Рекс Стаут

Где Цезарь кровью истекал (сборник)

Rex Todhunter Stout

Some Buried Caesar

Too Many Cooks

Some Buried Caesar © Rex Stout, 1939

Too Many Cooks © Rex Stout, 1938

Настоящее издание выходит с разрешения литературных агентств Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2014

Где Цезарь кровью истекал

Глава первая

Этот солнечный сентябрьский день оказался полон неожиданностей.

Первая из них произошла, когда я, мгновенно сообразив, что машина не перевернулась вверх тормашками, а все стекла целы, выключил зажигание и обернулся.

Я не ожидал, конечно, увидеть его на полу, потому что он всегда пристегивался ремнями, но был уверен, что мне предстоит выдержать его взгляд, преисполненный дикой ярости. Однако я увидел, что он совершенно спокойно сидит на своем месте и его круглое лицо выражает лишь облегчение, я бы даже сказал, умиротворенность. Я застыл от изумления.

– Слава богу, – прошептал он.

– Что? – вырвалось у меня.

– Я сказал: «Слава богу».

Вульф отстегнул ремни и погрозил мне пальцем.

– Это все-таки произошло. Ты ведь знаешь мое недоверие к автомобилям. Я глубоко убежден, что они только делают вид, будто слушаются руля, но рано или поздно начинают капризничать. Так оно и вышло. Но мы уцелели. Слава богу, что на этот раз каприз оказался не смертельным.

– Какой там к черту каприз! Вы хоть понимаете, что́ произошло?

– Конечно. Я же сказал – каприз. Отправляйся!

– В каком смысле «отправляйся»?

– Я имею в виду – поехали дальше. Заводи эту чертову машину.

Я открыл дверцу и выбрался наружу – посмотреть, что́ стряслось. Полюбовавшись зрелищем, которое предстало передо мной, я распахнул заднюю дверцу и доложил:

– Ничего себе каприз! Пожалуй, надо записать этот случай. Впервые за девять лет, что я вожу ваши машины, мне пришлось остановиться не по собственному желанию. Вчера колесо было в полном порядке. Должно быть, оно напоролось на стекло – в гараже, где я оставил его прошлой ночью, или по дороге, хотя последнее маловероятно. Во всяком случае, мы ехали со скоростью пятьдесят пять миль, когда лопнула шина. Седан съехал с дороги, и все было бы нормально, не окажись тут это проклятое дерево. А теперь вот бампер погнут, капот помят, радиатор течет…

– Сколько тебе понадобится времени на ремонт?

– Нисколько. Легче восстановить Помпею.

– Кто же отремонтирует машину?

– Механики в гараже.

– Но ведь мы не в гараже.

Вульф закрыл глаза. Спустя несколько мгновений он приоткрыл их и спросил со вздохом:

– Где мы?

– В двухстах тридцати семи милях к северо-востоку от Таймс-сквер. В восемнадцати милях к юго-западу от Кроуфилда, где ежегодно проходит Североатлантическая ярмарка, которая открывается во второй понедельник сентября и продолжается…

– Перестань паясничать, Арчи. – Он посмотрел на меня с упреком. – Что мы теперь будем делать?

Признаться, я был растроган. Сам Ниро Вульф спрашивал меня, что нам делать!

– Не знаю, как вы, – сказал я ему, – но я собираюсь покончить жизнь самоубийством. На днях я вычитал в газете, что японцы всегда так поступают, когда подводят своего императора. А чем я хуже какого-нибудь японца? У них это называется сэппуку. Не харакири, как вы могли бы подумать, – так они крайне редко говорят, – а именно сэппуку.

– Что же нам теперь делать? – терпеливо повторил он.

– Остановим попутную машину и попросим подвезти. Желательно до Кроуфилда, где для нас оставлен номер в отеле.

– Ты поведешь ее?

– Кого?

– Машину, которую мы остановим.

– Я не уверен, что ее владелец доверит мне свою машину, увидев, что́ сталось с нашей.

Вульф поджал губы.

– Я не поеду с чужим водителем.

– Тогда я отправлюсь в Кроуфилд один, возьму напрокат машину и вернусь за вами.

– Нет. Это займет два часа.

Я пожал плечами.

– Выше по дороге, примерно в миле отсюда, стоит дом. Мы проезжали мимо него. Могу прогуляться туда и позвонить в Кроуфилд, чтобы за нами приехали.

– А я останусь наедине с этим покалеченным чудовищем?

– Совершенно верно.

Он отрицательно покачал головой.

– Вы не согласны?

– Нет.

Я отошел в сторонку, чтобы окинуть взглядом окрестности. День стоял прекрасный, и окружающие нас холмы и ложбины уютно дремали на солнце. С тех пор как седан съехал с дороги и врезался в дерево, по ней еще не прошла ни одна машина. Впереди, ярдах в ста, шоссе сворачивало и исчезало за деревьями. Дом, который мы проехали, виден не был. Вдоль дороги тянулся белый дощатый забор, а позади него лежало зеленое пастбище. За пастбищем, между деревьями, виднелась крыша какого-то здания. Никакой дороги туда не просматривалось, и я решил, что она должна находиться впереди, за поворотом.

Вульф поинтересовался, какого черта я стою, и мне пришлось вернуться к машине.

– Гаража нигде не видать, – известил я, – но вон там, среди деревьев, стоит дом. По дороге до него не меньше мили, но, если пойти напрямик через пастбище, можно выгадать ярдов шестьсот. Коли вас так пугает общество машины, остаться возле нее могу я – у меня есть оружие. А вы пойдете и позвоните. Ближе домов нет.

Вдали послышался собачий лай.

Вульф взглянул на меня.

– Там же собака!

– Вы угадали, сэр.

– Возможно, она из этого дома. Я не расположен сражаться со спущенным с цепи псом. Мы отправимся вдвоем. Только через забор я не полезу.

– Вам и не придется. Там есть ворота.

Он тяжело вздохнул и нагнулся к корзинам, одна из которых стояла на полу, а другая – на сиденье машины. В них были горшки с орхидеями. Цветы от каприза машины не пострадали. Затем Вульф начал вылезать из автомобиля, а я посторонился, освобождая для него пространство, которого ему требовалось довольно много. Выбравшись на волю, Вульф потянулся, вскинув к небу, словно клинок, свою трость яблоневого дерева, хмуро обвел взглядом окрестности и вслед за мной направился к воротам.

Мы были уже на пастбище и я закрывал за собой ворота, когда со стороны дома до меня донеслись крики. Я обернулся и увидел какого-то типа, сидевшего верхом на заборе. Он орал, чтобы мы уходили. На таком расстоянии я не мог с уверенностью судить, что́ у него в руках – дробовик или винтовка. Он еще не целился в нас, но уже, по меньшей мере, грозил, потрясая оружием. Пока я закрывал ворота, Вульф успел уйти вперед. Я подбежал и схватил его за рукав.

– Стойте! Если там сумасшедший дом, а перед нами один из его обитателей, то он может принять нас за сурков или диких индеек и…

Вульф возмущенно фыркнул:

– Это просто какой-то болван. Мы же находимся на коровьем выгоне.

Будучи истинным детективом, он поспешил представить вещественные доказательства, для чего ткнул тростью в направлении коричневой кучи у наших ног. Затем обозрел сидевший на заборе источник угроз, громко велел ему замолчать и двинулся дальше. Я последовал за Вульфом. Парень продолжал вопить, но мы упорно продвигались вперед. Происходящее нравилось мне все меньше и меньше, потому что дробовик, который я разглядел-таки в руках у психа, вполне мог попортить нам шкуры.

Посреди пастбища возвышался довольно крупный валун, и мы находились уже поблизости от него, когда произошла еще одна неожиданность.

Мое внимание было полностью поглощено психом с дробовиком, который торчал на своем насесте и орал все громче, как вдруг я почувствовал, что пальцы Ниро Вульфа сжали мой локоть, и тут же прозвучала его команда:

– Стой! Не шевелись!

Я замер на месте. Вульф, не поворачиваясь в мою сторону, сквозь зубы произнес:

– Стой абсолютно неподвижно. Медленно, очень медленно поверни голову направо.

Я решил было, что Вульф тоже спятил, но тем не менее поступил, как мне было приказано. Тут-то меня и ждал сюрприз. Справа, футах в двухстах, я увидел громадного быка – раньше я ни за что не поверил бы, что быки могут достигать таких колоссальных размеров. Красно-рыжий, с белыми пятнами и большим белым треугольником на морде, бык неторопливо и уверенно приближался к нам, время от времени потряхивая головой, то ли потому, что нервничал, то ли оттого, что пытался прогнать назойливых мух. Внезапно он остановился и, вытянув шею, принялся нас разглядывать.

Сзади послышался приглушенный голос Вульфа:

– Хоть бы тот болван перестал орать. Тебе что-нибудь известно о повадках этих животных? Ты видел бой быков?

Я пошевелил губами ровно настолько, чтобы прошелестеть:

– Нет, сэр.

– Стой спокойно, – пробормотал Вульф. – Ты шевельнул пальцем, и у быка тут же напряглась шея. Ты быстро бегаешь?

– Думаю, до забора добежать успею. Но вам это вряд ли удастся.

– Сам знаю. Лет двадцать назад я занимался спортом… Он уже роет землю копытами. И голова опущена. Если он на нас ринется… И еще эти идиотские вопли. Потихоньку отходи назад. Смотри прямо на него. Он последует за тобой. Когда он бросится на тебя – поворачивайся и беги к забору.

Я так и не успел выполнить эти наставления. Ни я, ни Вульф не двигались с места, поэтому, наверное, быка раздразнил наш недруг на заборе. Может быть, он даже спрыгнул на землю. Как бы то ни было, бык напряг шею и перешел к активным действиям. Даже если целью нападения был выбран тот псих, нам от этого легче не стало, поскольку мы находились как раз на линии атаки.

Бык надвигался на нас, как таран. Возможно, стой мы спокойно, он бы проскочил футах в трех правее, но стоять спокойно, когда на тебя несется разъяренное чудовище, выше человеческих сил. Вспоминая об этом теперь, я предпочитаю думать, что, задав стрекача, решил тем самым отвлечь внимание быка от Ниро Вульфа, но, сказать по правде, тогда я об этом и не помышлял. Я слышал позади себя топот копыт и готов поклясться, что ощущал спиной горячее дыхание. В то же время я уловил впереди какой-то шум и смутно различил красное пятно над оградой – там, где надеялся через нее перемахнуть. Вот и забор. Даже не пытаясь притормозить, я с ходу взлетел на него, но, когда мое тело уже готово было грациозно перелететь на другую сторону, одна рука вдруг сорвалась, и я плашмя повалился на землю. Я сел, тяжело отдуваясь, и услышал прямо на собой голос:

– Изумительно! Какое счастье, что я не упустила такое зрелище!

Я поднял глаза и увидел двух девушек. Одна была в белом платье и красном жакете, другая – в желтой кофточке и брюках.

– Прикажете повторить? – прорычал я.

Тот идиот с дробовиком бежал ко мне вприпрыжку, что-то несвязно выкрикивая. Я велел ему заткнуться, с трудом поднялся, захромал к забору – приземляясь, я сильно ушиб колено – и заглянул через него. Бык прогуливался ярдах в ста от меня, время от времени мотая головой. А посреди пастбища возвышался величественный монумент. Это был Ниро Вульф, со скрещенными на груди руками, стоявший на большом валуне. Я впервые видел его в такой позе и не мог отвести глаз, настолько торжественно и волнующе все это выглядело.

– Все в порядке, босс? – крикнул я.

– Скажи этому парню с ружьем, – отозвался Вульф, – чтобы загнал быка в стойло! И передай, что я еще с ним поговорю, когда выберусь отсюда!

Я оглянулся. Парень меньше всего на свете напоминал ковбоя. Он выглядел жалким и испуганным. Даже лицо его, со свернутым набок носом, казалось каким-то потрепанным. Тем не менее он напустился на меня:

– Откуда вы взялись? Почему не повернули обратно, когда я вам кричал? Какого черта…

– Попридержи язык, красавец. Мы представимся потом. Ты можешь загнать быка в стойло?

– Нет. И я хочу сказать…

– А кто может?

– Никто. Все на ярмарке. Через час, наверное, вернутся. И я хочу сказать…

– Потом скажешь. Ты хочешь, чтобы он целый час простоял на том валуне со скрещенными на груди руками?

– Он может сесть, в конце концов. Только пусть сию минуту уберется оттуда! Я охраняю быка.

– От кого? Уж не от меня ли?

– От кого угодно. Слушайте, если вы думаете, что это смешно…

Я повернулся к нему спиной и закричал Ниро Вульфу:

– Он охраняет быка! Требует, чтобы вы немедленно оттуда убрались! Он не может загнать быка, а те, кто могут, будут здесь через час.

– Арчи! – прогремел Вульф. – Когда я…

– Да нет же, ей-богу, я говорю правду! Мне этот бык нравится не больше, чем вам.

Воцарилось молчание. Затем с валуна послышалось:

– Значит, только через час?

– Так он говорит.

– Тогда тебе придется это сделать самому! Ты меня слышишь?

– Да.

– Вот и прекрасно. Лезь обратно и отвлекай быка. Прогуливайся перед забором. Там, кажется, была какая-то женщина в красном?

Я оглянулся по сторонам.

– Видимо, она уже ушла.

– Разыщи ее и одолжи эту красную штуку. Когда бык кинется на тебя, прыгай через забор. Повтори так несколько раз, продвигаясь на тот конец пастбища. Задержи его там, пока я не выберусь отсюда. Только пусть ему все время кажется, что он вот-вот до тебя доберется.

– Ладно.

– Что?

– Я сказал: «Ладно!»

– Хорошо. Приступай. Будь осторожен, не упади. Трава скользкая.

Когда я спрашивал девушку, не повторить ли для нее мой трюк, то подумал, что остроумно пошутил, но теперь… Ее нигде не было видно. Вторая, та, что в брючках, сидела на заборе. Я уже открыл рот, чтобы навести справки, как ответ прибыл сам, причем с другой стороны. Откуда-то из-за деревьев вынырнула машина с откидным верхом и остановилась перед воротами. Из машины высунулась девушка в красном и крикнула мне:

– Идите сюда и откройте ворота!

Я, прихрамывая, направился к ней, но парень с ружьем опередил меня, прыгая, словно гибрид козла и кенгуру. Когда я догнал его, он стоял возле машины, размахивая дробовиком, и декламировал законы про быков и про ворота.

Девушка убеждала его:

– Не упрямься, Дейв. Не оставлять же его там! – Она повернулась ко мне: – Откройте ворота и, если хотите, залезайте в машину. Дейв закроет их за нами.

Но Дейв завизжал как полоумный:

– Оставьте ворота в покое! Клянусь богом, я буду стрелять! Мистер Пратт приказал стрелять, если кто-нибудь полезет на пастбище!

– Чушь, – сказала девушка. – Ты уже нарушил его приказание. Почему ты не стрелял раньше? И теперь почему не стреляешь? Стреляй, сбей его с валуна. Посмотрим, как ты это сделаешь. Ну как, хотите спасти своего приятеля или нет? – обратилась она ко мне.

Я поспешил отодвинуть засов и распахнул ворота. Бык сразу развернулся в нашу сторону, наклонив голову набок. Дейв изрыгал угрозы и размахивал ружьем, но мы не обращали на него внимания. Когда машина въехала на пастбище, я быстро забрался в нее, а девушка приказала Дейву закрыть ворота. Бык уже принял угрожающую позу и начал рыть копытами землю. Куски дерна так и летели ему под брюхо.

Тут я сказал:

– Подождите-ка, вы думаете, из этого что-нибудь выйдет?

– Не знаю. Попробуем. Или вы боитесь?

– Боюсь. Снимите эту красную штуку.

– Ну, это уж предрассудки!

– А я суеверный. Снимите.

Я помог девушке снять жакет и положил его на сиденье между нами. Затем я полез под пиджак и вынул из кобуры пистолет.

Девушка посмотрела на меня:

– Вы что, сыщик? Не валяйте дурака. Или вы надеетесь остановить быка с помощью этой штуки?

– Попытаюсь.

– На вашем месте я не стала бы этого делать. Если, конечно, вы не готовы выложить сорок пять тысяч.

– Что выложить?

– Сорок пять тысяч долларов. Это не простой бык. Это Гикори Цезарь Гринден. Так что спрячьте ваш пистолет.

Я глядел на нее несколько мгновений, а потом произнес:

– Уезжайте-ка вы лучше отсюда. А я последую инструкции и заманю быка в дальний конец пастбища.

– Нет. – Она нажала на газ. – Мне тоже хочется острых ощущений!

Нас трясло и болтало из стороны в сторону.

– С какой скоростью мне лучше ехать? Никогда еще никому не спасала жизнь. Кажется, для начала я выбрала довольно странный объект.

Бык изображал из себя коня-качалку. Он взбрыкивал задними ногами и при этом опускал голову, а потом вставал на дыбы. При этом он пристально наблюдал за нами. Когда мы проезжали ярдах в тридцати от него, девушка восхитилась:

– Взгляните только, какой потрясающий бык!

В это время машина ухнула в какую-то яму, так что я чуть не вылетел наружу.

– Смотрите, куда едете, – рявкнул я, не отрывая взгляда от быка.

Он вполне мог подцепить машину на рога и понести ее с той же легкостью и грацией, с какой индианки носят на голове кувшин. Мы подкатили к валуну. Девушка притормозила и произнесла нараспев:

– Такси вызывали?

Я выскочил из машины и открыл Вульфу дверцу. Я не посмел поддержать босса под локоть, так как по выражению его лица понял: это было бы равносильно попытке поджечь бочку с порохом. Он уже стоял на нижнем уступе валуна на одном уровне с подножкой автомобиля.

– Доктор Ливингстон, я полагаю? – спросила девушка.

Губы Вульфа чуть заметно дрогнули.

– А вы – мисс Стэнли? Очень рад познакомиться. Меня зовут Ниро Вульф.

Ее глаза расширились от изумления:

– Боже всемогущий! Тот самый Ниро Вульф?

– Не знаю… Я – тот, который указан в Манхэттенском телефонном справочнике.

– Выходит, я и впрямь выбрала для начала довольно необычную личность. Садитесь скорей!

С ворчанием взгромоздившись на сиденье, он изрек:

– Машину очень трясет. Я не люблю тряски.

Она рассмеялась:

– Постараюсь ехать поаккуратней. Все же, я думаю, это лучше, чем трястись на рогах у быка.

Я заметил, что у нее довольно сильные пальцы. И теперь, когда она сняла жакет, было видно, как играют мышцы ее обнаженных рук, когда она крутит баранку, объезжая ухабы и рытвины. Я посмотрел на быка. Ему уже надоело фордыбачить, и вся его поза выражала величайшее презрение. Он выглядел даже более могучим, чем раньше. Девушка тем временем говорила Вульфу:

– Стэнли – это, конечно, хорошо, но меня зовут Кэролайн Пратт. О, извините, не заметила эту яму. Конечно, я не так знаменита, как вы, но два года была чемпионкой столицы по гольфу. Здесь вообще собрались сплошные чемпионы. Вы – чемпион среди детективов, Гикори Цезарь Гринден – среди быков, я – чемпионка по гольфу…

Так вот почему у нее сильные руки, подумал я. Дейв тем временем открыл ворота и едва не прихлопнул нас, когда мы выезжали. Кэролайн промчалась под развесистым дубом, нижние ветви которого чуть не сбросили меня с сиденья, и остановилась перед большим новым зданием. Дейв вприпрыжку мчался за нами с дробовиком. Я выпрыгнул из машины на дорожку, посыпанную гравием. Чемпионка по гольфу осведомилась у Вульфа, не нужно ли его куда-нибудь подвезти, но он уже открыл дверцу и вытаскивал свою тушу из машины, а посему не удостоил девушку ответом. Тут к нему подскочил Дейв и начал что-то громко спрашивать, но Вульф грозно взглянул на него:

– Известно ли вам, что вы подлежите судебному преследованию за попытку преднамеренного убийства? Я имею в виду не ружье, а то, что вы спрыгнули с забора и раздразнили быка, из-за чего он и напал на нас!

Вульф обогнул машину, подошел к своей спасительнице и раскланялся.

– Благодарю вас, мисс Пратт, за вашу находчивость.

– О, не стоит. Мне это доставило удовольствие.

Он поморщился.

– Это ваш бык?

– Нет, он принадлежит моему дяде, Томасу Пратту. Это его дом. Он скоро приедет. Могу ли я быть вам чем-нибудь полезной? Может быть, вы желаете пива?

– Благодарю. Я думал, что мне уж никогда не придется пить пиво. Мы ведь попали в аварию. Мистер Гудвин не смог справиться с машиной… Прошу прощения, мисс Пратт, я забыл представить вам мистера Гудвина.

Она вежливо подала мне руку.

– Так вот, мистер Гудвин не смог справиться с машиной, – повторил Вульф, – и мы врезались в дерево. Потом он божился, что во всем виновата лопнувшая шина. Он же уговорил меня в нарушение закона пересечь ваше пастбище. Хорошо еще, что я первым заметил быка. Мистер Гудвин проявил полное незнание повадок этих животных…

Еще на подъезде к валуну я по физиономии Вульфа понял, что он поведет себя как мальчишка, но не думал, что это произойдет на людях, и теперь бесцеремонно вмешался:

– Можно мне воспользоваться телефоном?

– О, вы перебили мистера Вульфа, – упрекнула меня Кэролайн. – Если он хочет объяснить…

– Я провожу вас к телефону, – послышался голос позади меня.

Я обернулся и увидел девушку в желтом. Она была на голову ниже меня. Красивые светлые волосы, насмешливые синие глаза. И она улыбалась уголками рта.

– Пойдемте, Эскамильо, – позвала она.

– Премного благодарен, – ответил я, устремляясь за ней.

– Кстати, меня зовут Лили Роуэн, – поведала она по дороге.

– Чудесное имя, – я широко осклабился. – А меня – Эскамильо Гудвин.

Глава вторая

– Который час? – донесся из открытой двери голос Ниро Вульфа.

Сверившись с часами, лежащими на стеклянной полочке, я вышел из ванной, придерживая рукав рубашки, чтобы не запачкать его еще не высохшим йодом.

– Три двадцать шесть. Надеюсь, пиво вас немного подбодрит. А то, как видно, радость жизни в вас угасает. Если уж вам даже не по силам достать часы из собственного кармана.

– Какая там радость жизни, – простонал он, – когда наша машина разбита вдребезги, а мои орхидеи в ней задыхаются…

– Они не задыхаются. Я не до конца поднял стекла.

Я посмотрел, высох ли йод, и опустил рукав.

– А действительно, почему бы вам не радоваться жизни? Капот всмятку, а мы целы. Бык до нас не добрался. Мы познакомились с чудесными людьми, которые приютили нас, дали прекрасную комнату с ванной, угостили холодным пивом, а меня персонально – йодом. Если же вы считаете, что у меня был шанс убедить парней из кроуфилдского гаража приехать за нами и машиной в самый разгар ярмарки, то попробуйте поговорить с ними сами. Они и вас сочтут за сумасшедшего. Вот-вот вернется мистер Пратт и отвезет нас в Кроуфилд вместе с багажом и цветами. Я звонил в отель, и мне обещали придержать наш номер до десяти часов вечера. Большего и ожидать нельзя. Там сейчас целые толпы народа из-за места в гостинице готовы вцепиться друг другу в глотки.

Застегнув рукав, я потянулся за пиджаком.

– Как пиво?

– Пиво хорошее. – Вульф нахмурился и пробормотал: – Толпы народа… – Он осмотрелся по сторонам. – Какая приятная комната… Просторная, светлая. Пожалуй, нужно сделать такие окна в моей комнате у нас дома. Когда, ты говорил, пришлют за нашей машиной?

– Завтра днем, – терпеливо повторил я.

– Завтра так завтра, – вздохнул он. – Раньше мне казалось, что я не люблю новые дома, но здесь очень приятно. Конечно, это заслуга архитектора. Знаешь, откуда взялись деньги на постройку дома? Мисс Пратт мне рассказала. Ее дядя – владелец нескольких сотен небольших ресторанчиков в Нью-Йорке. Он их называет праттериями. Видел их когда-нибудь?

– Естественно. – Я задрал штанину, разглядывая ушибленное колено. – Иногда в них обедаю.

– Да? И как еда?

Я пожал плечами.

В дверь постучали, и вошел какой-то тип с грязным лицом, в испачканных брюках и белоснежной накрахмаленной куртке. Он пробормотал, что приехал мистер Пратт и мы можем спуститься к нему, когда пожелаем. Вульф пообещал, что мы скоро явимся, и тип ушел.

– Видимо, мистер Пратт вдовец, – заметил я.

– Нет, – ответил Вульф, сделав попытку подняться. – Он никогда не был женат. Так сказала мисс Пратт. Ты не думаешь причесаться?

Нам пришлось пройти через весь дом, чтобы разыскать хозяев. Сперва мы попали в столовую, оттуда в гостиную, потом еще в одну комнату с роялем и, наконец, наткнулись на них на террасе, укрытой от солнца навесом. Обе девушки сидели в дальнем углу с каким-то молодым человеком, потягивая коктейли. Ближе к нам, за столом, двое мужчин оживленно разговаривали, тыча пальцами в какие-то бумаги. Один из них, молодой и прилизанный, походил на маклера. У другого, довольно пожилого, были темные, седеющие волосы, узкий лоб и квадратная челюсть. Подойдя к ним, Вульф остановился. Пожилой мужчина нахмурился и произнес:

– А, это вы!

– Мистер Пратт? – Вульф слегка поклонился. – Я – Ниро Вульф.

Молодой человек встал. Пожилой по-прежнему хмурился.

– Знаю. Племянница мне говорила. Я, конечно, слышал о вас, но, будь вы хоть президент Соединенных Штатов, все равно не имели права находиться на моем пастбище после того, как вам велели его покинуть. Что вам там понадобилось?

– Ничего.

– Зачем же вы туда забрались?

Вульф поджал губы, а затем спросил:

– Ваша племянница рассказала вам, что́ с нами произошло?

– Да.

– Вы считаете, она вам солгала?

– Почему? Конечно нет.

– Значит, вы думаете, что солгал я?

– Нет, – растерялся Пратт.

Вульф пожал плечами:

– Тогда мне остается только поблагодарить вас за оказанное гостеприимство – за телефон, пристанище, напитки. Особенно мне понравилось пиво. Ваша племянница любезно предложила отвезти нас в Кроуфилд… Вы позволите?

– Не возражаю. – Пратт все еще хмурился. Затем скрестил руки на груди и объявил: – Нет, мистер Вульф, я ни в коем случае не считаю, что вы солгали. Тем не менее хотелось бы кое-что выяснить. Сами понимаете, вы детектив, и вас могли нанять… Они способны на все. Меня уже замучили до смерти. Сегодня я ездил с племянником в Кроуфилд на ярмарку, так меня буквально выкурили оттуда. Пришлось уехать, чтобы от них избавиться. Я спрашиваю вас: вы пошли через пастбище в поисках быка?

– Опомнитесь, сэр! – вознегодовал Вульф.

– Вы приехали сюда из-за быка?

– Нет! Я приехал выставить свои орхидеи на ярмарке.

– Значит, вы выбрали мое пастбище случайно?

– Мы его не выбирали. Все дело в геометрии, и только. Через пастбище пролегает кратчайший путь к дому. Так нам казалось, – горестно добавил Вульф.

Пратт кивнул. Он посмотрел на часы, встал и повернулся к молодому человеку, складывавшему бумаги в портфель:

– Ладно, Пейви, поезжай шестичасовым поездом. Передай Джеймсону, чтобы ни в коем случае не спускал цену ниже двадцати восьми долларов. С прошлого года аппетит у людей не ухудшился. Только запомни: никаких пирогов…

Он еще говорил что-то о ценах на блюда, о каких-то новых контрактах в Бруклине, а напоследок крикнул Пейви, уже вдогонку, почем следует закупать салат. Затем наш хозяин вдруг спросил Вульфа, не хочет ли тот выпить чего-нибудь покрепче. Вульф ответил, что предпочитает пиво, но мистер Гудвин, без сомнения, не откажется. Пратт что было мочи заорал: «Берт!» На его крик откуда-то вынырнул грязнолицый и принял заказы. Когда мы расселись, трио из угла террасы присоединилось к нам со своими бокалами.

– Ты позволишь? – обратилась мисс Пратт к дяде. – Джимми мечтает познакомиться с нашими гостями. Мистер Вульф, мистер Гудвин, а это мой брат Джим.

Я учтиво привстал и понял, что Вульф затеял какую-то отчаянную игру. Вместо того чтобы, по обыкновению, извиниться, что не отрывает свою многопудовую тушу от стула, он поднялся во весь рост. Затем мы все сели, а блондинка Лили раскинулась в кресле-качалке с таким расчетом, чтобы мне лучше были видны ее ножки.

– Я, конечно, слышал о вас, – сказал Пратт Вульфу. – Мой друг, Пит Хатчинсон, рассказывал, как несколько лет назад вы отказались помочь ему в деле о разводе.

– Я стараюсь не браться за семейные дела, – кивнул Вульф.

– Поступай, как тебе нравится, – вот мой девиз, – изрек Пратт, отхлебнув глоток из бокала. – Это ваш бизнес, и вы вправе действовать по собственному разумению. Насколько мне известно, вы любите вкусно поесть. Мой бизнес как раз питание, а точнее, массовое питание. На прошлой неделе мы ежедневно продавали в Нью-Йорке в среднем сорок три тысячи обедов. Я вот к чему клоню: сколько раз вы обедали в моих праттериях?

– Я?.. – Вульф задержал дыхание, наливая себе пива. – Ни разу.

– Ни разу?

– Я всегда обедаю дома.

– Вот как… – Пратт не мог отвести взгляд от Вульфа. – Конечно, иногда можно и дома неплохо поесть. Но лучше все же… Мое имя прогремело, когда я пригласил в праттерию и накормил пятьдесят представителей высшего света. Видели бы вы, как они восхищались. Своего успеха я достиг благодаря качеству, а кроме того, рекламе. – Он поднял два пальца.

– Всепобеждающее сочетание, – пробормотал Вульф.

Мне захотелось лягнуть его под столом. Что это он вздумал лизать пятки всякой деревенщине? Но он не остановился даже на этом.

– Ваша племянница немного рассказала мне о вашей феноменальной карьере.

– В самом деле? – Пратт взглянул на нее: – У тебя пустой бокал, Кэролайн. – Он повернул голову и громко позвал Берта. Затем вновь обратился к Вульфу: – Что ж, она неплохо разбирается в моих делах. Два года работала у меня. Она увлеклась гольфом, у нее неплохо получалось, и я решил, что племянница-чемпионка послужит мне неплохой рекламой. Так оно и вышло. На поле для гольфа она принесла мне куда больше пользы, чем у меня в конторе. Ее братцу до нее далеко. Единственный мой племянник, а ни на что не годится. Верно, Джимми?

Юноша улыбнулся:

– Совершенно верно.

– Сам-то ты, конечно, думаешь иначе. Я продолжаю тратиться на тебя только потому, что твои родители умерли, когда ты был еще ребенком. Это, пожалуй, моя единственная слабость. А стоит мне подумать, что после моей смерти все перейдет тебе и твоей сестре – больше ведь некому, – и я начинаю мечтать о бессмертии. Ведь если представить, как вы распорядитесь моими деньгами… Позвольте спросить, мистер Вульф, вам нравится мой дом?

– Очень нравится.

Джимми фыркнул.

Не обращая на него внимания, Пратт косо поглядел на Вульфа:

– В самом деле? Его выстроил мой племянник. Дом закончен только в прошлом году. Я-то сам здешний, родился на этом самом месте, в старой хибарке. И как только это удалось Джимми…

Он продолжал разглагольствовать, а Вульф пока что откупорил еще одну бутылку пива. Да и я не терял времени даром, так как, слава богу, пил не виски из праттерии. Устроившись так, чтобы было удобнее поглядывать на блондинку, я расправлялся со вторым коктейлем и вовсе перестал обращать внимание на Пратта, занятый размышлениями о том, что ценнее в девушках: привлекательная внешность или умение спасти человека от бычьих рогов.

Но течение моих мыслей было самым бесцеремонным образом прервано. Из-за дома появились четыре человека и протопали на террасу. Вспомнив слова нашего хозяина о том, что его преследовали на ярмарке, и заметив недоброе выражение на лицах пришельцев, я машинально сунул руку за пистолетом, но вовремя спохватился и сделал вид, что просто хотел почесаться.

Пратт вскочил и, наморщив узкий лоб, яростно уставился на вновь прибывших. Один из них, приземистый и жилистый, с острым носом и пронзительными глазками, выступил вперед.

– Ну, мистер Пратт, надеюсь, наше последнее предложение удовлетворит вас?

– Я уже говорил, что нынешнее положение меня вполне устраивает.

– А нас – нет. Позвольте объяснить, что мы…

– Вы зря теряете время, мистер Беннет. Я повторяю…

– Позвольте сказать мне! – перебил внушительный мужчина в отличном сером спортивном костюме и автомобильных перчатках – это в теплую-то погоду. – Вы Пратт? Лу Беннет втянул меня в это дело. Я тороплюсь в Кроуфилд, а оттуда в Нью-Йорк. Меня зовут Каллен.

– Дэниел Каллен, – услужливо добавил Беннет.

– О! – благоговейно произнес Пратт. – Это честь для меня, мистер Каллен. В моем скромном доме… Садитесь, пожалуйста. Выпьете что-нибудь? Джимми, принеси гостям стулья. Познакомьтесь с моей племянницей, мистер Каллен…

Он начал представлять всех друг другу. Оказалось, что Лу Беннет был секретарем Национальной лиги по разведению скота гернсейской породы. Долговязого мужчину с жидкими волосами и усталым лицом звали Монт Макмиллан. Дэниел Каллен нуждался в рекомендациях не больше, чем, скажем, Джон Пирпонт Морган[1]. Четвертый гость, выглядевший еще более усталым, чем Макмиллан, оказался председателем совета Североатлантической ярмарки, по имени Сидни Дарт.

Берта отправили за выпивкой. Лили Роуэн подвинулась, и освободившееся возле нее место моментально оккупировал Джимми Пратт. Было очевидно, что гости не вызывают у девушки симпатии.

Лу Беннет вновь заговорил:

– Мистер Каллен торопится. Мистер Пратт, я уверен, вы оцените то, что он, как и мы все, пытается сделать для вас. Вы не потеряете ни единого цента. Все будет в полном…

– Да это же просто произвол! – взорвался Каллен, воззрившись на Пратта. – Это можно пресечь в судебном порядке! Какого черта…

– Извините меня, – поспешно вставил Беннет, – но мы уже обсуждали этот вопрос с мистером Праттом. Он не разделяет нашей точки зрения. Слава богу, что вы пришли к нам на помощь. – Он повернулся к Пратту: – Дело в том, что мистер Каллен великодушно согласился купить у вас Гикори Цезаря Гриндена.

Пратт кашлянул, помолчал немного и спросил:

– А что он будет с ним делать?

Беннет казался шокированным:

– Он же владеет едва ли не лучшим в стране стадом гернсейской породы.

Каллен сердито взглянул на Пратта:

– Поймите, Пратт, мне ваш бык не нужен. У моего лучшего производителя, Махуа Таланта Мастерсона, сорок три чистопородные телки. Еще три моих производителя сейчас проходят испытания. Я покупаю Цезаря исключительно в интересах нашего животноводства и Гернсейской лиги!

– Мистеру Каллену действительно не нужен ваш бык, – подхватил Беннет. – Он поступает очень благородно, но не согласен выложить за быка ту же сумму, которую вы уплатили Макмиллану. Я, конечно, понимаю, что бык теперь ваш, но согласитесь: сорок пять тысяч долларов – сумма несуразная. Даже Голдуотер Гранде был продан за тридцать три тысячи, а Цезарю далеко до Гранде. Гранде – отец ста двадцати семи племенных телок и пятнадцати бычков. Так что наши условия таковы: мистер Каллен платит вам тридцать три тысячи долларов, а Макмиллан возвращает двенадцать тысяч из суммы, которую вы ему заплатили. Таким образом, вы получаете все ваши деньги назад. Мистер Каллен тут же выпишет вам чек и сегодня же вечером пришлет за Цезарем людей и фургон. Если бык не потерял формы, то мистер Каллен выставит его в четверг на ярмарке. Надеюсь, животное здорово. Насколько мне известно, вы держите его на выгоне?

Пратт повернулся к Макмиллану:

– Вы меня уверяли, что полностью удовлетворены сделкой и не станете способствовать попыткам ее расторгнуть!

– Да, это так, – робко отозвался Макмиллан. – Но они меня убедили. К тому же ведь я старый гернсеец, мистер Пратт…

– Как вы смеете? – возмутился Каллен. – Вас следует исключить из Гернсейской лиги! Вам нет прощения! Вы прекрасно знали, что́ станет с быком, если вы его продадите!

– Вам легко говорить, мистер Каллен, – устало кивнул Макмиллан. – Ваше состояние измеряется миллионами. У меня же из-за кризиса осталось только мое стадо. А тут еще сибирская язва… И что в итоге? Четыре теленка, шесть коров, один бычок и Цезарь. Как мог я содержать Цезаря? Мне даже не на что купить овса. Я не знал никого, кто бы дал за него приличную цену, и разослал телеграммы крупнейшим скотоводам. И что я получил в ответ? Все знали, в каком бедственном положении я нахожусь, но никто не предложил мне больше девяти тысяч. Девять тысяч за Гикори Цезаря Гриндена! А тут ко мне пришел мистер Пратт. Он откровенно сказал, для чего ему нужен Цезарь. Это было невероятно. Чтобы избавиться от него, я заломил неслыханную цену – сорок пять тысяч!

Макмиллан приподнял бокал, посмотрел на него и поставил на место.

– Мистер Пратт тут же выписал чек… А ведь вы, мистер Каллен, не предложили мне и девяти тысяч. Насколько я помню, ваша цена была семь с половиной…

Каллен пожал плечами:

– Мне он был ни к чему. Теперь же вы все равно получите тридцать три тысячи. Точнее, оставите их себе из денег, уплаченных Праттом. Можете еще считать, что вам повезло. С моей стороны это чистая благотворительность. Я беседовал по телефону со своим управляющим и не уверен, нужна ли мне в стаде линия Цезаря. У нас всегда были быки лучше Цезаря и всегда будут…

– Вот уж нет! – Голос Макмиллана задрожал от ярости. – Вы просто дилетант! Кто вы такой, чтобы высказываться о быках? Да что там о быках – о самой завалящей корове? Оставьте в покое Гикори Цезаря Гриндена! Цезарь был лучшим из племенных быков! Элита! Да, я сказал «был», так как он мне больше не принадлежит. Но он еще и не ваш, мистер Каллен. Он внук самого Берли Великого. Его потомство насчитывало пятьдесят одну чистопородную телку и девять бычков. Я глаз не сомкнул в ту ночь, когда Цезарь появился на свет. Вот эти пальцы он сосал, когда ему было несколько часов от роду. – Он вытянул перед собой дрожащие руки. – Он получил девять главных призов на выставках, в последний раз – в прошлом году в Индианаполисе. Двенадцать его дочерей дают больше тринадцати тысяч фунтов молока и больше семисот фунтов масла каждая. А вы смеете утверждать, что он не нужен для вашего стада! Надеюсь, Цезарь вам не достанется, черт побери! Во всяком случае, я пальцем не шевельну, чтобы вам помочь! – Он повернулся к Беннету: – Мне самому пригодятся эти двенадцать тысяч, Лу. Я не желаю участвовать в вашей игре.

