего не знал про это, сегодня узнал! Не думай, что я такая сука, что я знал раньше... А завтра и ты узнаешь! Я хотел тебе сегодня сказать, да ты все равно не поверишь. И правильно — не поверишь! А почему мне верить?.. Ведь с меня все началось. Тогда, после пьесы... Если бы не я с той запиской, так ничего бы, может, и не было. Но я не знал, Клим, это я тебе как богу говорю! Потому что я подлец, но не до такой же степени, чтобы... Ладно! Завтра, Клим! Все узнаешь, все поймешь!..

Он стоял так близко, что Клим не мог видеть его глаз, и смотрел на его разбитые, в крови губы. Он хотел спросить Шутова, о какой веревочке тот говорит, но не успел. ...

— Запомни, Клим, оба мы были честные, только каждый — на свой лад... А теперь признаю: твоя взяла! Теперь — вместе... А там — будь что будет! А если мне похуже будет... А мне-то уж наверняка похуже, будет, чем тебе, Клим... Не продашь? Знаю, что не продашь! Ты не такой, чтобы продавать! А я... Я тоже, Клим. Ты меня еще не знаешь... Завтра, завтра все узнаешь, а пока... Я тебе как брат буду, больше, чем брат... Потому что... Мамонты воскресают, Клим! И мы всем свиньям покажем, что мамонты воскресают!..

Он схватил Клима за плечи, стиснул их жесткими, как железо, пальцами и тряхнул так, что у Клима клацнули зубы.

— Вот так, Клим, вот так! Мамонты воскресают!..— и канул в темноту.

Когда Клим кинулся ему вдогонку, было уже поздно. Шутов исчез так же внезапно, как и появился. Озаряя безлюдную улицу светом фар, мимо проехала машина скорой помощи.

Что случилось? Что он узнал? Почему вспомнил ту записку?.. И мамонты... На что намекал Шутов?..

Напрасно пытался он в чем-то разобраться. Бывают дни, похожие на землетрясение: каждая минута грозит новым толчком. Он устал. Он еле добрался до своего дома, и прежде, чем успел что-нибудь сообразить, — навстречу ему высыпала целая ватага ребят, и Мишка обхватил его и смял в своих объятиях, изо всех сил колотя по спине и крича:

— Жив! Сволочь, мерзавец, негодяй — жив!..

А Майя встала на цыпочки и поцеловала его в макушку.

Потом он почувствовал, что его, как полено, перебросили из рук в руки, и перед ним было уже другое лицо — Мамыкин, и тот мял и тискал его так, что хрустели кости, потом его передали ещё кому-то, и он ничего не понимал и не отбивался.

24

Клим растерялся.

Он никого не ждал.

Он ощущал себя осколком метеора, брошенного в холодную, мертвую пустоту вселенной. Это было и там, в степи, это было и тогда, когда он подходил к своему дому.

И вот — пустота кончилась.

Ребята забили всю комнату, они сгрудились вокруг Клима, они толкали, хлопали, щипали, смеялись, оглушали вопросами, перебивая друг друга, и все хотели заглянуть в его недоуменные, растерянные, обрадованные глаза. Он плохо думал о них — и теперь ему было тепло и сладко от блаженного чувства стыда.

Мишка, счастливо разулыбив рот, уже в третий раз принимался объяснять, как, забравшись вместе с Мамыкиным на чердак, он не нашел в потаенном углу пистолета...

— Вот и-и-дол! — возмущенно гудел Пашка Ипатов, ухватив Мишку за оттопыренное ухо и раскачивая его голову наподобие китайского болванчика.

— Сам ты идол! — смеясь, орал Мишка, выдирая из Пашкиных пальцев багровое ухо.— Скажи спасибо, что я ошибся!

— Вот тебе какое спасибо! — Наташа Казакова крепко шлепнула Мишку по спине и обратилась к Климу: — Настоящий псих! Прибежал и вопит: «Бугров застрелился!»

Все снова покатывались, вспоминая вытаращенные Мишкины глаза, и Клим смеялся, и Мишка смеялся тоже, но оба они старались не встречаться взглядами, потому что Мишка понимал: пистолета все-таки на месте не оказалось, и он не так уж ошибся, не так уж ошибся... И Клим знал, что Мишка кое о чем догадывается, а ему не хотелось, чтобы Мишка догадался... Особенно теперь, когда все кончилось!

Всё кончилось... Все разрешилось, все стало на свое место — и правда торжествует! Сообщить об этом и пришли ребята!

Он усмехнулся про себя, подумав о Кире. Его удивило только, почему с ребятами нет Игоря.

— Не знаю,— ответила ему Майя и, отвернувшись, начала тщательно заплетать распустившуюся косу.

Что-то в ее тоне насторожило Клима, но на пороге появился Николай Николаевич. Он был в своей пижаме в зеленую полоску, и его бледное лицо альбиноса с белыми бровями и веками без ресниц отливало зловеще-зеленоватым цветом.