Что тогда началось! Беннет, Дарт и Каллен обрушились на Макмиллана. Понять, в чем тут дело, я затруднялся. Ясно было одно: он обманул их. И пошло-поехало: на карту поставлен престиж Гернсейской лиги и всего американского животноводства, случившееся подорвет авторитет ярмарки, у Макмиллана останутся тридцать три тысячи долларов и все такое прочее. Макмиллан упрямо отмалчивался, хотя чувствовалось, как это для него мучительно.

Внезапно всех заставил замолчать громкий окрик Пратта:

– Оставьте его в покое! Он здесь ни при чем. Я не возьму никаких отступных. Мне нужен только бык, он мой, у меня в сейфе хранится купчая. Вот и все.

Они уставились на него.

– Но это невозможно, – залопотал Беннет. – Послушайте, я же объяснил…

– Я не отступлюсь от своих слов. – Пратт упрямо выдвинул челюсть. – Я заплатил хорошую цену за этого быка и удовлетворен сделкой. Уже идут приготовления к приему гостей…

– Но после того, что…

Беннет вскочил, яростно размахивая руками, и я решил, что мне все-таки придется достать пистолет.

– Вы не смеете так поступить! – вопил он. – И вы этого не сделаете! Вы сумасшедший, если считаете, что это вам удастся. Я сделаю все, чтобы вам помешать! В Кроуфилде меня ждут двенадцать членов совета лиги, и вы увидите, что́ будет, когда я расскажу им о вашем решении!

Остальные тоже поднялись на ноги.

– Вы просто отвратительный маньяк, Пратт, – громко изрек Дэниел Каллен и повернулся к выходу. – Беннет, Дарт, пошли. Мне нужно успеть на поезд.

Он вышел. Беннет и Дарт послушно последовали за ним.

После некоторого молчания морщины на лбу Пратта разгладились, и он взглянул на Макмиллана.

– Знаете, Макмиллан, – сказал он, – мне не нравится этот Беннет. И то, что он говорил, тоже не нравится. Он способен даже пробраться на пастбище. А я не слишком полагаюсь на человека, охраняющего быка. Я признаю, конечно, что не могу чего-то еще требовать от вас за мои сорок пять тысяч долларов, но если вы не возражаете…

– Конечно. – Макмиллан встал, неуклюжий и долговязый. – Пойду взгляну. Я и так собирался это сделать.

– Вы сможете побыть там?

– Конечно.

Скотовод ушел.

Мы остались сидеть. Племянник с племянницей казались встревоженными, Лили Роуэн зевала, а Пратт хмурился. Ниро Вульф подавил вздох и допил пиво.

– Одно беспокойство, – пробормотал Пратт.

Вульф кивнул:

– Подумать только, из-за какого-то быка. Ведь не хотите же вы зажарить его и съесть!

А Пратт возразил:

– Именно так я и собираюсь поступить. В этом-то все и дело.

Глава третья

Так вот где собака зарыта! Молодежь и глазом не моргнула, но я вытаращился на нашего хозяина в немом изумлении. И по тому, как дернулась вверх голова Ниро Вульфа, мне стало понятно, что и он по-настоящему удивлен. Он выдал свое удивление еще и тем, что повторил вопрос, а такое случалось с ним крайне редко:

– Вы хотите съесть этого быка, мистер Пратт?

Пратт кивнул:

– Да. Может быть, вы заметили яму, которую роют в роще? Там быка изжарят на вертеле. Пир состоится через три дня, в четверг. Племянница с племянником и мисс Роуэн приехали сюда специально для этого. Я пригласил около сотни гостей, в основном из Нью-Йорка. Быка забьют завтра. Пришлось вызвать мясника из Олбани. Местные ни за что бы на это не пошли.

– Потрясающе! – Вульф по-прежнему держал голову высоко поднятой. – Значит, каждая порция обойдется вам примерно в четыреста пятьдесят долларов?

– Если так рассуждать, это и впрямь выглядит ужасно.

Пратт потянулся за бокалом, увидел, что он пуст, и кликнул Берта.

– Но подумайте, что́ можно получить за сорок пять тысяч, если потратить их на газетную рекламу? Для радио такие деньги вообще ничто. А из этого быка на вертеле я извлеку максимум выгоды. Вы разбираетесь в психологии?

– Я? – Вульф кашлянул и твердо ответил: – Нет.

– А следовало бы. Вот послушайте. Представляете, какой разразится бум, когда станет известно, что знаменитого быка, чемпиона породы, забили, чтобы устроить барбекю для сборища эпикурейцев? И кто это сделал? Том Пратт, владелец знаменитых праттерий! Еще многие месяцы посетители моих заведений, поедая ростбиф, будут подсознательно чувствовать, что пережевывают кусочек Гикори Цезаря Гриндена! Вот что я имел в виду, говоря о психологии.

– Вы упомянули эпикурейцев…

– Я пригласил по большей части влиятельных друзей. Ну и, конечно, прессу. Но будет и несколько эпикурейцев. – Пратт неожиданно вскочил на ноги. – Кстати, вы ведь тоже ценитель изысканной пищи. Как долго вы пробудете в Кроуфилде? Может быть, составите нам компанию? В четверг, в час дня.

– Благодарю вас. Я не уверен, что чемпионские достоинства Цезаря распространяются и на вкус, но это звучит весьма заманчиво.

– Еще бы! Сегодня вечером я собираюсь звонить в свое нью-йоркское агентство. Могу я сказать, что вы будете у нас? Для прессы.

– Конечно. Присуждение премий орхидеям состоится в среду днем. Возможно, после этого я уеду. Но сказать вы можете. Простите, а вы не испытываете угрызений совести оттого, что умерщвляете быка таких благородных кровей?

– С какой стати? Они упирают на то, что Цезарь дал большое чистокровное потомство. В нашей стране около сорока тысяч племенных коров гернсейской породы. И только пятьдесят одна из них ведет свое происхождение от Цезаря. А если послушать эту банду из Кроуфилда, то можно подумать, что я намереваюсь вырезать все гернсейское стадо. Я уже получил около сорока телеграмм, в которых мне угрожают расправой. Это все Беннет! Он натравливает на меня скотоводов.

– Видимо, это весьма важно для них.

– Конечно. Но и я могу сказать то же самое про себя. Хотите еще выпить, мистер Гудвин? А вы, мисс Роуэн? Эй, Берт! Берт!

Грязнолицый, надо отдать ему справедливость, исполнял свои обязанности довольно проворно. Три коктейля превышали мою обычную норму, но после столкновения с деревом и корриды на пастбище я решил, что лишний бокал мне не повредит. Разговоры о чемпионе-быке мне наскучили, я придвинулся к чемпионке-племяннице и принялся завоевывать ее расположение. Уголком глаза я заметил, что блондинка искоса поглядывает на меня, и, улучив момент, улыбнулся ей.

Я мог бы действовать и поактивнее, но впереди меня ожидали отнюдь не розовые перспективы. Мне предстояло до наступления сумерек доставить Вульфа, багаж и орхидеи в Кроуфилд, в номер гостиницы, распаковать вещи, обеспечить Вульфа едой, которую он мог бы проглотить, не подавившись, выслушать назидания по поводу моего неумения водить машину и рекомендацию не наезжать на встречные деревья, согласиться со всем этим и, возможно, еще час-другой сидеть и прислушиваться к его вздохам.

Я уже раскрыл рот, чтобы напомнить племяннице, что пора везти нас в Кроуфилд, как вдруг услышал, что Пратт пригласил моего босса остаться на ужин и Вульф дал согласие. Я злобно посмотрел на него, надеясь, что еда окажется отвратительной, так как знал: если мы прибудем в Кроуфилд после наступления темноты, устроиться в гостинице будет затруднительно, и тогда никаких человеческих сил не хватит, чтобы сладить с Вульфом.

Он уловил мой взгляд и закрыл глаза. Я же притворился, что не замечаю его, и сосредоточил все внимание на племяннице. Она была довольно милая и сообразительная особа, но слишком сильная, на мой взгляд. По-моему, девушка должна быть девушкой, а спортсменка – спортсменкой, хотя, конечно, возможны и промежуточные варианты. В ответ на приглашение Кэролайн я сказал, что с удовольствием сыграл бы с ней в теннис сет-другой, если бы не повредил руку и колено во время упражнений на заборе, что, впрочем, было неправдой.

В этот момент у входа на террасу появилась еще одна группа людей во главе с исключительно симпатичной особой лет двадцати двух, в полосатом костюмчике с пояском, с непокрытой головой, желтовато-коричневыми глазами и мягким чувственным ртом. За ней шел высокий стройный молодой человек не намного моложе меня, в коричневых брюках и пуловере. Замыкал шествие некий тип, которому следовало бы находиться в другом месте, а именно на территории, ограниченной Сорок второй улицей с юга, Девяносто шестой – с севера, Лексингтон-авеню и Бродвеем – с востока и запада. Там такие типы смотрятся, но в этой провинции их роскошные костюмы, модные рубашки и кричащие галстуки просто режут глаз.

Появление троицы вызвало довольно неожиданный эффект. У нашего хозяина удивленно отвисла челюсть. Джимми покраснел и встал. Кэролайн что-то пробормотала. Лили Роуэн нахмурила брови. Подойдя к столу, уставленному пустыми бокалами, неизвестная мне девушка обвела присутствующих взглядом и сказала:

– Нам, наверное, следовало предварительно позвонить?

Ее успокоили. Раздались приветствия. Субъект в модном костюме был здесь впервые – его пришлось представлять. Он носил фамилию Бронсон. Девушку звали Нэнси Осгуд, а стройный парень оказался ее братом Клайдом. В очередной раз кликнули Берта. Мисс Осгуд принялась уверять, что они не хотели нам мешать, заскочили по пути с ярмарки, буквально на одну минутку… Клайд Осгуд, на шее которого болтался бинокль, ироническим тоном обратился к Пратту:

– Монт Макмиллан прогнал нас с пастбища. Мы хотели взглянуть на вашего быка.

Пратт с безучастным видом кивнул, но я заметил, что жилы на его висках вздулись.

– Чертов Цезарь доставляет массу хлопот. – Он посмотрел на Нэнси Осгуд, потом перевел взгляд на ее брата. – Молодцы, что решили навестить нас. Приятный сюрприз. Я видел сегодня вашего отца в Кроуфилде.

– Да, он говорил мне.

Клайд замолчал, затем сделал несколько шагов и остановился прямо перед сидящей в кресле-качалке Лили Роуэн.

– Как поживаешь? – спросил он.

– Прекрасно. – Она запрокинула голову назад, чтобы лучше его видеть. – А у тебя все в порядке?

– Да, вполне.

– Очень рада. – Лили зевнула.

Этот диалог, видимо, как-то повлиял на Джимми Пратта. Он еще больше зарделся, хотя смотрел все время на Нэнси Осгуд, которая беседовала с Кэролайн. Кэролайн настаивала, что гости обязательно должны остаться и выпить что-нибудь. Мистер Бронсон присел, напустив на себя усталый вид. Клайд внезапно повернулся спиной к Лили и подошел к Пратту.

– Можно вас на минутку?

– Да, мой мальчик?

– Мы зашли с сестрой, чтобы повидать вас.

– Что ж, очень приятно. Теперь, когда я выстроил этот дом, мы ведь снова соседи, не так ли?

Клайд нахмурился.

– Соседи? – переспросил он. – Да, пожалуй. Формально, во всяком случае. Я хотел поговорить с вами насчет быка. Я знаю, зачем вам понадобилось все это… Вы просто хотите унизить моего отца. Отстань от меня, Нэнси. Я знаю, что́ делаю.

Сестра вцепилась ему в плечо:

– Клайд, нельзя же так…

– Оставь меня в покое! – Он стряхнул ее руку. – Вы хотите сделать из отца посмешище, зарезав быка, которому любой отцовский и в подметки не годится. В одном могу вас поздравить: вы выбрали для этой цели лучший экземпляр. Гикори Цезарь Гринден… Представляю, какая будет сенсация. Я это говорю, потому что немного разбираюсь в скоте. Во всяком случае, когда-то разбирался. Когда Цезарь еще никому не был известен, я хотел, чтобы отец его купил. И вы думаете, что вам удастся прикончить его?

– Конечно. Только с чего ты взял, будто я хочу обидеть твоего отца? Чушь какая-то… Я это делаю исключительно для рекламы.

– Черта с два! Я вас раскусил. Вы ведете нечестную игру против моего отца. Отстань, сестра!

– Ты ошибаешься, мой мальчик, – терпеливо произнес Пратт. – Я на это не способен. Послушай, что́ я тебе скажу. Насколько мне известно, лучший бык твоего отца уже довольно стар. Так вот, если бы твой отец пришел ко мне, когда я купил Цезаря, я бы просто подарил ему быка. Ей-богу, подарил бы.

– Так я вам и поверил! – Клайд кипел от негодования. – Сегодня весь Кроуфилд только об этом и говорит. Конечно, мой отец, как член Гернсейской лиги, тоже в курсе дела. Он предвидел, что у Беннета и Каллена ничего не выйдет. Зная вас с детства, он был уверен, что вы от своего не отступитесь. Моей сестре взбрело в голову приехать сюда и попытаться вас уговорить, и я согласился. По дороге мы встретили Беннета, Каллена и Дарта. Они рассказали нам, что́ здесь произошло. Тем не менее мы приехали, хотя я не могу понять зачем. А теперь я хочу заключить с вами пари. Вы когда-нибудь заключаете пари?

– Ну, вообще-то я этим не увлекаюсь, – пожал плечами Пратт, – но иногда не против дружеского пари.

– Что вы скажете насчет дружеского пари со мной? Скажем, на десять тысяч долларов?

– По какому поводу?

– Бьюсь об заклад на десять тысяч долларов, что вам не удастся зарезать Гикори Цезаря Гриндена.

– Клайд! – воскликнула Нэнси.

Вульф прикрыл глаза. Послышались оживленные возгласы, даже Лили Роуэн казалась заинтересованной.

– А что может мне помешать? – спокойно спросил Пратт.

Клайд поднял обе руки ладонями вверх.

– Принимаете пари или нет?

– Десять тысяч долларов, что я не зарежу Гикори Цезаря Гриндена?

– Да.

– За какой срок?

– Скажем, в течение недели.

– Хочу предупредить, что я советовался с юристом. Нет такого закона, который мог бы воспрепятствовать мне это сделать, каким бы чемпионом породы Цезарь ни был.

Клайд молча пожал плечами. Его лицо приняло выражение, которое я частенько наблюдал у игроков в покер.

– Что ж… – Пратт скрестил руки на груди. – Это становится интересным. Ну, тогда по рукам. Подпишем чеки?

Клайд вспыхнул.

– Банк не оплатит мой чек. Вы это прекрасно знаете. Но если я проиграю, то заплачу́…

– Ты предлагаешь джентльменское пари? Мне?

– Можете это так называть. Джентльменское пари.

– Мой мальчик, я польщен твоим доверием, но не могу согласиться на такие условия, когда речь идет о десяти тысячах долларов. Боюсь, что не стану заключать пари, пока не узнаю, насколько ты платежеспособен.

Клайд рванулся из своего кресла. Мои ноги мгновенно подобрались для прыжка, но Нэнси Осгуд удержала брата. Она попыталась увести его, лопоча что-то насчет того, что им нужно спешить, но он вырвался, оттолкнул ее и свирепо уставился на Пратта, стиснув зубы.

– Как вы смеете сомневаться в слове Осгуда? Ладно, в таком случае я выиграю у вас эту сумму, раз деньги для вас самое главное! Будет ли достаточно, если мой отец позвонит вам и подтвердит мою платежеспособность?

– Так ты действительно хочешь держать пари?

– Да.

– На десять тысяч долларов? В присутствии этих свидетелей?

– Да.

– Ладно, согласен. Если отец даст гарантию, тогда по рукам.

Клайд повернулся и вышел, ни с кем не попрощавшись. Бронсон отставил свой бокал и последовал за приятелем. Нэнси, хоть она и была очень встревожена, задержалась, чтобы немного сгладить впечатление от невоспитанности своих спутников.

– Тут попахивает чем-то скверным, – задумчиво произнесла Лили Роуэн. Она указала мне на место рядом с собой, где сидел раньше Джимми Пратт. – Сядьте сюда, Эскамильо, и поведайте мне, что́ произойдет дальше.

Я встал, со свойственной мне грацией подошел к ней, сел, завладел ее левой рукой и внимательно уставился на ладонь.

– Значит, так, – начал я. – Вы будете счастливы, но однажды, путешествуя под водой, натолкнетесь на лысого мужчину, сидящего среди водорослей. Вы подумаете, что это водяной царь, но он заговорит с вами по-русски. Вам покажется, что вы поняли, о чем он говорит, но через некоторое время вы, к своему великому ужасу, поймете, что ошиблись. Дайте-ка мне другую руку для сравнения.

Тем временем Джимми Пратт страстно убеждал в чем-то своего дядю:

– Вы позволили ему разговаривать с вами в таком тоне?! Мне хотелось ударить его! И я бы его ударил…

– Ладно, Джимми, – примирительно проговорил Пратт. – Ты бы не посмел поднять руку на Осгуда. Успокойся, мой мальчик. Кстати, если ты так агрессивно настроен, не согласишься ли помочь нам постеречь быка? Боюсь, нам придется не спускать с него глаз этой ночью.

– Вообще-то, дядя… – замялся Джимми. – Дело в том… Я уже говорил, что не одобряю этого. Такой бык… Как-никак чемпион…

– Значит, ты не хочешь там подежурить?

– Я бы не хотел в этом участвовать, дядя Том.

– Ну, ладно. Надеюсь, что мы и сами справимся. Как вы считаете, мистер Вульф, имею я право съесть собственного быка?

Вульф пустился в пространные философские рассуждения о писаных и неписаных законах, духовной ответственности и бычьей генеалогии. Он говорил возвышенно и страстно, и вскоре всем присутствующим уже казалось странным, что они могли волноваться из-за таких пустяков, как ссора Пратта с Осгудом, или барбекю из Цезаря, или пари на десять тысяч долларов.

Закончив свой монолог, Вульф обратился ко мне с предложением: поскольку мы приняли любезное приглашение мистера Пратта отужинать с ним, нам не мешало бы переодеться, для чего следовало достать из машины багаж. Джимми предложил было свои услуги, но Кэролайн сказала, что это должна сделать она, так как ей предстояло отвезти нас в Кроуфилд.

Я последовал за ней к машине. Увидев поодаль, под деревьями, кучу земли, на которой лежали кирки и лопаты, я остановился. Я заметил ее еще тогда, когда нас везли к дому, но не знал, для чего она предназначена.

– Там яма, где будут жарить быка? – осведомился я.

Кэролайн кивнула.

– Ужасно, конечно, но я не могу придумать подходящей отговорки, чтобы отказаться от дядиного приглашения участвовать в этом пиршестве. Залезайте в машину.

Когда мы выехали на дорогу, я спросил:

– Не мое это дело, но зачем все это понадобилось? Действительно для рекламы или чтобы утереть нос Осгуду-старшему?

– Не знаю… Мне надо подумать.

Я замолчал. Минуту спустя мы достигли места аварии. Кэролайн развернула свою машину перед останками нашей. Я выбрался наружу. Деревья и телеграфные столбы, озаренные последними лучами заходящего солнца, отбрасывали длинные тени на зеленый ковер пастбища. На другом конце выгона я увидел Монта Макмиллана, который внимательно смотрел в нашу сторону. Возле валуна величественной поступью прогуливался бык, выглядевший еще крупнее, чем прежде. Теперь, когда мне не грозила опасность, Цезарь казался красавцем.

Перетащив два чемодана, два саквояжа, опрыскиватель и корзины с цветами, я снова запер машину, в последний раз взглянул на быка, которого скоро должны были зажарить и подать на стол порциями по четыреста пятьдесят долларов каждая, и занял свое место рядом с мисс Пратт. Я по-прежнему молчал, ожидая, пока она заговорит, и наконец дождался.

– Я хочу сказать вам, о чем думала.

Я вежливо кивнул.

– Я думала о Лили Роуэн.

– Она зовет меня Эскамильо. Рассказала, что вы собираетесь завтра на ярмарку, и предложила пообедать с ней.

– И что вы ответили?

– Сказал, что не могу, так как не умею вести себя за столом. А на самом деле я просто не люблю кормить других за свой счет.

Кэролайн фыркнула:

– Она не собиралась кормиться за ваш счет. Она бы сама заплатила. Лили очень богата. Но она вампир. Она очень опасна.

– Вы имеете в виду, что она впивается людям в горло и пьет их кровь?

– Я имею в виду то, что сказала. Раньше разговоры об опасных женщинах я считала романтическими бреднями. Но Лили Роуэн действительно опасная женщина. Затрудняюсь даже сказать, скольких мужчин она погубила бы, если бы не ее лень. Я знаю троих, которых она свела с ума. Вы видели Клайда Осгуда. Он, конечно, не Адонис, но по-своему довольно красив. Ему двадцать шесть лет, как и мне. Многие поколения Осгудов владели этой землей, да и сейчас у них несколько тысяч акров. После окончания колледжа Клайд обосновался здесь и вел дела своего отца, который занимался политикой. Говорят, Клайд неплохо справлялся. Но два года назад он познакомился в Нью-Йорке с Лили Роуэн, и она вскружила ему голову. Она не впилась ему в горло, а просто проглотила его со всеми потрохами. А прошлой весной выплюнула. Это звучит не слишком красиво, но разве можно красиво описать поведение жабы? Клайд с тех пор не возвращался сюда. Он слонялся по Нью-Йорку, пытаясь увидеть ее или заставить себя не искать с ней встреч. Не знаю, зачем он оказался здесь. Возможно, узнал, что она приехала.

– Вы думали об этом? – спросил я.

– Нет, это только ключ к пониманию остального. – Она оценивающе посмотрела на меня. – Вы ведь детектив?

– Да, это моя работа.

– И вы… можете хранить тайну?

– Конечно, если это тайна.

– Так вот, Лили Роуэн пытается завлечь моего брата.

– Ну и что? – Я удивленно приподнял брови.

– Я не хочу, чтобы она его окрутила. Он пока еще не поддается, но… Я надеялась, что у него хватит здравого смысла, однако, видимо, ошиблась. К тому же я думала, что он влюблен в Нэнси Осгуд. А месяц назад Лили Роуэн начала завлекать его в свои сети. И Джимми… Даже Джимми наверняка не устоит перед ней. Черт бы ее побрал! И как это у нее получается?

– Не знаю. Но могу спросить.

– Я не шучу. Она же погубит его!

– Я и не воспринял это как шутку. Просто вы задали глупый вопрос. К тому же ее пребывание здесь… Зачем вы ее пригласили?

– Я думала, что если он увидит ее здесь, в провинции, то одумается. Но ошиблась…

Я поежился.

– Хоть я и хороший детектив, но расследовать здесь нечего. Это как раз один из тех случаев, которые мой босс относит к категории семейных. Помочь тут можно, либо отправив вашего братца в Австралию за шнурками для ботинок, либо перерезав Лили горло.

– Это я могла бы и сама – перерезать ей горло. Но, быть может, есть другой выход? Про это я и думала. Она кое-что про вас сказала, пока вы были наверху. Это и натолкнуло меня на одну мысль…

– Что же она сказала?

– Не могу повторить.

– Что-нибудь личное?

– Весьма.

– А что именно?

– Говорю же, что не могу повторить. Но это и еще то, что она попросила вас пообедать с ней… Я думаю, вы смогли бы отвлечь ее от Джимми. Если, конечно, позволите ей играть активную роль, как она привыкла. Что-то в вас ее привлекло. Я поняла это с того момента, как она назвала вас Эскамильо.

– Продолжайте.

– Это все. Разве только… Я не прошу вас об одолжении. Пусть это будет деловое соглашение. Пришлите мне счет, и я его оплачу. Только если он окажется слишком велик, мне придется выплачивать деньги по частям.

– Понятно. Я притворюсь невинным сосунком, позволю ей погубить меня и затем пришлю вам счет.

– Уверяю вас, это не шутка. Все, что угодно, но только не шутка. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Выпятив губу, я испытующе посмотрел на нее:

– Послушайте, я все-таки считаю, что это шутка. Допустим, она действительно погубит его. Мне кажется, если он попадет в ад, то непременно оттуда выберется. Ни один мужчина еще не оказывался в аду из-за женщины, если сам того не желал. Вы хотите меня нанять, чтобы избавить вашего братца от Лили. Но я не могу взяться за дело самостоятельно, ведь я работаю на Ниро Вульфа. Учитывая ваше беспокойство, я готов пойти вам навстречу. Я пообедаю с ней завтра при условии, что вы оплатите счет. Вам это обойдется доллара в два, а я обязуюсь рассказать все в мельчайших подробностях.

– И все-таки это не шутка, – отрывисто бросила она. – Два доллара вы получите, когда мы вернемся домой. – И она повернула ключ зажигания.

Конечно, не мешало бы отдохнуть часок перед ужином, но я, по-видимому, не заслужил такого счастья. Выгрузив корзины с орхидеями, я перенес их в ванную, затем втащил наверх чемоданы и, наконец, сходил за саквояжами.

Войдя в отведенные нам комнаты и услышав доносящийся из ванной шум, я поставил саквояжи на пол и отправился выяснять, в чем дело. Оказалось, Вульф, подняв крышки корзин, смотрит, не требуют ли цветы немедленной поливки. Я сказал, что, на мой взгляд, они чувствуют себя превосходно, с чем Вульф согласился. Затем я высказал еще одно соображение: поскольку наши рубашки и галстуки, наряду с прочими принадлежностями, находятся в чемоданах, саквояжи распаковывать ни к чему, хотя я их и принес.

Не удостоив меня взглядом, он проронил:

– По-моему, лучше распаковать все вещи.

– Все? – изумился я.

– Да.

– Вы хотите сказать, чтобы я все вынул?

– Да.

– Чтобы после ужина запихнуть все обратно?

– Нет. Мы остаемся ночевать здесь.

Я хотел было отпустить язвительное замечание, так как, будучи натурой методичной, люблю, чтобы все шло по плану, но сообразил, что нам выгоднее остаться здесь, чем ехать в Кроуфилд, который кишит охотниками завладеть нашим номером в гостинице. С другой стороны, я сознавал, насколько неправильно было бы потакать самолюбию Вульфа, соглашаясь с ним, а потому молча вернулся в спальню и начал колдовать над чемоданами. Вскоре Вульф пришел в комнату, снял пиджак и жилет, бросил их на одну из кроватей и принялся расстегивать рубашку.

– Как вам удалось добиться, чтобы мистер Пратт пригласил нас? Использовали свое обаяние? – вкрадчиво спросил я.

– Я его не вынуждал. К тому же мы не гости. Мистер Пратт был счастлив принять мое деловое предложение.

– О! – Я круто повернулся к нему, держа в руках охапку носков и носовых платков. – Ваше предложение.

– Да. Буду с тобой до конца откровенен, Арчи. Ведь я мог бы сказать, что предложение исходило не от меня. Учитывая его затруднительное положение, вполне естественно было отплатить ему за гостеприимство. Он сразу же согласился и предложил нам условия работы, которые показались мне подходящими.

– Понимаю, – сказал я, по-прежнему не выпуская из рук предметы одежды Вульфа. – Что же это за работа, хотелось бы мне знать?

– Не слишком прибыльная, но и не трудная – вести наблюдение.

– Так я и думал.

Открыв ящик комода, я сунул туда носки и платки. Я стоял и наблюдал, как Вульф вылезает из рубашки, которая, протестуя, трещит по всем швам.

– Я заподозрил это, когда вы велели распаковать чемоданы. Что ж, хоть какое-то разнообразие. Патрулировать пастбище. Быть телохранителем быка. Вы прекрасно выспитесь сегодня. Ведь вам ни с кем не придется делить эту чудесную комнату.

– Не дерзи, Арчи. Конечно, это будет скучно для такого непоседливого человека, как ты…

– Скучно? – Я замахал рукой. – Что вы! Скучать одному в ночи, поверяя свои тайны звездам? Вы меня плохо знаете. Я буду задыхаться от счастья, сознавая, что мое бдение позволит вам наслаждаться сном в этой прекрасной постели… И еще рассвет! Мистер Вульф, я обожаю встречать рассветы!

– Ты не увидишь рассвета.

– Черта с два! Разве что меня пристрелит Клайд. Или бык подцепит на рога.

– Ни то, ни другое. Я уже обо всем договорился с мистером Праттом и мистером Макмилланом. Тот человек, по имени Дейв, будет сторожить, пока мы ужинаем. В восемь тридцать ты его сменишь, а в час тебя сменит мистер Макмиллан. Ты и дома часто ложишься в такое время. Только не шуми, когда придешь. Я не привык, чтобы меня будили.

– Ладно.

Я снова полез в чемодан и достал Вульфу свежую рубашку.

– Но будь я проклят, если потерплю рядом с собой дробовик этого Дейва. Я улажу это с Макмилланом. Кстати, я тоже подрядился на одну работенку. Не очень прибыльную. Я получу два доллара в качестве гонорара, но их поглотят расходы. Клиент – мисс Кэролайн Пратт.

– Не дури, – пробормотал Вульф.

– Истинная правда. Она заплатила мне два доллара, чтобы я спас ее брата от участи, которая страшнее смерти. До чего все-таки здорово быть детективом! Половину ночи нянчить быка, чтобы на следующий день пасть жертвой блондинки. Гляньте, здесь оторвана пуговица – придется послать телеграмму Фрицу.

Глава четвертая

Поверить звездам свои тайны мне не удалось. Еще до захода солнца начали сгущаться тучи, и к половине девятого наступила кромешная тьма. Вооружившись фонариком и основательно набив желудок вкусной пищей – конечно, уступающей яствам Фрица Бреннера, но во много раз лучше стряпни из праттерий, – я покинул общество, когда все еще потягивали кофе, и отправился на дежурство. Миновав огород, я заметил Дейва. Он сидел на перевернутом бочонке и судорожно сжимал в руках дробовик.

– Все в порядке, – объявил я, выключая фонарик, чтобы не расходовать батарейки. – Ты, должно быть, уже предвкушаешь ужин?

– Нет, – ответил он. – Я не ем так поздно. Я поел мяса с картошкой в шесть часов. Зато я плотно завтракаю.

– Очень интересно. А где бык?

– Последние полчаса я его не видел. Но он был вон там, за большим деревом. И почему они не хотят его привязать? Ума не приложу.

– Пратт объяснил, что в первую ночь быка привязали, но он так ревел, что не давал никому спать.

Дейв хмыкнул:

– Ну и пусть бы себе ревел.

Решив поискать быка – все лучше, чем торчать на одном месте, – я пошел вдоль забора к воротам, через которые мы въехали, когда спасали Вульфа. Да, ночка и впрямь выдалась темная. Пройдя ярдов тридцать, я посветил на пастбище, но быка не обнаружил. Я увидел его, когда миновал ворота. Он не лежал на траве, как ему, по моему мнению, подобало, а стоял, уставившись на луч фонарика. Он был огромный, как слон. Я крикнул ему: «Все в порядке, дружище. Это я, Арчи, не волнуйся!» – и с этими словами повернулся и отправился обратно.

Я считал, что скорее Цезарь начнет давать молоко, чем его похитят! Тем не менее, раз уж мне выпало дежурить до часу ночи, я решил проявлять бдительность на случай, если какой-нибудь болван все-таки решится сунуться на выпас. Умыкнуть быка можно было только через ворота, причем для этой цели лучше подходили боковые. Туда я и побрел, придерживаясь рукой за забор. Конечно, куда проще было бы пройти напрямик через пастбище. В такой темноте Цезарю вряд ли снова захочется поиграть со мной в пятнашки, но все же…

За огородом, ярдах в двухстах, виднелись освещенные окна дома. Дойдя до угла забора, я повернул налево и не успел глазом моргнуть, как очутился в зарослях шиповника. Десять минут спустя я уже проходил мимо нашей машины, по-прежнему уютно уткнувшейся в дерево. Вот наконец и ворота. Я оседлал забор и посветил на пастбище, но свет фонарика не достал до быка. И я его выключил.

Если долго живешь в деревне, то знаешь все ночные звуки. Мне же все было внове – каждый звук вызывал естественное любопытство. Сверчки и кузнечики в счет не идут, но когда что-то шуршит в траве, интересно узнать, что это такое. Что-то зашуршало на дереве, за дорогой. Зашумела листва, затем все замерло и вновь зашумело. Может быть, сова, решил я, или какой-то безобидный зверек. Луч фонарика его все равно не достанет.

Так я просидел с полчаса, когда услышал другой звук, на этот раз со стороны машины. Как будто нечто тяжелое ударилось обо что-то. Я посветил фонариком, сначала ничего не увидел, но потом разглядел за машиной белое пятно. Я хотел было крикнуть, но сдержался, погасил фонарик, спрыгнул с забора и отскочил в сторону. Могло статься, что Гернсейская лига подослала парочку отчаянных парней или сам Клайд Осгуд оказался отчаянным. Я осторожно приблизился к машине, обошел ее сзади и ухватил кого-то за плечо.

Обладатель плеча взвизгнул, дернулся и возмущенно вскрикнул:

– Эй! Больно ведь!

Я включил фонарик, разжал пальцы и отступил.

– Ради бога, – сердито сказал я, – только не говорите мне, что вас обуревают нежные чувства к Цезарю.

Закутанная в темный платок поверх светлого платья, в котором она была за ужином, Лили Роуэн встала, потирая плечо.

– Если бы я не натолкнулась на крыло вашей машины, – заявила она, – вы бы и не догадались, что я здесь, и напугались бы до смерти.

– Замечательно. И зачем вам это?

– Черт побери, вы мне вывихнули плечо.

– Я вообще зверь. Как вы сюда попали?

– Пешком. Вышла прогуляться. Я не ожидала, что так темно, думала, глаза привыкнут. У меня зрение как у кошки, но такого мрака я не припомню. Это ваше лицо? Стойте спокойно.

Она дотронулась до моей щеки. Сперва я решил, что она царапнет, но прикосновение оказалось нежным. Когда же я почувствовал, что ее пальцы начинают ласкать мое лицо, то отшатнулся:

– Не надо! Я боюсь щекотки.

Она расхохоталась:

– Я хотела удостовериться, что это ваше лицо. Вы будете завтра обедать со мной?

– Да.

– В самом деле? – В ее голосе звучало удивление.

– Конечно. Точнее, вы можете пообедать со мной. Вы мне представляетесь довольно занятной особой. Почему бы не потратить на вас немного времени? Как на игрушку, которую можно выкинуть, когда натешишься. Ни для чего иного женщины мне не нужны. Все мои помыслы сосредоточены на карьере. Моя мечта – стать полисменом.

– Боже! Значит, мы должны быть благодарны, что вы уделяете нам хоть какое-то внимание? Давайте посидим немного в машине.

– Она заперта, а ключа у меня нет. К тому же я могу заснуть, а это мне не полагается – я охраняю быка. Поэтому вам лучше уйти. Я обещал держать ухо востро.

– Чушь!

Она обогнула крыло машины, задев меня, и села на боковую подножку.

– Идите сюда и дайте мне сигарету. Клайд Осгуд потерял голову и поэтому свалял дурака. Что может случиться с быком, если здесь всего двое ворот и одни находятся возле дома, а вторые охраняете вы? К тому же сейчас вы ничем не можете способствовать своей карьере. Идите же сюда и поиграйте с одной из ваших игрушек.

Я посветил в направлении ворот, выключил фонарик и подсел к ней.

– Не так близко, – произнесла она совершенно другим тоном. – Я боюсь щекотки.

– Во всем этом был, конечно, элемент неожиданности, – признал я, доставая сигареты. – Однако должен предупредить, что такие выходки меня раздражают. Ничего нового для меня вы не придумаете. К тому же вы немного не рассчитали. Подобная игра в кошки-мышки оправдана только тогда, когда вы уверены, что рыбка уже клюнула, а вам еще далеко…

Я прервал свои рассуждения, потому что она вскочила и зашагала прочь.

– Обед отменяется, – крикнул я ей вдогонку, – а что-то другое вы вряд ли сможете предложить.

Она вернулась, вновь уселась на подножку в футе от меня и провела кончиками пальцев по моему рукаву.

– Дайте мне сигарету, Эскамильо.

Я чиркнул спичкой, и она прикурила.

– Спасибо. Ну что ж, давайте знакомиться? Расскажите мне о себе.

– Что именно?

– Ну… расскажите о своей первой женщине.

– С удовольствием. Я плыл вверх по Амазонке на каноэ. Я был один, так как всю провизию шутки ради скормил крокодилам, а нанятые мной туземцы сбежали в джунгли. В течение двух месяцев я питался только рыбой, но однажды огромный тарпон оборвал мою снасть, и я остался без пропитания. Я умирал от голода, но упорно двигался вверх по реке, пока на пятый день не наткнулся на маленький островок. На берегу его стояла женщина восьми футов ростом. Это была амазонка. Я причалил к берегу, она подхватила меня на руки и отнесла в свою хижину, уверяя, что мне недостает только женской ласки. Ничего съедобного на острове не оказалось. Поэтому я избрал единственный выход и к заходу солнца уже варил амазонку в огромном котле, куда она обычно выжимала масло из лимонов. Она оказалась потрясающе вкусной. Насколько я помню, это и была моя первая женщина. Конечно, с тех пор…

Лили прервала меня и попросила рассказать о чем-нибудь другом. Мы выкурили еще по сигарете, и, возможно, мое дежурство так и закончилось бы, если бы вдруг с пастбища не донесся звук глухого удара, едва слышный из-за стрекота сверчков и кузнечиков. Это меня не очень обеспокоило, но я вспомнил, что ближайшие ко мне ворота не единственные, и решил выяснить, в чем дело. Лили запротестовала, уверяя, что это нелепо, но все-таки пошла со мной.

Она уцепилась за мою руку, – по ее словам, чтобы не упасть. Я забыл о зарослях шиповника, и Лили запуталась в них, так что мне пришлось извлекать ее оттуда. Завернув за угол, мы очутились в огороде, рядом с домом. Я сказал, что теперь она может уйти, но она заявила, что ей нравится мое общество. Цезаря я так и не обнаружил. Видимо, он предпочитал другой конец пастбища.

Мы приблизились ко вторым воротам, но быка по-прежнему нигде не было видно. Я остановился, прислушиваясь, и до меня донесся какой-то шорох, словно что-то волокли по земле. Я поспешил вперед, время от времени посвечивая на пастбище. Лили чуть приотстала. Признаться, шорох встревожил меня, поэтому я почувствовал огромное облегчение, когда увидел быка ярдах в десяти от забора. Потом мне показалось, что он стоит на голове. Во всяком случае, так это выглядело при тусклом свете фонарика.