Он сдержанно улыбнулся, обнажая высокие розовые десны, и попросил Клима зайти к нему, когда гости — он выделил это слово — разойдутся.

Клим покорно вытерпел поцелуй Надежды Ивановны и был ей благодарен за то, что на этот раз она ограничилась лишь одним восклицанием: «Воскрес!»

А когда она поставила, на стол корзиночку с хлебом и кастрюльку, полную молока, он объявил, что она — гений.

После того, как от буханки не осталось даже крошек, а кастрюлька, пущенная по кругу, опустела, Клим потребовал, чтобы ему рассказали все подробно.

Он сидел на сундуке в излюбленной позе — упершись в крышку каблуком, обхватив руками колено и прижавшись к нему подбородком — сидел и слушал, хмуря широкий, нависший над глазами лоб. Слушал Мамыкина, который говорил, с трудом подыскивая слова, слушал Витьку Лихачева, который не мог сдержать возбуждения и ежеминутно прерывал Лешку, слушал Раечку Карасик, не умевшую молчать, когда говорят другие, и Лапочкина. Слушал всех, и мало-помалу в глазах Клима туманился и гас блеск, к нему возвращалось чувство усталости и горечи.

Когда они кончили и наступила тишина, он еще долго сидел в скрещении ждущих, горячих, вопрошающих взглядов — сидел, будто и не замечая, что слушать уже некого и пришла пора говорить ему.

Потом он поднялся, выпрямил затекшие ноги и, глядя в пол, медленно сказал:

— Нет, вы плохо придумали, братцы...

В спину ему кто-то изумленно, почти негодуя, выстрелил:

— Почему?

Он стал у распахнутого настежь окна, сквозь густые ветви тополя слабо просвечивали звезды. Надежда, неведомо почему вспыхнувшая в его сердце, потухла. Это было тяжелей, чем если бы она не загоралась совсем.

Была ночь, и звезды, и дремотный шелест листвы... Была Кира — она таяла, уходя во мрак, таяла — и не могла растаять... Была ясность, обретенная там, в закатной багряной степи, и ребята... Их лица, как на крутящемся барабане, выплывали из тьмы и уводили во тьму — Лешка Мамыкин, с бычьим упорством ищущий истины, взбалмошная Раечка, отчаянный Витька Лихачев, мальчишистая Наташа Казакова, Костя Еремин, похожий на сердитого кролика... Они появлялись и исчезали, и вместо них тьма рождала в своих недрах лики Карпухина, Митрофана, Никоновой... Новые жертвы? Зачем?.. Они еще ничего не знают, и пусть никогда капитан Шутов не предстанет перед ними...

Он обернулся. Поднял глаза и сказал упрямо и грустно, стараясь смягчить свои слова, чтобы они не обиделись:

— Вы не поможете. Мне... не нужна ваша помощь.

— Ты не думай, что мы боимся! — произнес Гена Емельянов, решительно насупясь.

— Разве вам непонятно, что мне опять припишут, будто это я вас принудил, подстрекнул и так далее?..

— Но мы же сами!

— А кто вам поверит?

За его спокойной иронией сквозила такая тоска, что Майя испуганно охнула:

— Клим, но нельзя же так!..

Ее лицо выражало столько сострадания и боли, что он попытался улыбнуться. Но улыбка едва тронула его губы — и замерла.

Было слышно, как Лешка со свистом цыкнул сквозь зубы и, шаркнув ногой, растер на полу плевок.

Мишка, отделившись от группы тесно сжавшихся ребят, тяжело дыша, подошел к Климу — коренастый, широкоплечий, с отвисшей от гнева челюстью — остановился против растерянно улыбающегося Бугрова, шумно вдохнул воздух и со словами: «Паршивый индивидуалист!» — коротким движением ткнул его в грудь.

...Игорь вошел почти незамеченным. Никто не обратил внимания на его стук. Он постоял перед дверью, прислушиваясь к возбужденным голосам, но так ничего и не сумел разобрать. Ему хотелось застать Клима одного, поговорить без свидетелей... Раздумывая, стоит ли входить, он приотворил, дверь, но кто-то изнутри нажал и едва не прищемил, Игорю пальцы. Игорь разозлился и надавил на дверь плечом. Она подалась туго — он протиснулся в щель. Павел Ипатов, подпиравший дверь спиной, только мельком взглянул на него, продолжая спорить с Казаковой.

Игорь отыскал Клима — тот стоял у книжного шкафа, на него наседали ребята. Игорь ухватил несколько слов:

— И все пойдут за нами...

— Вера Николаевна не сказала бы зря...

— Люди ведь...

Что случилось? Игорь прислонился к стенке, скрестив руки на груди.

Клим увидел его и, через головы, обрадованно помахал рукой. Он пробрался сквозь плотное кольцо ребят и подошел к Игорю.

— Знаешь, на какое дело нас подбивают?..

Игорь слегка кивнул на дверь в гостиную и тихо предложил:

— Пойдем потолкуем.

Клим бросил на ребят извиняющийся взгляд, и они прошли с Игорем в комнату с чинно зачехленными креслами, в тот угол, где росла, упираясь в самый потолок веерами листьев, раскидистая пальма.

— Уф, до чего же я устал! — вырвалось у Клима, когда он кинулся в кресло и на секунду прикрыл глаза, — До чего устал!..

Игорь опустился напротив и вытянул ноги, упершись в кадку с пальмой. Но пальма мешала им видеть, друг друга, и Клим через минуту вскочил, и присел на ручку кресла, в котором сидел Игорь.

— Ты молодец, что пришел — торопливо заговорил он, заглядывая Игорю в лицо.— Я думал... Я никогда еще столько не думал, как сегодня! Помнишь, на острове?.. Ты был прав. Я признаю, что ты был прав... Я просто никогда бы не поверил... Не поверил, что все так получится!.. Ты был прав! — повторил он еще раз, боясь, что Игорь не поймет, не примет его раскаяния, но Игорь, вероятно, из благородства сохранял совершенное безучастие к его словам.

То бегая по комнате, то присаживаясь рядом, с Игорем, Клим рассказывал о ребятах, о том, что они решили выступить завтра.

— А наша-то божья коровка Лапочкин, ты знаешь, что он мне сказал, когда я начал их отговаривать?.. «Эх, ты, а еще пьесу написал «Не наше дело»! А? Вот черт!..— Клим расхохотался.

Игорь с каменной невозмутимостью встретил его смех.

— Сейчас они все герои. Но не успеет начаться актив, как они откажутся от своих слов.

— Брось!..

— Уверен.

— Ты становишься циником, старик!

— Лучше быть циником, чем кретином.

Он не шутил.

Клим нахмурился.

— Разве нельзя быть ни тем, ни другим и все-таки оставаться человеком?..

Вместо ответа Игорь взял со стола пепельницу, повертел и поставил на место. Видимо, он даже не считал нужным возражать Климу.

— Вот так,— проговорил он, помолчав.— Правда нужна, может быть, только нам с тобой, а зачем она... этим?..— он кивнул на дверь.

— Но тогда во имя чего мы будем бороться?

— А кто тебе сказал, что мы должны бороться?..

Клим не сразу понял смысл слов Игоря, а когда понял — не поверил тому, что Игорь произнес то, что хотел.

— Что? Что ты сказал? — переспросил он, внезапно прекратив кружиться вокруг стола. Игорь стоял теперь по одну сторону стола, Клим — по другую, и на неподвижное, бледное лицо Турбинина падал яркий свет подвешенной к потолку лампы.

— Я сказал, что теперь борьба не имеет смысла. Теперь...— подчеркнул Игорь.

— Не имеет смысла...— протяжно повторил Клим, недоверчиво прислушиваясь к своему голосу.— Не имеет смысла... А что... Что же еще имеет смысл?

Подходя к Игорю, он зацепил ногой за стул, и стул с грохотом свалился на пол.

— Что еще имеет смысл? — слова вырывались из него, шипя, как брошенные в воду раскаленные камни.— Что имеет смысл? Аттестат в том, что мы стали вполне законченными мерзавцами? Кусок красного картона в кармане? Золотая медаль на шею дрессированным собачкам? Это? Это имеет смысл?..

— Потише, — сказал Игорь, невольно отодвигаясь и выставляя перед собой руку.— Только потише. И пожалуйста, без истерики. Без святых истин. Их мы слышали. Их мы изрекали сами. И за это расплатились. Уже. Сполна. Пусть пробуют другие. Пусть. А с меня хватит. Биться головой об стенку? Так ведь больно-то не стенке, а голове! Конечно, если это голова. Голова, а не дубина.

— Что с ним?.. Не может быть? Игорь...

Клим смотрел ему в лицо, он искал в нем то, что противоречило бы словам...

— Я заранее знаю все, что ты хочешь сказать. Так вот. Мы дрались. Мы-то дрались. Пускай теперь ломают себе шею эти... Лапочкины! Хватит с нас. Мы были честными, насколько могли. Пусть кто-нибудь теперь заговорит о честности — мы плюнем ему в рожу!

Теперь Игорь сам приблизился к нему, он рос, вытягивался, его голова на тонкой шее насмешливо кивала откуда-то сверху, и глаза блестели холодным, слепящим блеском.

— Помнишь, мы говорили об отце?.. О твоём отце... Так вот, я узнал точно: он был так же виноват, как ты... Как я... Его расстреляли. А все осталось как раньше. А ты ищешь смысла. Смысла!..

Да, об отце. Шутов тоже... На что-то намекал... Надо было спросить... Да, надо было, надо... Он хотел одного: ответить... Чем?..

Комната качнулась и стала на свое место, неподвижно, крепко, устойчиво.