Я припустил трусцой. Когда я остановился в очередной раз и включил фонарик, то увидел, что бык катает что-то рогами по земле. И вдруг я разглядел такое, что мои пальцы, державшие фонарик, онемели. Позади я услышал испуганный возглас Лили, а затем ее хриплый шепот:

– Это… это… Господи, да отгоните же быка!

Мне подумалось, что жертва, может быть, еще жива и надо действовать быстро и решительно. Я переложил фонарик в левую руку, достал пистолет и начал медленно приближаться к быку. Опасаясь, что он кинется на свет, я вытянул в сторону руку с фонариком и светил быку прямо в морду. Бык не тронулся с места. Когда я находился в десяти футах от него, он поднял голову и заморгал. Я несколько раз выстрелил в воздух. Бык взбрыкнул и ускакал прочь, сотрясая землю.

Я мигом подбежал к тому, что лежало на земле, и посветил фонариком. Одного взгляда было достаточно. Черта с два он жив, подумал я и принялся освещать пастбище, высматривая быка, но тут же понял, что это глупо, и вернулся к забору. Лили была на грани истерики. Она забросала меня вопросами.

– Это Клайд Осгуд, – ответил я. – Мертвый. Убирайтесь отсюда или замолчите, а то… – Я услышал крики со стороны дома и что есть мочи завопил: – Сюда! Сюда!

Показались огоньки фонариков. Через минуту на месте происшествия было уже четверо: Пратт, Джимми, Кэролайн и Макмиллан. Мне не пришлось ничего объяснять. Фонари были у каждого, а остальное лежало перед глазами. Кэролайн, взглянув, отвернулась и больше не оборачивалась. Пратт привалился к забору, не в силах отвести взгляд. Джимми влез было на забор, но тут же спрыгнул назад.

– Вынесите его оттуда, – сдавленным голосом произнес Пратт. – Надо вынести его… Где Берт? Куда подевался этот чертов Берт?

Макмиллан спросил:

– В кого вы стреляли? В Цезаря? Где он?

– Не знаю, – ответил я.

Появился Берт с сильным электрическим фонарем. Из темноты вынырнул Дейв с дробовиком в руках. Возвратившийся откуда-то Макмиллан сказал, что бык на другом конце пастбища и что его нужно привязать, но куда-то пропала веревка. Не видел ли ее кто-нибудь? Мы ответили, что не видели. Дейв вызвался принести веревку, и Макмиллан привязал быка. Я вдруг услышал свое имя и с изумлением увидел Вульфа.

– Где твой фонарик? – спросил он. – Дай его мне.

– Как вы попали сюда?

– Гулял, услышал выстрелы и встревожился, не случилось ли чего с тобой. Когда я подходил, мистер Макмиллан, привязывавший быка, рассказал мне, что́ произошло. Вернее, что́ было обнаружено. Кстати, мне вновь придется тебя предупредить, чтобы ты сдерживал свои профессиональные инстинкты. Не хватало только оказаться замешанным в этом деле!

– При чем тут профессиональные инстинкты?

– О! У тебя шок. Когда он пройдет, постарайся сообразить. – Он протянул руку. – Дай сюда фонарик.

Я отдал ему фонарик, и он пошел вдоль забора. Тут Макмиллан позвал меня на подмогу. Соскочив на непослушных ногах на пастбище, я заставил себя вернуться к месту происшествия. Дейв притащил брезент, и Джимми с Макмилланом растянули его на земле.

– Не надо его… Может быть, еще не поздно… Вы уверены, что он мертв? – произнес Пратт дрожащим голосом.

– У вас есть глаза? – спросил Макмиллан, расправляя брезент. – Посмотрите сами. Помогите, Гудвин. Положим его на брезент и возьмемся все вместе.

Мы понесли брезент – все, кроме Дейва, который поспешил вперед, чтобы открыть ворота. Когда мы шли мимо привязанного быка, он повернул голову и проводил нас взглядом. За воротами мы опустили брезент, переменили руки и понесли дальше. Взойдя на террасу, мы остановились в нерешительности, но тут появилась Кэролайн и провела нас в комнату за гостиной, где она накрыла простынями стоявший в углу диван. Мы опустили тело на диван, но брезент открывать не стали. Потом мы стояли вокруг, не глядя друг на друга.

Нарушил молчание Дейв:

– Никогда не видел ничего подобного. Господи, никогда такого не видел…

– Замолчи, – приказал ему Пратт. Он выглядел совсем разбитым. – Надо позвонить… Надо сообщить Осгудам. И доктору тоже. Обязательно надо вызвать доктора…

Джимми взял его под руку:

– Крепитесь, дядюшка. Вы не виноваты… Какого черта его понесло на пастбище? Выпейте чего-нибудь. Я сам позвоню.

Берт выскочил из комнаты, как только услышал слово «выпейте». Кэролайн вновь исчезла. Остальные топтались на месте. Я оставил их и пошел наверх.

В нашей комнате Ниро Вульф, уютно устроившись в кресле, при свете настольной лампы читал одну из книг, которые мы захватили с собой. Узнав мою походку, он не поднял головы, когда я вошел, – прямо как у себя дома. Я прошел в ванную, вымыл холодной водой руки и лицо, вернулся в комнату и сел.

Вульф оторвался от чтения:

– Ты не собираешься спать? Тебе бы следовало лечь. Расслабься, я скоро закончу. Уже одиннадцать часов.

– Знаю. Скоро явится доктор и захочет меня видеть. Я ведь был главным очевидцем.

Вульф кашлянул и снова углубился в книгу. Задумавшись, я сидел на краешке стула. Не знаю, сколько это продолжалось, но, когда Вульф снова заговорил, я обнаружил, что, уставившись в пол, скребу ладонь левой руки пальцами правой.

– Арчи, меня это раздражает.

– Привыкнете со временем, – грубо отозвался я.

Он дочитал до конца абзаца, закрыл книгу и вздохнул:

– Что, нервы не выдержали? Конечно, у тебя был шок. Но ведь тебе и прежде доводилось сталкиваться с такими вещами.

– Нет, дело не в нервах. Продолжайте читать. Сейчас у меня просто паршивое настроение, но к утру все пройдет. Вы что-то говорили о профессиональных инстинктах. Есть же у меня профессиональная гордость – пусть немного, но есть. Должен был я следить за быком или нет? В этом ведь заключалась моя работа. А я сидел у дороги и покуривал, в то время как бык убивал человека.

– Ты охранял быка, а не человека. Бык цел и невредим.

– Благодарю покорно. Не было еще случая, чтобы вы дали мне важное поручение, а я с ним не справился. Если Арчи Гудвину поручили следить, чтобы на пастбище ничего не произошло, то ничего и не должно было произойти. А вы говорите, что бык цел и невредим и что он всего-навсего убил человека…

– Ты считаешь, что должен был это предотвратить?

– Да. Я был обязан не допустить этого.

– Когда наконец ты научишься точности? – вздохнул он. – Ты говоришь, будто я сказал тебе, что бык убил человека. Я этого не говорил. Если бы я так сказал, то погрешил бы против истины. Мистер Осгуд, безусловно, убит, но не быком.

Я вытаращился на него:

– Вы с ума сошли! Я видел это собственными глазами!

– Расскажи, что́ ты видел. Я не слышал от тебя никаких подробностей. Однако, бьюсь об заклад, ты не видел, как бык подцепил живого Осгуда на рога. Не так ли?

– Не видел. Когда я туда добрался, бык катал Осгуда по земле. Я не знал, жив ли еще Осгуд, поэтому перелез через забор и пошел к быку. Когда я был в десяти футах…

Вульф нахмурился:

– Ты подвергал себя ненужной опасности. Осгуд был уже мертв.

– Тогда я этого не знал. Я выстрелил в воздух, бык убежал, а я пошел посмотреть. Собственно, и вглядываться особенно не пришлось. А теперь у вас хватает хладнокровия утверждать, что бык его не убивал. Вы что, хотите состряпать из этого криминальный случай, потому что мы временно остались не у дел?

– Нет. Я хочу, чтобы ты прекратил скрести себе ладонь и дал мне дочитать главу. Я же объясняю тебе, что смерть мистера Осгуда не была результатом твоей халатности. Это произошло бы, где бы ты ни находился. Я могу назвать тысячу твоих промахов, но случившееся сегодня к ним не относится. Это вообще не промах. Ты должен был следить за тем, чтобы быка не увели из загона. У тебя не было причин подозревать, что кто-нибудь попытается причинить быку вред. Ведь задача противной стороны как раз и заключалась в том, чтобы сохранить ему жизнь. Я надеюсь, что ты не будешь больше… – Он умолк, услышав шаги в коридоре.

Раздался стук в дверь, и вошел Берт.

– Вас просят спуститься вниз. Приехал мистер Осгуд.

Я ответил, что сейчас приду. Когда Берт вышел, Вульф сказал:

– Можешь ограничиться существом дела. То, что ты чесал себе ладонь, а я пытался это прекратить, касается только нас.

Я ответил, что думаю точно так же, и оставил его наедине с книгой.

Глава пятая

Внизу у лестницы меня поджидал Пратт. Он стоял, засунув руки в карманы и крепко стиснув зубы. Молча кивнув, он проводил меня в гостиную. Там, кусая губы, сидел какой-то человек. Не успели мы войти, как он рявкнул:

– Это вы Гудвин?

На его лице так и было написано, что он из тех, кто обожает командовать. Я сдержался и спокойно ответил:

– Да. Арчи Гудвин.

– Это вы стреляли и отогнали быка?

– Да, доктор.

– Я не доктор! Я Фредерик Осгуд. Моего сына убили. Моего единственного сына.

– Извините, я подумал, что вы доктор.

– Доктор едет из Кроуфилда. Мистер Осгуд живет по соседству и приехал раньше, – сказал Пратт.

Он стоял в сторонке и глядел на нас, по-прежнему держа руки в карманах.

– Расскажите, как все было. Я хочу знать, – потребовал Осгуд.

– Хорошо, сэр.

Я рассказал ему все вплоть до того момента, когда к месту действия подоспели другие. В конце я сказал, что остальные подробности он может узнать у мистера Пратта.

– Пратт вас не касается. Так вы говорите, что, когда мой сын залез в загон, вас там не было.

– Именно так я и говорю.

– Вы нью-йоркский детектив?

– Частный, – кивнул я.

– Служите у Ниро Вульфа и приехали сюда вместе с ним?

– Совершенно верно. Мистер Вульф сейчас наверху.

– Чем вы тут с Вульфом занимаетесь?

Не меняя тона, я ответил:

– Если хотите получить по зубам, то лучше встаньте.

– Какого черта…

Я предостерегающе поднял руку:

– Полегче. Я знаю, у вас только что погиб сын, и готов сделать на это скидку, но вы ведете себя нагло. И вообще, что с вами? Истерика?

Он закусил губу, а через мгновение заговорил более сдержанно:

– Нет, не истерика. Я хочу решить, стоит ли вызывать шерифа и полицию. Я не могу понять, что́ случилось. Я не верю, что все произошло так, как вы говорите.

Я посмотрел ему в глаза.

– Очень жаль. Потому что мой рассказ может подтвердить свидетель, который все время находился рядом со мной. Одна… э-э-э… молодая особа.

– Где она? Как ее зовут?

– Лили Роуэн.

Он в изумлении уставился на меня, потом на Пратта и снова на меня. Он даже перестал кусать губы.

– Она здесь?

– Да. И вот что еще я могу вам рассказать: неподалеку отсюда с нашей машиной произошла авария, и мы с мистером Вульфом пришли в этот дом, чтобы позвонить по телефону. Мы никого здесь не знали, в том числе и Лили Роуэн. После ужина она отправилась прогуляться и наткнулась на меня. Она была со мной, когда я обнаружил быка и отогнал его. Если вы вызовете полицию и полиция решит удостоить меня своим вниманием, то только зря потеряете время. Я вам рассказал все, что видел и делал.

Пальцы Осгуда впились в колени, как когти.

– Мой сын был вместе с этой Лили Роуэн?

– Пока она была со мной – нет. Мы встретились около половины десятого. Вашего сына я не видел с тех пор, как он ушел отсюда днем. Видела ли его мисс Роуэн, не знаю. Спросите ее.

– Я бы охотнее свернул ей шею! Что вы знаете о пари, которое мой сын заключил с Праттом?

– Я же вам все рассказал, Осгуд. Ради бога, успокойтесь хоть немного, – громко запротестовал Пратт.

– Я хочу услышать, что́ скажет он. Вы знаете условия пари?

– Конечно. Как и все другие, включая вашу дочь. – Я сочувственно взглянул на него. – Примите мой совет, сэр. У вас это скверно получается, очень скверно. Вы мне напоминаете плохого следователя, который пытается уличить карманника. Я видел многих людей, выбитых из седла внезапной смертью близких. Вам можно только посочувствовать, но если вы хотите разрабатывать какую-то версию, то лучше поручите это профессионалам. У вас есть подозрения?

– Да.

– Какие?

– Не знаю. Но я не понимаю, что́ произошло. Я не верю, что мой сын ни с того ни с сего полез в загон. Пратт утверждает, что он хотел увести быка. Это идиотское предположение. Мой сын не идиот. И не новичок в обращении со скотом. Разве мог он подойти к быку, если тот не на привязи? Или стоять на месте, когда бык бросился на него, и ждать, пока его не поднимут на рога?

– Вы же слышали, что́ сказал Макмиллан! – снова запротестовал Пратт. – Он мог поскользнуться, упасть, а бык был слишком близко…

– Я этому не верю. Зачем ему понадобилось туда идти?

– Чтобы выиграть пари.

Осгуд вскочил с места. Он был широкоплеч и чуть повыше Пратта, но с брюшком. Он наступал на Пратта, сжав кулаки, и цедил сквозь зубы:

– Дрянь ты этакая, я же тебя предупреждал, чтобы ты…

Я встал между ними, чувствуя себя более уверенно, чем при столкновении с быком. Лицом я стоял к Осгуду.

– Еще немного – и врачу придется лечить вас обоих. Если Пратт думает, что ваш сын пытался выиграть пари, то это его личное дело. Вы хотели узнать его мнение и узнали. А теперь прекратите! Иначе мы пошлем за шерифом и посмотрим, что́ он скажет. Потом все это попадет в газеты вместе с мнением Дейва, Лили Роуэн и всех остальных. Дело завертится, вмешается публика. А потом какой-нибудь смышленый репортер из Нью-Йорка напечатает интервью с быком…

– Извините, мистер Пратт, я никак не мог приехать раньше.

Мы обернулись. Вошедший – невысокий коренастый мужчина, у которого, казалось, не было шеи, – держал в руке черный докторский саквояж.

– Меня не было, когда позвонили… О, мистер Осгуд, это ужасно. Ужасно. Ужасно.

Я последовал за ними в соседнюю комнату, где стояли рояль и диван. Врач быстро подошел к дивану и поставил саквояж на стул. Осгуд встал у окна, спиной к нам. Когда отвернули брезент, врач громко вскрикнул: «Бог мой!» Осгуд невольно обернулся, но тут же принял прежнюю позу.

Через полчаса я поднялся наверх и доложил обо всем Вульфу, который успел облачиться в желтую пижаму и чистил зубы в ванной:

– Доктор Сэкетт засвидетельствовал смерть от несчастного случая вследствие раны, нанесенной быком. Фредерик Осгуд подозревает, что дело нечисто. По той же причине, что и вы, или нет, не знаю. Ведь вы мне своих подозрений не разъясняли. Мне никто не поручал выведывать у него…

Вульф прополоскал рот.

– Я просил тебя сообщить только факты.

– Все не так просто. Осгуд не хочет верить, что все случилось так, как представляется очевидным. Его главный довод: Клайд был слишком опытен, чтобы попасть быку на рога, и не имел никаких причин лезть в загон. Осгуд заявил это доктору Сэкетту и всем остальным. Однако Сэкетт списал его слова на шоковое состояние, и не без повода. Тогда Осгуд, даже не спрашивая разрешения позвонить, вызвал шерифа и полицию.

– В самом деле?

Вульф повесил полотенце на крючок.

– Напомни мне завтра отправить телеграмму Теодору. На одной из орхидей я обнаружил мучнистого червеца.

Глава шестая

Во вторник в одиннадцать утра я пил молоко из бутылки, которую купил в павильончике – в одном из сотен павильончиков, окружавших огромное круглое здание главного выставочного зала кроуфилдской ярмарки, – и наблюдал, как Ниро Вульф любезничает с конкурентом. Чувствовал я себя усталым. Блюстители закона прибыли в дом Пратта около полуночи, и мне удалось лечь спать только в третьем часу, а утром Вульф поднял меня в седьмом часу.

За завтраком с нами были Пратт и Кэролайн. Лили Роуэн и Джимми отсутствовали. Пратт, выглядевший так, будто не ложился вообще, сообщил, что Макмиллан взялся сторожить быка до утра и теперь отсыпается наверху. Джимми поехал в Кроуфилд, чтобы отправить телеграммы об отмене назначенного приема. Складывалось впечатление, что Гикори Цезаря Гриндена все-таки не изжарят в назначенный день. Однако его судьба оставалась неясной. Было ясно одно: в четверг быка не съедят.

Шериф и полицейские обнаружили в загоне около того места, где погиб Клайд Осгуд, веревку с крюком на конце, которая использовалась для того, чтобы перелезать через забор, и признали быка виновным в смерти молодого человека. Это не убедило Фредерика Осгуда, но вполне удовлетворило полицию, и подозрения Осгуда были отвергнуты, как туманные, неподтвержденные и надуманные.

Укладывая наверху наши вещи, я спросил у Вульфа, удовлетворен ли он сам. В ответ босс пробормотал:

– Я же сказал тебе вчера вечером, что Осгуда убил не бык. К этому убеждению привела меня моя дьявольская любознательность. Но я не желаю забивать голову второстепенными деталями, так что обсуждать их мы не будем.

– Вы могли бы просто упомянуть, кто это сделал…

– Прошу тебя, Арчи, хватит об этом!

Я вздохнул и продолжал укладывать чемоданы. Мы собирались переехать в гостиницу. Контракт на охрану быка был расторгнут, и хотя Пратт из вежливости просил нас остаться, обстановка в доме этому не благоприятствовала. Мне пришлось паковать багаж и таскать его в машину, опрыскивать и грузить орхидеи, ехать в Кроуфилд с Кэролайн в качестве шофера, выдерживать бой за комнатушку в гостинице, доставлять Вульфа и корзины на выставку, искать для них место, вытаскивать орхидеи из корзин, да так, чтобы не повредить их… В этих хлопотах прошло все утро.

Итак, в одиннадцать часов я пил молоко, пытаясь восстановить растраченные силы. Орхидеи были опрысканы, приведены в полный порядок и красовались на выделенных нам стендах.

Вышеупомянутый конкурент, Чарльз Э. Шэнкс, с которым любезничал Вульф, представлял собой низенькую толстую личность с маленькими черными пронзительными глазками и двумя подбородками, одетую в грязный, неглаженый шерстяной костюм. Потягивая молоко, я наблюдал за ним, что было весьма поучительно.

Шэнкс знал, что Вульф нарушил традицию и лично отправился в Кроуфилд с гибридными орхидеями-альбиносами только ради того, чтобы завоевать приз и обогнать Шэнкса, который получил награду за выведенный им гибрид. Знал он и то, что Вульф мечтает выставить его на посмешище, ибо он уклонился от участия в нью-йоркской выставке и дважды отказался обменяться с Вульфом альбиносами. Достаточно было одного-единственного взгляда на гибриды Шэнкса, чтобы убедиться: всеобщее осмеяние ему гарантировано. Более того, все это не составляло загадки для Вульфа. Однако, слушая их милую болтовню, можно было подумать, что со лба у обоих струится не пот, а избыток братской любви. Зная мстительность Вульфа, побудившую его затеять эту поездку, я предвидел, что послушать их разговор будет весьма поучительно.

Из-за трагедии, случившейся в загоне, мне пришлось испытать несколько мелких неприятностей. Во время сражения за номер в гостинице ко мне подкатил молодой человек с горящими глазами, большими ушами и блокнотом. Схватив меня за лацканы, он потребовал как можно более красочного описания смертоубийства, и не только для местной газеты, но и для агентства Ассошиэйтед Пресс. Я сообщил ему кое-какие подробности в обмен на помощь в получении номера. Интерес к делу проявили и несколько других охотников за новостями, прибывших в город для освещения ярмарки.

А когда я помогал Вульфу расставлять орхидеи, ко мне подошел высокий и тощий человек в клетчатом костюме с нацепленной на лицо улыбкой, которую я узнал бы даже в Сиаме, – улыбкой человека, занимающего выборный пост и ожидающего переизбрания. Оглядевшись кругом и убедившись, что за нами никто не подглядывает, он представился как помощник окружного прокурора и, стерев с лица улыбку, горестным тоном, более уместным для бесед о смерти избирателя, почти шепотом поведал, что хотел бы выслушать мой рассказ о трагическом происшествии во владениях мистера Пратта.

Чувствуя, что это начинает меня раздражать, я, вместо того чтобы понизить голос, повысил его.

– Окружной прокурор, говорите? Хочет предъявить быку обвинения в убийстве?

Это смутило его, однако ему надо было показать, что он оценил мое остроумие, не уронив при этом собственного достоинства. Но мой возглас привлек внимание посторонних, и кое-кто из них уже остановился неподалеку от нас. Выпутался он довольно ловко.

– Нет-нет, – сказал он, – никакого обвинения в убийстве, ничего подобного. Однако желательно дополнить доклады шерифа и полиции сведениями из первых рук, чтобы избежать жалоб на небрежность следствия.

Я быстро и без всяких прикрас нарисовал ему всю картину, а он задал несколько довольно разумных вопросов. Когда помощник прокурора ушел, я оповестил об этом Вульфа, но на уме у шефа были только орхидеи и Чарльз Э. Шэнкс, и он к моему сообщению интереса не проявил. Немного погодя появился Шэнкс, вот тогда я и отправился за молоком.

Меня мучила этическая проблема, которая не могла быть решена до часу дня. После всего, что произошло у Пратта, я не знал, захочет ли Лили Роуэн отобедать со мной, а если не захочет, то как быть с двумя долларами, выданными мне Кэролайн? В конце концов я решил, что если и не смогу отработать свой гонорар, то не по своей вине.

На мое счастье, Вульф договорился пообедать с Шэнксом. Я все равно не стал бы с ними обедать – был сыт по горло разговорами о хранении пыльцы, питательных растворах и противогрибковых средствах, так что незадолго до часа вышел из главного выставочного павильона и направился к закусочной под навесом, которую обслуживали дамы из методистской церкви.

Довольно неподходящее место, подумал я, для того, чтобы пасть жертвой коварной блондинки, но ведь она сама заверила меня, что там готовят лучшую еду на всей ярмарке, а Кэролайн подтвердила это во время нашей утренней поездки в Кроуфилд.

Стоял ясный день, и толпы народа поднимали тучи пыли. Ярмарка бурлила: игорные павильончики бойко делали свое дело, не говоря уже о продавцах флажков, воздушных шаров, хот-догов, прохладительных напитков и воздушной кукурузы, заклинателях змей, владельцах рулетки и тиров, лоточниках с двухцветными авторучками и мадам Шасте, которая была готова предсказать ваше будущее всего за каких-то десять центов.

Я прошел мимо помоста, на котором стояла улыбающаяся девушка в лифчике из чистого золота и мохнатой юбке длиной в целых одиннадцать дюймов, а мужчина в черном котелке охрипшим голосом объявлял, что через восемь минут в их шатре будет продемонстрирован таинственный и мистический танец Дингарулы. Человек пятьдесят толпились вокруг помоста, глазея на девицу. Лица мужского пола всем своим видом показывали, что не прочь приобщиться к мистике, женщины же глядели с презрением и никакого интереса не проявляли. Я не спеша отправился дальше.

По мере того как я продвигался по главному проходу, ведущему к трибунам, толпа становилась все гуще. Я споткнулся о мальчугана, пытавшегося проскользнуть у меня между ног и догнать свою мамашу, наступил на ногу довольно симпатичной дородной коровнице и стойко выдержал ее грозный взгляд, потом еле увернулся от игрушечного зонтика, который пыталась воткнуть мне в ребра маленькая девочка. Наконец, пробившись сквозь толчею и миновав баптистскую закусочную с высокомерием светского человека, который знает, что к чему, я добрался до палатки, где размещалась столовая методистов.

Хотите – верьте, хотите – нет, но она уже сидела за дальним столиком около полотняной стены. Скрывая удивление, я с важным видом направился к ней по посыпанному опилками полу. На ней был светло-коричневый трикотажный костюмчик, синий шарф и маленькая синяя шляпка. Среди упитанных сельских жителей она выглядела как антилопа в стаде гернсейских коров. Я сел напротив и высказал ей это сравнение. Она зевнула и заявила, что, насколько представляет себе антилопьи ноги, это не самый лучший комплимент. Еще до того, как я смог придумать достойный ответ, нас прервала методистка в белом фартуке, которая желала знать, что́ мы будем есть.

– Два куриных фрикасе с клецками, – заказала Лили.

– Подождите, – запротестовал я, – здесь написано, что у них есть говядина, запеченная в горшочках, и еще…

– Нет. – Лили была непреклонна. – Фрикасе с клецками здесь готовит миссис Миллер. Муж четыре раза бросал ее из-за скверного характера и четыре раза возвращался из-за ее кулинарных способностей. Это рассказал мне Джимми Пратт.

Официантка отправилась выполнять заказ. Лили улыбнулась и заметила:

– Я пришла сюда главным образом ради того, чтобы посмотреть, как вы удивитесь. А вы вовсе не удивились и начали сравнивать мои ноги с антилопьими.

Я пожал плечами:

– Придирайтесь, придирайтесь. Признаюсь, мне приятно, что вы пришли. Иначе как бы я узнал об этом фрикасе? А вот о ногах вы зря. Ваши ножки необычайно хороши, и мы оба это знаем. Ноги даны женщине для того, чтобы на них ходить или чтобы ими любовались, но не обсуждали их, особенно в методистской твердыне. Вы, кстати, католичка? Знаете, в чем разница между католиком и рекой, текущей в гору?

Она не знала – я рассказал, и мы разговорились. Принесли фрикасе, и первый же кусок заставил меня задуматься, насколько же мерзок характер миссис Миллер, если муж пытался ее покинуть. Мне пришла в голову одна мысль, и когда через несколько минут я заметил, как в палатку вошли Вульф и Чарльз Э. Шэнкс и устроились за столиком в стороне от нас, я извинился, подошел к ним и порекомендовал заказать фрикасе. Вульф с серьезным видом кивнул.

Лили спросила, когда я уезжаю в Нью-Йорк. Я ответил, что мы уедем либо в среду вечером, либо в четверг утром – в зависимости от того, когда судьи конкурса орхидей огласят свое решение.

– Само собой, мы встретимся в Нью-Йорке, – заявила она.

– Да? – Я подобрал остатки риса. – А зачем?

– Просто так. Но я уверена, что мы увидимся. Если бы я вас не заинтересовала, вы не вели бы себя так грубо. А я заинтересовалась вами еще до того, как увидела ваше лицо. Это было, когда вы шли через загон. У вас такая походка. Ну, я не знаю…

– Вы хотите сказать – своеобразная? Может быть, вы заметили, что и через забор я перелез весьма своеобразно, когда бежал от быка? Кстати о быках: как я понимаю, пир отменяется?

– Да. – Она содрогнулась. – Конечно. Когда я ехала сюда, у загона толпились зеваки. Там, где стояла ваша машина… где мы встретились вчера вечером. Они бы залезли в загон и расползлись повсюду, если бы там не дежурил полицейский. Я не могу тут больше оставаться. Сегодня же уеду домой.

– А бык еще в загоне?

– Да, в дальнем конце. Где Макмиллан привязал его. – Лили поежилась. – Я никогда не видела такого, как вчера… Чуть сознание не потеряла. Зачем они задают все эти вопросы? Почему хотят знать, была ли я с вами? Какое это имеет отношение к тому, что бык забодал Клайда?

– Так полагается при расследовании несчастного случая. У свидетелей берут показания. Кстати, вы не сможете уехать сегодня, если они захотят начать дознание. Они вас спрашивали, видели ли вы Клайда после ужина, когда пошли гулять и встретили меня?

– Да. Но я его не видела. Почему это их интересует?

– Не знаю. – Я положил в кофе сахар. – Может быть, подозревают, что вы лишили его всякой надежды и он полез в загон, желая покончить жизнь самоубийством. Романтические бредни, такое бывает… Еще они интересовались, не явился ли Клайд в дом к Пратту, чтобы повидать вас, верно?

– Интересовались… – Она посмотрела на меня. – Этого я тоже не понимаю. Почему они решили, что он пришел повидаться со мной?

– Возможно, им это подсказал отец Клайда. Вчера вечером, узнав, что вы здесь, он чуть не взорвался. У меня создалось впечатление, что когда-то вы виделись ему в кошмарах. Я-то понимаю, что это нелепо – при вашей внешности и всем прочем. Однако мне показалось, что он относится к вам не лучшим образом.

– Он просто зануда. – Она безразлично пожала плечами. – И не имеет права судачить обо мне. Во всяком случае, с вами. – Ее взгляд скользнул по мне. – И что же он заявил?

– Ничего особенного. Сказал только, что хотел бы свернуть вам шею. Я так понял, что вы когда-то дружили с его сыном. Полагаю, он сообщил об этом полиции и шерифу. Вот почему они интересовались, не ради ли вас Клайд пришел в дом Пратта.

– Нет, не ради меня. Вероятно, повидаться с Кэролайн.

Это для меня было новостью. Но я скрыл удивление и лениво осведомился:

– Разве между ними что-нибудь было?

– Да. – Она вытащила пудреницу и принялась изучать в зеркальце свою наружность с целью ее усовершенствовать. – Кажется, они были помолвлены. Вы, конечно, не знаете отношений, которые существуют между Осгудами и Праттом. Осгуды – богачи. Они ведут свой род от генерала, участника Войны за независимость. Их родственники в Нью-Йорке презирают этого выскочку Пратта. По мне, все это ерунда. Моя мать была официанткой, а отец – иммигрант, который зарабатывал на жизнь прокладкой канализации.

– По вам этого не скажешь. Пратт вчера говорил, что родился в старой хибаре, на месте которой теперь стоит его новый дом.

– Да, его отец служил конюхом у отца Осгуда. Клайд рассказывал мне об этом. Молодой Пратт был помолвлен с фермерской дочерью, красавицей Марсией. Когда Фредерик Осгуд вернулся домой после колледжа, он отбил ее у Пратта. Марсия родила ему Клайда и Нэнси. Пратт уехал в Нью-Йорк, и вскоре у него завелись деньги. Он так и не женился и стал выискивать способ досадить Осгуду. Он купил здесь землю, начал строиться, и стало казаться, что ему это действительно удастся.

– И тогда, – подхватил я, – Клайд, изучив историю фамильной вражды, пришел к выводу, что для примирения семей ему следует жениться на племяннице Пратта. Конечно, для подобных целей больше подходит дочь, но и племянница тоже годится.

– Нет, эта идея пришла в голову не Клайду, а Нэнси, его сестре. – Лили захлопнула пудреницу. – Зиму она провела в Нью-Йорке, пропадала в лучших ночных клубах и повстречала Джимми и Кэролайн. Она решила познакомиться с ними поближе и, когда приехал Клайд, все устроила. Вскоре она по-настоящему подружилась с Джимми, а Клайд – с Кэролайн. Затем Клайд увлекся мной, и это, видимо, отразилось на отношениях между Нэнси и Джимми.

– Вы были помолвлены с Клайдом?

– Нет. – Она слегка улыбнулась и глубоко вздохнула. – Нет, Эскамильо. Я вряд ли выйду замуж. Ведь брак есть не что иное, как экономическое соглашение. Мне повезло, что я могу не принимать в этом участие.

– Клайд вам нравился?

– Одно время. – Она повела плечами. – Но вы же знаете, как бывает скучно, когда тот, кого вы считали восхитительным, оказывается занудой. К тому же он хотел, чтобы я вышла за него замуж. Не думайте, что я такая бессердечная, вовсе нет. Кэролайн больше подходила на роль его жены, что я ему и сказала. Я думала, что у них все образуется, даже надеялась на это. Вот почему я считаю, что вчера он приходил повидаться, скорее всего, не со мной, а с Кэролайн.

– Может быть. Вы ее спрашивали?

– Бог мой, нет, конечно! Чтобы я спрашивала Кэролайн о Клайде! Я бы не осмелилась даже имя его упомянуть при ней! Она меня ненавидит.

– Но она же пригласила вас сюда.

– Да, из хитрости. Ее брат Джимми подружился со мной. И она решила, что если он приглядится ко мне здесь, в деревне, то поймет, какая я легкомысленная и коварная.

– Понятно. Значит, вы коварная?

– Ужасно. – Она снова улыбнулась. – Потому что я откровенна и бесхитростна. Потому что я никогда не предлагаю того, чего не могу дать, и никогда не даю того, за что потом ожидаю платы. Я страшно коварна. Но я, наверное, зря упомянула о легкомыслии. Вряд ли Кэролайн считает меня легкомысленной.

– Прошу прощения, мне на минуту нужно отойти, – прервал я ее и вышел из-за стола.

Ведя беседу с Лили, я краем глаза следил за столиком Вульфа, чтобы увидеть, как ему понравится фрикасе. Очевидно, оно оказалось вполне удовлетворительным, раз Вульф заказал вторую порцию. А покинул я свою искусительницу, повинуясь знаку, который он подал. Около Вульфа стоял какой-то мужчина и что-то говорил. Когда Вульф посмотрел в мою сторону и поднял бровь, я понял, что нужен ему, извинился и поспешил к боссу. Когда я подошел, мужчина повернул голову, и я узнал Лy Беннета, секретаря Гернсейской лиги.

– Арчи, я должен поблагодарить тебя за фрикасе. – Вульф положил на стол салфетку. – Оно великолепно. Только американские женщины, да и то немногие, умеют делать хорошие клецки. Ты знаком с мистером Беннетом?

– Да, мы встречались.

– Ты можешь без особых осложнений освободиться от… – Он указал большим пальцем в сторону моего столика.

– Прямо сейчас?

– Как можно скорее. Если ты не слишком увлечен беседой. Мистер Беннет разыскал меня по просьбе мистера Осгуда, который ждет нас в дирекции ярмарки.

– Хоть я и увлечен, но все улажу.

Я вернулся к своему столику, сообщил Лили, что нам придется расстаться, и попросил подать счет. Обед обошелся в один доллар шестьдесят центов. Оставив двадцать центов сверх счета на богоугодные дела, я с гордостью отметил, что на этом деле наша фирма получила двадцать центов чистого дохода.

С явным разочарованием, но без заметного раздражения Лили сказала:

– А я думала, что мы вместе проведем весь день. Посмотрим скачки, покатаемся на карусели, побросаем в цель мячи…

– Нет! – твердо возразил я. – Не сейчас. Что бы ни готовило нам будущее, что бы ни случилось, днем я на работе. Запомните раз и навсегда, что я человек подневольный и могу развлекаться только в свободное время. Я работаю даже тогда, когда вы об этом меньше всего подозреваете. Во время нашего восхитительного обеда я тоже работал и зарабатывал деньги.

– Наверное, когда вы говорили мне все эти очаровательные комплименты, главная половина вашего мозга трудилась над какой-нибудь сложной проблемой?

– Вот именно.

– Милый Эскамильо, дорогой Эскамильо, но ведь день когда-нибудь кончится, да? Что вы делаете вечером?

– Это известно только Богу. Я работаю на Ниро Вульфа.

Глава седьмая

Комната, куда провел нас Беннет, представляла собой просторное помещение с высоким потолком и обитыми тесом стенами, в одной из которых было два запыленных окна. Единственную мебель составляли три больших грубых стола и десяток стульев. На одном из столов была навалена охапка выцветших флагов и стояла корзина с яблоками. Остальные столы пустовали. Из стульев были заняты только три. Сидней Дарт, председатель совета Североатлантической ярмарки, который помещался на одном из них, поднялся, когда мы вошли. Фредерик Осгуд сидел ссутулившись, с усталым и горьким, но решительным выражением лица. Нэнси Осгуд выглядела несчастнее всех.

Беннет представил нас. Дарт пробормотал, что его ждут дела, и торопливо вышел. Вульф с безнадежным видом обвел глазами комнату и остановил взор на мне, безмолвно умоляя найти где-нибудь более подходящий для него стул. Но я безжалостно покачал головой: невозможно. Он поджал губы, вздохнул и уселся.

– Если я могу быть чем-нибудь полезен, то останусь… – промолвил Беннет.

Осгуд покачал головой:

– Спасибо, Лу. Можешь идти.

Беннет немного помедлил, всем своим видом показывая, что не прочь задержаться, и вышел. Когда дверь за ним закрылась, я пододвинул к себе стул и сел.

Осгуд окинул Вульфа хмурым взглядом.

– Значит, вы и есть Ниро Вульф? Я слышал, вы приехали в Кроуфилд выставлять орхидеи?

– Кто вам это сказал? – обрезал его Вульф.

Выражение лица Осгуда начало было меняться, но затем он снова нахмурился:

– Разве это имеет значение?

– Нет. Не имеет значения и то, зачем я приехал в Кроуфилд. Беннет сказал, что вы хотели проконсультироваться со мной, но, очевидно, не по поводу орхидей.

Я сдержал улыбку, зная, что сейчас Вульф не только захватывает контроль над ситуацией, что необходимо и желательно, но заодно и вымещает свое негодование по поводу того, что за ним послали и он пришел.

– Ваши орхидеи меня не интересуют. – Осгуд продолжал хмуриться. – А знать, почему вы здесь, мне важно. Может быть, вы друг Тома Пратта или работаете на него. Вы были вчера в его доме?

– Почему это для вас важно? – спросил Вульф пока еще терпеливо. – Вы хотите со мной проконсультироваться или нет? Если хотите, но я решу, что чем-то обязан противной стороне, я вас извещу. Вы начали разговор грубо и оскорбительно. Я не обязан давать вам отчет о причинах моего присутствия в Кроуфилде или где-либо еще. Если вы нуждаетесь в моих услугах, то я перед вами.

– Вы друг Тома Пратта?

Вульф хрюкнул от раздражения, поднялся и шагнул к двери.

– Пошли, Арчи.

– Куда вы? – вскричал Осгуд. – Проклятье, имею же я право спросить…

– Нет! – Вульф воззрился на него сверху вниз. – Вы не имеете права ни о чем меня спрашивать. Я профессиональный детектив, имеющий определенную репутацию. Когда я берусь за дело, то довожу его до конца. Если по какой-либо причине я не могу выполнить его добросовестно, то отказываюсь от него. Пошли, Арчи.