— Уходи, — сказал Клим без злобы, как-то равнодушно, с вялым безразличием,

И ушел первый — в комнату, где галдели ребята. Игорь вышел незаметно, тихо.

25

Сундук скрипел. Он начинал скрипеть при малейшем движении протяжным, сухим скрипом. Всю комнату наполнял этот невыносимый скрип. Тогда Клим переставал шевелиться. Он лежал на спине неподвижно, глядя в темноту. Он старался перехитрить сундук, и ему это удавалось. Но не надолго.

В темноте загорались тусклые красные пятна. Это выползали морские крабы. Они приближались, неуклюже переваливая на тонких лапках широкие плоские тельца и выставив перед собою острые клешни. Полчища крабов окружали его со всех сторон, готовые вцепиться в его тело, но они не спешили, они чего-то ждали, зная, что он полностью в их власти, и смотрели на него, выпучив свои холодные, бессмысленные глазки.

Он отлично чувствовал, что это сон, и, однако, всякий раз вскрикивал и просыпался.

И снова раздавался скрип, и он ворочался, не зная, куда деваться от этого скрипа, а сундук скрипел все громче, все беспокойней... И все начиналось опять: Кира, Игорь, ребята, Карпухин, Кира, Игорь... И сундук, как будто понимая, о чем он думает неотступно, неотвязчиво предостерегал его, и скрип этот длинными тонкими занозами вонзался в мозг. Он был похож на голос, знакомый и забытый голос, далекий голос, который преследовал его все эти дни. Он пытался вспомнить, где и когда уже слышал этот голос, пытался — и не мог, и ворочался с боку на бок, и вслушивался снова и снова, пока в голове не вспыхнула фраза: «Поменьше задумывайтесь, товарищ Бугров, поменьше...» Да, это был голос капитана. Как странно, что он не подумал о нем раньше!

Он лег на живот, обхватил руками подушку и прижался к ней лицом. Ах, как жаль, что вас нет сейчас здесь, товарищ капитан!.. Мы бы хорошо поговорили! Как, жаль...

Если вы правы, товарищ капитан, то зачем явились ребята? Зачем они выступят завтра и скажут то же самое, что говорил я? Они думали так же и раньше, только боялись... А теперь не хотят бояться... И почему нужно бояться думать, товарищ, капитан, почему?... Ах, как жаль, что вас не было здесь, товарищ капитан. Что бы вы сказали Лешке Мамыкину, Наташе Казаковой и всем остальным?..

Подушка стала горячей, он оттолкнул ее в угол, сел. Пятка ударилась о замок, висевший на сундуке, замок глухо звякнул. Клим не почувствовал боли. Перед ним призрачно мерцало лицо капитана, то растворяясь во мраке, то возникая снова. И всякий раз оно было другим, или непреклонно-жестким, или усталым, с втянутыми внутрь щеками, или грустным, с глубоко запавшей в глаза печалью — как у больной собаки... Сам он верил в то, о чем говорил, или лгал, или хотел, чтобы и Клим, и все на свете превратились в глухих и слепых идиотов? Но зачем?.. Зачем?..

Дрожащие медные звуки, надколов тишину, медленно таяли в воздухе. Два часа ночи. Безмолвие снова сомкнулось над головой — густое, плотное, черное. Он не мог спать. Не мог сидеть. Не мог лежать. Он ходил по комнате, огибая смутные очертания предметов, шлепая по полу босыми ногами; горячая духота сжимала горло, не давала дышать. Он думал о капитане. И о Шутове, его сыне. О его странном появлении в саду и странных, загадочных его словах... Что случилось с Шутовым? Самым откровенным, самым нелицемерным его врагом? «Это я во всем виноват»... Чудак! Разве только в тебе дело?.. Кира, Игорь... и вдруг — Шутов! От него можно ждать всего. Что он задумал выкинуть завтра? Но зачем, когда с ними ребята и больше они не одиноки?.. Шутова надо предупредить, немедленно, у него сумасшедшие глаза... Сейчас? Уже поздно... Ну и что же? Шутов не спит. Не может быть, чтобы он спал. Виктор. Витька. Никогда, до этой ночи не называли они друг друга по имени... Виктор... Что-то страшное у него на душе, и рядом нет человека. Никого. Он один. Клим знал, что это значит. Он один. Их двое. Они не спят. И думают друг о друге. Тогда почему они не вместе? Чего он ждет? А капитан? Если он встретится?.. Что ж, пусть! Тем лучше!

Улицы были пусты, от мостовой веяло холодом. Все вымерло —жили только звезды, теплые, далекие, спешившие отдать ночи свою последнюю яркость.

Он шел быстро, стараясь согреться, и не мог унять дрожь. Он снова думал о капитане. О том солнечном утре, перед вторым допросом. О, сколько солнца! Какая безмятежность струится с неба! Женщина с коляской... Бронзовые старики... Девушка на скамейке, сквозь прозрачный рукавчик льется упругая линия плеча... Все в этом мире добротно, несомненно — и нет здесь места ни боли, ни страсти, ни поискам...

А Кира? Как вписать в это слащавенькое небо ее трагические глаза? И жалкую измену Игоря? И Шутова, и хохот сумасшедших, и Мишку, и Майю, и бунтующих ребят, и завтрашний бой?.. Нет, товарищ капитан, вы неудачный художник...

Он знал дом, в котором жил Виктор, но не знал ни этажа, ни двери. В трех рядах окон с тускло белевшими, бельмами ставен светилось два окна — они как будто ждали его прихода.

Клим поднялся по лестнице. Справа возле двери был звонок, но он не хотел лишнего шума и постучал, совсем тихо. За дверью откликнулся голос:

— Это ты?

Быстрые мягкие шаги. Щёлкнув коротким язычком замка, дверь распахнулась. На пороге стоял капитан Шутов.

26

Среди событий этой ночи самым невероятным оказалась встреча с капитаном Шутовым. Чувство фантастичности, нереальности происходящего захватило Клима с первого же момента, едва увидел он капитана, который стоял на пороге, ухватившись, руками за дверной косяк, и дышал трудно и неровно, как после быстрого бега. Рубашка, выбившись из брюк, свисала с его худых плеч длинным белым балахоном, похожая на санбенито, в котором выводили на казнь еретиков, только вместо чертей и языков пламени на ней расплылись оранжевые и багровые пятна. Может быть, мысль о санбенито возникла у Клима, когда он увидел лицо капитана — с ввалившимися, заросшими грязной щетиной щеками, оно почернело и казалось обуглившимся, как головня. Только два глаза, два желтых янтарных глаза жили на этом лице. Упершись в Клима, они сначала погасли, потом вспыхнули — и в какое-то мгновение попеременно отразили удивление, испуг и наконец странное тупое, удовлетворение.

— А-а, борец за справедливость пожаловал,— проговорил он, растягивая слова и усмехаясь.— Ну, как она поживает, мировая справедливость?..— он икнул.

«Узнал»,— подумал Клим. Дорогой сюда он думал о капитане и ждал встречи с ним, но не такой... Теперь, из-за стыда за капитана и физического отвращения к пьяному, ему захотелось вдруг опрометью кинуться отсюда на улицу, но он вспомнил о Викторе и, сделав над собой усилие, остался.

— Я... Мне нужен Виктор...— пробормотал он, опуская глаза.

— Виктор?..

В лице капитана что-то болезненно дрогнуло — и Клим ощутил на себе его взгляд, горячий и ненавидящий.

— Мне очень нужен Виктор,— уже более настойчиво повторил Клим.

Из груди капитана вырвалось знакомое бульканье, заменявшее ему смех.

— Ну что ж, проходи...

Капитан посторонился — и Клим, подавив в себе нехорошее предчувствие и весь внутренне насторожась, переступил порог. И тут же раздался пронзительный, долгий, хватающий за душу вой. Не успев сообразить, в чем дело, Клим отпрянул к стене и стукнулся о нее затылком! Капитан нагнулся и подхватил на руки вывернувшегося из-под ног Клима кота. Кот был покрыт блестящей черной шерстью, капитан молча прижал его к груди, провел рукой по круто выгнутой спине и, смутно улыбаясь, двинулся вперед. Клим смущенно следовал за ним.

Сначала ему показалось, что, несмотря на поздний час, в квартире много народу: во всех комнатах, даже в ванной — они прошли мимо - горел свет, и все двери были распахнуты настежь. Но полное безмолвие нарушало только жалобное мяуканье кота, а яркий свет лишь усиливал ощущение какого-то смятенного беспорядка во всем доме.

Все здесь было перекошено, смещено, сдвинуто с обычного места: бросилась в глаза полуоторванная, повисшая подбитой птицей гардина, разворошенная кровать, вываленная прямо на пол перед гардеробом одежда... Всюду на паркетном полу валялись обрывки бумаги, окурки, и воздух был пропитан застоявшимся табачным смрадом.

Что-то случилось... Что-то случилось... Ведь не может же быть здесь так всегда...— мелькнуло в голове у Клима; он вспомнил лихорадочный блеск глаз Шутова-младшего и почувствовал, как у него самого холодной струйкой растекаются под лопатками мелкие мурашки.

Комната, в которую привел его капитан, ничем не отличалась от остальных. Алая бархатная скатерть валялась на диване; на облезлом оголенном столе стоял большой графин с отбитой ручкой. Стенные часы с безжизненно повисшим маятником неподвижным оком взирали на весь разгром. Особенно поразила Клима огромная, явно не по размерам комнаты, картина в тяжелой позолоченной раме, единственная в своем нетронутом, непоколебленном спокойствии — «Девятый вал». Под ногой Клима хрустнули осколки разбитого стакана, но он не заметил этого, невольно остановившись перед картиной. Над людьми, которые изо всех сил цеплялись за жалкий плотик, нависла сокрушаюшая, неотвратимая, как рок, волна — нависла и застыла. И самое страшное было не то, что произойдет через мгновение, а — ужас перед неминуемым...