Я неохотно поднялся с места. Мне не хотелось бросать это дело, которое могло оказаться весьма интересным. Кроме того, мне не давало покоя выражение лица Нэнси Осгуд. Как только Вульф собрался уходить, на нем отразилось облегчение, которое стало еще очевиднее, когда Вульф направился к двери. Подобные наблюдения всегда будоражили мой ум, поэтому я обрадовался последовавшей за сим капитуляции Осгуда.

– Ладно, – проворчал он, – прошу извинения. Садитесь. Я, конечно, слышал о вас и о вашей чертовой независимости. Придется это проглотить. Вы мне нужны, ничего не поделаешь. Здешние идиоты… Во-первых, все они безмозглые, а во-вторых, трусы. Я хочу, чтобы вы расследовали смерть моего сына Клайда.

Вульф, конечно, принял извинения и снова уселся. Лицо Нэнси вновь напряглось, и рука ее, лежавшая на коленях, сжалась в кулак.

– Что именно вас интересует? – спросил Вульф.

– Я хочу знать, как он был убит!

– Его убил бык. Таково официальное заключение.

– Я ему не верю. Мой сын знал, как обращаться со скотом. Что он делал в загоне ночью? То, что говорит Пратт, – будто Клайд забрался туда, чтобы увести быка, – просто абсурд. У Клайда наверняка хватило бы ума не дать себя забодать.

– И все же бык его забодал. Если не бык, то кто убил его, каким образом и чем?

– Не знаю. Вы специалист, и я хочу услышать ваше мнение.

– Мнение специалиста стоит денег, мистер Осгуд, – вздохнул Вульф. – Особенно мое мнение. Я беру высокие гонорары. Сомневаюсь, смогу ли я взяться за расследование гибели вашего сына. Я собираюсь выехать в Нью-Йорк в четверг утром и не хотел бы здесь задерживаться. Я домосед, и когда покидаю свой дом, меня тянет обратно. За расследование я не возьмусь, а за гонорар в тысячу долларов могу сейчас же сообщить вам свое мнение.

Осгуд уставился на него:

– Тысячу долларов за то, что вы сейчас скажете?

– Я сообщу вам о выводах, к которым пришел. Не знаю, стоят ли они таких денег.

– Тогда какого черта вы их просите?

– Папа, я же говорила тебе, – вмешалась Нэнси. – Это глупо… Это ужасно глупо.

Вульф взглянул на нее, затем на ее отца и пожал плечами:

– Такова моя цена, сэр.

– За догадку?

– О нет. За правду.

– Правду? И вы готовы доказать ее?

– Нет. Я предлагаю вам купить правду, а не ее доказательства.

– Хорошо, я заплачу. Говорите.

– Так вот. – Вульф поджал губы и полуприкрыл глаза. – Клайд Осгуд оказался в загоне не по собственной воле. Он был без сознания, хотя еще жив, когда его туда втащили. Бык не бодал его, следовательно, и не убивал. Клайд был убит. Вероятно, одним, возможно, двумя мужчинами. А возможно, женщиной или мужчиной и женщиной.

Нэнси выпрямилась и словно окаменела. Осгуд уставился на Вульфа.

– Это… это… – Он замолк и сжал зубы. – Вы утверждаете, что моего сына убили?

– Да. Таково мое мнение.

– Насколько это верно? Откуда вы это узнали? Черт побери, если вы валяете дурака…

– Помилуйте, мистер Осгуд! Я не валяю дурака, я работаю. Заверяю вас, что мое мнение вполне компетентно. А стоит ли оно тех денег, которые вы за него платите, зависит от того, как вы им воспользуетесь.

Осгуд поднялся, подошел к дочери и пристально посмотрел на нее.

– Ты слышишь, Нэнси? – сказал он, как будто обвиняя ее в чем-то. – Ты слышишь, что́ он говорит? Я так и знал. Я говорил тебе! Его убили!

Он обернулся к Вульфу, хотел что-то сказать, но молча опустился на место.

Нэнси возмущенно спросила:

– Почему вы так говорите? С чего вы взяли, что Клайда убили? Почему вы говорите, будто… будто вы знаете…

– Потому что я пришел к такому мнению, мисс Осгуд.

– Но как? Почему?

– Успокойся, Нэнси. – Осгуд повернулся в Вульфу: – Хорошо, я услышал ваше мнение. Теперь я хочу знать, на чем оно основано.

– На моих умозаключениях.

– Из чего они вытекают?

– Из фактов. – Вульф поднял палец. – Вы можете их узнать, если пожелаете. Но вы говорили о «здешних идиотах» и назвали их всех трусами. Вы имели в виду власти?

– Да. Окружного прокурора и шерифа.

– Вы считаете их трусами потому, что они не решились взяться за расследование смерти вашего сына?

– Они не просто не решились, они отказались! Заявили, что мои подозрения надуманны и необоснованны. Правда, выразились другими словами, но имели в виду именно это. Они боятся не справиться.

– Но у вас положение, власть, политическое влияние…

– Нет. Особенно это касается окружного прокурора Уодделла. Я выступал против него на выборах. Его избрали в основном на деньги Тома Пратта. Но это же убийство! Вы сами говорите, что это убийство!

– Они, возможно, убеждены в обратном. При данных обстоятельствах это вполне вероятно. Вы полагаете, они смогут замять убийство, чтобы избавить Пратта от неприятностей?

– Я знаю только, что они не хотят меня слушать. Но я добьюсь, чтобы убийца моего сына был наказан. Вот почему я обратился к вам.

– Так-так… – Вульф поерзал на стуле. – Дело в том, что вы не смогли сообщить им ничего существенного. Вы им говорили, что ваш сын не полез бы в загон – но он там оказался. Сказали, что у него хватало опыта, чтобы не позволить быку себя забодать, – но это лишь ваше утверждение, а никак не признанный факт. Вы просили меня расследовать убийство вашего сына, но я не могу взяться за дело, если одновременно этим не займется полиция. Нужно будет проделать большую работу, а у меня здесь, кроме мистера Гудвина, нет помощников. Кроме того, я не имею права допрашивать людей. Если я вообще возьмусь за дело, то прежде всего необходимо обеспечить участие в нем властей. Окружная прокуратура находится в Кроуфилде?

– Да.

– Прокурор сейчас там?

– Да.

– Тогда я предлагаю встретиться с ним. Я берусь убедить его начать расследование немедленно. Это, конечно, потребует дополнительного гонорара, но я не стану называть непомерную сумму. После этого мы вернемся к вашей просьбе о том, чтобы я лично взялся за расследование. Возможно, вы решите, что в этом нет необходимости, а возможно, я сам посчитаю это бесцельным. Ваша машина здесь? Вы доверите ее мистеру Гудвину? Мою он разбил.

– Я сам вожу свою машину. Я или моя дочь. Ох, до чего мне не хочется ехать к этому ослу Уодделлу…

– Боюсь, что это неизбежно. – Вульф поднял свою тушу со стула. – Некоторые меры должны быть приняты безотлагательно. И в этом может понадобиться помощь властей.

Большой черный седан Осгудов вела Нэнси. Я сидел рядом с ней. Шоссе и улицы Кроуфилда были забиты машинами, направлявшимися на ярмарку или с ярмарки. Хотя Нэнси несколько импульсивно обращалась с рулем и судорожно нажимала на акселератор, в общем со своей задачей она справлялась неплохо. Один раз я обернулся и заметил, что Вульф цепко держится за ремень. Наконец мы подкатили к старому каменному зданию с вырезанными над входом буквами: «Кроуфилдский окружной суд».

Осгуд вылез из машины.

– Поезжай домой, Нэнси, побудь с матерью, – велел он. – Я позвоню, если выяснится что-нибудь новое.

– Лучше, чтобы она осталась, – вмешался Вульф. – Возможно, мне потребуется переговорить с ней.

– С моей дочерью? – Осгуд нахмурился. – Зачем? Ерунда!

– Как вам угодно, сэр. – Вульф пожал плечами. – Скорее всего, я не захочу браться за это дело. К тому же для клиента вы чертовски воинственно настроены.

– Но зачем вам может понадобиться разговор с моей дочерью?

– Чтобы получить информацию. Позвольте дать вам один совет, мистер Осгуд: отправляйтесь вместе с вашей дочерью домой и забудьте о мести. Компетентное расследование убийства – процесс весьма неприятный. Боюсь, вам придется нелегко. Оставьте эту мысль. Чек на тысячу долларов вы можете послать мне по почте, когда вам будет удобно.

– Я не отступлю.

– Тогда приготовьтесь к вмешательству в вашу личную жизнь, к назойливым расспросам, оскорбительной гласности.

– Все равно не отступлю!

– В самом деле? – Вульф наклонился и заглянул в несчастное лицо девушки, сидящей за рулем: – Тогда, пожалуй, подождите нас здесь, мисс Осгуд.

Глава восьмая

При обычных обстоятельствах нескрываемая самоуверенность Вульфа не вызвала бы ничего, кроме отвращения, но в этот день мне было жаль босса. Его вынуждали нарушать самые нерушимые правила: ездить с незнакомыми водителями, пробираться сквозь толпу, являться по вызову вероятного клиента, посещать государственных чиновников и все время искать место, где он мог бы с удобством пристроить свою тушу.

Комната в гостинице, которую удалось получить (оставленный нам номер уже заняли), оказалась маленькой, темной и душной. Единственное окошко выходило на строительную площадку, где беспрерывно грохотала бетономешалка. Стоило открыть окно, как в комнату влетали облака пыли. У наших стендов в выставочном павильоне негде было присесть. В закусочной у методистов стояли только складные стулья. В комнате, где мы разговаривали с Осгудом и где Вульф, видимо, ожидал найти что-нибудь сносное, стулья оказались лишь чуть-чуть лучше. Прокуратура оставалась последней слабой надеждой Вульфа.

Когда мы вошли в кабинет, Вульф сразу заметил единственное кресло с подлокотниками, обтянутое вытертой черной кожей, и с невиданной прытью бросился к нему. Дождавшись, пока закончится обмен приветствиями, он рухнул в кресло.

Окружной прокурор Картер Уодделл, невысокий пухленький человечек средних лет, довольно болтливый, не закрывал рта, выражая Осгуду свое сочувствие в связи с постигшей того утратой и заверяя, что прошлые выборы не оставили у него никаких враждебных чувств. Он говорил о любви к родному округу (две тысячи акров которого принадлежали Осгуду) и изъявил полнейшее желание продолжить утренний разговор, присовокупив, однако, что его мнение не изменилось. На это Осгуд заметил, что ничего не собирается обсуждать с ним, поскольку это будет пустой тратой времени, но мистер Ниро Вульф имеет кое-что сказать.

– Разумеется, разумеется, – затараторил Уодделл. – Репутация мистера Вульфа хорошо известна. Нам, бедным провинциалам, есть чему у него поучиться. Не так ли, мистер Вульф?

– Речь не об этом, мистер Уодделл, – изрек Вульф. – Сейчас я хочу сообщить вам кое-что об убийстве Клайда Осгуда.

– Об убийстве? – выпучил глаза Уодделл. – Ничего не понимаю… Petitio principii[2] не слишком хорошее начало для разговора, не так ли?

– Согласен. – Вульф устроился в кресле поудобнее и вздохнул. – Когда я говорю об убийстве, это не аксиома, но утверждение, требующее доказательства. Вы когда-нибудь видели, как бык убивает или ранит человека рогами?

– Нет, не могу этого утверждать.

– Вы когда-нибудь видели быка, забодавшего человека, лошадь или любое другое животное? Сразу же после того, как это случилось?

– Нет.

– А я видел. На корридах. Убитые лошади, раненые люди… даже убитые… Видели вы это или нет, но легко можно представить, что́ происходит, когда бык вонзает рога в живое тело и подбрасывает жертву в воздух. Кровь жертвы обрызгивает морду быка. Несчастный истекает кровью. Так было и с Клайдом Осгудом. Его одежда окровавлена. Я слышал, что в полицейском протоколе говорится о луже запекшейся крови на том месте, где он был убит. Вчера вечером мой помощник мистер Гудвин видел, как бык рогами катал тело Клайда Осгуда по земле. Естественно было предположить, что именно бык явился причиной его смерти. Но не более чем через четверть часа после того, как быка привязали, я осмотрел его. Морда у быка белая, на ней виднелось лишь одно пятнышко крови, и только кончики рогов были в крови. Этот факт отмечен в полицейском протоколе?

– Не знаю… Кажется, нет, – медленно произнес Уодделл.

– Тогда я рекомендую немедленно осмотреть быка, если ему еще не вымыли морду. – Вульф поднял палец. – Я пришел сюда, мистер Уодделл, не для того, чтобы строить догадки. И я не собираюсь с вами спорить. Часто, рассматривая различные аспекты явления, мы встречаемся с подозрительными обстоятельствами, которые требуют изучения и вызывают споры, но высказанные мной соображения служат бесспорным доказательством того, что Клайд Осгуд погиб не от рогов быка. Вы говорили о моей репутации. Я готов поставить ее на карту.

– Бог мой! – пробормотал Осгуд. – Бог мой, я же видел быка и даже не подумал…

– Боюсь, что вчера вам было не до размышлений, – заметил Вульф. – Никто от вас этого и не ожидал. Но от полиции, тем более сельской…

Прокурор, ничем не проявив обиды, согласился:

– Вы говорите дело, я это признаю. Но я хотел бы знать мнение врача.

– Если вы хотите проконсультироваться с врачом, поговорите с тем, который видел рану.

– Вы говорите очень убежденно, мистер Вульф. Очень.

Я заметил, что Уодделл старается не смотреть на Осгуда.

– Еще одно, – произнес прокурор. – Эта рана… Если ее нанес не бык, то кто и чем? Каким орудием?

– Орудие убийства валяется меньше чем в тридцати ярдах от забора. Или валялось. Вчера я его видел.

Ага, подумал я, сейчас начнется фейерверк. Мы все уставились на Вульфа. Осгуд что-то воскликнул, а Уодделл надтреснутым голосом переспросил:

– Что вы сказали?

– Я сказал, что видел его.

– Орудие убийства?

– Да. Я одолжил у мистера Гудвина фонарик, поскольку слабо верил, что Клайд Осгуд мог позволить быку забодать себя. Днем он сам говорил, что разбирается в скоте. Позднее его отцу пришла в голову та же мысль, но мистер Пратт не пошел дальше этого. Я взял фонарик, осмотрел быка и сразу понял, что не бык убил Клайда Осгуда. Возникает вопрос: кто же?

Вульф поерзал в кресле, которое все-таки было на восемь дюймов у́же, чем ему требовалось, и продолжил:

– Весьма интересен вопрос, от чего зависит умение делать точные выводы: от природных способностей или от тренировки? Что касается меня, то, как бы ни одарила меня природа, я имел возможность на протяжении длительного времени развивать свои способности. Один из результатов этого, не всем и не всегда приятный, заключается в том, что иногда я способен обращать внимание на вещи, меня не касающиеся. Так случилось и прошлой ночью. Через тридцать секунд после осмотра морды быка я пришел к выводу относительно возможного орудия убийства. Догадываясь, где его искать, я нашел его и осмотрел. Мои догадки подтвердились. Тогда я направился к дому, поняв, как было совершено убийство.

– Что это за орудие? Где оно?

– Обычная кирка. Днем, когда мистер Гудвин разбил мою машину и на нас напал бык, мисс Пратт вывезла меня из загона на автомобиле. Мы проехали мимо ямы, в которой, как я потом узнал, должны были жарить быка. Вокруг ямы виднелись кучи свежей земли и валялись кирки и лопаты. Осмотрев морду быка, я подумал, что орудием убийства могла быть кирка. Я отправился с фонарем к яме, и это подтвердилось. Там лежали две кирки. Одна совершенно сухая, с присохшими комочками земли, а другая влажная. Даже сам металл снизу еще оставался влажным, а деревянная ручка – тем более. На металле не было земли. Должно быть, недавно кирку тщательно вымыли. Недалеко от ямы я обнаружил шланг для поливки, и, когда поднял его, оттуда потекла вода. Ощупав траву вокруг шланга, я убедился, что она мокрая. Я почти уверен, что смертельную рану нанесли киркой, а затем орудие убийства окатили водой из шланга, смыв с него кровь, и снова положили на кучу земли, где я и обнаружил кирку.

– Вы утверждаете, что… – Фредерик Осгуд стиснул зубы. Костяшки его сжатых кулаков, лежавших на коленях, побелели. – Мой сын… убит… киркой?

Уодделл встревожился и попытался перейти в наступление:

– Но почему же вы вчера молчали, когда там были и шериф, и полицейские?

– Вчера я не представлял ничьих интересов.

– А интересы справедливости? Вы же гражданин! Вы знаете, какую ответственность несете за сокрытие улик?

– Ерунда. Я не скрывал ни бычьей морды, ни кирки. А мои мыслительные процессы и выводы, которые из них вытекают, принадлежат только мне.

– Вы говорите, что ручка у кирки оказалась мокрой, а на металле не было прилипшей грязи. А разве ее не могли вымыть по какой-нибудь другой причине? Вы расспрашивали об этом?

– Я никого ни о чем не расспрашивал. В одиннадцать часов вечера ручка кирки была мокрой. Если вы считаете разумным искать человека, который, не имея оснований чего-то опасаться, ночью моет кирку, что ж, действуйте. Если же вам нужно подтверждение моей версии, поищите лучше следы крови на траве возле шланга и отправьте кирку на анализ. С дерева весьма трудно удалить кровь.

– Не командуйте мной. – Окружной прокурор пронзительно взглянул на Осгуда и вновь обернулся к Вульфу. – Поймите меня правильно… И вы тоже, Осгуд. Я прокурор округа, я знаю свой долг и выполню его. Если было совершено преступление, то мы не закроем на него глаза, но я не собираюсь поднимать шумиху ради шумихи, и вы не можете ставить это мне в вину. Этого не одобрили бы мои избиратели, да и никому это не нужно. Есть кровь на морде быка или нет, узнаю я или не узнаю, почему ночью мыли кирку, все равно ваша версия кажется мне высосанной из пальца. Что же, убийца с киркой залез в загон – где, кстати, был бык, – потом туда же залез Клайд Осгуд и покорно ждал, пока убийца нанесет удар? Или другой вариант: Клайд находится в загоне, а преступник с киркой перелез туда следом за ним и убил его. Вы можете представить себе человека, на которого замахиваются киркой, а он спокойно ждет, пока его ударят?

– Я же вам говорил, Вульф! Только послушайте этого идиота, – прорычал Осгуд. – Вот что, Картер Уодделл! Я вам кое-что скажу…

– Прошу вас, джентльмены! – Вульф поднял руку. – Мы теряем время. – Он поглядел на прокурора и терпеливо промолвил: – У вас неверный подход к делу. Не нужно закрывать глаза на факты. Вы ведете себя как женщина, которая прикрывает пепельницей пятно на скатерти. Но ведь рано или поздно кто-нибудь все равно сдвинет пепельницу. Факты таковы, что кто-то убил Клайда Осгуда киркой. И ваша обязанность – установить это, выяснить, как все произошло, а не изобретать невероятные версии.

– Я ничего не изобретаю, я только…

– Прошу прощения. Вы считаете, что Клайд сам перелез через забор в загон и покорно стоял в темноте, ожидая, пока ему нанесут смертельный удар. Я признаю, что первое маловероятно, а второе почти невозможно. Это пришло мне в голову вчера вечером на месте преступления. И, как я сказал, к тому времени, когда я вернулся в дом, мне уже было ясно, как совершено преступление. Я не верю, что Клайд Осгуд сам перелез через забор. Сперва его, возможно, оглушили ударом по голове, затем отнесли к забору, подсунули под забор или перевалили через него и оттащили внутрь загона еще на десять – пятнадцать ярдов. Потом убийца с силой ударил его киркой, нанеся глубокую рану, которая очень похожа на те, что оставляют рога быка. Кровь, конечно, испачкала кирку, но не человека, который ее держал. Затем убийца снял с забора веревку с крюком и бросил ее около тела, создавая видимость того, что Клайд сам забрался в загон. Вымыв кирку водой из шланга, он отнес ее на место и ушел.

– А бык? – возразил Уодделл. – Что же, бык дожидался, пока убийца уйдет, и лишь затем накинулся на тело?

– Не могу сказать. Было темно. Бык мог напасть, а мог и не напасть. Предлагаю на выбор три варианта. Первый: убийца умеет обращаться с быком и, перед тем как отвязать животное, измазал его рога кровью. Второй: нанеся удар киркой, убийца подманил быка к телу, зная, что запах крови заставит быка, самое меньшее, прикоснуться к убитому. Третий: убийца действовал, когда бык находился на другой стороне загона, и вообще не пытался испачкать рога быка кровью, рассчитывая, что в суматохе и под влиянием других обстоятельств на это не обратят внимание. Его счастье, что мистер Гудвин подошел как раз тогда, когда бык удовлетворял свое любопытство. Но ему не повезло, что там оказался я.

Уодделл сидел хмурый, поджав губы. Через мгновение он выпалил:

– На ручке кирки должны быть отпечатки пальцев…

Вульф покачал головой:

– Убийца мог стереть отпечатки носовым платком или пучком травы. Вряд ли он идиот.

Уодделл нахмурился еще сильнее.

– Насчет того, что быка могли привязать к забору и вымазать рога кровью… Чтобы сделать это, надо знать норов быка. Мне кажется, проделать такое мог только Монт Макмиллан, ведь бык принадлежал ему. Может быть, вы сумеете объяснить нам, почему Монт Макмиллан хотел убить Клайда Осгуда?

– Силы небесные, конечно нет! Существуют по меньшей мере еще две альтернативы. Возможно, Макмиллан и способен на убийство ради спасения быка, однако не спешите с выводами! Помните, что убийство не имело отношения к попыткам уберечь быка. Клайда оглушили не в загоне, а где-то еще.

– Это только ваша догадка.

– Таково мое мнение. Я очень осторожно его высказываю. Это мой хлеб насущный и главный источник самоуважения.

Уодделл сидел поджав губы. Осгуд вдруг набросился на него:

– Ну, что вы скажете теперь?

Уодделл встал, отпихнув ногой стул, сунул руки в карманы и с минуту молча разглядывал Вульфа. Затем отступил назад и снова сел.

– Черт побери, – сказал он с горечью. – Придется срочно этим заняться. Боже, какой кошмар! На земле Тома Пратта… Клайд Осгуд… Ваш сын, Фред. И вы знаете, с кем мне придется работать… Знаете, чего стоит Сэм Лейк. Я сейчас же поеду к Пратту.

Он двинулся к телефону.

– Видите, каковы перспективы? – заметил Осгуд.

Вульф со вздохом кивнул:

– Ситуация очень сложная, мистер Осгуд.

– Да… И вот что я хочу сказать. Во-первых, приношу извинения за то, что грубо разговаривал с вами сегодня. Вы действительно заслужили свою репутацию. Не о всяком это можно сказать. Во-вторых, как видите, вам придется взяться за это дело. Вы не должны его оставить.

Вульф покачал головой:

– Я собираюсь выехать в Нью-Йорк в четверг утром. Послезавтра.

– Боже мой! Но ведь это же ваша работа! Какая разница, где вы будете – здесь или в Нью-Йорке?

– Разница огромная. В Нью-Йорке у меня свой дом, кабинет, повар, привычное окружение!

– Вы хотите сказать… – Осгуд захлебнулся от негодования. – Вы хотите сказать, что у вас хватит бесстыдства отказать человеку в моем положении ради личного комфорта?

– Хватит. – Вульф был невозмутим. – Я не несу ответственности за то положение, в котором вы оказались. Мистер Гудвин подтвердит вам – я терпеть не могу покидать свой дом, а тем более надолго. Кроме того, вы сочли бы мои претензии заслуживающими уважения, если бы видели, в каком шумном и вонючем гостиничном номере мне придется спать еще две ночи. И бог знает сколько еще, если я приму ваше предложение.

– Тогда переезжайте ко мне. Мой дом всего в шестнадцати милях от города, и вы сможете пользоваться моей машиной, пока не починят вашу.

– Не знаю… – Вульф с сомнением посмотрел на него. – Разумеется, если я возьмусь за это дело, мне немедленно потребуется большое количество информации от вас и вашей дочери. И ваш дом – самое подходящее место для того, чтобы ее получить…

Я вскочил, щелкнул каблуками и отдал ему честь. Вульф уставился на меня. Он, конечно, знал, что я вижу его насквозь, Макиавелли был по сравнению с ним невинным пастушком. Не то чтобы я не одобрил его решение – ведь теперь я тоже мог рассчитывать на вполне приличную кровать, – но оно служило еще одним доказательством, что по-настоящему доверять Вульфу нельзя ни при каких обстоятельствах.

Глава девятая

Нэнси отвезла нас в гостиницу за багажом, а потом на ярмарку, где мы еще раз глянули на орхидеи и опрыскали их водой. Шэнкса там не было, и Вульф договорился с женщиной у стенда с георгинами, чтобы та присмотрела за нашими цветами.

Утром по дороге в Кроуфилд Кэролайн Пратт показала нам поместье Осгудов. Оно находилось всего лишь в миле от дома Праттов. Амбары и другие хозяйственные постройки были хорошо видны с шоссе, но сам дом скрывался за деревьями. Когда мы подъехали, нашему взгляду предстало большое старинное белое здание с портиком.

Тут произошла неожиданная встреча. Когда мы входили в дом, к нам приблизился запыленный и потный Бронсон, вытиравший лоб носовым платком. Он сменил костюм, рубашку и галстук, но выглядел так же нелепо, как и вчера, когда я впервые увидел его на террасе у Пратта. Осгуд небрежно кивнул ему, но, заметив, что гость собирается что-то сказать, остановился.

Вчера, когда мое внимание занимали другие люди, я не особенно разглядывал Бронсона. Теперь же я отметил, что ему около тридцати лет, он высокого роста и хорошо сложен, с толстыми губами, тупым носом и острым взглядом серых глаз. Глаза его мне не понравились.

– Надеюсь, вы не будете возражать, мистер Осгуд, – почтительно произнес Бронсон, – но я был там.

– Где?

– У Пратта. Прошел лугом. Знаю, что обидел вас, когда сегодня утром не согласился с вами по поводу… случившегося. Я хотел осмотреть все сам. Я видел Пратта-младшего и этого Макмиллана.

– Чего вы хотели этим добиться?

– Ничего, наверное… Извините, если снова обидел вас. Это не входило в мои намерения. Я был осмотрителен. Видимо, мне не следовало оставаться здесь. Надо было бы уехать сегодня утром, но когда это случилось… Клайда нет в живых, и я здесь единственный из его нью-йоркских друзей. Мне показалось…

– Неважно, – грубо оборвал его Осгуд. – Оставайтесь, я же сказал…

– Знаю, но, честно говоря, я чувствую себя неловко. Я сейчас же уеду, если вы…

– Прошу прощения, – вмешался Вульф. – Лучше вам остаться, мистер Бронсон. Вы можете нам понадобиться.

– О, если Ниро Вульф говорит, чтобы я остался… – Он развел руками. – Но я могу переехать в гостиницу.

– Ерунда. – Осгуд нахмурился. – Вы же гость Клайда. Оставайтесь здесь. Но если вам захочется прогуляться по полям, там есть много других дорожек, кроме той, что ведет во владения Пратта.

Он двинулся вперед, и мы последовали за ним.

Несколькими минутами позже мы сидели в большой уютной комнате с окнами до пола и книжными шкафами вдоль стен. Нам прислуживала курносая девица, которая настолько же превосходила внешним видом праттовского Берта, насколько отставала от него в расторопности. Осгуд хмуро глядел на свой коктейль. Вульф потягивал пиво, которое, судя по выражению его лица, было слишком теплым, а я довольствовался чистой водой.

– В своей работе я пользуюсь только собственным методом, – брюзжал Вульф. – Я отбрасываю все несущественное. Факты таковы, сэр, что вчера вечером в присутствии мистера Гудвина вы вели себя неподобающим образом по отношению к нему и мистеру Пратту. Вы были грубы, самонадеянны и безрассудны. Мне надо знать, было ли это вызвано эмоциональным потрясением, которое вы перенесли, уверенностью в том, что Пратт замешан в смерти вашего сына, или же таково ваше обычное поведение?

– Конечно, я был потрясен, – отрывисто произнес Осгуд. – Наверное, я несколько самонадеян, если вы хотите это так назвать. Мне бы не хотелось думать, что я груб, но в сложившейся ситуации я не мог вести себя с Праттом иначе. Считайте, что я всегда так себя веду, и забудем об этом.

– Откуда ваша неприязнь к Пратту?

– Черт побери, это не имеет никакого отношения к делу! Старая история, которая никак не связана…

– А не отвечает ли вам Пратт такой же неприязнью, способной толкнуть на убийство?

– Нет. – Осгуд сделал нетерпеливый жест и поставил бокал на стол. – Нет.

– Вы можете предположить другую причину, по которой Пратт мог бы желать смерти вашему сыну? Она должна быть правдоподобной.

– Я не могу придумать ни правдоподобную, ни неправдоподобную причину. Пратт мстителен и хитер, и в юности с ним случались припадки буйства. Его отец служил конюхом у моего отца. В припадке ярости он был способен на все…

– Не годится… – Вульф покачал головой. – Убийство задумано и осуществлено очень тщательно. Убийца был холоден и расчетлив.

– Не знаю. Ничего не знаю.

– Я задаю тот же вопрос в отношении Джимми Пратта.

– Я с ним не знаком. Никогда его не видел.

– Никогда не видели?

– Ну… возможно, видел. Но знакомства с ним не водил.

– А Клайд?

– Кажется, они встречались в Нью-Йорке.

– Вы не в курсе, имелись ли у Джимми Пратта причины желать смерти вашему сыну?

– Нет.

– Тот же вопрос в отношении Кэролайн Пратт.

– Ответ такой же. Они встречались в Нью-Йорке, но знакомство было поверхностным.

– Прошу прощения, шеф, – вмешался я. – Вы позволите мне сообщить кое-что новенькое?

– Конечно. – Вульф взглянул на меня.

– Клайд и Кэролайн Пратт были помолвлены, но дело разладилось.

– Так-так… – пробормотал Вульф.

Осгуд уставился на меня:

– Кто вам сказал эту чушь?

Я не обратил на него внимания и продолжал, обращаясь к Вульфу:

– Информация точная. Они были помолвлены довольно давно. Только Клайд, очевидно, скрывал от отца, что попался на удочку к одной из Праттов, к тому же спортсменке. Потом Клайд встретил другую особу и перекинулся к ней, а его дружба с Кэролайн затрещала по всем швам. Этой особой была девушка, с которой я вчера познакомился, Лили Роуэн. Позднее, а именно прошлой весной, она изменила курс и дала Клайду отставку. С тех пор он болтался в Нью-Йорке, пытаясь возобновить с ней отношения. Можно предположить, что он приехал сюда, надеясь увидеть ее здесь, но это только предположение. У меня не было возможности…

– Это недопустимо! – вскипел Осгуд. – Абсурдные сплетни! Если вы считаете…

– Спросите, почему он готов свернуть шею Лили Роуэн.

– Мистер Осгуд… – Вульф решил расставить все по местам. – Я предупреждал вас, что расследование убийства неизбежно связано с грубым вторжением в личную жизнь. Вы должны смириться с этим или же прервать наши отношения. Возможно, вам претят вульгарные выражения мистера Гудвина. Не могу вас винить за это, но и помочь тоже ничем не могу. Если же вам не нравятся факты, давайте прекратим дело. Но факты нам необходимы. Так что же насчет помолвки вашего сына с мисс Пратт?

– Я впервые об этом слышу. Мой сын не говорил мне о помолвке, и дочь тоже, хотя она должна бы об этом знать. Она была дружна с Клайдом. Но я не могу в это поверить…

– И напрасно. Мой помощник очень осторожно обращается с фактами. А что вам известно об увлечении Клайда мисс Роуэн?

– Это… Вы понимаете, что все это абсолютно конфиденциально?

– Сомневаюсь. Думаю, что в Нью-Йорке по меньшей мере сотня человек знает об этом больше, чем вы.

– Я знаю только, что около года назад эта девица вскружила голову моему сыну. Он хотел жениться на ней. Она богата – вернее, у нее богатый отец. Она не желала выходить за Клайда замуж. Если бы эта девица вышла за него, она бы его погубила. Впрочем, она погубила его и так, во всяком случае начала губить. Клайд ей надоел, но она так глубоко запустила в него когти, что он не мог вырваться. Его невозможно было убедить вести себя как подобает мужчине. Он не хотел возвращаться домой и оставался в Нью-Йорке, потому что там была она. Он тратил уйму денег, и я перестал их ему посылать, но это не помогло. Не знаю, на что Клайд жил последние четыре месяца. Подозреваю, что, несмотря на мой запрет, ему помогала сестра. Я уменьшил и ее содержание. В мае я поехал в Нью-Йорк и унижался перед этой Роуэн, но без толку. Проклятая шлюха!

– Не совсем точно. Шлюха брала бы деньги. Однако пока что я не вижу у мисс Роуэн мотива для убийства. Скорее мотив был у мисс Пратт… Клайд бросил ее ради другой. К тому же она физически сильно развита. Женщина способна очень долго таить обиду. Когда ваш сын вернулся из Нью-Йорка?

– В воскресенье. Вместе с сестрой и своим приятелем Бронсоном.

– Вы знали о его приезде?

– Да, он позвонил из Нью-Йорка в субботу.

– К этому времени мисс Роуэн уже была у Праттов?

– Не знаю. О том, что она здесь, я узнал только вчера вечером от вашего помощника, когда был у Пратта.

– Она уже была там, Арчи?

– Понятия не имею, – покачал я головой.

– Ну, неважно. Я только пытаюсь отделить несущественное и сомневаюсь, что это обстоятельство имеет значение. – Вульф снова обратился к Осгуду: – Чем ваш сын объяснил свой приезд после столь долгого отсутствия?

– Он приехал… – Осгуд помедлил, затем сказал: – Они приехали на ярмарку.

– А на самом деле?

– Проклятье! – Осгуд сверкнул глазами.

– Я понимаю, мистер Осгуд. Мы обычно стараемся не полоскать грязное белье на людях. Зачем приехал Клайд? Просить денег?

– Откуда вы это узнали?

– Ниоткуда. Люди часто нуждаются в деньгах, а вы перестали посылать их сыну. Он вообще просил денег или имел в виду определенную сумму?

– Ему нужно было десять тысяч долларов.

– Вот как… – Вульф слегка поднял брови. – А зачем?

– Он отказался объяснить. Сказал только, что попадет в беду, если не получит денег. Ну ладно, раз уж я начал рассказывать… Он растратил кучу денег во время своей интрижки с этой женщиной. В мае я выяснил, что он увлекся карточной игрой. Это была одна из причин, почему я перестал посылать ему деньги. Когда он попросил десять тысяч, я подумал, что дело в карточном долге, но он это отрицал.

– Вы дали ему деньги?

– Нет. Отказался наотрез.

– Он был настойчив?

– Очень. Произошла сцена, чертовски неприятная. А теперь… – Осгуд стиснул зубы и уставился в пространство. – А теперь он умер. Боже милостивый! Если бы я знал, что эти десять тысяч как-нибудь связаны…

– Пожалуйста, успокойтесь. Давайте работать. Я обращаю ваше внимание на совпадение, которое вы, возможно, уже заметили: вчера ваш сын заключил пари с Праттом именно на сумму в десять тысяч долларов. В связи с этим возникают кое-какие вопросы. Пратт отказался заключить с вашим сыном так называемое джентльменское пари, если вы за него не поручитесь. Насколько мне известно, он позвонил вам и вы гарантировали выплату в случае, если ваш сын проиграет. Это так?

– Так.

– М-да. – Вульф нахмурился, глядя на стоявшие перед ним две пустые бутылки. – Это несколько непоследовательно… Сначала вы отказываетесь дать десять тысяч, необходимые вашему сыну, чтобы избежать неприятностей, а затем с ходу соглашаетесь гарантировать точно такую же сумму в случае проигрыша пари.

– Вовсе не с ходу.

– У вас были особые причины полагать, что ваш сын выиграет пари?

– Какие к черту причины? Я даже не знал, по какому поводу заключается пари.

– Вы не знали? Ваш сын поспорил, что Пратт не зажарит Гикори Цезаря Гриндена на этой неделе.

– Нет. Тогда не знал. Дочь рассказала мне уже потом. Когда Клайда не стало.

– Разве Пратт не объяснил вам по телефону?

– Я не дал ему возможности. Когда я услышал, что Клайд находился у Тома Пратта и побился с ним об заклад и что у Пратта хватает наглости спрашивать, поручусь ли я за своего сына… Неужели вы думаете, я буду дознаваться у этой скотины о подробностях? Я сказал ему, что немедленно выплачу любую сумму, которую мой сын может ему проспорить, будь это десять тысяч долларов или в десять раз больше, и повесил трубку.

– Когда ваш сын вернулся домой, он не рассказал вам, в чем заключалось пари?

– Нет. Произошла еще одна сцена. Раз уж вы… тогда знайте всё. Когда появился Клайд, я был вне себя от гнева и потребовал объяснений. Я вспылил, он тоже. Я обвинил его в предательстве. В том, что он заключил с Праттом фиктивное пари, вынуждая меня выплатить деньги, которые Пратт затем передаст ему. После этого он ушел. Как я уже сказал, я только потом выяснил, в чем состояло пари и как оно было заключено. Я сел в машину и поехал в Кроуфилд к одному своему старому другу. Я не хотел ужинать дома с дочерью, женой и Бронсоном, приятелем Клайда. Мое присутствие испортило бы весь ужин, обстановка и так была достаточно накаленной. Около десяти вечера я вернулся и застал жену в слезах, она рыдала у себя в комнате. Примерно через полчаса позвонил племянник Пратта, и я отправился туда. Вот куда мне пришлось пойти, чтобы увидеть моего мертвого сына…

Осгуд умолк, и Вульф вздохнул:

– Это очень плохо… То, что вас не было дома. Я надеялся узнать, когда, при каких обстоятельствах, куда и зачем ушел Клайд, а вы не можете мне это сообщить.

– Нет, могу. Моя дочь и Бронсон мне рассказали…

– Прошу прощения. Если вы не возражаете, я хотел бы услышать это от них самих. Который час, Арчи?

– Десять минут шестого, – сказал я.

– Спасибо. Вы понимаете, мистер Осгуд, что мы ищем иголку в стоге сена. Сотни людей в округе знают вашего сына. Один из них, а может быть, несколько могли достаточно сильно ненавидеть или бояться Клайда, чтобы желать его смерти. Несмотря на то что мой помощник держал загон под наблюдением, кто угодно сумел бы незаметно подобраться к дальнему концу выпаса. Ночь стояла темная. Но мы начнем расширять поле наших поисков только тогда, когда нас принудят к этому обстоятельства. Поэтому сначала давайте закончим с теми, кто был у Пратта в тот вечер. Что можно сказать о Макмиллане?