Какое-то неясное воспоминание о лучезарном Сорренто мелькнуло в голове у Клима и сейчас же стерлось. Он оглянулся. Капитан стоял у двери, не спуская с рук черного кота, и с напряженным, почти лукавым любопытством смотрел на Клима. Возле дивана, на полу, валялись две пустые бутылки из-под водки, в одной из них белело несколько окурков.

— Где же Виктор?..

— Где Виктор? Да, где?..— капитан потер заросшую щеку и дурашливо задергал головой, шаря глазами по потолку.— Где же Виктор? Да вот он! — он улыбнулся серыми, потрескавшимися губами.

— Где?..

Только теперь Клим заметил на столе фотографию, приставленную к графину: молодая женщина с тихим, кротким лицом и мальчик, лет десяти, в котором он не сразу узнал Виктора.

Клим не знал, чем ответить. Капитан продолжал все с тем же лукавым, испытующим любопытством наблюдать за ним, покачиваясь, переступая с пятки на носок. Кот жмурился и довольно мурлыкал. Климу вдруг показалось: зря он сюда пришел. Но ведь капитан сам поманил его... Зачем?..

— Мне не до шуток,— сказал он грубо, не представляя, что стоит перед тем самым человеком, который недавно вызывал в нем трепет.— Если вы не знаете, где ваш сын...

Он не успел договорить. Кот метнулся вверх и в сторону — капитан схватил Клима за плечи толкнул на диван и прижал к спинке. Его желтые, в красных прожилках глаза были безумны.

— Где мой сын?.. Это ты знаешь, где мой сын! Ты, ты, ты!..

Клим растерялся.

— Я видел его часа три-четыре назад, — заговорил он и вспомнил: — да, тогда пробило одиннадцать, он еще спросил меня, сколько времени...

Клим коротко рассказал о появлении Шутова и попытался возможно точнее передать его туманные слова. Капитан сосредоточенно курил, отряхивая пепел прямо перед собой на стол и не глядя на Клима. Слышал ли его капитан?.. Лицо Шутова было таким неподвижным и отчужденным, что иногда Климу казалось, что он не говорит, а только беззвучно шевелит губами, и он начинал говорить громче, но капитан все так же безучастно молчал и смотрел в одну точку. Только когда Клим произнес:

— Не знаю, что он хочет сделать, но теперь ничего такого не надо делать, потому что ребята...

Капитан, будто очнувшись, оборвал его:

— Так-так... Значит, сделает, говоришь? Ну-ну...— и с какой-то смесью гордости и страдальческого злорадства посмотрел на Клима и подмигнул ему: — Сделает! Витька... С-с-сукин сын... Он для тебя родного отца зарежет...

Климу вспомнилась рассеченная губа Шутова. Что здесь произошло между ними, отцом и сыном?..

Капитан потянулся к фотографии, медленно поднял ее, подержал на вытянутой руке и со вздохом положил перед собой.

— Дурак он, твой Витька. Увидишь его — так и передай... Дурак. Что толку?.. Мертвых — не подымешь, а живых — не спасешь...

Он вылил остатки из графина себе в стакан. Руки его дрожали, горлышко частой дробью вызванивало по стеклу. Водку он выпил не спеша, схлебывая короткими глотками, как пьют горячий чай. Потом вытер ладонью рот, еще раз взглянул на донышко и осторожно поставил стакан на стол.

— Кончено,— тихо и четко сказал он, как будто отвечая самому себе на какой-то вопрос.— Ванин прав: от себя не уйти. Кончено...

— Что кончено? — спросил Клим.

— Жизнь кончена, — сказал капитан. И взгляд у него стал ясным и трезвым.

О чем он говорит? О какой жизни? Ванин... Кто такой Ванин? И перед этим... О мертвых... Клим мучительно пытался понять, какое, отношение все это имеет к Виктору, к нему, к самому капитану — и только ощущал здесь какую-то тайную связь, но в чем она?

В чем?..

Капитан сидел, тоскливо горбясь, закрыв лицо руками. Он бы не заметил, если бы Клим вышел из комнаты...

Но Клим не уходил. Он уже смутно предчувствовал, что узнает, должен узнать что-то сегодня, сейчас, от капитана... И снова в его голове вихрились те же непонятные вопросы.

Внезапно он ощутил, что за ним наблюдают, и увидел — сквозь прижатые к лицу Шутова пальцы — безжизненные, похожие на осенние листья глаза. Они смотрели прямо на него, смотрели в упор.

— Ты в самом деле ничего не знаешь? — глухо спросил капитан.

О чем это он? Клим, не сразу сообразил, что это относится и к Виктору, и к тому, о чем тот собирался говорить завтра.