– Я знаю Монта Макмиллана всю свою жизнь. Даже если бы он застал Клайда в тот момент, когда мальчишка пытался вытворить какую-нибудь идиотскую штуку с быком, бог мой, Монт не убил бы его. И вы сами говорите…

– Я знаю. Клайда за этим не застали. – Вульф вздохнул. – Всех, кажется, перебрали. Пратт, Макмиллан, племянник, племянница, мисс Роуэн… И никаких намеков на возможные мотивы. Я полагаю, поскольку ваш дом расположен всего в миле от дома Пратта, можно сказать – по соседству, нам следует поговорить и о тех, кто находился здесь. Что вы можете сообщить о Бронсоне?

– Ничего. Клайд приехал с ним и представил как своего друга.

– Старого друга?

– Не знаю.

– Раньше вы никогда о нем не слышали?

– Нет.

– Как насчет людей, которые у вас работают? Кто-нибудь из них имел зуб на вашего сына?

– Нет, абсолютно никто. В течение трех лет Клайд управлял фермой. Он был компетентен, его уважали и даже любили. Разве что… – Осгуд вдруг замолк, приоткрыв рот, а затем продолжил: – Бог мой, я только сейчас вспомнил… Но нет, это смешно.

– Что именно?

– Так… Один наш бывший работник. Два года назад у нас пал теленок от племенной коровы. Клайд обвинил этого человека и выгнал. С тех пор тот постоянно болтает, что был не виноват, и, как мне говорили, высказывает разные дикие угрозы. Когда об этом начинаешь думать… Теперь он служит на ферме у Пратта. Пратт нанял его прошлой весной. Зовут этого малого Дейв Смолли.

– Он был там вчера вечером?

– Возможно.

– Конечно был, – вмешался я. – Вы же его помните. Это он противился тому, чтобы вы использовали валун в качестве зала ожидания.

Вульф оглядел меня.

– Ты имеешь в виду того идиота, который сидел на заборе и размахивал ружьем?

– Угу. Это и есть Дейв Смолли.

– Фу! – Вульф чуть не плюнул. – Он не подходит, мистер Осгуд. Вы же сами совершенно справедливо заметили, что убийца должен был отличаться умом и сообразительностью. Дейв не виновен.

– Он много всего болтал.

– Слава богу, мне не пришлось этого слышать. – Вульф поудобнее устроился в большом мягком кресле. – Продолжим. Перед разговором с вашей дочерью я хочу высказать несколько соображений. Во-первых, должен предупредить, что, несмотря на мои попытки убедить Уодделла в противном, официальная версия почти наверняка будет состоять в том, будто ваш сын сам залез в загон, намереваясь что-то сделать с быком. Они узнают, как Клайд побился об заклад с Праттом, что тот не зажарит Гикори Цезаря Гриндена на этой неделе, и станут утверждать, будто для выигрыша Клайду всего-то и требовалось задержать пиршество на пять дней, что он, возможно, и попытался сделать. Их заворожат слова «на этой неделе». Условия пари и в самом деле заключают в себе кое-что важное, но как раз этого они и не заметят.

– Что же там важного? Это было чертовски глупое…

– Нет. Тут я с вами не соглашусь. Отнюдь не глупое. В свое время я объясню вам важность этой формулировки. Во-вторых, мы должны уважительно относиться ко всему, что делает мистер Уодделл. Если он станет оскорблять вас, не поддавайтесь раздражительности и не позволяйте себе посылать его к черту. Нам могут понадобиться собранные им факты. Многие из них. Например, сведения о том, чем занимались все, кто был в доме Пратта, вчера вечером, между девятью и десятью тридцатью. Сам я этого не знаю, поскольку в девять часов почувствовал тягу к уединению и поднялся к себе в комнату почитать. Нам понадобится также медицинское заключение о времени смерти вашего сына. Можно предположить, что она произошла не ранее чем за пятнадцать минут до обнаружения тела мистером Гудвином, но заключение специалиста будет более точным. Нам необходимо знать, подтвердятся ли мои слова относительно следов крови на траве около шланга и на ручке кирки, и многое другое. В-третьих, я хотел бы повторить вопрос, ответа на который от вас не получил, а именно: почему вы ненавидите Пратта?

– Я же сказал, что это никак не связано с делом!

– В любом случае ответьте мне. Конечно, это бестактно с моей стороны, но мне самому придется решать, имеет это отношение к делу или нет.

– Тут нет никакого секрета. – Осгуд пожал плечами. – Это известно здесь всем. Никакой ненависти к нему я не питаю – только презрение. Я вам рассказывал, что его отец был конюхом у моего отца. В юности Том был дик и буен, но не лишен честолюбия, если это можно так назвать. Он ухаживал за одной девушкой по соседству и вынудил ее дать согласие на брак. Когда я вернулся домой после колледжа, мы с ней встретились, влюбились друг в друга и поженились. Том уехал в Нью-Йорк и больше не появлялся. Очевидно, все это время он таил обиду, потому что лет восемь назад начал мне досаждать. Он разбогател и стал использовать свои деньги и всю свою изобретательность, чтобы уязвить меня или причинить мне неприятности. Затем, два года назад, он купил землю рядом с моей и построил дом, что еще больше осложнило ситуацию.

– Вы пробовали отплатить ему?

– Если я когда-нибудь попробую отплатить ему, то только хлыстом. Я предпочитаю не обращать на него внимания.

– Хлыст очень уж недемократичное орудие. Вчера днем ваш сын обвинил Пратта в том, что тот хочет зажарить Цезаря с единственной целью – оскорбить вас. Клайд считал, что если зажарят и съедят быка, превосходящего по всем показателям вашего лучшего производителя, то это унизит вас и выставит на всеобщее осмеяние. Мне эта мысль показалась надуманной. Пратт утверждал, что устраивает барбекю из рекламных соображений.

– Меня это не интересует. Какая разница?

– Наверное, никакой. Но факт остается фактом: в нашем деле бык – центральная фигура, и было бы ошибкой об этом забыть. Конечно, стоит помнить и о Пратте. Вы отвергаете возможность, что давняя обида заставила его пойти на убийство?

– Да. Он не сумасшедший… По крайней мере, я так думаю.

– Хорошо. – Вульф вздохнул. – Пошлите, пожалуйста, за вашей дочерью.

Осгуд нахмурился.

– Она у матери. Вы настаиваете на разговоре с ней? Я знаю, что вы компетентны в таких вопросах, но, как мне кажется, расспросами нужно заниматься не здесь, а в доме Пратта.

– Вы мне платите именно за компетентность. Следующей будет ваша дочь. У Пратта сейчас Уодделл, которому и подобает там быть как представителю властей. – Вульф поднял палец. – С вашего разрешения.

Осгуд поднялся и, подойдя к столу, нажал кнопку звонка. Вернувшись на место, он тремя глотками проглотил свой коктейль, который к этому времени, видимо, стал таким же теплым, как и пиво Вульфа. Появилась курносая девица и получила указание пригласить мисс Нэнси.

– Не понимаю, чего вы хотите добиться, Вульф, – заявил Осгуд. – Если считаете, что, поговорив со мной, вы исключили из числа подозреваемых всех находившихся у Пратта…

– Ни в коей мере. Я никого не исключил. – Голос Вульфа звучал слегка раздраженно, и я сообразил, что настало время попросить у курносой девицы еще пива, и похолоднее. – Единственный способ окончательно исключить любого человека из числа подозреваемых в убийстве – это найти настоящего убийцу. Трудно ожидать, что вы поймете цель, которой я добиваюсь. В противном случае вы бы и сами с успехом вели расследование. Могу предложить вам попробовать силы на одной частной проблеме. Например, что, если мисс Роуэн – сообщница убийцы? Вчера вечером она и мистер Гудвин битый час просидели на подножке машины, которую мой помощник разбил о дерево. Не подстроена ли эта встреча специально, чтобы отвлечь его, пока совершалось преступление? Или, если вы предпочитаете другой тип задачи…

Он скорчил гримасу, умолк и приготовился встать. Я тоже поднялся, а Осгуд направился к двери, навстречу своей дочери и женщине в темном платье, с высокой прической. Осгуд пытался уговорить женщину уйти, однако она подошла к нам. Пришлось ему нас представить:

– Мистер Ниро Вульф, Марсия. Его помощник, мистер Гудвин. Моя жена. Послушай, дорогая, тебе нет смысла оставаться здесь. Это ничем не поможет…

Пока Осгуд уговаривал жену, я с вежливым видом разглядывал ее. Кое-кто, возможно, счел бы еще красивой эту фермерскую дочку, которая, согласно одной из версий, несла ответственность за злосчастную затею Тома Пратта зажарить Гикори Цезаря Гриндена. Мне трудно определить, красива ли женщина, которой идет пятый десяток, из-за склонности сосредоточиваться на подробностях, теряющих привлекательность в этом возрасте. Да и вообще судить о ней сейчас было бы несправедливо: глаза покраснели и распухли от слез, все лицо в красных пятнах.

– Фред, уверяю тебя, я не буду помехой, – убеждала она мужа. – Нэнси мне все рассказала. Ты прав, наверное… Ты всегда прав… Только не смотри на меня так. Ты совершенно прав, что хочешь все выяснить, но я не могу оставаться одна. Ты же знаешь, Клайд всегда говорил, что без меня у него никакое дело не ладится… – Губы ее задрожали. – И если вы будете говорить о нем с Нэнси, я хочу присутствовать.

– Поверь, Марсия, в этом нет никакой необходимости. – Осгуд взял ее за руку. – Если бы ты…

– Прошу прощения, – нахмурился Вульф и заговорил решительным тоном: – Выйдите, пожалуйста, оба. Я хочу поговорить с мисс Осгуд наедине. Не забывайте, сэр, что я работаю, и работаю на вас. Как бы мне ни хотелось посочувствовать вашему горю, я не могу позволить вам мешать моей работе. Я делаю все, что нужно.

Осгуд пристально посмотрел на Вульфа и обернулся к жене:

– Пойдем, Марсия.

Я догнал его в дверях.

– Извините, но было бы хорошо, если бы ему принесли еще пива. Бутылки три, и похолоднее.

Глава десятая

Нэнси села в освободившееся кресло с гораздо более неприступным видом, чем того требовала ситуация, особенно если учесть, что Вульфа нанял ее отец. Разумеется, она только что потеряла брата, и от нее не стоило ждать жизнерадостности, но эта скованность казалась неестественной и враждебной.

Вульф смотрел на нее, откинувшись назад и полуопустив веки.

– Я постараюсь быть как можно более кратким, мисс Осгуд, – начал он ласково. – Мне кажется, в отсутствие ваших родителей мы быстрее достигнем цели.

Она кивнула. Вульф продолжал:

– Я должен как можно подробнее проследить действия вашего брата после того, как он вчера покинул дом Пратта. Скажите, вы, Бронсон и он ушли вместе?

– Да. – Голос ее был низким и уверенным.

– Что вы делали после того, как ушли?

– Прошли через лужайку к машине, сели в нее и поехали. Хотя нет, Клайд задержался, потому что его позвал Макмиллан. Клайд вылез и подошел к нему, они поговорили с минуту, затем Клайд вернулся, и мы поехали домой.

– Вы слышали их разговор?

– Нет.

– Он не походил на ссору?

– Не думаю.

Вульф кивнул.

– Макмиллан ушел за вами с террасы, объявив, что намерен посоветовать вашему брату не делать глупостей. Значит, он исполнил это намерение без шума.

– Они просто поговорили, и всё.

– Понятно. Вы вернулись домой, и Клайд имел разговор с отцом.

– Разве?

– Мисс Осгуд, ваша скрытность лишь задерживает нас. – Вульф поднял палец. – Ваш отец описал неприятную, как он ее назвал, сцену, которая произошла между ним и Клайдом. Она разыгралась сразу же после вашего приезда домой?

– Да, папа ждал нас на крыльце.

– Разъяренный телефонным звонком Пратта. Вы присутствовали при этой сцене?

– Нет. Они ушли в библиотеку… сюда, в эту комнату. Я поднялась наверх, чтобы привести себя в порядок. Ведь мы пробыли в Кроуфилде почти целый день.

– Когда вы снова увидели вашего брата?

– За ужином.

– Кто был за столом?

– Мама, я, Бронсон и Клайд. Папа куда-то уехал.

– В какое время закончился ужин?

– Чуть позже восьми. Здесь, в деревне, мы ужинаем рано, а вчера тем более не засиживались, потому что было совсем невесело. Мама сердилась. Отец рассказал ей о пари, которое Клайд заключил с Монте-Крис… с Праттом, а Клайд сидел мрачный.

– Вы назвали Пратта Монте-Кристо?

– Оговорилась, простите.

– Разумеется. Не тревожьтесь, вы никого не предаете. Ваш отец рассказал мне о мстительности Пратта. Вы назвали его Монте-Кристо?

– Да, мы с Клайдом так его называли… – Ее губы дрогнули, но она сдержалась. – Когда мы придумали это прозвище, оно показалось нам смешным.

– Вполне возможно. А теперь, пожалуйста, расскажите, что́ вы делали после ужина.

– Я пошла с мамой в ее комнату, мы немного поговорили, а затем я отправилась к себе. Позже спустилась посидеть на веранде. Когда отец вернулся, я была еще там.

– А Клайд?

– Не знаю. Я не видела его после ужина.

Ложь удавалась ей плохо, она не умела лгать. Вульф учил меня, что одно из самых важных условий для успешной лжи – расслабить голосовые связки и мышцы гортани. В противном случае приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы протолкнуть ложь сквозь горло, а от этого человек говорит быстрее, повышая голос, и к щекам приливает кровь. У Нэнси Осгуд все эти признаки были налицо. Я взглянул на Вульфа, но он спокойно задал следующий вопрос:

– Итак, вы не знаете, когда ваш брат вышел из дому?

– Нет, – ответила она и повторила: – Нет.

– Жаль. Разве он не сказал вам или вашей матери, что собирается к Пратту?

– Насколько я знаю, он никому об этом не говорил.

Нас прервал стук в дверь. Я встретил курносую девицу и взял у нее поднос с тремя бутылками пива. Потрогав одну из них и одобрив температуру, я отнес пиво Вульфу. Он открыл бутылку и предложил пива Нэнси. Та, поблагодарив, отказалась. Вульф выпил, поставил пустой стакан на стол и вытер губы платком.

– Итак, мисс Осгуд, – сказал он изменившимся тоном, – у меня есть и другие вопросы к вам, но этот вопрос, возможно, самый существенный из всех. Когда ваш брат рассказал вам, каким образом он рассчитывает выиграть пари с Праттом?

Она секунду смотрела на Вульфа, затем довольно естественным, как мне показалось, голосом ответила:

– Он вообще мне этого не говорил. С чего вы взяли?

– Это представляется мне весьма вероятным. Ваш отец утверждает, что вы с братом были очень дружны.

– Да.

– И брат ничего не рассказал вам о пари?

– Ему незачем было рассказывать. Я же присутствовала при этом. А как он рассчитывал его выиграть, Клайд мне не сказал.

– О чем вы говорили, возвращаясь домой от Пратта?

– Ни о чем особенном.

– Поразительно. Неужели вы не говорили о только что заключенном и таком необычном пари?

– Нет. Бронсон был… От Пратта до нас всего минуты две езды.

– Бронсон был – что?

– Ничего. Он был с нами, вот и все.

– Он старый друг вашего брата?

– Он не… Нет, не старый друг.

– Но все же, видимо, приятель, раз вы с братом пригласили его сюда?

– Да, – отрезала Нэнси. Непреклонная особа.

– Он и ваш приятель?

– Нет. – Она слегка повысила голос. – Почему вы спрашиваете меня о Бронсоне?

– Моя милая девочка, – Вульф пожевал губами, – вы должны изменить свое отношение к делу. Я всего лишь инструмент возмездия, к помощи которого решил прибегнуть ваш отец. В наши дни божества мщения носят пиджаки и брюки, пьют пиво и работают за деньги, но задачи их не изменились и должны быть исполнены без всякой жалости. Я намерен найти убийцу вашего брата. В эти поиски входит проверка всех доступных фактов. Я займусь мистером Бронсоном так же, как и всеми другими, кто имел несчастье находиться недалеко от места преступления. Возьмем, к примеру, мисс Пратт. Вы одобряли ее помолвку с вашим братом?

Нэнси оцепенела, беззвучно открыла и закрыла рот.

Вульф покачал головой.

– Я не пытаюсь хитрить, привести вас в замешательство, загнать в угол. Мне вряд ли придется к этому прибегать – вы сделали себя слишком уязвимой. Чтобы вы это поняли, вот несколько вопросов, на которые я желал бы получить ответ. Почему, несмотря на все отвращение, которое внушает вам Бронсон, вы позволяете ему оставаться здесь в качестве гостя? Я знаю, что вы его не выносите. Вчера на террасе у Пратта он случайно задел вас, и вы отшатнулись от него как от зачумленного. Почему вы предпочитаете свалить все на быка? Я знаю это, потому что видел, какое облегчение отразилось на вашем лице, когда, рассерженный неучтивостью вашего отца, я хотел уйти. Почему вы сказали, что не видели брата после ужина? Я знаю, это ложь, потому что наблюдал за вами в тот момент. Видите, как вы себя разоблачили?

Нэнси вскочила. Губы ее сжались еще сильнее, чем раньше. Она сделала шаг к двери и сказала:

– Мой отец… Я спрошу, хочет ли он…

– Ерунда, – оборвал ее Вульф, – пожалуйста, сядьте. Ваш отец хочет узнать, кто убил его сына. Этому сейчас подчинены все прочие соображения, включая достоинство и душевное спокойствие его дочери. Вы все равно ничего не добьетесь, скрывая факты. Вы должны дать удовлетворительные и полные ответы на мои вопросы. И для вас будет лучше, если вы ответите мне, здесь и сейчас.

– Но вы не должны этого делать. – Нэнси нервно взмахнула рукой. У нее задрожал подбородок, однако она сдержалась. – Не должны…

Она выглядела настоящей красавицей, попавшей в беду. Будь на месте Вульфа кто-нибудь другой, я уложил бы его одним выстрелом и умчался бы, перебросив ее через седло.

– Теперь вы видите, как обстоит дело, – нетерпеливо начал Вульф. – Садитесь. Проклятье! Или вы хотите, чтобы я позвал вашего отца и мы вдвоем начали на вас кричать? Вам придется рассказать обо всем, потому что мы должны знать факты, неважно, пригодятся они нам или нет. Вы не сможете их скрыть. К примеру, вашу неприязнь к Бронсону. Мне будет достаточно взять телефонную трубку и позвонить в Нью-Йорк одному толковому и старательному человеку по имени Сол Пензер. Он разузнает все, что касается Бронсона, вас и вашего брата. Вы же видите, как глупо заставлять нас попусту тратить время и деньги. Итак, о Бронсоне. Кто он?

– Если я расскажу вам о Бронсоне… – Она попыталась овладеть своим голосом. – Нет, я не могу. Я обещала Клайду…

– Клайда нет в живых. Говорите, мисс Осгуд. Мы все равно узнаем, уверяю вас.

– Да… Наверное… – Она выпрямилась, закрыла лицо ладонями и замерла.

– Говорите, – резко приказал Вульф. – Кто такой Бронсон?

Она медленно подняла голову.

– Мошенник.

– Профессиональный? Чем он занимается?

– Не знаю. Я его не знаю. Я познакомилась с ним всего несколько дней назад. Знаю только, что Клайд… – Она умолкла, глядя на Вульфа и словно надеясь на какое-то чудо, которое избавит ее от пытки. – Ладно, – решилась она. – Я думала, у меня хватит мужества. Что это даст? Кому это поможет, если вы, или папа, или еще кто-нибудь будет знать, что его убил Бронсон?

– Вы уверены?

– Да.

– Бронсон убил вашего брата?

– Да.

– Так-так. И вы это видели?

– Нет.

– Был ли у него повод для убийства?

– Не знаю. Во всяком случае, дело не в деньгах. У Клайда их не было.

Вульф откинулся назад и вздохнул.

– Ну что ж, – пробормотал он, – нам придется это выяснить. А какие деньги Бронсон хотел получить и почему?

– Те, которые ему задолжал Клайд.

– В количестве, я полагаю, десяти тысяч долларов? Не спрашивайте, пожалуйста, откуда я знаю. И Бронсон настаивал на уплате?

– Да. За этим он и приехал. Клайд надеялся получить эту сумму у отца. Он должен был уплатить на этой неделе или же… – Она замолкла, в отчаянии вскинула и опустила руки. – Я прошу вас, – взмолилась она, – пожалуйста… Я обещала Клайду никому про это не говорить.

– Это обещание умерло вместе с ним. Поверьте мне, мисс Осгуд, если бы вы не были так потрясены и опечалены, то по-иному смотрели бы на вещи. Эти деньги Клайд одолжил у Бронсона?

– Нет. Бронсон заплатил ему…

– За что?

Вульф терпеливо вытянул из нее всю историю, суть которой была коротка и не очень приятна. Клайд потратился на Лили Роуэн, затем последовали другие траты. Он лишился поддержки отца, брал деньги у сестры, одалживал у приятелей. Потом он решил поправить дела за карточным столом, но слишком поздно обнаружил, что фортуна повернулась к нему спиной.

Когда он сидел по уши в долгах, некий Говард Бронсон помахал у него перед носом солидной пачкой купюр и выразил желание быть принятым в определенных кругах, включая два самых привилегированных карточных клуба в Нью-Йорке. Фамильные связи Клайда открывали ему доступ почти всюду. Клайду деньги требовались немедленно, и он согласился.

Он рассчитался с долгами, а остаток спустил за карточным столом. Он во всем признался сестре, и ее ужас в сочетании с его запоздалым презрением к самому себе помогли Клайду осознать, что он взял на себя обязательство, которое не может выполнить ни один Осгуд. Он уведомил об этом Бронсона, пообещав возвратить десять тысяч долларов при первой возможности.

Но тут Бронсон показал когти и потребовал выполнить обязательства или же немедленно вернуть деньги. Сложность состояла в том, что Клайд опрометчиво дал расписку, в которой говорилось и о том, что́ Бронсон должен получить в обмен, – мошенник грозил предать ее гласности. Дело принимало дурной оборот.

Тогда Клайд решился использовать свой последний шанс – поехать в Кроуфилд и попросить денег у отца. Но Бронсон уже настолько не доверял ему, что настоял на том, чтобы поехать вместе с Клайдом. Отделаться от него было невозможно. Нэнси поехала тоже, чтобы помочь уговорить отца.

Отец, однако, был непреклонен, и в понедельник стало похоже, что Клайду остается только во всем признаться отцу. Это было бы хуже худшего, но тут на террасе у Пратта фортуна снова повернулась к Клайду своим прелестным личиком, и ему удалось заключить пари.

Вульф терпеливо вытянул из Нэнси все это вместе с различными мелкими подробностями и датами. Допив вторую бутылку пива, он сообщил, что, хотя эти сведения явно говорят о сомнительной репутации Бронсона, они совершенно не раскрывают возможного мотива убийства.

– Знаю, – вымолвила Нэнси. – Я же говорила вам, что он убил не из-за денег, – их у Клайда и не было. Если бы были, он рассчитался бы с Бронсоном.

– И все же вы утверждаете, что Клайда убил Бронсон?

– Да.

– Почему?

– Потому что я видела, как Бронсон пошел вместе с Клайдом к ферме Пратта.

– Вот как! Вчера вечером?

– Да.

– Расскажите.

Она уже и так рассказала многое, а теперь стала выкладывать все, что осталось.

– Было около девяти часов, может чуть позже, когда я ушла от мамы, чтобы разыскать Клайда и узнать, зачем он заключил это пари с Праттом. Я боялась, что он собирается сделать какую-нибудь глупость. Около теннисного корта я увидела Клайда, который разговаривал с Бронсоном, но, когда я подошла, они замолчали. Я сказала, что должна поговорить с ним, и мы отошли в сторонку, однако он ничего не захотел объяснить. Я убеждала, что почти наверняка смогу достать деньги через маму, напомнила его обещание не делать глупостей и добавила, что, если он сделает еще одну, это может плохо кончиться. Ну, и дальше в том же духе. Он возразил, что на этот раз я ошибаюсь, а он прав, что он не собирается делать никаких глупостей, что он открыл новую страницу в своей жизни и ведет себя разумно и практично и что я соглашусь с ним, когда все узнаю, но вдаваться в подробности не хотел. Я пыталась настаивать, но Клайд уперся.

– У вас не создалось никакого представления о том, что он задумал?

Нэнси покачала головой:

– Ни малейшего. Он дал понять, что не помешает Пратту зарезать быка.

– Вы помните это дословно?

– Ну, он сказал: «Я не собираюсь никому причинять вреда, даже Монте-Кристо, разве что выиграю у него деньги. Я не буду мешать этому его дурацкому барбекю. Он ничего не поймет, пока все не кончится, если я все устрою, как хочу». Вот, кажется, и все.

– Он что-нибудь говорил еще о барбекю, или о быке, или о ком-нибудь из тех, кто был у Пратта?

– Нет, ничего.

– Вы оставили его на улице?

– Да. Я поспешила домой, переоделась в темный свитер и юбку и вышла из дома через дверь в западном крыле, потому что на веранде горел свет и я не хотела, чтобы меня видели. Я не знала, собирается ли Клайд куда-то идти или что-то делать, но хотела это выяснить. Поначалу я не могла его найти. Там, куда не падал свет с веранды, было совершенно темно. Я походила кругом, вглядываясь и вслушиваясь изо всех сил, но Клайда нигде не было. Все машины стояли в гараже, но даже если бы он взял машину или один из грузовиков, я бы наверняка услышала. Если он замышлял что-нибудь, то это могло произойти только у Пратта, поэтому я решила отправиться туда. Я прошла через рощу и вышла на луг. Это самый короткий путь. Затем я перешла через другое поле к лесополосе…

– И все в темноте? – осведомился Вульф.

– Конечно. Я знаю здесь каждый фут, я же здесь выросла. Я вполне могла найти дорогу и в темноте. Я прошла около половины пути вдоль лесополосы, когда увидела впереди свет фонарика. Тут я сделала ошибку. Я побежала, чтобы посмотреть, не Клайд ли это, и наделала шума. Луч фонарика посветил в мою сторону, раздался голос Клайда, и мне стало ясно, что прятаться нет смысла. Я отозвалась. Подошел Клайд. С ним был Бронсон. Он держал дубинку – просто обломок ствола тонкого дерева. Клайд был очень зол. Я потребовала рассказать мне, что́ он собирается делать, и это еще больше его разозлило. Он сказал… В общем, неважно, что́ он сказал. Он велел мне вернуться и лечь спать.

– Так и не раскрыл своих планов?

– Да. Он не хотел ничего говорить. Я пошла домой, как обещала. Если бы только я не послушала его! Если бы только…

– Вряд ли это изменило бы что-нибудь. Не укоряйте себя. У вас и без того хватает огорчений, мисс Осгуд. Но вы еще не сказали, почему считаете, что вашего брата убил Бронсон.

– Почему? Он вместе с ним пошел к Пратту. Он из тех людей, которые способны на любую подлость.

– Ерунда. Вы не спали эту ночь и сейчас плохо соображаете. Когда вернулся Бронсон?

– Не знаю. Я сидела на веранде, пока не приехал папа.

– Тогда вот вам задание. Вас надо чем-нибудь занять. Выясните, не видел ли кто-нибудь из прислуги, когда вернулся Бронсон. Это может сэкономить нам время, – Вульф выпятил губы и снова поджал их. – Было бы логично, если бы Бронсона беспокоило, что вчера вечером вы видели его вместе с Клайдом, но его это не беспокоит. Вы не знаете почему?

– Знаю. Он… он говорил со мной утром. Он сказал, что оставил Клайда одного в конце лесополосы, у ограды, где кончается наша земля, вернулся к дому и сел покурить у теннисного корта. Бронсон сказал, что мой отец ошибается и что Клайда убил бык. Он показал мне расписку Клайда и выразил надежду, что я не захочу допустить ее разглашения, чтобы не очернить памяти брата. Он добавил, что готов дать мне возможность вернуть ему деньги до того, как он пойдет к отцу, при одном условии: я забуду, что видела его с Клайдом, и тем самым избавлю от расспросов.

– И даже когда последующие события заставили вас прийти к выводу, что убийца – Бронсон, вы все же решили молчать, чтобы не запятнать память брата?

– Да. И жалею, что мне это не удалось. – Она подалась вперед к Вульфу, на ее щеках вспыхнул легкий румянец. – Вы вырвали у меня признание. Но больше всего Клайд хотел, чтобы об этом не узнал отец. Папе обязательно знать это? Зачем? Что это даст?

– Вы можете отдать Бронсону десять тысяч? – усмехнулся Вульф.

– Не сейчас. Но после утреннего разговора с Бронсоном я пыталась придумать, как это сделать… Разве Клайд не выиграл свое пари с Праттом? Ведь пикник теперь не состоится, правда? Разве Пратт не проиграл пари?

– Моя милая девочка, – Вульф посмотрел на нее широко раскрытыми глазами, – это великолепная мысль! Просто удивительная! Подумаем, что́ можно с ней сделать. Я недооценивал вас и приношу за это свои извинения. Вы заслуживаете того, чтобы считаться с вашими желаниями. Если будет возможно – а так и должно быть, – вы сдержите обещание, данное вашему брату. По просьбе вашего отца я взялся найти убийцу его сына и думаю, что это можно сделать так, чтобы он не узнал о сделке Клайда с Бронсоном. Отличная мысль – взять деньги у Пратта и отдать Бронсону. Она мне нравится. Выиграв пари, ваш брат хорошо отомстил фортуне за все свои прежние неудачи. Достойно всяческой похвалы, что вы решили уважить его память. Заверяю вас, что сделаю все возможное…

Он замолчал и посмотрел на меня, потому что в этот момент в дверь постучали. Я поднялся и пошел к двери, но она открылась сама, и в комнату вошли два человека. Я остановился, вылупив глаза, потому что это были Том Пратт собственной персоной и Макмиллан. Сзади их нагнала горничная, которая возмущенно трещала, что мистера Осгуда здесь нет и что им следует подождать в холле.

Затем события начали развиваться быстро и несколько путанно. Я заметил Говарда Бронсона, который стоял около одного из окон и заглядывал внутрь, и понял, что Вульф тоже его видит. В это время в коридоре раздался топот, и в библиотеку влетел Фредерик Осгуд с таким злобным выражением лица, что оно побивало все его прошлые рекорды. Не обращая ни на кого внимания, он направился к Пратту и остановился перед ним.

– Вон отсюда!

Макмиллан начал что-то говорить, но Осгуд обрушился на него:

– Черт вас побери, Монт, это вы привели его сюда? Уведите его немедленно! Чтобы и ноги его не было в моем доме!

– Секунду, Фред, – нетерпеливо начал Макмиллан. – Дайте мне сказать. Я не приводил его сюда, он сам пришел. Вы же видите, какие творятся дела, и Пратту это нравится не больше, чем вам или мне. Уодделл и Сэм Лейк с кучей помощников шерифа и полицейских прочесывают всю ферму Пратта, и мы надеемся, что они найдут все, что можно. По крайней мере, я надеюсь. Пратт может сказать за себя сам. Но нам надо с вами поговорить. Не только о Клайде, но и о том, что произошло час назад. – Макмиллан помедлил и в ответ на вопросительный взгляд Осгуда с трудом выговорил: – Цезарь пал. Мой Цезарь…

– Мой, – огрызнулся Пратт.

– Ладно, Пратт, ваш. – Макмиллан не смотрел на него. – Но он пал… Я вырастил его, и он был мой. А теперь он там, мертвый.

Глава одиннадцатая

На хмуром лице Осгуда отразилось недоумение, но он снова взорвался:

– Плевать я хотел на вашего быка! Убирайтесь отсюда! Слышите?

Но тут ему, так же как и всем остальным, пришлось обернуться на резкий возглас Вульфа:

– Мистер Осгуд, прошу вас!

Вульф выбрался из кресла и направился к нам. Хорошо зная босса, я мог догадаться, что он раздражен до предела. Так оно и было.

– Успокойтесь, джентльмены. Мистер Пратт, надеюсь, вы не считаете себя оскорбленным тем, что после оказанного мне гостеприимства я предложил свои услуги мистеру Осгуду. Мистер Осгуд, это ваш дом, но как бы вас ни возмущало появление мистера Пратта, при сложившихся обстоятельствах вы должны сдерживаться. Заверяю вас, это необходимо. Мистер Пратт и мистер Макмиллан прибыли с важными новостями…

– Грязный ублюдок! – проревел Осгуд, глядя на Пратта.

– Зазнавшееся ничтожество!

– Фу! Перестаньте! Вдруг вы оба правы? Мистер Макмиллан, прошу вас, что случилось с быком?

– Он пал.

– От чего?

– Сибирская язва.

– Понятно. Это, кажется, болезнь?

– Нет… Это внезапная и ужасная смерть. Формально это, конечно, заболевание. Но такое скоротечное, что сражает стремительно, как укус змеи или удар молнии.

Скотовод щелкнул пальцами.

– Я что-то слышал об этом в детстве, – кивнул Вульф. – Но утром Цезарь был здоров? Когда вы заметили симптомы?

– Сибирская язва нередко протекает бессимптомно. Вы приходите на пастбище и обнаруживаете, что все стадо пало. Такое произошло на моей ферме с год назад. То же случилось с Цезарем в пять часов дня. Один из помощников Сэма Лейка пошел в конец загона, где я привязал быка, и увидел, что животное издохло. Я был в Кроуфилде у Лу Беннета. Мне позвонили, я тут же примчался к Пратту, и мы решили приехать сюда.

Сердитое выражение исчезло с лица Осгуда. Тогда я еще не знал, что этих двух слов – «сибирская язва» – вполне достаточно, чтобы встревожить любого скотовода. Да еще когда падеж произошел всего в миле от собственного стада. Вульф повернулся и деловито заявил:

– Мистер Пратт, я хотел бы приобрести тушу быка. Сколько вы за нее возьмете?

Я взглянул на босса. Уж не спятил ли он? Пратт тоже молча уставился на него.

– Скотом, павшим от сибирской язвы, распоряжаются власти, – пояснил Осгуд.

– Чего ради она вам понадобилась? – спросил Пратт.

– Они уже там, – мрачно сообщил Макмиллан. – Отправились из Кроуфилда следом за нами… А зачем вам туша?

Вульф вздохнул.

– Уодделл, наверное, рассказывал вам, к какому выводу я пришел. Клайд Осгуд убит не быком. Мне нужна шкура. Присяжные любят наглядные доказательства. А чем занимаются там представители власти? Увозят тушу?

– Нет, что вы! К ней и прикоснуться нельзя. Ее не закапывают, потому что бациллы сохраняются в земле годами. К ней даже близко нельзя подходить. Сейчас Цезаря обкладывают дровами, чтобы сжечь. – Макмиллан медленно покачал головой. – Он будет гореть всю ночь, мой Цезарь.

– Но как он мог заразиться? Может быть, когда вы доставили его к мистеру Пратту в прошлую пятницу, он уже был болен?

– Нет. Сибирская язва скоротечна. Но вот как он заразился? Мы и пришли обсудить это. – Макмиллан посмотрел на Осгуда, помедлил мгновение, а потом сказал: – Может быть, присядем, Фред? Я едва держусь на ногах.

– Пройдем на веранду, – отрезал Осгуд.

Я сдержал усмешку. Бог ты мой, он не мог позволить «ублюдку» находиться в стенах своего дома! Все направились на веранду, в том числе и Вульф. Я замыкал шествие, предварительно убедившись, что Нэнси встала с кресла, а Бронсона за окном больше не видно. Я напомнил Нэнси, что Вульф велел ей расспросить прислугу, и она кивнула.

Когда я вышел на веранду, все уже расселись в плетеные кресла, и Макмиллан говорил, обращаясь к Осгуду:

– Мы хотим разобраться в случившемся и поэтому пришли сюда с Праттом. Уодделл тоже скоро приедет. Когда Цезаря нашли мертвым, тут же появилась одна мысль, не важно у кого. Мы подумали, что было бы только справедливо сперва изложить ее вам. Если вас интересует, почему именно я пришел сюда, то скажу: все остальные боятся. Это обязанность Уодделла или Сэма Лейка, а не моя, им придется вести следствие, но они попросили меня сначала обсудить это с вами. Пратт предложил свои услуги. Однако мы знали, чем это может кончиться, а нам и так хватает всего. Поэтому пошел я, а он вместе со мной, и с самыми добрыми намерениями. Он сам скажет…

– Дело в том, Фред… – начал Пратт.

– Моя фамилия Осгуд, черт побери!

– Ладно. Можете заткнуться со своей фамилией.

Осгуд отвернулся и спросил Макмиллана:

– Что вы хотите со мной обсудить, Монт?

– Речь идет о Клайде, – начал Макмиллан. – Вам, конечно, это будет неприятно, но возьмите себя в руки. Дело в том, что Клайд был в загоне. Зачем? Уодделл, Сэм Лейк и капитан Бэрроу из полиции признают, что версия Ниро Вульфа правдоподобна. Но тогда главная загвоздка заключается в том, кто мог это сделать. Вот что их в основном озадачило.

– Неудивительно, – пробормотал Вульф.

– Вы утверждаете, что его забодал бык? – настаивал Осгуд.

– Ничего я не утверждаю. – Макмиллан пожал своими сутулыми плечами. – Поймите меня правильно, Фред. Я же сказал: я пришел сюда потому, что все остальные, кроме Пратта, побоялись. Я ничего не утверждаю. Они говорят, что если Клайд сам залез в загон, то главная задача – узнать, зачем он это сделал. Только круглый идиот согласится, будто он полез туда за быком. Что он собирался с ним сделать? Быка в чемодан не спрячешь. Но когда Цезарь пал от сибирской язвы, капитан Бэрроу предложил версию, объясняющую, почему Клайд оказался в загоне. Как вы знаете, бациллы сибирской язвы могут попасть в организм тремя путями: через кожу, через органы дыхания или с пищей. Если вчера вечером Цезарю скормили что-нибудь зараженное…

Я невольно подался вперед, готовый к действию. Фредерик Осгуд окаменел. Глаза его заблестели холодной яростью. Ледяным тоном он произнес:

– Берегитесь, Монт! Берегитесь! Если вы хотите сказать, что мой сын умышленно заразил быка…

– Ничего я не хочу сказать, – хрипло отозвался Макмиллан. – Я пришел сюда только как посредник, полагая, что вас должен предупредить друг. По мнению Уодделла и капитана Бэрроу, раз вы настаиваете на расследовании, то должны себя же и винить, если вам придутся не по душе результаты. Во всяком случае, эти двое появятся здесь с минуты на минуту и станут выяснять, как Клайд провел последние несколько дней и мог ли он иметь доступ к бациллам сибирской язвы.

– Всякому, кто появится здесь с подобной идеей, – Осгуду пришлось сделать паузу, чтобы овладеть своим голосом, – я укажу на дверь. И вам тоже. Это… это бесчестно. – Он задрожал. – Бога ради…

– Мистер Осгуд, – резко перебил Вульф, – я предупреждал вас! Я же говорил о вмешательстве в личную жизнь, о всяческих неприятностях и беспокойстве. Мистер Макмиллан совершенно прав, вы должны благодарить за все самого себя.

– Но я не обязан терпеть…

– Нет, обязаны! Вы обязаны терпеть все, начиная с глупостей и кончая недоброжелательством, хотя в последнем я и сомневаюсь. Я не знаю капитана Бэрроу, но вижу, как Уодделл простодушно попался на эту удочку. Просто поразительно, с каким легкомыслием подобные люди отказываются замечать самые главные факты – в данном случае тот факт, что Клайд убит не быком. Напоминаю вам: я говорил, что нам понадобится мистер Уодделл. Нам повезло, что он едет сюда и мы сможем получить нужную информацию. Вам придется смириться, потому что это необходимо. Они представляют власть… А вот, кажется, и они.

Раздался хруст гравия, и к веранде подъехал автомобиль. Первым из него вылез с суровым и непоколебимым видом капитан полиции, а вслед за ним – окружной прокурор, пытавшийся выглядеть так же. Они поднялись по ступенькам и направились к нам.

Я не присутствовал при разыгравшемся сражении. Вульф встал со своего кресла, и я, увидев в его руке носовой платок, последовал за боссом. Кивнув Уодделлу, Вульф прошел мимо него в дом, попросил меня подождать, а сам исчез в направлении библиотеки. Я стоял и гадал, что́ сорвало его с места.

Через несколько минут он вернулся с недовольным видом и пробормотал:

– События развиваются слишком быстро. Боюсь, мы попадем в глупое положение. Возможно, нас даже перехитрили. Я сейчас разговаривал по телефону с Беннетом, но не добился толку. Ты захватил с собой фотоаппарат?

– Нет.

– Отныне всегда вози его с собой. Возьми машину и поезжай к Пратту. У кого-нибудь там должен быть фотоаппарат: у племянника, или у племянницы, или у мисс Роуэн. Одолжи его и сфотографируй тушу со всех сторон. Сделай несколько снимков, чем больше, тем лучше. Поспеши, пока они не начали жечь быка.

Я отправился исполнять поручение. Оно показалось мне нелепым. Направляясь к осгудовскому седану, я перебрал в голове различные теории, которые могли бы объяснить внезапную страсть Вульфа к фотографии, но не придумал ни одной более или менее связной. Если, например, он хотел просто иметь подтверждение того, что на морде быка не было крови, зачем ему понадобились снимки, сделанные со всех сторон? За те четыре минуты, которые мне потребовались, чтобы добраться до дома Пратта, я сочинил и другие версии, но ни одна из них меня не удовлетворила. У ворот меня остановил полицейский, которому я объяснил, что еду по поручению Уодделла.

Я поставил машину перед гаражом и направился к дому, когда меня окликнули:

– Эскамильо!

Я повернулся и увидел Лили Роуэн, которая, опершись на локоть, лежала на раскладушке под кленом. Я поспешил к ней.

– Привет, игрушка! Мне нужен фотоаппарат.

– Милорд, – сказала она, – неужели я так хороша, что вам захотелось меня запечатлеть?

– Нет. Дело серьезное и срочное. У вас есть аппарат?

– Все ясно. Вы приехали от Осгуда. О, я знала, что вы были там. Эта желтоглазая Нэнси…

– Стоп! Я же говорю, что дело серьезное. Мне нужно сфотографировать быка до того, как…

– Какого быка?

– Того самого.

– Боже мой! Ну и странная у вас работа. Только того быка больше никто не сможет сфотографировать. Костер уже разожгли.

– Проклятье!

Я побежал. Она крикнула вдогонку: «Подождите, Эскамильо! Я с вами!» – но я не остановился. Промчавшись через лужайку, я почувствовал запах дыма и вскоре увидел, как он поднимается над березами в дальнем конце загона. Я замедлил бег и начал ругаться вслух.

Там собралось довольно много народу – человек пятнадцать или двадцать помимо тех, кто занимался костром. Я присоединился к ним незамеченным. Один пролет забора сняли. Гикори Цезаря Гриндена завалили дровами, и сквозь языки пламени лишь изредка проглядывало то, что от него осталось. Даже на расстоянии обдавало адским жаром. Четверо или пятеро рабочих в рубашках с закатанными рукавами, обливаясь потом, подбрасывали в огонь поленья, кучей сваленные рядом. Сзади меня раздался голос:

– Я так и думал, что вы окажетесь здесь.

Я обернулся.

– Привет, Дейв. А почему вы решили, что я буду здесь?

– Да так. Вы похожи на человека, который обязательно оказывается там, где что-нибудь происходит. – Он подергал себя за нос. – Чтоб мне пусто было, если пахнет не ростбифом. Точь-в-точь. Если закрыть глаза, чувствуешь себя как на барбекю.

– Что ж, это барбекю уже не состоится.

– Точно.

В молчании мы наблюдали за пламенем. Немного погодя он cнова обратился ко мне:

– Знаете, когда на такое смотришь, волей-неволей задумаешься. Чтоб мне пусто было, если не так! Знаменитый чемпион был этот Цезарь, а жгут его без всякого почтения. Просто срам, верно?

Я что-то сказал ему в ответ и ушел. Стоять там и ждать, пока у тебя поджарится физиономия, не имело никакого смысла.

Неподалеку от ворот, через которые мы вчера проносили скорбный груз, сидела на траве Лили Роуэн. Мне захотелось шутливо заметить, что в этой позе она особенно женственна, но сейчас было не до шуток. Я находился на задании, но прибыл слишком поздно, а ведь фотографии быка потребовались Ниро Вульфу не для семейного альбома.

– Помогите мне встать.

Я взял Лили за руки, потянул, она встала и оказалась у меня в объятиях. Я поцеловал ее и отпустил.

– Грубиян! – сказала она, сверкнув глазками.

– Не рассчитывайте, что это станет прецедентом, – предупредил я. – Я сейчас возбужден, и в другой раз мне ничего такого может не захотеться. Я зол как черт и должен был хоть как-то выпустить пар. Можно позвонить по вашему телефону? Вернее, по праттовскому?

– Попробуйте, – сказал она, взяв меня под руку, и мы направились к дому.

На веранде сидела с книгой Кэролайн, которая выглядела еще хуже, чем утром. Джимми не было видно. Лили прошла со мной к телефону, стоявшему в гостиной, и села, глядя на меня, как и вчера, с легкой улыбкой. Я набрал номер Осгуда, мне ответила служанка, и я попросил Вульфа.

– Да, Арчи?

– Гром и молния! Костер уже пылает, там просто ад. Что мне делать?

– Ничего. Возвращайся.

– Совсем ничего?

– Приезжай и будем вдвоем созерцать людскую глупость.

Я повесил трубку и повернулся к Лили:

– Послушайте, игрушка, зачем нам нужно, чтобы кто-нибудь узнал, что я хотел сфотографировать быка?

– Совсем незачем. – Она улыбнулась и провела кончиками пальцев по моей руке от плеча до запястья. – Можете доверять мне, Эскамильо.

Глава двенадцатая

Часом позже, около восьми вечера, мы сидели в комнате, предоставленной Вульфу, и ели прямо с подносов, что Вульф позволял себе только во время завтрака. Однако он не сетовал на это. За едой Вульф никогда не говорил о делах, и мы были рады хоть на время избавиться от нашего клиента. Осгуд объяснил, что его жена сегодня не выйдет, дочь останется с ней, и поэтому, может быть, не стоит затевать ужин в столовой. Вульф вежливо согласился.

Комната у него была просторная и удобная, одно из кресел вполне подходило для его туши, а кровать могла вместить даже двух таких, как он. Сначала я подумал, что тягостная атмосфера, царившая в доме, отразится и на кухне, но бараньи отбивные с фаршированными помидорами оказались на редкость вкусными. Салат был хуже, чем у Фрица, но все же вполне съедобен, зато пирог с тыквой заслуживал всяческих похвал.

Столкновение Осгуда с Уодделлом и капитаном Бэрроу было, видимо, кратким, поскольку к моему возвращению все уже успокоились. Ждали, как я понял, меня. Капитан снимал отпечатки пальцев у всех, кто находился в доме Пратта в прошлый вечер. Поскольку у Вульфа отпечатки пальцев уже сняли, я тоже решил не отказываться. Сделав оттиски со всех десяти подушечек, капитан объявил, что теперь отправится к старшему скотнику, и по предложению Вульфа с ним пошли Осгуд и Макмиллан. Пратт отбыл к себе, а мы остались с окружным прокурором.

Уодделл был рад сотрудничать, как заявил он сам, с представителем Фреда Осгуда. Более того, он уже ведет расследование и намерен продолжать его с полной беспристрастностью. Алиби не оказалось ни у кого, кроме Лили Роуэн и меня. Вчера после ужина все разошлись около девяти часов. Вульф поднялся к себе и углубился в чтение. Пратт пошел в кабинет рядом с гостиной, чтобы заняться деловыми бумагами. Берт показал Макмиллану его комнату наверху, и тот прилег поспать до часу ночи, когда надо было сменять меня на посту у загона. Он спал чутко и проснулся от моих выстрелов. Кэролайн немного побыла на веранде, а потом перешла в гостиную и сидела, листая журналы. Джимми находился на веранде вместе с сестрой, а когда та ушла, остался покурить. Он слышал голос Лили и мой, когда мы шли вдоль забора загона, но ничего больше. Берт до десяти часов помогал на кухне мыть посуду, затем слушал радио и больше ничего слышать не мог. Дейв Смолли – Уодделл знал, что Клайд Осгуд в свое время выгнал его, – расстался со мной без четверти девять, пошел в свою комнату при гараже, побрился и лег спать. «Побрился?» – с недоумением спросил Вульф и получил от Уодделла объяснение, что Дейв всегда бреется по вечерам, поскольку утром до завтрака он слишком голоден, а после завтрака просто нет времени.

– Таким образом, – заключил Уодделл, – любой из этих людей мог совершить убийство.

Правда, когда мы спросили, почему кто-нибудь из них мог бы желать смерти Клайда Осгуда, уверенности у прокурора поубавилось. Ни у одного человека не было ни малейшего повода для убийства, разве что у Дейва Смолли, но тот всегда был безобиден. Предположим, кто-то застал Клайда, когда тот подбирался к быку. Будь это Пратт, он бы просто приказал ему убраться. Джимми дал бы Клайду по физиономии. Макмиллан схватил бы его за шиворот и перебросил через забор. Дейв заорал бы, призывая на помощь. А если бы Гудвин, который сторожил быка…

– Я же объяснил, – вежливо прервал эти рассуждения Вульф, – что убийство было задумано заранее. Вы осмотрели быка?

– Да. И Сэм Лейк осматривал его, и полиция. У него было одно кровавое пятно на морде и немного крови запеклось на рогах.

– А как насчет травы около шланга и рукоятки кирки?

– Мы послали кирку в Олбани на исследование. В траве обнаружено несколько сгустков, похожих на кровь, их тоже послали на анализ. Результаты будут известны завтра.

– Если подтвердится, что кровь человеческая, неужели вы по-прежнему будете утверждать, будто Клайд полез к быку с угощением, зараженным сибирской язвой, а бык, съев угощение, обиделся и забодал Клайда?

– Если подтвердится, что кровь человеческая, это, конечно, подкрепит вашу версию. Я же сказал, что готов сотрудничать, но не принимаю вашего сарказма.

– Фу! – пожал плечами Вульф. – Не думайте, что я не понимаю, в каком положении вы оказались. Вы уверены, что произошло убийство, но хотите убедить общественность в обратном на тот случай, если не сможете его раскрыть. Вы ни на шаг не продвинулись к раскрытию преступления, не видите для этого никаких возможностей и, если бы не я, прекратили бы все попытки и объявили о смерти Клайда Осгуда в результате несчастного случая.

– Вы обвиняете меня в нежелании вести расследование? – завопил Уодделл, брызгая слюной. – Я прокурор этого округа…

– Помолчите! Прекрасно зная, что Клайд Осгуд убит, вы позволили себе выдвинуть против него дурацкое обвинение в попытке заразить быка! – Вульф внезапно замолчал и вздохнул. – Увы, прошу прощения. Я лишил себя права попрекать вас даже этой глупостью. Я держал это дело в руках целиком, вот так, – он показал сжатый кулак, – а затем выпустил его…

Пальцы Вульфа разжались.

– Вы хотите сказать, что знаете, кто…

– Я хочу сказать, что был ленив и полон самомнения. Можете это цитировать. Забудьте, что я обрушился на вас, это не относится к делу. Вы сделали все, что могли. И я тоже. В этом-то и загвоздка. Моих усилий сегодня оказалось недостаточно. Но все еще изменится. Можете оставить надежду на то, что смерть Клайда удастся списать на несчастный случай, мистер Уодделл. Вам этого не позволят.

Вскоре возвратились Макмиллан и капитан Бэрроу. Все разошлись после того, как Вульф договорился с Макмилланом, чтобы тот зашел к нам в девять вечера.

Во время еды Вульф не был расположен к беседе, и я не делал попыток развлекать его, поскольку он того не заслужил. Если он решил проявить великодушие и признать право Уодделла на существование, я ничего не имел против, но ему следовало держаться в рамках приличия. Он мог, конечно, признаться, что опростоволосился, его воля, но только не перед этим придурком из деревенской прокуратуры, а передо мной. На то и существуют доверенные помощники.

Макмиллан оказался пунктуален. Ровно в девять, когда мы потягивали кофе, появилась горничная и объявила, что он ждет. Я сошел вниз и сказал ему, что будет куда спокойнее поговорить с Вульфом наверху. Макмиллан не возражал. На лестнице мы столкнулись с Нэнси, и он задержался, чтобы переброситься с ней парой слов. Ведь, как скотовод сообщил вчера, обоих молодых Осгудов он знал с детства.

Вульф кивнул, и Макмиллан сел, отказавшись от предложенного кофе. Вульф вздохнул. Потягивая кофе, я наблюдал за ними поверх чашки.

– У вас усталый вид, – заметил Вульф.

– Наверное, старею, – кивнул скотовод. – Десятки раз, когда корова должна была отелиться, я проводил на ногах целую ночь, и ничего. На этот раз все, конечно, иначе…

– Да. Полная противоположность. Смерть вместо рождения. Очень любезно с вашей стороны прийти ко мне: я не люблю поездок в темноте. Поскольку я расследую дело по поручению вашего друга Осгуда, могу ли я задать вам несколько вопросов?

– Для этого я и пришел.

– Вот и отлично. Тогда начнем. Вчера днем вы покинули дом Пратта, заявив о своем намерении сказать Клайду, чтобы он не делал глупостей. Мисс Осгуд сообщила мне, что вы отозвали Клайда и разговаривали с ним. О чем?

– Только об этом. Я знаю, что Клайд склонен к безрассудству. Нет-нет, он вовсе не был плохим мальчиком, только, пожалуй, слегка безрассудным. И после того, что он сказал Пратту, я считал нужным его утихомирить. Я пытался перевести все в шутку и выразил надежду, что он не выкинет какой-нибудь глупости. Он ответил, что намерен лишь выиграть пари у Пратта. «Из этого ничего не выйдет, – сказал я. – Разумнее всего было бы разрешить мне договориться с Праттом и отменить пари». Клайд отказался, а когда я спросил, как же он намеревается выиграть, не ответил. Вот и все. Я ничего не мог вытянуть из него, и он ушел.

– Даже не намекнув о своих намерениях?

– Совершенно верно.

Вульф усмехнулся:

– Я надеялся, что вы сможете сообщить мне немного больше.

– Я не могу рассказать больше того, что было.

– Конечно. Но это, то есть почти ничего, я уже слышал от Уодделла, которому вы поведали то же самое. Он прокурор, а я представляю интересы вашего друга. Я рассчитывал на вашу готовность открыть мне то, что вы могли утаить от прокурора.

– Повторите-ка, – нахмурился Макмиллан. – Мне кажется, вы хотите сказать, что я лгу.

– Именно так. Погодите! – Вульф поднял руку. – Только не будьте ребенком и не считайте, что ложь всегда безнравственна. Виктор Гюго написал целую книгу, чтобы доказать, что она может быть благородной. У меня есть веские основания подозревать вас во лжи, и я хочу объяснить почему. Коротко говоря, потому, что Клайд не был идиотом. Полагаю, вы слышали от Уодделла о моей теории, что Клайд не сам залез в загон, а его туда внесли. Я по-прежнему придерживаюсь этой мысли, но не будем сейчас обсуждать, по своей ли воле он оказался возле загона. Из своего-то дома к Пратту он наверняка пришел по собственному желанию. Для чего?

Он замолк, чтобы допить кофе. Макмиллан, хмурясь, наблюдал за ним. Вульф продолжал:

– Рискну предположить, что он не просто прогуливался. У него была цель – сделать что-нибудь или повидаться с кем-нибудь. Дейва я исключаю. Мисс Роуэн была с Гудвином. Как сообщил мне Уодделл, все прочие, включая вас, заявили, что не имели никакого понятия о появлении Клайда. В это почти невозможно поверить, главным образом потому, что, как я уже сказал, Клайд не был идиотом. Если он отправился туда не на встречу с кем-то, придется предположить, что он собирался предпринять что-то против быка, а это противоречит здравому смыслу. Что он мог предпринять? Увести быка и спрятать его до конца недели? Заразить сибирской язвой? Пришить ему крылья и улететь на этом рогатом Пегасе на Луну? Последнее предположение не более невероятно, чем первые два.

– Что вам угодно от меня? – сухо спросил Макмиллан.

– Сейчас я к этому подойду.

Вульф взглянул на меня и отодвинул поднос, а я поднялся и отставил его подальше в сторону.

– Я пока говорю не об убийстве. До него я еще не дошел. Сперва я хочу выдвинуть правдоподобную гипотезу, объясняющую, почему Клайд пошел туда… Могу даже сказать так: я должен выдвинуть правдоподобную гипотезу, объясняющую, почему он был уверен в выигрыше. Он говорил вам, что собирается выиграть пари?

– Да.

– Но не хотел сказать, каким образом?

– Нет.

– Так вот, – Вульф поджал губы, – этому я не могу поверить. Не могу поверить потому, что выиграть пари он сумел бы только с вашей помощью.

Макмиллан смотрел на Вульфа, насупив тяжелые брови.

– Послушайте, – сказал он наконец, – не надо со мной так говорить. Не надо.

– Надо, – заверил его Вульф. – Таков мой метод. Я строю предположения, но не хочу вас оскорблять. Я говорю только о том, на что мог рассчитывать Клайд. Прежде чем перейти к убийству, я должен понять, как он собирался выиграть это пари. Я тщательно взвесил все возможные варианты, которые могли прийти ему в голову. Один из них кажется мне логичным и практически выполнимым, хотя и трудным. Я сказал, что он вряд ли надеялся увести быка из загона и спрятать. Но почему он не мог привести вместо Цезаря другого быка?

– Скажем, хорошего голштинца, – фыркнул скотовод.

– Прошу вас отнестись к моему вопросу серьезно. Почему он не мог?

– Потому что не мог.

– Но почему же? На ярмарке, всего в семнадцати милях отсюда, не счесть быков гернсейской породы и фургонов для перевозки скота. Быки есть и гораздо ближе, хотя бы здесь, на ферме у его отца, откуда быка можно запросто отвести к Пратту. Разве не мог один из них, хоть и уступая чемпиону Цезарю по многим прекрасным качествам, о которых мне судить трудно, в достаточной степени походить на него размером и окраской, чтобы послужить заменой? Заменой всего на один день, поскольку мясник должен был приехать в среду? Кто бы заметил подмену?

– Я, – буркнул Макмиллан.

– Верно. Вы бы не спутали своего Цезаря ни с каким другим быком. Но все остальные очень легко обманулись бы. Во всяком случае, шансы на это были большие. Понятно, в какой именно момент этот замысел мог возникнуть у Клайда. Вчера днем он сидел на заборе загона и разглядывал Гикори Цезаря Гриндена в бинокль. Ему пришло в голову, что он видел похожего быка такой же масти – либо в стаде своего отца, либо на ярмарке, откуда только что приехал. Случайная мысль развилась в план. Когда его прогнали от загона, он прошел в дом и заключил пари с Праттом. Разговаривая с вами, он сделал вам предложение. – Вульф вздохнул. – По крайней мере, он мог сделать вам предложение. Скажем, предложил с вашего ведома заменить Цезаря другим быком и отвести чемпиона в осгудовский коровник с тем, чтобы вы всю среду караулили подмененного быка, не позволяя никому приближаться к загону. Когда подмененного быка зарежут, опасность разоблачения, конечно, минует. В четверг гости Пратта под фанфары рекламы съедят быка, а в воскресенье, когда истечет неделя, Клайд продемонстрирует Пратту неопровержимое доказательство того, что в жертву был принесен не Цезарь, и Клайд, следовательно, выиграет пари. Пратт, конечно, взорвался бы от ярости, но ему пришлось бы смириться и выложить десять тысяч во избежание огласки. Насмешки уничтожили бы его. Посетители его праттерий стали бы говорить: «Вы думаете, это и вправду говядина? А не кошатина ли?» Пратту пришлось бы раскошелиться и держать язык за зубами. Он даже не смог бы забрать Цезаря назад. Что бы он с ним делал? Клайд Осгуд получил бы десять тысяч, а Цезарь, согласно вашей договоренности, достался бы вам. Не знаю, как это можно было бы устроить, раз официально Цезарь числился бы мертвым, но, вероятно, какой-то выход имелся. Во всяком случае, вы могли бы пользоваться им как производителем.

Вульф сплел пальцы на животе.

– Это предложение Клайда лишь в самых общих чертах. Видимо, он разработал все в деталях, включая время и способ подмены быка. Самое подходящее время для этого наступало после часа ночи, когда загон должны были сторожить вы. Но вы могли не согласиться с предложением Клайда, поэтому возможно, подмену назначили на более ранний срок и она была совершена. Возможно, что Цезарь все еще цел и невредим, а от сибирской язвы пал бык, который его заменил. Я высказываю это лишь как гипотезу. Вы знаете больше меня. Но оставим это. Что вы думаете о самом замысле? Видите ли в нем какие-нибудь изъяны?

Макмиллан с мрачной улыбкой разглядывал Вульфа.

– Ну и фантазер же вы, – спокойно произнес он.

– Не такой уж и фантазер, – Вульф прикрыл глаза. – Только не думайте, что я пытаюсь подстроить вам ловушку. Возможно, это и фантазия, но мое любимое оружие – откровенность. Войдите в мое положение. Я могу удовлетворительно объяснить уверенность Клайда в выигрыше пари, только если предположу, что он составил некий план вроде этого. В таком случае он должен был заручиться вашей помощью. Если он обратился к вам, вы либо согласились, либо отказались. В любом случае я хотел бы знать, что́ он сказал. Не думайте, что для вас оскорбительно предположение, будто вы могли что-то скрыть от Уодделла. Я бы сам с большой неохотой доверил ему любой, даже самый малый, щекотливый факт. Прошу вас сказать, предлагал ли вам Клайд что-нибудь и приняли вы его предложение или отклонили.

С лица Макмиллана не сходила хмурая улыбка.

– Вы действительно фантазер и пройдоха. А потом вы спросите, не я ли убил Клайда за то, что он меня оскорбил.

– Я никогда не шучу, если речь идет об убийстве. Кроме того, до убийства я еще не добрался. Сначала мне надо понять, почему Клайд был уверен, что выиграет пари, и узнать, кого он хотел увидеть. Он предлагал вам что-нибудь?

– Нет. – Макмиллан резко встал.

– Вы уходите? – Вульф поднял брови.

– Не вижу смысла оставаться. Я пришел из любезности к Фреду Осгуду.

– И из любезности к нему не хотите сообщить ничего, что могло бы ему помочь. Ничего, что могло бы объяснить…

– Нет. Ни черта я не могу объяснить. – Скотовод сделал несколько шагов к двери и обернулся. – И вы тоже не сможете впутать меня в неприятности.

Он распахнул дверь и вышел. Вульф вздохнул и продолжал сидеть.

Минуту я стоял и смотрел на него, пытаясь обнаружить на его физиономии хотя бы малейшие признаки ликования или триумфа, затем глубоко вздохнул и занялся подносами. Не зная, полагается ли горничной быть на посту в десять вечера, я взгромоздил их один на другой и отправился к черной лестнице. Задевая за стены и чуть не застревая на поворотах, потому что лестница оказалась очень узкой, я без потерь добрался до кухни и через буфетную и столовую прошел в гостиную. В библиотеке горел свет. Через открытую дверь я увидел Говарда Бронсона, читавшего газету. Больше никого не было видно, и я завершил свое кругосветное путешествие, вернувшись обратно по главной лестнице.

Вульф все еще пребывал в неподвижности. Я сел, зевнул и объявил:

– Теперь все ясно. Его убила Лили, думая, что, уничтожив свидетеля своего прошлого, сможет очиститься и стать достойной меня. Кэролайн убила его, чтобы отработать теннисный удар. Джимми убил его, чтобы покончить с прошлым Лили – на этот мотив у нас уже двое претендентов. Пратт убил его назло Осгуду. Макмиллан убил его, потому что бык, которого он привел на замену Цезаря, оказался дойной коровой. Дейв убил его…

– К черту, Арчи, заткнись.

– Я заткнулся навеки, сэр, и залью себе глотку цементом, как только вы объясните мне, когда и каким образом вы держали это дело в руках целиком, вот так. – Я сжал кулаки, но мой жест пропал даром, потому что Вульф так и не открыл глаза. Он явно был в дурном настроении, потому что мягко пробормотал:

– Я действительно держал его так.

– Что же с ним стало?

– Оно сгорело в огне и улетучилось с дымом.

– Снова бык, – я присвистнул. – Что ж, попытайтесь меня убедить… Кстати, почему бы вам не перестать рассказывать всем и каждому, что я разбил вашу машину о дерево? Чего вы хотите этим добиться? А если вернуться к нашему делу, то оно, видимо, теперь безнадежно. Эта деревенщина прокурор собирается в четверг утром услаждать себя видом того, как Ниро Вульф, поджав хвост, покатит на юг. Или мне стоит продолжить перечисление вариантов, пока один из них вам не приглянется? Дейв убил его, потому что два года назад, в тот день, когда его уволили, пропустил свой завтрак и с тех пор так и не возместил потерю. Бронсон убил его… между прочим, я только что видел Бронсона.

– Бронсона?

– Ага. Сидит в библиотеке и читает газеты, как у себя дома.

– Приведи его. – Вульф пошевелился и едва приоткрыл глаза.

– Сейчас?

– Сейчас.

Я двинулся в библиотеку. Но по пути мне пришла мысль сделать кое-какие приготовления на случай, если разговор затянется. Поэтому сначала я заглянул в кухню и похитил из холодильника кувшин гернсейского молока. С кувшином в руке я, напустив на себя важный вид, направился в библиотеку и сообщил Бронсону, что мистер Вульф выразил желание побеседовать с ним.

Бронсон отложил газету и сказал, что начал уже опасаться, не собираются ли им пренебречь.

– Ни в коем случае, – ответил я. – Сейчас он развеет ваши опасения.

Глава тринадцатая

Бронсон сел в кресло, которое до него занимал Макмиллан. Выглядел он по-прежнему самодовольным. Вульф сидел неподвижно, закрыв глаза, и, казалось, скорее спал, чем бодрствовал. Это могло провести Бронсона, но не меня. Я зевнул. Свет падал на Бронсона так, что его нос выглядел еще более тупым, как будто приплюснутый к лицу, а умные серые глазки казались еще меньше. Наконец он вежливо произнес:

– Насколько я понимаю, вы желаете меня о чем-то спросить?

– Да, – кивнул Вульф. – Многое ли вы услышали из нашего разговора с мисс Осгуд сегодня днем?

– Не особенно. Вернее, даже мало. – Бронсон улыбнулся. – Вы задали этот вопрос, чтобы посмотреть, оскорблюсь ли я? Разрешите мне сделать вам предложение. Нам не нужно хитрить друг с другом. Я кое-что о вас слышал. Я знаю о ваших способностях, но и сам их не лишен. Почему бы нам не прийти к согласию, раз мы оба не дураки?

– И впрямь. – Вульф поднял веки. – У вас действительно здравый ум. Тогда, слава богу, мы можем спокойно и без лишнего шума обсудить некоторые факты, которые сообщила мне мисс Осгуд. Например, что вы, как сказали бы мистер Осгуд и многие другие, мошенник.

– Я не… – Бронсон махнул рукой. – Ладно. Называйте как хотите.

– Я называю вас мошенником, чтобы уточнить наши позиции. Я – детектив, а вы – мошенник, и мне хочется посоветоваться с вами по поводу своей и вашей работы. Я рассчитываю, что вы поможете мне в расследовании убийства, а взамен готов высказать предложение относительно одного из ваших дел – того, которое привело вас сюда. Что касается убийства…

– Может быть, сначала лучше поговорим о моем деле? Я всегда готов принять разумное предложение.

– Как вам будет угодно! – Вульф выпятил и поджал губы. – У вас есть бумага, подписанная Клайдом Осгудом. Вы показывали ее мисс Осгуд сегодня утром.

– Расписка в получении денег, которые я дал ему.

– С указанием характера услуг, которых вы потребовали в обмен.

– Да.

– Оказание которых сделало бы мистера Осгуда-младшего подлецом в глазах его отца.

– Верно.

– Мне нужна эта расписка. – Вульф пошевелился. – Подождите! Я не оспариваю вашего права получить свои деньги. Но мне не нравятся ваши методы. Сегодня мисс Осгуд меня восхитила, и я хочу ей помочь. Я предлагаю вам передать расписку мистеру Гудвину. Она будет у него в полной сохранности. Максимум через десять дней я либо сам заплачу вам десять тысяч долларов, либо добьюсь, чтобы вам их заплатили, либо верну расписку. Я обещаю это без всяких условий. Отдайте расписку ему. – Вульф показал на меня большим пальцем.

Бронсон медленно покачал головой:

– Я же говорил о разумном предложении.

– Не хотите отдавать?

– Нет.

– Я предлагаю вам полную гарантию. Я даю обещания редко, потому что готов выполнять их, говоря банально, ценою собственной жизни.

– На что мне эти обещания? Ваши гарантии, может, и надежны, но расписка Осгуда надежнее. И она выдана мне. Чего ради я должен ее отдавать?

Я вопросительно взглянул на Вульфа.

– Не надо, Арчи. Забудем об этом, во всяком случае на время. Я надеюсь, мистер Бронсон, что ваша враждебность…

– Никакой враждебности нет, – прервал его Бронсон. – Не поймите меня превратно. Сказано же вам: я не дурак, а чтобы сделать вас своим врагом, надо быть круглым идиотом. Я прекрасно понимаю, насколько уязвим, и знаю, что́ вы можете против меня предпринять. Если мы станем врагами, мне лучше сразу убраться из Нью-Йорка. Я приехал туда лишь два месяца назад, но, если вам вздумается раскопать мое прошлое, сделать это будет нетрудно. Тюрьма мне не грозит, однако вы способны отравить мое существование. И даже очень. Бог свидетель, я не хочу, чтобы вы меня преследовали. Поверьте, я не питаю к вам вражды. Стоит ли обижаться на меня за то, что я не желаю отдавать расписку? Во всем остальном я готов вам помочь.

– Без хитростей, мистер Бронсон?

– Да.

– Отлично. Где вы родились?

Бронсон опять покачал головой:

– Я сказал, что готов помогать вам, а не удовлетворять ваше любопытство.

– Вы же признали, что я могу проследить ваше прошлое, если постараюсь.

– Тогда постарайтесь.

– Ладно, задам еще более прямой вопрос. Вы когда-нибудь имели дело со скотом?

Бронсон пристально посмотрел на Вульфа и коротко рассмеялся:

– Бог мой, неужели мне придется взять назад свои слова о том, что вы не дурак? Намереваетесь впутать меня в убийство?

– Вы когда-нибудь имели дело со скотом?

– Никогда не имел к скоту ни малейшего отношения. Откуда берутся мясо и молоко, знаю только из книг.

– Где дубинка, которая была у вас вчера вечером, когда вы шли с Клайдом Осгудом на ферму к Пратту?

– Дубинка?

– Да. Дубинка, обломок молодого деревца.

– Ну… я не помню… Ах да. Вспомнил, конечно. Она была у сарая, мимо которого мы проходили, и я просто…

– Где она?

– Вы хотите сказать, где она сейчас? В конце концов…

– Где вы ее оставили?

– Ну… я не… Ах! Конечно. Когда мы дошли до ограды, Клайд пошел дальше, а я повернул назад. Он прихватил дубинку с собой.

– Зачем?

Бронсон пожал плечами. Он снова взял себя в руки.

– Просто так, наверное. Вот вы ходите с тяжелой тростью. Зачем?

– Не затем, чтобы бить себя до потери сознания. Клайд сам попросил дубинку? Вы ему ее предложили?

– Не помню. Это произошло мимоходом. А что, разве его ударили этой дубинкой? Я думал, его убили киркой, согласно вашей…

– Вы собирались помогать мне, сударь, а не болтать чушь. Мне нужна правда об этой дубинке.

– Вы ее услышали.

– Ерунда. Вы явно пришли в замешательство, когда я спросил о дубинке. – Вульф погрозил ему пальцем. – Берегитесь, если не хотите сделать меня своим врагом. Сейчас вам выпала самая благоприятная возможность рассказать правду – здесь, в сравнительно дружеском частном разговоре. Вы сами отнесли дубинку на ферму к Пратту?

– Нет. Я не ходил туда.

– Вы настаиваете на этом?

– Да.

– Я снова предупреждаю вас: берегитесь. Но если мы предположим на мгновение, что это правда, ответьте мне: зачем Клайд отправился к Пратту? Что он собирался там делать?

– Не знаю.

– Что он говорил о своих намерениях?

– Ничего.

Вульф закрыл глаза. Я заметил, что его указательный палец выводит кружки́ на ручке кресла, и понял, что от ярости он не способен произнести ни слова.

– Я могу… – прервал паузу Бронсон.

– Молчите! – Веки Вульфа вздрогнули, и он открыл глаза. – Вы делаете ошибку. Очень серьезную ошибку. Послушайте меня. Вы требовали немедленного возврата денег. Будучи не в силах собрать нужную сумму в Нью-Йорке, Клайд приехал просить денег у отца. Вы так спешили или же настолько не доверяли ему – или то и другое сразу, – что поехали вместе с ним. Вы не хотели отпускать его от себя. Осгуд-старший отказался дать сыну денег, поскольку Клайд не хотел говорить, зачем они ему. Вы были готовы рассказать отцу всё и получить свой долг у него. Тогда Клайд в отчаянии заключил пари. Даже в случае выигрыша он не сумел бы с вами рассчитаться до конца недели. А какие гарантии успеха мог предоставить? Только одно заставило бы вас ждать – убедительное объяснение того, как он собирается выиграть пари. И вы получили объяснение. Не пытайтесь этого отрицать. Я не такой простак. Вот и расскажите мне об этом.

Бронсон помотал головой:

– Я могу сказать только, что вы ошибаетесь. Он не говорил…

– Чушь! Я не ошибаюсь. Я знаю, когда я прав. Берегитесь, молодой человек!

– Я не могу рассказать о том, чего не знаю.

– Говорил ли вам Клайд Осгуд, как он думает выиграть пари?

– Нет.

– Или что он намеревается делать на ферме Пратта? С кем хотел там встретиться?

– Нет.

– Не делал ли он каких-нибудь замечаний или намеков, которые позволили бы вам догадаться об этом?

– Нет.

– Вы допускаете очень большой промах.

– Нет. Может быть, это поссорит меня с вами, но я ничего не могу поделать. Бога ради…

– Молчите! Вы все-таки оказались дураком. – Вульф повернулся ко мне и приказал: – Арчи, забери у него расписку.

Он мог бы предупреждать меня хотя бы взглядом, прежде чем отдавать подобные распоряжения. Но, когда я жалуюсь ему на это, он отвечает, что у меня прекрасная реакция и при моей находчивости никаких предупреждений не требуется. В ответ я обычно говорю, что мне нужна не лесть, а простое уважение.

В данном случае это, однако, не играло роли. Бронсон был приблизительно моего роста, но в его силе я сомневался. Я протянул руку:

– Прошу!

Он покачал головой и не спеша поднялся, отпихнув стул ногой и не спуская с меня глаз.

– Это глупо, – сказал он. – Чертовски глупо. Не берите меня на пушку.

– Вам нужна расписка, мистер Вульф? – спросил я, не поворачивая головы.

– Да.

– Отлично… Что ж, приятель, мне придется взять ее.

– Нет, – улыбнулся он. – Драться я не стану, хотя я не трус. Просто закричу. Появится Осгуд и наверняка захочет узнать, из-за чего загорелся весь сыр-бор.

– Закричите?

– Закричу.

– Посмотрим. Если вы закричите, я сделаю из вас отбивную. Предупреждаю: только раскроете рот – и я не остановлюсь до тех пор, пока не приедет карета скорой помощи. А когда Осгуд прочтет расписку, он попросит меня начать все сначала, да еще заплатит за это. Стойте спокойно.

Я протянул руку, и, черт побери, он попытался ударить меня коленом. Я мгновенно уклонился. Портить ему физиономию не было необходимости, но проучить стоило, и я хорошим хуком уложил его на пол.

Когда Бронсон начал открывать глаза, я нагнулся над ним.

– Не двигаться, – предупредил я. – Я не знаю, в каком кармане расписка. Отдайте ее по-хорошему.

Он потянулся к нагрудному карману, но я сунул туда руку раньше и вытащил кожаный бумажник с платиновой, а может, оловянной монограммой. Он попытался выхватить его. Я оттолкнул его руку, велел ему подняться и сесть, а сам отошел на шаг, дабы изучить свой трофей.

– Ого! – присвистнул я. – Сколько тут денег! Тысячи две, а то и больше. Можешь не дергаться, я у мерзавцев не ворую. Но я не вижу… Ага, вот. Потайной карманчик.

Я развернул бумагу, пробежал ее глазами и передал Вульфу.

– Остальное возвратить?

Он кивнул, читая расписку. Я протянул бумажник Бронсону, который уже поднялся на ноги. Он выглядел слегка потрепанным, но спокойно встретил мой взгляд. Я вынужден был признать, что Бронсон не слабого десятка. Обычно тому, кто только что сбил тебя с ног, в глаза не смотрят.

– Спрячь, Арчи, – сказал Вульф и протянул мне расписку.

Я достал коричневый с золотым тиснением футляр, который Вульф подарил мне на день рождения, и спрятал туда сложенную бумажку.

– Мистер Бронсон, – начал Вульф, – я намеревался задать вам и другие вопросы. В частности, осведомиться о причине, которая подвигла вас совершить поход на ферму Пратта сегодня утром. Но это бесполезно. Начинаю подозревать, что вы готовитесь совершить еще одну, более тяжкую ошибку. Что касается расписки, которую взял у вас мистер Гудвин, то я гарантирую: через десять дней вы получите назад либо ее, либо ваши деньги. Не пытайтесь хитрить. Я уже достаточно зол на вас. Спокойной ночи.

– Я повторяю… Я же говорил…

– Я не желаю вас слушать. Вы глупец. Спокойной ночи.

Бронсон вышел.