— Нет.

— Не знаешь?..

— И тогда... когда я вызывал... тоже не знал?

— Я не знаю, о чем вы...

— Не знал... Я знал, что ты не знаешь... Знал! — со странным торжеством проговорил капитан, отнимая руки. Правая щека его конвульсивно подергивалась, он улыбался, весь просветлев, но Климу стало жутко от этой улыбки.

— Я знал, что ты не знаешь! — крикнул капитан, поднимаясь из-за стола и роняя с тяжелым грохотом стул. — Знал! Щенки!.. Если бы вы знали... Вы бы еще в люльке поседели от страха! Чего вы хотите доказать? Кому доказать? Пропадете! Все! Или подохнете, как капитан Шутов, и будет вам вечное проклятье от ваших же детей! Если бы вы знали!..

Он вцепился пальцами в край стола и наклонился вперед. Губы его корчились.

Клим тупо смотрел на него, понимая только, что все, о чем говорит капитан, враждебно ему и направлено прямо в сердце. Шутов же, провыв последние слова, прислушался к своему голосу, склонил голову — и вдруг опять встрепенулся и грохнул по столу кулаком. Графин, стоявший на краю, подпрыгнул и свалился. Клим бросился подбирать осколки, но капитан остановил его.

— Не сметь! — дико заорал он. — Пусть бьется, всё бьется к чертовой матери! Вы должны знать, все знать — и тогда забейтесь под стол, за печку, запритесь на все ключи — и не дышите! Слышишь — не дышать!

«Он пьян... Он не понимает, что говорит», — думал Клим, в душе понимая, что Шутов и пьян и трезв в одно и то же время. И капитан, как будто подслушав его мысли, сбавил голос:

— Нет, я не пьян, ты напрасно так полагаешь, — заговорил он, заглядывая ему в глаза: — Когда человек говорит правду, всегда считается, что он пьян... Или сумасшедший... И его надо... Сейчас же!..

А я не пьян. Это весь мир пьян и на ногах не стоит, а на карачках ползает... И хорошо... Учись ползать, Бугров, пока не поздно!.. Слышишь? Я тебя научу ползать, я! Сегодня научу! Слушай, Бугров, одна такая ночь бывает у человека в жизни — одна только...

Он схватил Клима за плечи, толкнул на диван и сам опустился рядом. Клим попытался вывернуться, но острые пальцы капитана клешнями впились в его плечи, прижали к спинке.

— Думаешь, ты знаешь, куда идешь, на что идёшь?.. Ты еще зелен и глуп, чтобы знать!.. Были! Сотни... Тысячи людей! Каких людей! Ради правды не жалели себя, ни крови своей, ни жизни!.. А их — за правду, за кровь, за все — в порошок, в пепел!.. И твой отец... Он был из них, из тех — и с ним сделали то же... Понимаешь?.. Нет?.. Тогда слушай. Слушай и запоминай. Кроме капитана Шутова тебе никто такого не расскажет!..

В эту ночь Клим впервые услышал правду о своем отце. Правду жестокую, страшную и неопровержимую, как неопровержимо было то, что рядом с ним сидел сам капитан Шутов и на расстоянии двух ладоней от себя Клим видел его гнилые желтые зубы.

Вначале он верил и не верил его словам.

Верил и не верил.

Верил, потому что капитан не мог сейчас лгать, в такие минуты люди не лгут, в таком — не лгут... И не верил — потому что Шутов был пьян. Потому что он только что болтал черт знает о чем — люди, на карачках...

И не мог не верить...

И была библиотека, книжка с карикатурами, генерал Франко, и маленький кулачок — по роже, фашиста, по роже!.. «Ты будешь настоящим коммунистом, сынок»... И смех... Т-с-с, чтобы не мешать — в библиотеке должно быть тихо... И кабинет, кресло... Проснуться и увидеть его, за лампой, с пером в руке... Мерцали золоченые корешки книг... Тех книг, его книг...

Ширма с павлинами. Всю жизнь — ширма с павлинами... Что там, за ширмой?..— Нельзя, Клим... Я скоро вернусь, Таня...— Будь спокоен, милый... Есть же правда на свете!.. Черный фургон фыркнул, пропал в темноте... Куда его, мама? — Он скоро, он же сказал, ты слышал... И слезы... Мама!.. Кровать, спина трясется... Не надо, мама! Разорванные фотокарточки. — Что ты наделал... Он был... Нам в школе. Дрянь! Он был твой отец! Слова, как жесть... Колокол... Колокола лили из меди... Медная труба, в ней горит солнце, трубач играет «к бою!» — ошметки земли брызнули из-под копыт... Он — впереди, трубач Первой конной!.. Ширма... Ширма с павлинами... Есть же правда на свете, милый!..