Вульф глубоко вздохнул. Я налил себе стакан молока и принялся пить, когда заметил, что Вульф присматривается ко мне. Через минуту он пробормотал:

– Арчи, где ты взял молоко?

– В холодильнике.

– На кухне?

– Да. Там пять или шесть бутылок. Принести?

– Мог бы сделать это сразу и сэкономить время. – Он залез в карман, вытащил горсть пробок от пивных бутылок, пересчитал их, нахмурился и сказал: – Принеси две.

Глава четырнадцатая

На следующее утро, в десять часов, мы погрузились в осгудовский седан и поехали в Кроуфилд. За исключением Ниро Вульфа, все выглядели измотанными. О себе ничего сказать не могу, но Осгуд хмурился и огрызался. Бронсон надел тот же франтовской костюм, что и в понедельник. Челюсть у него распухла, он был угрюм и молчалив. Нэнси сидела за рулем бледная, с заплаканными глазами и машину вела рывками. Ей уже пришлось съездить в Кроуфилд, на вокзал, за двумя приехавшими родственниками. Похороны были назначены на четверг, и большинство родных намеревались приехать лишь завтра. Видимо, Вульф не спешил успокоить восхитившую его девушку, поскольку не велел мне сообщать ей о том, что расписка брата находится у нас.

За время поездки никто не проронил ни слова, за исключением Осгуда и Нэнси, которые договорились встретиться позднее днем, по завершении всех дел. Сначала мы высадили Осгуда на главной улице перед заведением с пальмовыми и папоротниковыми ветками в витрине и маленькой вывеской «Похоронные принадлежности». Затем Нэнси остановилась у гостиницы. Бронсон покинул нас в атмосфере гнетущего молчания и всеобщего недружелюбия, которые всегда осложняют жизнь мошенника.

«Теперь в гараж Томпсона?» – тихо спросила Нэнси и через три минуты высадила меня у гаража, а сама повезла Вульфа на ярмарку. Счет составил шестьдесят шесть долларов двадцать центов, что было совсем немало, даже если учесть буксировку. Торговаться, конечно, не имело смысла, поэтому я тщательно осмотрел машину, заправил ее бензином и маслом, расплатился и отправился по делам.

Я должен был отыскать Лу Беннета, секретаря Гернсейской лиги. Я заехал в гостиницу, затем потерял двадцать минут, безуспешно пытаясь дозвониться ему, но все-таки выяснил, что он, вероятно, на ярмарке. Я отправился туда и, оставив машину на стоянке, устремился сквозь толпу, чтобы попробовать счастья в дирекции. Там я узнал, что сегодня какой-то особенный скотоводческий день, у Беннета забот по горло и он должен находиться в павильонах племенного скота на другом конце ярмарки. Я снова стал пробираться сквозь толпы мужчин, женщин и детей, сквозь воздушные шары, дудки, пищалки, кукурузные хлопья и всеобщее помешательство.

Эту часть ярмарки я еще не видел. Здесь рядами стояли огромные павильоны, каждый длиной ярдов пятьдесят или больше. Людей попадалось немного. Я заглянул в первый павильон. Пахло коровами, что неудивительно, когда вокруг полно скота. Посередине павильона во всю длину шла пятифутовая перегородка, к которой с обеих сторон были привязаны быки, коровы и телята. Ни один из них не принадлежал, однако, к той породе, которая после знакомства с Гикори Цезарем Гринденом сделалась мне ближе всего. Вдоль длинного прохода слонялись несколько посетителей. Я пробрался туда, где невысокий парнишка в комбинезоне расчесывал гребнем спутавшийся кончик коровьего хвоста, и сказал ему, что ищу Лу Беннета из Гернсейской лиги.

– Гернсейской? – Лицо его выразило презрение. – Не знаю. Тут только джерсейцы.

– О! Прошу прощения. Но лично я предпочитаю гернсейскую породу. Здесь есть павильон, куда допускают и ее?

– Конечно. За выводным кругом. Может быть, ваш человек там. С утра там судят айрширскую и швицкую породы, а очередь гернсейцев наступит в час дня.

Я поблагодарил и, двинувшись в указанном направлении, вскоре оказался на большой площадке, разделенной натянутыми канатами на несколько прямоугольников. С внешней стороны канатов толпились несколько сот человек. Внутри мужчины и юноши держали за веревки черных с белыми поясами коров. Зрители пристально разглядывали скотину со всех сторон. Их сопровождали люди, вооруженные авторучками и картонными карточками. Один тип стоял на коленях и с таким интересом изучал вымя, словно на нем было написано, кому достанется главный приз. Беннета нигде не было видно.

Я нашел его во втором от площадки павильоне, который был предоставлен гернсейской породе. Там наблюдались бурная деятельность и нервное возбуждение: коровам чистили шкуры, мыли копыта и морды, расчесывали хвосты. Беннет как метеор носился по всему павильону. Он не узнал меня, и мне пришлось остановить его чуть ли не силой. Я напомнил ему о нашем знакомстве и сообщил, что Ниро Вульф желает видеть его, где ему будет угодно, в главном цветоводческом павильоне или в любом другом месте, как можно скорее. Срочно.

– Это отпадает, – свирепо объявил Беннет. – Я даже позавтракать не успел. Жюри начинает обсуждение в час.

– Мистер Вульф пытается раскрыть убийство сына мистера Осгуда. Ему нужна от вас важная информация.

– Я такой не располагаю.

– Он хочет расспросить вас.

– Я не могу сейчас с ним встретиться. Просто не могу. После часа дня, когда жюри приступит к работе… вы говорите, в главном павильоне? Я забегу к нему или дам ему знать.

– После часа он будет в закусочной у методистов. Постарайтесь поскорее его найти.

Он пообещал постараться.

Пока я добрался до нашего стенда в главном выставочном павильоне, наступил полдень. В этот день призы присуждали не только скоту гернсейской породы, но и орхидеям. Вульф был в павильоне, опрыскивая и прихорашивая свои цветы. Опрыскиватель, великолепный, сделанный на заказ, вмещал два галлона жидкости, имел камеру сжатия и электрический моторчик, а весил при всем том не более одиннадцати фунтов. Когда я подошел к Вульфу, он вместе со своим заклятым врагом Шэнксом как раз восхищался опрыскивателем. Я сказал, что с машиной все в порядке, сообщил стоимость ремонта и передал разговор с Беннетом.

– Тогда мне придется стоять здесь до часу дня, – скривил рот Вульф.

– Вам полезно постоять.

– И ждать, а уже среда. Я звонил Уодделлу. Дубинку так и не нашли. Быка полиция не фотографировала. Фу! Далеко им до инспектора Кремера с его педантизмом. Мисс Осгуд сообщила, что никто из слуг не видел, как возвратился Бронсон. Наш следующий шаг зависит от Беннета.

– Он сказал, что у него нет никакой информации.

– Есть. Только он сам этого не знает. Если бы ты рассказал ему побольше и объяснил…

– Разве что силой. Он не успел даже позавтракать.

Это, конечно, заставило Вульфа умолкнуть. Он хрюкнул и обернулся к Шэнксу.

Я прислонился к краешку стола с георгинами и зевнул. Меня переполняло чувство неудовлетворенности. Я не смог выполнить то, за чем меня посылали, что случалось редко и всегда меня раздражало. Мне пришлось заплатить больше шестидесяти долларов из денег Вульфа. Ужинать и ночевать в этот день нам предстояло в доме, где готовились к похоронам. Вульф только что заявил, что в деле об убийстве, которое должны раскрыть, мы держим в руках одни разрозненные концы. Все это вместе выглядело совсем неутешительно. Вульф и Шэнкс без конца пережевывали взаимные старые обиды, не обращая внимания на посетителей, расхаживавших вдоль прохода, а я стоял, прислонившись к столу и не делая никаких попыток преодолеть уныние. Должно быть, я задремал и очнулся оттого, что почувствовал, как меня потянули за рукав.

– Проснитесь, Эскамильо, и покажите мне орхидеи.

Я открыл глаза.

– Добрый день, мисс Роуэн. Проваливайте. Я ушел в себя.

– Поцелуйте меня.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Ну и неотесанный же вы тип!

– Я вас сюда не приглашал.

– Это ярмарка, – улыбнулась она. – Я заплатила за вход. Вы же экспонент. Так что давайте, экспонируйте. Покажите мне всё.

– Вот именно, что экспонент. И вообще, я человек подневольный.

Я взял ее за локоть и перевел через проход.

– Мистер Вульф, мисс Роуэн просит показать ей орхидеи.

Он поклонился:

– Перед таким желанием я всегда капитулирую.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Я хочу вам понравиться, мистер Вульф. Или хотя бы не вызывать у вас неприязни. Мы с мистером Гудвином, вероятно, станем друзьями. Вы мне подарите орхидею?

– Я редко испытываю неприязнь к женщинам, а приязнь – вообще никогда, мисс Роуэн. Здесь у меня только альбиносы. Вы получите орхидею в пять часов, после присуждения призов. Куда мне ее послать?

– Я сама за ней приеду.

Все это кончилось тем, что она вместе с нами пошла в закусочную.

У методистов народу было больше, чем вчера. Миссис Миллер, очевидно, работала без выходных, поскольку фрикасе с клецками оказалось таким же вкусным, как и в прошлый раз. Подумав, что, наверное, в последний раз посещаю это богоугодное заведение, я позволил себе по примеру Вульфа заказать две порции.

Вульф, как всегда за хорошей едой, был настроен общительно и пребывал в приподнятом состоянии духа. Узнав, что Лили бывала в Египте, он рассказал ей о своей жизни в Каире. Они увлеклись болтовней, как пара верблюдов, наслаждающихся обществом друг друга посреди аравийской пустыни. Больше говорил он, но и она заставила его несколько раз рассмеяться. Я нашел, что она вовсе не банальная, а даже очень приятная собеседница.

Когда я допил кофе и отставил чашку, Вульф заметил:

– Беннета все еще нет. Уже половина второго. Далеко отсюда до животноводческих павильонов?

Я ответил, что не очень.

– Тогда выясни, пожалуйста, где он. Черт побери, я должен с ним увидеться. Если он не может прийти сейчас же, скажи ему, что я пробуду здесь до трех, а потом пойду к своим орхидеям.

– Хорошо.

Я поднялся. Лили тоже встала, заявив, что пришла на выставку с Праттом и Кэролайн и те уже, наверное, ищут ее. Мы вышли из закусочной, и я сообщил Лили, что сейчас нахожусь на службе и буду слишком энергично прокладывать себе дорогу в толпе, чтобы наслаждаться приятной компанией. Она объявила, что до сих пор в моем характере ей не удалось обнаружить никаких приятных черт и что в пять часов мы снова увидимся. Лили отбыла в направлении трибун, мой же путь лежал в другую сторону.

На выводном кругу представление было в полном разгаре. Я не без удовольствия убедился, что гернсейцы пользуются гораздо более широкой популярностью, чем швицы или айрширцы. Народу кругом стояло не в пример больше, чем два часа назад. Беннет находился за загородкой вместе с судьями, секретарями, быками, коровами и сопровождавшими их лицами.

Мое сердце на секунду остановилось при виде быка, который – я мог бы в этом поклясться! – был не кто иной, как Гикори Цезарь Гринден. Потом, впрочем, до меня дошло, что он немного светлее и белое пятно на его морде гораздо меньше.

Я пробрался на другую сторону, как вдруг меня потянули за рукав. Я решил, что настигнут Лили Роуэн, но это оказался Дейв, приодетый, в рубашке с галстуком, костюме и блестящей соломенной шляпе.

– Я же говорил, что вы всегда там, где происходит что-нибудь важное! Видели, как эти идиоты, чтоб им пусто было, ради этой Силвервилл отобрали первое место у Беллы Грасли? А ведь у нее же стать как у лани!

– Не может быть! – посочувствовал я. – Ужасающая несправедливость. А вон и наш друг Монт Макмиллан.

– Ага, я привез его утром. – Дейв покачал головой. – Бедный старина Монт, ему приходится начинать все сначала. Хочет купить здесь несколько коров, если цены будут подходящие. Нужно заводить новое стадо. Год назад никто бы и не подумал…

Остальное я прослушал, поскольку полез под канат и бросился к Беннету, который на мгновение отстал от остальных, вытирая со лба пот. Он взглянул на меня, щурясь от яркого солнечного света, и извинился, что не смог прийти. Я принял извинения и вежливо попросил его немедленно отправиться в методистскую закусочную. Беннет ответил, что это просто невозможно, потому что сейчас судят племенной молодняк. К тому же ему все равно нечего сказать Ниро Вульфу.

У меня на этот случай была уже подготовлена маленькая, но убедительная речь: «Вульф работает над убийством и утверждает, что не может действовать дальше, пока не увидится с вами. Кто вы, в конце концов, честный гражданин и друг Фреда Осгуда или же судебный пристав на коровьем трибунале?»

Беннет ответил, что не принадлежит к близким друзьям Осгуда, но явится в закусочную через полчаса, не позже.

Я снова пролез под канаты, но решил не уходить, а подождать Беннета. Несколько минут я наблюдал за работой судей, однако этому мешало скопление народа, и я стал прогуливаться перед павильонами. Здесь никого не было – все толпились у выводного круга, – так что, естественно, я сразу же заметил знакомую фигуру. Нэнси Осгуд. Она опасливо оглянулась, перед тем как войти в один из павильонов, если только у меня не разыгралась фантазия. Это было, конечно, не мое дело, но какой ты детектив, если интересуешься лишь собственными делами? Я подошел к павильону и проскользнул внутрь.

Нэнси я не увидел. В павильоне было полно коров, на этот раз черно-белых. В дальнем конце болталось несколько посетителей. Я не спеша зашагал между двумя рядами коровьих хвостов. В середине павильона слева выгородили загончик, где не держали скот. Я увидел там только Нэнси Осгуд, Джимми Пратта и кучу соломы, из которой торчали вилы. Мне стоило пройти дальше, но меня заметили. Голос Джимми звучал угрюмо и неприветливо.

– Ну, как дела?

Я пожал плечами:

– Неплохо. Надеюсь, у вас тоже.

Я двинулся дальше, но Джимми еще более неприветливо промолвил:

– Что же, подождите, посмотрите, послушайте. Чем больше увидите и услышите, тем больше донесете.

– Не надо, Джимми! – Нэнси, очень расстроенная, повернулась ко мне. Глаза у нее были еще сильнее заплаканы, чем утром. – Вы следили за мной, мистер Гудвин? Зачем?

Несколько посетителей, проявляя нездоровое любопытство, задержались около нас, и я вошел в загончик, чтобы не делать наш разговор всеобщим достоянием.

– Да, – ответил я, – следил. Секунд сорок. Случайно заметил, как вы с заговорщическим видом входите в этот павильон, и из любопытства пошел за вами. – Я перевел взгляд на молодого Пратта: – Хорошо, что вы учитесь на архитектора, а не на дипломата. Вам не хватает обходительности. Если это тайное свидание и вы подозреваете, что я могу донести, меня лучше умаслить, а не раздражать.

– Ну, в таком случае…

Он полез в карман. Я не остановил его. Он вытащил небольшую пачку денег, из которой выдернул десятку, с неуверенной улыбкой сунул ее мне и спросил:

– Этого хватит?

– Премного благодарен. Необыкновенная щедрость с вашей стороны.

Моим первым побуждением было сунуть деньги в карман к Нэнси – пусть купит на них чулки. Однако в этот момент к нашей троице присоединился долговязый парень в комбинезоне и с вилами. Едва взглянув на нас, он принялся перетаскивать солому. Я прервал его труды, сунув под нос праттовскую десятку.

– Слушай, приятель. Я из дирекции. Мы там решили, что вам здесь приходится слишком много работать. Прими это как выражение нашей признательности.

– Чего-чего? – вылупился он.

– Не пытайся понять. Бери, раз дают. Перераспределение богатства. Как при коммунизме.

– Чтоб мне пусто было! Вы, видать, с ума посходили. – Он взял бумажку и положил в карман. – Что ж, спасибо.

– Не стоит благодарности, – отмахнулся я.

Парень подцепил вилами чуть не четверть всей соломы и куда-то ее понес.

– Вы же сказали – умаслить, разве не так? – с обидой произнес Джимми Пратт. – Откуда мне было знать, что вы станете строить из себя Робин Гуда? – Он повернулся к Нэнси: – Он все равно знает о Бронсоне и расписке Клайда. Что касается того, что твой отец может узнать о нашей встрече…

Я очень обрадовался, когда он обернулся к Нэнси и позволил мне кое-что сделать. Признаться, у меня хватает самообладания, но все же я не деревянный. До сих пор удивляюсь, как это ничто в моем лице не дрогнуло, выдав меня с головой. После того как рабочий унес часть соломы, я кое-что заметил. Слегка двинув ногой, я дотронулся носком до открывшегося взгляду предмета, явно не имевшего ничего общего с соломой, и осторожно посмотрел вниз. Из-под вороха сухой травы выглядывал модный коричневый полуботинок, полоска коричневого же носка и край штанины.

Как уже говорил, я обрадовался, когда Джимми повернулся к Нэнси, потому что сумел невзначай, одним движением ноги прикрыть ботинок соломой.

Нэнси обратилась ко мне:

– Наверное, мне не следовало этого делать, после того как мистер Вульф пообещал помощь. Но сегодня утром я встретилась с Джимми, и мы… мы поговорили. Я сказала ему о расписке и о том, что она все еще у Бронсона… Он хотел что-нибудь предпринять, но я сказала, что ничего не следует делать, не посоветовавшись сперва с мистером Вульфом. Мы решили встретиться здесь в два часа и все обсудить.

Я незаметно подвинулся, чтобы приблизиться к рукоятке вил, торчащей из середины соломенной кучи. Не спуская вежливого и внимательного взгляда с Нэнси, я начал одной рукой лениво перебирать солому, которой так приятно касаться, и без особых усилий обнаружил место, где рукоятка переходила в вилы. Кончиками ногтей – они не оставляют отпечатков – я провел вдоль зубца и довольно скоро, всего через пару дюймов уперся во что-то твердое. Несколько секунд я аккуратно ощупывал то, что находилось под соломой, потом медленно убрал руку.

– Зачем вы водите ее за нос? – вскричал Джимми. – Либо вы и ваш Вульф будете вести себя порядочно, как он обещал…

– Водим за нос? – Я усмехнулся. – Ни в коей мере. Не знаю, как насчет порядочности, но мы с Вульфом всегда выполняем свои обещания. Только вы нам помешаете, если будете так опрометчиво вести себя на ярмарке. С Осгудом и без того достаточно возни. Ради бога, отложите воссоединение на день-другой. Вас же все знают, а вы стоите здесь вдвоем на виду. Если послушаетесь меня, гарантирую, что мы с Вульфом будем беспорочны, как ангелы, и мистер Осгуд никогда не увидит той бумаги.

– Чего вы от нас хотите? – нахмурился Джимми.

– Разойдитесь. Разлучитесь. Немедленно. Джимми пойдет в одну сторону, а мы с Нэнси – в другую.

– Он прав, Джимми. Это было глупо, но ты настаивал…

– Прекращайте. Пойдемте, мисс Осгуд. За последние три минуты человек десять останавливались поглазеть на нас.

– Но я должен знать…

– Проклятье, делайте, что говорят!

– Прошу тебя, Джимми!

Он взял девушку за руку, посмотрел ей в глаза и два раза произнес ее имя с таким видом, будто оставлял связанной на рельсах перед приближающимся поездом. Наконец он оторвался от нее. Мы с Нэнси вышли в проход и повернули направо, к той двери, через которую я вошел. Покинув павильон, я взял ее за локоть и начал отчитывать:

– Вы вели себя сумасбродно. Чувства чувствами, но и мозги должны работать. Кинуться за помощью к Джимми Пратту, когда к вашим услугам Ниро Вульф! Ступайте отсюда. Кажется, вы где-то должны встретиться с отцом. Отправляйтесь туда, ждите его и думайте.

– Но я не… Вы говорите так…

– Забудьте. Пусть вас это не беспокоит. Мне надо заниматься делом.

Я оставил ее в толпе и принялся пробивать себе дорогу локтями. Минут через пять я добрался до методистской закусочной. Вульф все еще сидел за столом и выглядел очень несчастным на складном стульчике. До сих пор ему, наверное, никогда не приходилось переваривать обед в такой обстановке.

– Ну? Что Беннет? – взглянул он на меня.

Я сел и сдержанно начал:

– Мой доклад будет кратким, но малоприятным. Пункт первый: Беннет будет здесь минут через десять. Он так сказал. Пункт второй: в павильоне для скота я обнаружил Нэнси Осгуд и Джимми Пратта. Они обсуждали, как заполучить бумагу, которая лежит у меня в кармане. Пункт третий: в этом же павильоне, под кучей соломы, я обнаружил Бронсона с воткнутыми в сердце вилами. О последнем пункте, кроме меня, никто не знает. Или не знал, когда я уходил.

Вульф слегка приоткрыл глаза и испустил тяжелый вздох:

– Глупец. Я же говорил ему, что он глупец.

Глава пятнадцатая

– Угу. – Я кивнул. – Вы еще сказали, что, по вашему мнению, он намерен совершить пагубную ошибку. Мадам Шасте здесь, на ярмарке, называет это предсказанием будущего и берет за прогноз десять центов.

Я выудил из кармана два пятака и сунул их Вульфу.

– Падаю перед вами ниц. Как вам это удается?

Он даже не взглянул на заслуженный гонорар.

– Проклятье, – пробормотал он, – опять опоздали! Надо было вчера вечером позвонить Солу или Фреду, чтобы кто-нибудь из них приехал ночным поездом. Надо было следить за Бронсоном. Стоило его прижать хорошенько, и он выложил бы все, что нам нужно. Я сам не свой, Арчи. Как я могу быть самим собой, если мне без конца приходится носиться с места на место? И все из-за этого проходимца Шэнкса. Ну, что ж, – он снова вздохнул, – говоришь, никто об этом еще не знает?

– Точно. Кроме того, кто это сделал. Я дожидался Беннета, увидел, как Нэнси вошла в павильон, и отправился за ней. Она встретилась с Джимми Праттом в стойле, где лежала куча соломы. Мне пришлось присоединиться к ним, и мы стали разговаривать. Явился скотник и унес часть соломы. При этом стал виден ботинок. Никто, кроме меня, его не заметил. Из соломы торчали вилы, я незаметно пошарил рукой в соломе и обнаружил, что вилы воткнуты прямо в грудь. В область сердца. Я выругал Ромео и Джульетту за неосторожность, разогнал их в разные стороны и поспешил сюда.

– Значит, его обнаружат, как только снова придут за соломой?

– Да. Возможно, это уже случилось, а возможно, не случится и до завтра.

– Первое вероятнее. Ты ушел, чтобы избежать шума?

– Чтобы известить вас. И сообщить про Беннета. И уберечь Нэнси от неприятностей, которые могли ее ожидать, если бы Осгуд увидел ее с Джимми Праттом, а полицейские – рядом с трупом.

– Человек, который брал солому, видел вас?

– Конечно. И многие другие. Может, мне вернуться назад и обнаружить тело?

– Это не поможет. – Вульф покачал головой. – Никогда бы не подумал, что Бронсон окажется настолько глуп, чтобы предоставить убийце такую возможность. Конечно, они должны были где-то встретиться… Но сейчас важнее всего… О, слава богу! Добрый день, сэр!

Рядом с нашим столиком появился запыхавшийся Лу Беннет, все еще в рубашке с закатанными рукавами, и отрывисто ответил на приветствие.

– Вы хотели видеть меня? Худшего времени нельзя было выбрать.

– Мистер Гудвин доложил мне об этом. Очень жаль, но ничего не поделаешь. Присаживайтесь. Кофе?

– Я лучше постою. Если уж я сяду… Что вам от меня надо?

– Вы завтракали?

– Нет.

– Какое безрассудство! – Вульф покачал головой. – Я никогда не забываю о еде, даже если работаю над самыми трудными и запутанными делами. Пустой желудок разжижает кровь и размягчает мозг. Арчи, закажи порцию фрикасе. Ради бога, сэр, присаживайтесь.

Мне кажется, на Беннета повлияла не столько речь Вульфа, сколько запах еды. Его ноздри дрогнули. Он помедлил, сдался и плюхнулся на стул. Я подозвал официантку и попросил принести фрикасе с двойной порцией клецок.

– Вот так-то лучше, – успокоился Вульф. – Итак, меня нанял мистер Осгуд, чтобы расследовать убийство, и мне нужно кое-что узнать. Если вы решите, что мои вопросы не имеют отношения к делу или попросту глупы, то допустите ошибку. Мой единственный серьезный недостаток – лень. Я терплю при себе мистера Гудвина и даже плачу ему, чтобы он помогал мне ее преодолевать. Сорок восемь часов назад, в понедельник днем, на террасе у Пратта вы заявили ему, что вас ждет десяток членов лиги и, когда они узнают о результатах встречи, будут приняты серьезные меры. Вы заявили это с полной убежденностью. Какие меры имелись в виду?

Беннет пристально посмотрел на него.

– Не убийство, – коротко сказал он. – Какое это имеет…

– Пожалуйста. – Вульф погрозил ему пальцем. – Вы же слышали, я не идиот. Вам задан простой и прямой вопрос. Разве нельзя дать на него такой же прямой ответ? Знаю, вы тогда были раздражены. Но какие меры имели в виду?

– Никаких.

– Вообще никаких?

– Никаких конкретно. Я был страшно зол. Мы все находились во взвинченном состоянии. Он собирался устроить возмутительное…

– Знаю. Приняв вашу точку зрения, это можно понять. Но разве вы не обсуждали, как предотвратить исполнение его намерения? Например, не предлагал ли кто-нибудь тайно заменить Гикори Цезаря Гриндена другим быком?

Беннет открыл было рот, но не издал ни звука и с подозрением воззрился на Вульфа.

– Нет, – отрезал он.

– Жаль, – вздохнул Вульф. – Но вы не хотите понять, что я расследую убийство, а не сговор с целью обмана. Клецки нужно есть горячими. Лучше нам подождать, пока вы поедите.

– Нет-нет. Я спешу.

– Отлично. Я не спрашиваю, пытался ли кто-нибудь из вас подменить быка. Меня интересует, не выдвигалось ли такое предложение в пылу негодования. Я прежде всего хочу понять, осуществим ли подобный план.

– Подмена быка? – Беннет проглотил кусок курицы. – Это же преступление. В юридическом смысле.

– Конечно. Но, пожалуйста, подумайте над этим серьезно. Мог бы такой план увенчаться успехом?

Беннет подумал, пережевывая хлеб.

– Нет. Ведь загон сторожил Монт Макмиллан.

– А если бы Макмиллана там не было? Или он вступил в сговор?

– Тогда другое дело.

– Можно ли было заменить Цезаря похожим быком, так чтобы подмена не обнаруживалась иначе как при осмотре вблизи теми, кто хорошо знал это животное?

– Да.

– Но ведь Цезарь являлся чемпионом породы. – Вульф, состроив гримасу, заерзал на стульчике. – Разве он не был уникален?

– Да нет же! Хороших быков полно, да и чемпионов немало. И разница между ними иногда ничтожна. В прошлом году в Индианаполисе Цезарь набрал девяносто шесть баллов, а Портчестер Комптон – девяносто пять. Другое дело, конечно, потомство. Дочери и сыновья. У Цезаря была пятьдесят одна чистокровная дочь…

– И девять чистопородных сыновей. Слышал. Но я все еще не удовлетворен. Если… Ну, предположим, Клайд Осгуд собирался заменить Цезаря другим быком. Мог ли обычный, сравнительно дешевый бык сойти на чемпиона?

– Мог. С расстояния, скажем, ярдов в сто. Зависит от того, кто смотрит.

– По какой системе быкам присуждаются очки?

– Шкала, по которой мы судим, включает двадцать два показателя. – Беннет проглотил клецку. – Идеальный случай – сто баллов, но их, конечно, не набирает никто. Максимальное число баллов за общий вид и симметрию – десять. Голова – шесть, рога – один, шея – три, холка – три, заплечье – два, грудь – четыре, спина – восемь, крестец – шесть, ноздри – два, брюхо – десять и так далее. Самое большое количество баллов – двадцать – может быть присуждено за окрас. Шкура должна быть темно-желтой с оранжевым оттенком, особенно заметным на ушах, на копчике, вокруг глаз и носа, на мошонке и у основания рогов. Рога и копыта должны быть желтыми. Окрас шкуры тесно связан с цветом нутряного жира, молока и масла. Один этот показатель стоит двадцати баллов из ста, а определить его удается только при тщательном осмотре. Что касается цены, то здесь качество потомства перевешивает экстерьер. На прошлогодних аукционах, например, чистопородный бык шел в среднем не дороже чем за две тысячи долларов. Быки не племенные, но от чистопородных маток – по пятьсот тридцать три, обычные быки – в среднем по сто пятьдесят семь. А за Лэнгуотера Ревеллера в том же году запросили десять тысяч долларов.

– Понятно. – Вульф кивнул. – Дело, как всегда, в тонкостях. Следующий пункт… Вы меня очень удивили тем, что сообщили вчера по телефону, когда я звонил вам от Осгудов. Можно было предположить, что каждого чистопородного теленка при рождении клеймят. Вы же сказали, что метят – клеймом на ухе – только полностью одноцветных телят, без белых пятен.

– Правильно.

– Значит, если Цезаря заменили другим быком, этого нельзя было обнаружить по отсутствию клейма?

– Нет. Только по расположению пятен на шкуре. Если свериться его с зарисовкой в регистрационной карте.

– Я помню, вы говорили. Как делаются эти зарисовки?

– Их делает сам владелец. При рождении теленка или, по крайней мере, до достижения им шестимесячного возраста. На обратной стороне регистрационного формуляра изображены контуры быка или коровы. Владелец раскрашивает эти контуры, используя белый цвет, три оттенка желтовато-коричневого (светлый, темный и с красноватым нюансом), коричневый и бурый. Формуляры хранятся в нашей конторе в Фернборо. По ним можно опознать любого быка или корову в течение всей жизни. Копии зарисовок делаются и на регистрационном удостоверении. Если вы покупаете быка и хотите убедиться, что прибретаете того, кого хотели, достаточно сравнить его окрас с зарисовками на документах.

– Значит, я вас правильно понял по телефону? Тогда это звучало немного странно.

– Это всеми признанный метод, – жестко заявил Беннет. – С ним никогда не возникало затруднений.

– Не возникало, и ладно. – Вульф вздохнул. – Еще один вопрос, пока вы пьете кофе. Возможно, вам придется подумать. Если принять гипотезу, что Клайд Осгуд действительно решил подменить Цезаря, то сколько быков в радиусе, скажем, пятидесяти миль годились для замены? Схожих с ним по сложению и окрасу. Помните только, что мы исключаем чемпионов, которые стоят тысячи долларов.

– Но я же сказал: это исключено, – возразил Беннет. – Сколь бы велико ни было сходство, Монт Макмиллан все равно заметил бы подмену. Он бы отличил Гикори Цезаря Гриндена от любого быка на свете.

– Я сказал, что это только гипотеза. Уважьте меня, и мы скоро кончим. Сколько таких быков в пятидесятимильной зоне?

– Простой вопрос, нечего сказать. – Беннет медленно помешивал кофе и размышлял. – Один такой бык есть прямо здесь, в павильоне. Уиллоудейл Зодиак, трех лет. Он никогда не достигнет Цезарева класса, но внешне очень похож: общее расположение пятен, стать и все такое.

– Вы уверены, что тот бык в павильоне действительно Уиллоудейл?

Беннет на мгновение задумался, затем с облегчением вздохнул:

– Да. Это, без сомнения, Уиллоудейл Зодиак. Судьи недавно осматривали его и нашли, что у него плохой окрас.

Он отпил немного кофе.

– Есть еще один бык у Холли, по кличке Ориноко. Он мог бы подойти. Разве что круп у него хиловат, но этого можно не заметить даже вблизи. Все зависит от того, с какой точки смотреть. У миссис Линвил, что живет неподалеку от Кроуфилда, имеется бык, который подошел бы даже больше, чем Ориноко. Но я не знаю, на ферме ли он сейчас. Она, кажется, собиралась везти его в Сиракьюс. Затем, конечно, был Гикори Букингем Пелл, сводный брат Цезаря, но он издох.

– Когда?

– Несколько месяцев назад. Сибирская язва. Испустил дух вместе с большей частью стада Макмиллана.

– Да. Это обернулось для владельца катастрофой. Букингем тоже выбился в чемпионы?

– Нет. И он, и Цезарь родились от великого старого Гикори Гэбриела. Но каким бы хорошим ни был производитель, нельзя рассчитывать, что ему каждый раз будет везти с потомством. На Букингема было приятно смотреть, но его подводил окрас, да и телки получились так себе. Его даже не выставляли после того, как в Джеймстауне он набрал всего шестьдесят восемь баллов.

– В любом случае, он пал. А что можно сказать о стаде Осгуда?

Беннет медленно покачал головой:

– Едва ли. Есть там подающий надежды молодой производитель, Тислиф Люцифер. Его можно было бы принять во внимание, но он скорее коричневатый, чем желтовато-коричневый с красноватым оттенком. Однако его можно спутать с Цезарем, если нет причин для подозрений и если не помнить расположения пятен у Цезаря.

– Сколько стоит Люцифер?

– Трудно сказать. На аукционе все зависит…

– Но по грубой оценке?

– Долларов пятьсот – восемьсот.

– Понятно. Всего лишь малая доля от сорока пяти тысяч.

– Свет еще не знал быка, который стоил бы сорок пять тысяч! – фыркнул Беннет. – Макмиллан получил за Цезаря эту цену не как эквивалент стоимости животного. Это была взятка, которую Пратт предложил ему, чтобы втянуть в позорный и отвратительный рекламный трюк. Один-два члена лиги оправдывают Макмиллана. Дескать, он понес ужасные потери из-за сибирской язвы, впал в отчаянье, а тут ему предложили кучу денег. Но по мне, ничто в этом мире не извиняет подобного поступка. И большинство со мной согласны. Я бы скорей застрелился, чем позволил себе… Эй! Джордж, я здесь! Я уже иду. Что случилось?

Отпихивая попадавшиеся на пути стулья, к нам подошел широкоплечий мужчина, которого я видел на выводном кругу.

– Неужели и десять минут нельзя без меня обойтись? – воскликнул Беннет. – Что у вас стряслось?

– Там собралась такая толпа, что мы не можем выводить скот. Наверное, целый миллион сбежался. В павильоне у голштинцев нашли под соломой убитого человека.

– Боже мой! – Беннет подпрыгнул. – Кто же это?

– Не знаю. Ничего нельзя понять. Вы бы видели, что́ там творится…

Это было все, что я услышал, поскольку они уже двинулись к выходу. Официантка бросилась за Беннетом, но я перехватил ее и сказал, что заплачу за него.

– Было бы естественным с моей стороны, – предложил я Вульфу, – отправиться туда и посмотреть, что к чему.

Вульф покачал головой:

– Уже четвертый час, нас ждут свои дела.

Он поднялся, с ненавистью посмотрел на складной стул, и мы выбрались из закусочной. Снаружи сделалось значительно свободнее. Вместо того чтобы сновать в разные стороны, посетители выставки устремились к скотоводческим павильонам, возбужденные, как хищные птицы, которые завидели добычу.

На выставке орхидей не было Чарльза Э. Шэнкса, зато мы повстречали Реймонда Плена, орхидеи которого не шли ни в какое сравнение с нашими. Вокруг стендов бродило обычное количество посетителей. Либо они не слышали об убийстве в голштинском павильоне, либо тут собрались оригиналы, которых цветы интересуют больше, чем трупы.

Вульф обменялся любезностями с Пленом, и мы приступили к делу. Одна из наших восемнадцати орхидей стала проявлять признаки увядания, так что я поставил ее под скамейку и накрыл газетой. Мы тщательно перебрали все остальные, расправили побеги и листья и удалили полдюжины цветов, которые начали вянуть.

– В целом они выглядят довольно живо, – сообщил я Вульфу свое мнение.

– Суховаты, – пробурчал он. – Хорошо хоть, что красный клещик еще не появился. О! Добрый день, мистер Шэнкс.

В четыре часа пожаловало жюри в полном составе. Дальнейшее произошло так быстро, что все наши переживания и тревоги оказались излишними. Вульф получил медаль и все три приза, а Шэнкса только похлопали по спине в утешение.

Когда жюри удалилось и зрители разошлись, Вульф и Плен начали чесать языками. Я понял, что это будет продолжаться до бесконечности, и на меня навалилась скука. Я уселся на ящик, зевнул и стал вертеть так и сяк мысль, вызванную одним из вопросов к Беннету. Хотелось думать, что мои заключения неверны. В противном случае дела наши были плохи, и мы могли оставить все надежды получить гонорар от Осгуда.

Я взглянул на часы: без десяти пять. В пять за орхидеей явится Лили Роуэн. Надо бы придумать колкость, которая разнесет ее на кусочки. Эту особу давно пора проучить. Называть человека Эскамильо, когда он не прочь повеселиться, еще куда ни шло. Однако делать это сразу после того, как он чуть не убился, перепрыгнув через забор в поисках спасения от быка…

Я так и не успел ничего измыслить. Сперва раздумья мои прервал уход Реймонда Плена, который счел своим долгом попрощаться со мной. Вторая помеха оказалась куда более досадной: я увидел, что в мою сторону показывают пальцем. В проходе, шагах в десяти, стоял тот самый долговязый соломоворошитель в комбинезоне, которого я видел три часа назад, и тыкал в меня пальцем. Рядом с ним топтались капитан полиции Бэрроу и окружной прокурор Уодделл.

– Взгляните-ка, кто к нам пожаловал, – вполголоса сказал я Вульфу.

Видимо, парня в комбинезоне отпустили за ненадобностью, и он ушел. Остальные направились прямиком к жертве, то есть ко мне. Выглядели они довольно мрачно и лишь сухо кивнули в ответ на наши с Вульфом приветствия.

Бэрроу обратился прямо ко мне:

– Ступайте со мной.

– Куда, простите? – осклабился я.

– К шерифу. Я с удовольствием провожу вас.

Он протянул ко мне свою лапу. Я скрестил на груди руки и отступил на шаг.

– Не спешите. У меня есть пистолет и лицензия частного детектива. Пистолетом я владею на законных основаниях. Нам ведь не нужны осложнения, не так ли?

Глава шестнадцатая

– Даю вам слово, капитан, в моем присутствии он вас не застрелит, – любезно начал Вульф. – Он знает, что я не выношу кровопролития. Кстати говоря, это мой пистолет. Дай мне его, Арчи.

Я вытащил пистолет и протянул Вульфу. Он поднес его к глазам и сказал:

– «Уортингтон» тридцать восьмого калибра, номер такой-то. Если, капитан, вы настаиваете на том, чтобы забрать его, что совершенно противозаконно, как справедливо заметил мистер Гудвин, то напишите расписку, и вы его получите.

Бэрроу кашлянул:

– Не валяйте дурака. Оставьте себе этот паршивый пистолет. Идемте, Гудвин.