Он ничего больше не слышал. Он молчал. Он не знал, что плачет, что рыдания, которые из него хлынули неудержимо, давно уже заставили капитана смолкнуть и отойти к окну. Он не знал, сколько прошло времени — подняв голову от диванного валика, он увидел прямую спину с косо срезанными плечами и легкую струйку дыма. Он почувствовал, как напряглись все его мышцы,— как в тот момент, когда человек заносит топор, чтобы с одного маху расколоть суковатое бревно — и с радостью ощутил, как хрустнет, тонкая шея капитана под его пальцами.

Капитан обернулся. Лицо у него было мёртвое, усталое. С минуту они смотрели друг на друга, потом капитан, неторопливо перекатив из одного угла губ в другой папиросу, бросил на стол маленький блестящий браунинг.

— Он заряжен, — сказал капитан и снова отвернулся к окну. Над его головой опять повисла струйка дыма. Стрелять в него было все равно, что стрелять в труп.

— Как же вы... Так... Могли? — вырвалось у Клима.

— Нас не спрашивали...

— Но ведь вы же... человек!

Капитан нехотя повернулся, как будто каждое движение давалось ему с трудом и причиняло лишнюю боль.

— А ты — ты человек?.. Ну, докажи, что ты че-ло-век!.. — с циничной усмешкой проговорил он.

Потом лицо его стало вдруг серьезным и озабоченным. Что-то вспомнив, он подошел к тумбочке, на которой лежали учебники и тетрадки, вырвал листок и что-то быстро написал.

— Возьми, — почти строго приказал он Климу, вкладывая ему в одну руку бумажку, в другую — браунинг.— Ну, теперь все. Давай, — прибавил он, будто уговаривая и подбодряя, — Ты знаешь, как обращаться с этой штучкой? Бери. Ты ведь говорил: если из десяти один не виновен, ты бы прикончил всех... Именем революции... Никто не знает, кто виновный... Может быть, когда-нибудь разберешься... Ну?

Он снова занял свое место у окна.

В записке стояло:

«В смерти своей виновен я один.

Шутов».

Клим вздрогнул, скомкал записку и, швырнув браунинг на диван, бросился из комнаты.

27

Еще молчали птицы, еще не встрепенулась сонная листва на деревьях и на пустынном асфальте не было видно ни души.

Но бесформенные глыбы домов уже проступали из темноты, обретая строгие линии; небо раздалось ввысь и вширь; в холодной глубине его еще плавали бледные звезды, но все оно уже расцвело ровными синими тонами; ночь нехотя уползала на запад, и небо дышало чистотой, свежестью и ожиданием.

Странно и чуждо врезался в эту тишину короткий, похожий на выстрел звук. Наверное, лопнула шина...

Клим прислушался — и не уловил урчания мотора... Но он тотчас забыл об этом странном звуке.

Он шел, все убыстряя шаги, не зная, куда и чувствуя, что должен спешить.

Новое утро... Первое утро...

Когда-то уже было такое утро, и степь, и запах полыни, и перестук в теплушке, и голос, который донесся до него сквозь дремоту:

— Вот мы и встретимся, Сережа...

Вот мы и встретились, отец!

Что же дальше, отец?

Как жить? Во что верить?

— На карачки, человек...

Но ведь ты не ползал на карачках!

— Он поплатился за это...

Неправда, такие, как ты, не знают поражений. Для тебя жизнь — это борьба...

— А знамя? Честное, гордое знамя? Ему место у солнца. Смотри, его край волочится в грязи, его топчут и рвут...

Разве оно виновато, знамя?.. Надо вырвать его из нечистых рук, и поднять — высоко, надо всем миром!..

Но если...

Что дальше, отец?

Как жить? Во что верить?..

Хоть слово, отец! Хоть слово!..

Багряные полотнища зари уже простерлись в небе, и огромный, налитый пламенем шар, вздрагивая, поднимался над горизонтом.

Кто сказал, что от солнца слепнут?!

Он смотрел на него, широко открыв измученные, сияющие глаза и жадно дышал, дышал всей грудью, и ему казалось — он вдыхает вместе с холодным воздухом солнечные лучи.

Вот оно — завтра. Оно пришло. Оно наступило. Отныне уже нет завтра — есть сегодня. Только сегодня. И сегодня начинается бой, которому нет конца.

Кто, если не ты, и когда, если не теперь?..

Это твои слова, отец.

Я — слышу!

Примечания

1

Переведите здесь (нем.)

2

Я люблю вас (нем.)

3

Я очень люблю вас. Я думаю о вас в тишине ночей. Поцелуй меня, моя девочка. Не сходите ли вы со мной в кино сегодня вечером? (нем.)

Content

Герт Юрий Михайлович Кто если не ты

ВЕЛИКАЯ ТЕОРЕМА ФЕРМА

" ПУСКАЙ ОЛИМПИЙЦЫ ЗАВИСТЛИВЫМ ОКОМ ..."

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ ПЕРЕСЕКАЮТСЯ

БОЙ НАЧИНАЕТСЯ СЕГОДНЯ

Примечания