Я покачал головой:

– Я здесь нахожусь на законных основаниях. Чего вы от меня хотите? Если одолжения, то так и скажите. А если вы намерены меня арестовать, то предъявите подписанный ордер. Вы ведь должны знать законы. В противном случае не советую меня трогать.

– Здесь хоть и провинция, но законы мы знаем, – ответил Уодделл. – Совершено убийство, и капитан Бэрроу намерен задать вам несколько вопросов.

– Пожалуйста, пусть спрашивает. А если он желает побеседовать с глазу на глаз, то мог бы и попросить меня об этом. – Я повернулся к Бэрроу: – Я догадываюсь, чего вы хотите. Видел, как тот орангутанг показывал на меня пальцем. Сегодня днем он застал меня за беседой со знакомыми в загоне возле кучи соломы. До меня также дошли слухи, что под кучей соломы в загоне нашли труп с воткнутыми в него вилами. Видимо, это была та самая куча соломы – мне ведь всегда везет. А вам не терпится услышать, почему я был там, о чем говорил и чего ради продырявил вилами покойника. К тому же врач наверняка сказал, что бедолагу прикончили два часа и шесть минут назад. А значит, мне надо отчитаться в своих действиях с десяти утра до двух часов тридцати минут дня. Верно?

– Да, – согласился Бэрроу. – Только нам гораздо интереснее, что́ в это время делал убитый. Когда вы видели его последний раз?

– Попробуйте что-нибудь другое, – улыбнулся я. – Я уже много лет этим трюком не пользуюсь. Скажите сначала, кто убит.

– Его звали Говард Бронсон, – не спуская с меня глаз, выпалил Бэрроу.

– Черт побери! – Я скорчил удивленную физиономию. – Друг Клайда Осгуда?

– Да. Когда вы видели его в последний раз?

– В десять тридцать сегодня утром, когда он вылезал из осгудовской машины, возле отеля. Я был в машине вместе с мисс Осгуд и Ниро Вульфом.

– Вы его хорошо знали?

– До понедельника никогда с ним не встречался.

– Между вами не было близости?

– Никакой.

– Какие-нибудь личные контакты?

– Пожалуй… не было.

– Что значит «пожалуй»?

– Нет, ничего.

– Может быть, денежные дела?

– Никаких.

– Как вы тогда сможете объяснить, что пустой бумажник, найденный в его кармане, сплошь покрыт отпечатками ваших пальцев?

Болван успел мне невольно все выдать. Если бы этот вопрос он задал сразу, я бы разве что промямлил какую-нибудь чушь, а так у меня было время подготовиться.

– Очень просто, – широко улыбнулся я. – Вчера вечером в доме Осгуда я нашел на веранде бумажник. Я заглянул в него, чтобы по содержимому определить владельца, обнаружил, что это вещь Бронсона, и вернул бумажник ему. Мне и в голову не пришло стереть отпечатки.

– О! У вас все заготовлено.

– Что заготовлено? – невинно осведомился я. – Бумажник?

– Объяснение.

– Да, я всегда ношу с собой целую пачку. – Я поджал губы. – Пораскиньте мозгами. Если бы я убил этого парня или нашел его мертвым и залез к нему в бумажник, неужели оставил бы на нем свои отпечатки, все равно что подпись? Вы считаете меня таким олухом? Может быть, я вам немного помогу. Вы говорите, бумажник пуст. А вчера вечером, когда я вернул его владельцу, в нем лежало около двух тысяч долларов.

Тут начал действовать гений Ниро Вульфа. Говоря так, я имею в виду не мгновенно придуманную хитрость – для этого требовалась лишь смекалка, – а гениальное предвидение, хотя сперва я не придал его действиям никакого значения. Видимо устав от разговора, в котором не принимал никакого участия, он засунул пистолет в боковой карман и принялся возиться с опрыскивателем.

– Что ж, по вашему совету попытаюсь пораскинуть мозгами, – произнес Бэрроу. – Вы брали что-нибудь из бумажника?

– Сегодня? Я его не видел. Всего-то раз нашел.

– Сегодня или в другой день, неважно. Брали или нет?

– Нет.

– Брали ли вы вообще что-нибудь у Бронсона?

– Нет.

– Вы согласны подвергнуться обыску?

Мой мозг заработал как вычислительная машина. За полсекунды я перебрал пять-шесть вариантов, безмятежно улыбаясь Бэрроу и уголком глаза следя за Ниро Вульфом. Я заметил, что он подает мне знаки указательным пальцем правой руки, скрытой от посторонних взглядов краешком его пиджака. Молясь всем богам, чтобы истолковать знаки правильно, я учтиво сказал Бэрроу:

– Извините, я колеблюсь. Пытаюсь решить, чем разозлю вас больше: отказом, вынуждающим перейти к решительным действиям, или согласием, которое все равно не позволит вам что-нибудь обнаружить. Но теперь, когда пистолета у меня нет и вам не придется меня обезоруживать…

Струя мыльной пены из опрыскивателя брызнула ему прямо в лицо.

Он захлебнулся, взвизгнул и отскочил в сторону, ослепленный. Это был напряженный момент. Моя рука юркнула в нагрудный карман, вынырнула оттуда, и в мгновение ока я сунул кожаный футляр в боковой карман пиджака прокурора Уодделла, шагнувшего к капитану с недоуменным восклицанием. Никаких других движений я не делал. Бэрроу схватил носовой платок и прижал его к глазам. Вульф предложил ему свой платок и произнес убитым голосом:

– Тысяча извинений, капитан. Всему виной моя дурацкая неосторожность. Особого вреда, конечно, от этого не будет…

– Заткните глотку, или я вам ее заткну!

На ушах и подбородке Бэрроу еще поблескивали жемчужные капельки, но глаза он протер. Повернувшись, он грубо напустился на меня:

– Подлые штучки! Куда ты это выбросил?

– Что выбросил? Вы с ума сошли?

– Это я-то сошел с ума?

Он бросился к Уодделлу.

– Что он делал, когда этот толстопузый залепил мне глаза?

– Ничего, – ответил Уодделл. – Он стоял возле меня. Он даже не шелохнулся.

– Заверяю вас, – вставил Вульф, – если бы он сдвинулся с места, я бы это заметил.

Бэрроу свирепо посмотрел на него.

– Я ведь извинился, сэр.

– Идите к черту. Как вы смотрите на то, чтобы прогуляться с нами в прокуратуру?

– Вы разгневаны, капитан, – покачал головой Вульф, – и я вас не виню, но ваши действия не оправданны. Арестовывать меня за то, что я случайно обрызгал вас, неразумно.

Бэрроу повернулся к нему спиной и обратился к Уодделлу:

– Говорите, он не двигался с места?

– Гудвин? Нет.

– Он ничего не передавал Вульфу?

– Нет, конечно. Он стоял в десяти футах от него.

– Может, что-нибудь бросил?

– Нет.

По обе стороны прохода собралось уже около дюжины зевак. Бэрроу воззвал к ним:

– Кто-нибудь из вас видел, как этот человек достал что-нибудь из кармана и передал толстяку или бросил куда-нибудь? Я капитан полиции Бэрроу. Это для меня важно.

Одни отрицательно качали головами, другие бормотали, что ничего не видели. Женщина с двойным подбородком громко объявила:

– Я наблюдала за вами. Как вас обрызгали – такого и в кино не увидишь. Но если бы он бросил что-нибудь, то я бы заметила. Я ничего не упускаю.

Послышались смешки. Бэрроу оглянулся по сторонам, и мне даже стало его жалко. Я по-прежнему сохранял неподвижность. В радиусе шести футов от меня не нашлось бы такого места, куда я мог бы что-нибудь спрятать. Передо мной стояли скамейки, уставленные горшками с орхидеями, а позади находился стол с георгинами, но все это располагалось вне пределов досягаемости. Я замер, скрестив руки на груди.

Бэрроу протер платком за ушами и под подбородком и объявил мне:

– Поедете со мной в прокуратуру. Я собираюсь допросить вас по делу об убийстве Говарда Бронсона. Если вы по-прежнему придумываете, как меня посильнее разозлить, то через двадцать минут у меня будет ордер на арест…

– Позвольте мне, – слащаво произнес Вульф. – Мы должны как-то загладить свою вину за этот печальный инцидент, капитан. Не следует настаивать на ордере, Арчи. С полицией нужно сотрудничать.

– Как прикажете, босс.

– Ступай. Здесь все равно слишком людно для конфиденциального разговора. Я присоединюсь к вам позже. Тем временем, мистер Уодделл, если вы сможете уделить мне несколько минут, я расскажу вам, что нового обнаружил вчера вечером в деле Клайда Осгуда. Я допрашивал мистера Бронсона около часа, и вам будет интересно узнать результаты.

– Вообще-то я собирался пойти с капитаном Бэрроу…

Вульф пожал плечами:

– Теперь, когда Бронсон тоже убит, это представляется мне вдвойне интересным.

– Как вы на это смотрите, капитан?

– Делайте что хотите, – скривился Бэрроу. – Я сам управлюсь с Гудвином.

Весь его тон говорил, что для этого ему не хватает лишь раскаленной кочерги и тисков.

– Я скоро приду, – кивнул Уодделл.

– Когда молодая леди придет за орхидеей, – сказал я Вульфу на прощание, – передайте ей, что я пошел прогуляться.

Мы направились к выходу. Бэрроу держался чуть сзади, дюймах в десяти от моей правой руки. Сказывалась полицейская выучка. Нас ждала патрульная машина. Мне приказали сесть рядом с водителем, а Бэрроу взгромоздился на заднее сиденье. Он ни на секунду не отрывал от меня взгляда. Выходка Вульфа только укрепила его в подозрениях, что у меня была при себе вещь, от которой я хотел избавиться.

Через пять минут мы подъехали к зданию прокуратуры. Теперь я попал в него не через главный вход, как вчера, когда мы нагрянули с Осгудом к Уодделлу, а через боковой. Темный холл пропах табаком и дезинфекцией. Шагавший впереди нас полисмен открыл дверь, и я переступил порог вслед за ним, а за мной ввалился Бэрроу. Мы оказались в большой, плохо освещенной комнате с обшарпанными столами и стульями, где находился лишь один джентльмен – лысый, краснолицый, в очках с золотой оправой.

– Сейчас мы вас обыщем, – провозгласил Бэрроу.

Я равнодушно кивнул и принял нужную позу. Я знал, в чем заключалась моя роль в этом спектакле, и понимал, что Вульф бросил меня на растерзание псам, чтобы остаться наедине с боковым карманом окружного прокурора. Поэтому я терпеливо перенес испытание, еще раз убедившись, что здешние стражи порядка прошли хорошую полицейскую школу. Они разве что не распороли мою одежду по швам. По окончании обыска я разложил все свои вещи по местам и уселся. Бэрроу стоял и глазел на меня. Я не мог понять, почему он не пойдет умыться, ведь мыльная пена успела уже въесться ему в кожу.

– Зря вы отправились за мной в таком кровожадном настроении, – попенял я ему. – Мы с Ниро Вульфом уважаем закон.

– Хватит об этом. Я бы отдал месячное жалованье, чтобы узнать, как вы это устроили. Когда-нибудь я узнаю.

Он удостоверился, что полицейский за столом держит карандаш и блокнот наготове.

– Мне надо выяснить еще кое-что. Вы по-прежнему утверждаете, что ничего не брали у Бронсона?

– Да.

– Вы подозревали, что он замешан в убийстве Клайда Осгуда?

– Вы обращаетесь не по адресу. В нашей фирме подозревать может только мистер Вульф. Я всего лишь мальчик на побегушках.

– Вы отказываетесь отвечать?

– Нет, конечно. Если вы хотите знать, подозревал ли я Бронсона в убийстве, то ответ будет отрицательный. Нет никакого мотива.

– Не могло ли что-то в его отношениях с Клайдом послужить мотивом?

– Понятия не имею. Вы зря теряете время. Позавчера в два часа дня мы с Ниро Вульфом еще не знали о существовании Осгудов, Праттов и Бронсона. Осгуд поручил нам расследовать убийство его сына. Вот и все, что нас с ними связывает. Вы взялись за это дело одновременно с нами. Если вы зашли в тупик и вам нужна наша помощь, обращайтесь к Ниро Вульфу. Вы говорили, что собирались допросить меня по делу об убийстве Говарда Бронсона.

– Я этим и занят.

– Валяйте дальше.

Он пододвинул ногой стул и уселся.

– Вульф беседовал с Бронсоном вчера вечером. О чем они говорили?

– Спросите мистера Вульфа.

– Вы отказываетесь отвечать?

– Сами понимаете. Я человек подневольный и не хочу потерять место.

– Я тоже. Я ведь расследую убийство, Гудвин.

– Как и я.

– Вы этим занимались, когда сегодня днем зашли в тот загон?

– Нет. Я ждал, пока освободится Лy Беннет. Заметил случайно, что в павильон вошла Нэнси Осгуд, и последовал за ней. Из чистого любопытства. Ну, и увидел, что она там беседует с Джимми Праттом. Зная, что ее старик страшно разозлился бы, узнай он об этом, я посоветовал им отложить разговор и сматываться, а потом вернулся в методистскую закусочную к своему боссу.

– Как вы умудрились выбрать для беседы именно то место, где обнаружили тело Бронсона?

– Я его не выбирал, просто эта парочка там стояла. Не знаю, почему они выбрали именно это место. Сдается мне, знай они, что́ лежит под кучей соломы, выбрали бы другое.

– А вы знали, что́ находится под кучей соломы?

– Угадайте.

– Знали.

– Нет.

– Почему вы так старались побыстрее выгнать их оттуда?

– Я бы не сказал, что очень уж старался. Мне показалось, что они выбрали для свидания чертовски неудачное место.

– Но вы стремились устроить так, чтобы никто их не заметил.

– Я? Никоим образом. Я просто считал, что так было бы лучше.

– Почему же вы подкупили служителя?

Вопрос мне не понравился.

– Вы попали в самое уязвимое место, – ответил я, – потому что мое объяснение покажется вам бредовым, хотя это чистая правда. Иногда на меня находит игривое настроение, и в тот раз произошло именно это. Я вам все подробно расскажу.

Так я и сделал, с мельчайшими подробностями выложив весь наш разговор вплоть до того момента, когда служитель покинул загон.

– Вот как было дело, – закончил я. – А когда там обнаружили труп, этот паразит решил, что я хотел подкупить его десяткой. Да и вы тоже так подумали. Клянусь честью, сегодня вечером устрою засаду и отниму у него деньги.

– Вывертываться вы умеете. – Бэрроу кашлянул. – Но как быть с отпечатками пальцев? Не думаю, чтобы такой человек, как Бронсон, разбрасывал по веранде свои бумажники с двумя тысячами. А теперь еще это. Понимаете, что́ вы болтаете?

– Я же говорил, что вам это покажется бредом. Но поскольку у вас нет доказательств обратного, давайте исходить из того, что я в здравом уме. Неужели я такой идиот, что попытался бы десяткой заткнуть рот незнакомому парню, если бы речь шла об убийстве? Да, кстати, уж не заявил ли этот болван, что я просил его молчать?

– Мы тут все болваны. Но попробуйте сказать болванам присяжным, что шутки ради разбрасываетесь десятидолларовыми купюрами.

– Как это понимать? – возмутился я. – При чем здесь присяжные? Вы в своем уме?

Капитан покосился на меня и потер шею.

– Я без особого удовольствия выслушаю приговор, который вам вынесут присяжные, Гудвин. Я даже не питаю к вам и к вашему толстяку никакой злобы, несмотря на то что вы устроили вокруг дела Осгуда. Мне наплевать, сколько вы выжмете из Осгуда, но раз уж чаша наполнена, ее нужно испить. До самого дна. Понимаете?

– Валяйте, пейте.

– Я и собираюсь. И уж будьте уверены, что от моего внимания не ускользнет больше ни одна мелочь. Вы говорите, чтобы я задавал вопросы Вульфу? Я это сделаю, но пока что я спрашиваю вас. Вы будете отвечать или нет?

– Господи, я уже охрип!

– Ладно. У меня есть бумажник с вашими отпечатками. У меня десятка, которую вы всучили служителю. Вы скажете, наконец, что́ взяли у Бронсона?

– Вы толкаете меня на ложные показания, капитан.

– Что ж, я подтолкну вас и дальше. Сегодня утром, когда Бронсон в вестибюле отеля зашел в телефонную будку и заказал разговор с Нью-Йорком, там находился помощник шерифа, который подключился к параллельной линии. По его свидетельству, Бронсон рассказал своему собеседнику в Нью-Йорке, что некий Гудвин избил его и отобрал расписку, но что он все равно добьется своего. Ну, что вы на это скажете?

– Ого, – отозвался я, – вот это здорово! Теперь остается только, чтобы нью-йоркская полиция поймала того человека и пропустила его через кофемолку…

– Благодарю за совет. Что это была за расписка и где она?

Я покачал головой.

– Видимо, помощник шерифа ослышался. Возможно, того звали Дудвин, или Голдстейн, или Ди Маджио…

– Как бы мне хотелось врезать вам по физиономии! Боже, какой бифштекс я бы из вас сделал… – Бэрроу тяжело вздохнул. – Вы сознаетесь или нет?

– Извините, мне сознаваться не в чем.

Капитан повернулся к своему коллеге:

– Билл, судья Хатчинс сейчас у себя наверху. Сбегай к нему за ордером на арест Арчи Гудвина. И потарапливайся: нам предстоит развлечение.

Я удивленно вскинул брови. Быстро он все обделал.

– Каковы условия проживания? – спросил я.

– Сносные. Правда, жилье немножко перенаселено из-за ярмарки. Но в любой момент, когда вы решитесь выложить все начистоту…

Его человек вернулся с ордером. Я попросил разрешения взглянуть, и моя просьба была удовлетворена. Потом Бэрроу забрал ордер и предложил следовать за ним. В сопровождении полицейских я прошел по коридору к двери с надписью «Старший надзиратель». Комната за ней выглядела опрятнее, чем та, которую мы покинули. Тут даже на столе стояла ваза с цветами. За столом сидел заспанный надзиратель.

– Важный свидетель по делу Бронсона, – объяснил ему Бэрроу. – Уже обыскан. Я загляну завтра утром. В любое время дня и ночи, когда он захочет меня видеть, пошли за мной.

Надзиратель взглянул на меня и гоготнул:

– Тебе следовало одеться похуже, приятель. Мы тут камердинеров не держим.

Глава семнадцатая

Тюрьма определенно являлась памятником старины. Она занимала целое крыло здания суда, и камеры располагались по обе стороны длинного коридора. Моя была третьей от конца. Соседом по камере оказался длинноносый парень, который беспрестанно расчесывал густую копну волос. Тусклый свет, проникающий из маленького зарешеченного оконца под самым потолком, не делал отраднее довольно мрачную обстановку. Мы обменялись с парнем приветствиями, после чего он продолжал причесываться.

– Карты или кости есть? – спросил он.

– Нет.

– Отобрали? На ярмарке работал? Никогда тебя не встречал.

– Немудрено.

Я сел на койку, покрытую грязным серым одеялом.

– А ты работал на ярмарке?

– До вчерашнего дня. Играл в наперсток. Есть хочешь?

– Съел бы чего-нибудь.

– Здесь кормят обычно в пять часов. Но если ты голоден и у тебя водятся деньжата…

– Валяй.

Он подошел к двери, три раза постучал по прутьям железной решетки, выждал секунду и постучал еще два раза. Через минуту в коридоре послышались шаги и замерли перед нашей клеткой. Мой новый приятель, не особенно таясь, подозвал меня.

Я встал. Это был не тот надзиратель, который привел меня сюда. Я вынул доллар и сказал, что мне нужны два сэндвича с ветчиной. Он посмотрел, покачал головой и объявил, что этого недостаточно. Я расстался еще с одним долларом и попросил включить в заказ вечерние газеты.

К тому времени, когда он вернулся, я успел подружиться с соседом, которого звали Бэзил Грэм. Его знание окружных тюрем потрясало. Я разложил сэндвичи поверх газеты на койке. Когда был проглочен последний кусок, Бэзил сделал предложение, грозившее на корню погубить нашу зарождавшуюся дружбу, если бы я его принял.

Приготовления Бэзила были простыми, но интригующими. Он вытащил из-под одеяла три чайные ложки и горошину, затем осведомился, может ли воспользоваться одной из моих газет. Я кивнул. Положив газету на пол, он уселся на нее и разложил перед собой ложки. Под одну из них поместил горошину и дружелюбно посмотрел на меня.

– Я просто показываю тебе, как это делается, – проговорил он. – Это поможет нам скоротать время. Иногда глаз оказывается быстрее, иногда – рука. Здесь испытывается не везение, а искусство. Твой глаз против моей руки. Возможно, ты и победишь, но давай попробуем. Это нетрудно. Под какой ложкой горошина?

Я ответил и угадал. Его проворные пальцы опять забегали, и вновь я угадал. Потом я проиграл. Потом выиграл три раза подряд, он засуетился и напустил на себя недовольный вид.

– Хватит, Бэзил, – покачал я головой. – Я не такой уж умник, но зато отчаянный скряга. К тому же все деньги, что у меня есть, не мои. Но даже если бы они были моими, я все равно скряга.

Он спрятал ложки и горошину, и наша дружба была спасена.

В камере начало темнеть. Вскоре включили свет, но от этого веселее не сделалось. Газету, чьи заголовки кричали об убийстве на ярмарке, удавалось читать лишь вблизи дверной решетки, через которую в камеру проникал свет из коридора. Я отказался от этого занятия и посвятил себя Бэзилу. Он определенно был хорошим парнем. Его схватили в первый же день работы на ярмарке, и ему светил штраф в пятьдесят монет. Но, думается мне, человек, избравший ремесло наперсточника, философ в душе.

В носу свербело от здешней густой атмосферы. В камере через коридор кто-то затянул песню пронзительным тенором. В ответ слышалось брюзжание, прерываемое скрипучими возгласами: «Не мешайте ему петь. Какого черта? Хорошо поет».

– Придурки, – беззлобно заметил Бэзил.

На моих часах было без десяти восемь, когда вновь послышались шаги, ключ повернулся в замке и дверь распахнулась. Надзиратель, которого я видел впервые, произнес:

– Гудвин? К вам пришли.

Он отступил в сторону, чтобы пропустить меня, запер дверь и указал направление по коридору.

В комнате ожидали трое: деланно суровый Ниро Вульф, хмурый Фредерик Осгуд и встревоженный надзиратель. Я поздоровался.

– Пойдем, Олли, подождем снаружи, – сказал Осгуд.

Надзиратель пробормотал что-то насчет правил, но Осгуд вскипел, и они вышли.

Вульф посмотрел на меня, поджав губы.

– Ну? – осведомился он. – Где были твои мозги?

– Какие к черту мозги? – отозвался я. – Отпечатки моих пальцев на бумажнике. Подкуп служителя. Это я вам когда-нибудь объясню, если не сгнию в темнице. Но вот самое главное. Полиция утверждает, будто сегодня утром Бронсон говорил кому-то по телефону, что некий Гудвин избил его и отобрал расписку. Ха-ха-ха! Вам приходилось слышать такую чушь? И все же они не считают меня убийцей. Думают только, будто я что-то скрываю. Конечно, если бы я действительно забрал у Бронсона расписку и им бы удалось ее найти…

– Раз ты ничего у него не забирал, они ничего и не могут найти, – покачал головой Вульф. – Да, кстати…

Он полез в карман и достал мой кожаный футляр. Я внимательно осмотрел его, убедился, что там нет ничего лишнего, и сунул в карман.

– Спасибо. Были какие-нибудь затруднения?

– Нет. Все оказалось просто. После того как тебя увели, я пересказал мистеру Уодделлу свой разговор с Бронсоном. Вернее, то, что, по моему мнению, могло ему пригодиться. Потом я позвонил в прокуратуру, но ничего выяснить не сумел. В конце концов я дозвонился до мистера Осгуда, и ко мне пришла его дочь. Мистер Осгуд – трудный человек. Бог знает почему он подозревает, что это ты устроил встречу его дочери с племянником мистера Пратта. Будь осторожен, когда он придет. Он пообещал держать себя в руках, если я тебя обо всем расспрошу.

– Прекрасно! Так вы пришли расспросить меня. А я-то гадал, зачем вы пожаловали.

– Во-первых… – Он заколебался, что наблюдалось за ним весьма редко. – Во-первых, я тебе кое-что принес. Все это любезно приготовила экономка мистера Осгуда.

Обернувшись, я увидел на столе огромный сверток в коричневой бумаге.

– Напильники и веревочные лестницы? – предположил я.

Он не ответил. Я развернул сверток и обнаружил подушку, два одеяла и простыни.

– Ага, значит, так обстоит дело, – повернулся я к Вульфу. – Кажется, вы говорили что-то о мозгах?

– Замолчи! – сердито буркнул он. – Никогда еще такого не было. Я звонил повсюду, но мистер Уодделл как в воду канул. Уверен, он от меня скрывается. А судья не может выпустить тебя под залог без санкции окружного прокурора. Фу! Залог за моего доверенного помощника! Ладно, дай мне только до него добраться. А пока придется нам немного подождать.

– Нам! Вы будете ждать у Осгудов, а я – в этой вонючей камере, в компании мошенника! Клянусь, что спущу все ваши капиталы, играя в наперсток. Что касается столь любезно принесенных вами спальных принадлежностей, то верните их экономке. Одному богу известно, сколько мне придется здесь проторчать, а я не хочу с самого начала завоевать репутацию слабака. Проживу как-нибудь и так.

– Ты говорил о деньгах. Это вторая причина моего прихода.

– Знаю, что у вас при себе денег никогда нет. Сколько вам нужно?

– Ну, долларов двадцать. Заверяю тебя, Арчи…

– Ладно уж.

Я протянул ему двадцатку.

– Однажды меня посадили в тюрьму в Болгарии…

Подойдя к двери, я открыл ее и завопил на весь коридор:

– Эй, надзиратель! Я совершаю побег!

Надзиратель вынырнул откуда-то и помчался ко мне, спотыкаясь от усердия. За ним с испуганной физиономией появился Осгуд. С другой стороны коридора галопом прискакал полицейский с револьвером в руке.

– Первоапрельская шутка, – улыбнулся я. – Проводите меня в мою спальню. Я хочу спать. Меня сморил деревенский воздух.

– Шут! – прогремел Осгуд.

Надзиратель не мог скрыть облегчения. Весело пожелав Вульфу спокойной ночи, я отправился в камеру.

Бэзил сидел на койке и причесывался. Он осведомился, из-за чего поднялась шумиха, и я сообщил, что колотился в припадке. Узнав от Бэзила, что свет выключают в девять часов, я начал готовить себе постель. Пяти газет хватало с избытком, чтобы застелить всю койку двойным слоем. Увидев, чем я занимаюсь, Бэзил даже причесываться перестал. Когда я закончил, он сказал, что газеты своим шуршанием не дадут заснуть ни мне, ни ему. Я ответил, что стоит мне лечь, я тут же засну без задних ног, на что он зловещим тоном отозвался, что в нашем положении это может оказаться не так просто. Тем не менее я завершил свой труд.

Было уже около девяти часов, когда в замке снова повернулся ключ, дверь распахнулась и надзиратель сказал, что ко мне пришли.

– Черт возьми, – усмехнулся Бэзил, – придется провести сюда телефон.

Это не может быть Вульф, подумал я, пожалуй, только Уодделл и Бэрроу. На освобождение шансов нет. Подождут до утра.

– Скажите, что я уже сплю.

Даже при адском тюремном освещении я заметил, что надсмотрщик удивлен.

– Разве вы не хотите ее видеть? – спросил он.

– Ее?

– Ну да, вашу сестру.

– Черт бы меня побрал! Так это моя обожаемая сестричка!

И я пошел на свидание по двум причинам. Во-первых, из любопытства. Конечно, это могла быть Нэнси или Кэролайн, но мне хотелось, чтобы «сестрой» оказалась Лили, и удостовериться в этом я мог, только увидев ее своими глазами. Во-вторых, я сознавал, что должен отблагодарить посетительницу, кто бы она ни была. В девять часов никаких посещений в тюрьме не разрешали, так что Лили, если это она, хорошо подмазала тюремщиков, а я терпеть не могу, когда деньги тратят попусту. Насколько я мог вспомнить, впервые кто-то заплатил за удовольствие видеть меня. Я даже растрогался.

Это оказалась Лили. Старший надзиратель восседал за своим столом и на сей раз не ушел. Лили сидела на стуле в темном углу, и я подошел к ней.

– Здравствуй, сестренка, – сказал я, присев рядом.

– Знаешь, – начала она, – вчера я думала, что́ с тобой делать, но мне и в голову не приходило тебя запереть. Когда тебя выпустят, я, пожалуй, так и поступлю. Кстати, когда это будет?

– Понятия не имею. Во всяком случае, Рождество я рассчитываю встретить дома. Как поживают мама, папа, Оскар, Вайолет, Артур?

– Прекрасно. Здесь уютно?

– Потрясающе.

– У тебя есть какая-нибудь еда?

– Сколько угодно. У нас здесь свой снабженец.

– А деньги есть?

– Конечно. Сколько тебе нужно?

– Я тебя серьезно спрашиваю.

Она открыла сумочку. Я протянул руку и закрыл ее.

– Не надо. Джимми Пратт дал мне сегодня десять долларов, и я из-за них оказался в тюрьме. Деньги – зло.

– Что я могу для тебя сделать, Эскамильо?

– Ты принесла какое-нибудь постельное белье?

– Нет, но я могу достать. Тебе нужно?

– Нет, спасибо, я спросил просто из любопытства. У меня вполне достаточно газет. Но можно попросить об одном одолжении?

– Я не усну, пока не выполню твою просьбу.

– Ты еще не будешь спать в двенадцать часов?

– Нет.

– В полночь позвони в дом Осгудов и вызови Ниро Вульфа. Скажи, что ты миссис Тит Гудвин, только что прилетела из Кливленда и остановилась в кроуфилдском отеле. Скажи, что получила от своего сына Арчи телеграмму, в которой он сообщает, что сидит в тюрьме, несчастный, всеми покинутый и одинокий. Спроси его, какого черта он засадил меня в тюрьму. Скажи, что подашь на него в суд и хочешь с ним встретиться рано утром, что он должен как можно быстрее исправить свою ошибку и искупить вину. Обязательно скажи, что он должен искупить свою вину. – Я подумал немного. – Пожалуй, этого будет достаточно.

– Я все поняла, – кивнула Лили. – В этом есть доля правды?

– Нет, это я так, фантазирую.

– В таком случае почему бы мне не вытащить его из постели этой ночью? Пусть явится ко мне в отель, хоть в полночь.

– Ни в коем случае. Он убьет меня. Хватит того, что я сказал.

– Ладно. Что-нибудь еще?

– Нет.

– Поцелуй меня.

– Не могу – я еще не умывался. К тому же мне следует соблюдать осторожность. Однажды в метро я поцеловал девушку, и когда она пришла в себя, то оказалась на крыше Эмпайр-стейт-билдинг.

– Боже всемогущий! А никто не попадал из-за тебя прямо в рай?

– Рай такими просто кишит.

– Когда тебя отсюда выпустят?

– Не знаю. Спроси об этом Ниро Вульфа.

– Хорошо. Теперь о том, зачем я пришла. Любой залог, который потребуется, я могу внести завтра утром. Как ты на это смотришь?

– За меня могут много запросить.

– Я же сказала – любой.

– Ниро Вульф может приревновать. Я сойду с ума, если вы устроите торг из-за меня.

Глава восемнадцатая

В девять часов утра Бэзил сидел на койке и причесывался. Я тоже сидел на койке, все еще покрытой измятыми газетами, и чесался: сначала плечо, потом бедро, потом левую руку. Я чесался и напряженно морщил лоб, пытаясь вспомнить название книги о тюремных реформах, которая стояла на книжных полках у Вульфа. Мне было стыдно, что я ее не читал. В противном случае работа над придуманным мною проектом шла бы куда более успешно. Эта идея осенила меня, когда нас всех выгнали в коридор под предлогом так называемой зарядки.

– Сколько уже с нами? – спросил Бэзил.

Я ответил, что подписали четверо, а трое дали согласие. Оставив попытки вспомнить название книги, я вытащил из кармана записную книжку и пробежал глазами исписанные мною странички:

Старшему надзирателю,

окружному прокурору,

главному прокурору штата,

Законодательному собранию штата,

губернатору

Минимальные требования

Союза заключенных Кроуфилдского округа

1. Признание прав СЗКО.

2. Разрешение принимать в свои ряды только членов профсоюза.

3. Коллективные договоры по всем дискуссионным вопросам, кроме срока освобождения заключенных и их права на ношение предметов, которые могут быть использованы для нападения или побега.

4. Запрещение локаутов.

5. Еда. (Под едой подразумеваются питательные вещества, потребленные или поглощенные организмом и предназначенные для обеспечения его роста, функционирования и поддержания жизненных процессов. Ничего такого нам не дают.)

6. Проведение водопровода во все камеры.

7. Уничтожение всех животных мельче кроликов.

8. Установка эмалированных параш с герметичными крышками во все камеры.

9. Ежедневный осмотр постельных принадлежностей комитетом граждан, движимых заботой об общественном благе (в состав комитета должна входить одна женщина).

10. Снабжение необходимым количеством комплектов шашек и домино.

11. Приготовление супа без применения эссенции из медуз или других веществ, которые в нем сейчас содержатся.

12. Назначение банного комитета с правом претворять в жизнь свои решения.

Арчи Гудвин, президент

Бэзил Грэм, вице-президент,

секретарь и казначей

Далее следовали еще четыре подписи.

Я остался недоволен. Конечно, для начала это было неплохо, но в нашем коридоре размещалось более двадцати человек.

– Нам нужно сегодня же набрать сто процентов голосов, Бэзил, – решительно заявил я. – Может быть, ты хороший вице-президент, секретарь и казначей, но совершенно никудышный агитатор. Ты еще никого не убедил.

– Если на то пошло, – сказал он, отложив расческу в сторону, – то ты допустил три ошибки. Пункт девятый нужно сократить, убрав последнее требование. Они просто не допустят, чтобы женщина шаталась по камерам. Пункт двенадцатый вообще никуда не годится. Даже на свободе человеку не нравится, когда суют нос в его дела, в тюрьме же это чувство развито особенно. Но самое скверное, что ты предлагаешь за каждого завербованного в наш союз по десять центов. Ты согласен увеличить плату до двадцати пяти центов?

– Ну что ж… – Я подсчитал в уме сумму. – Идет.

– А в наперсток играть не хотел! Вот дела… – Он встал и подошел ко мне. – Дай-ка мне этот документ.

Я вырвал из блокнота листок и протянул ему. Он подошел к двери и выстучал на решетке условный сигнал.

Через минуту появился тощий надзиратель, и Бэзил принялся ему что-то нашептывать. Я встал и подошел поближе, чтобы послушать.

– Предложение платить за каждого завербованного в союз десять центов изменяется, – говорил Бэзил. – Теперь платим по двадцать пять. Скажи всем, что в полдень истекает последний срок вступления в союз, после чего прием будет прекращен. Скажи, что наш лозунг – братство, всеобщее избирательное право и свобода. Скажи…

– Всеобщее издевательное право?

– Да нет… Ладно, скажи просто – братство и свобода. И если им по вкусу наши требования, то единственный путь добиться их выполнения – это вступление в СЗКО, который уже организован и функционирует. Если же они не согласятся вступить в союз, все останется по-прежнему. И не забудь: наш президент заплатит тебе по двадцать пять центов за каждого, кого удастся сагитировать.

– Без трепа?

– Спрашиваешь! Обожди секунду. Раз уж ты теперь являешься доверенным лицом, то имеешь право вступить в союз. Только ты не получишь двадцать пять центов. Это было бы неэтично. Верно я говорю, президент Гудвин?

– Совершенно верно.

– О’кей. Вперед, тощий! Помни, что полдень – последний срок.

Бэзил сел на койку и достал расческу.

– Значит, говоришь, что я никудышный агитатор? – саркастически осведомился он.

– Пожалуй, как агитатор ты выше среднего, – признал я. – Но зато казначей так себе. Ты склонен превышать кредиты.

Я до сих пор не знаю, сколько членов насчитывал СЗКО в пик своего расцвета. Утром тощий надзиратель завербовал четверых новых членов, и я заплатил причитавшийся ему доллар. К десяти часам в союз вступило еще четверо, и он получил второй доллар, но затем я выбыл из игры, так как за мной пришли и увели на очередное свидание. Бэзил предложил, чтобы я на всякий случай оставил ему деньги. Я сказал, что нужно доверять своему президенту, но тем не менее признал наличие смысла в его предложении и раскошелился.

Капитан Бэрроу, по-прежнему невозмутимый, ждал меня у кабинета старшего надзирателя. Он сухо указал мне, куда идти, и провел в другое крыло, к той самой двери, в которую я входил во вторник днем в сопровождении Осгуда и Вульфа. Мы оказались во владениях окружного прокурора. Уодделл сидел за столом, прищурившись, что придавало его тучной фигуре еще более внушительный вид.

Я подошел к столу и без особых церемоний обратился к Уодделлу:

– Вас разыскивает Ниро Вульф.

– Сядьте! – прорычал Бэрроу.

Я сел и принялся демонстративно чесать бедро, потом плечо, бок и руку.

– Ну так что? – спросил Уодделл. – Вы переменили свое мнение?

– Да, – ответил я. – Переменил. Прежде я думал, что те, кто выступает с речами и пишет книги про тюремные реформы, не более как сентиментальные тупицы, теперь же…

– Смените пластинку, – рявкнул Бэрроу. – И прекратите скрестись!

– Советую вам быть серьезнее, – жестко сказал Уодделл. – У нас есть данные, что вы скрываете важные сведения по делу об убийстве. Они нам нужны. – Он стукнул кулаком по столу и нагнулся ко мне. – И мы их получим.

– Извините. – Я улыбнулся. – Прошу прощения. Моя голова занята одной новой идеей, и я не могу больше ни о чем думать, даже об убийстве. – Я стер улыбку с лица и, указывая на прокурора пальцем, заговорил насколько возможно угрожающе: – Ваша голова тоже скоро будет очень занята. Не думайте, что вам удастся легко отделаться. СЗКО уже набирает силу. Как вам понравится, если вас вышвырнут отсюда?

– Прекратите ломать комедию! Неужели вы думаете, что Осгуд управляет этим округом? И что такое СЗКО?

Я знал, что он спросит, и внушительным тоном поведал:

– Союз заключенных Кроуфилдского округа. Я его президент. К полудню в союз вступят сто процентов заключенных. Наши требования включают…

Я замолчал и приготовился к отражению атаки, поскольку Бэрроу вскочил и сделал несколько шагов в мою сторону, а лицо его выдавало неодолимое желание меня ударить. Но он остановился и медленно произнес:

– Не пугайтесь. Здесь я все равно не мог бы этого сделать. Но для подобных процедур есть помещение внизу, в подвале. Зарубите это себе на носу и бросьте валять дурака.

– Если вы и впрямь настроены на серьезный лад, – пожал я плечами, – то я вам кое-что скажу. Если вы на этом настаиваете, конечно.

– Вы скоро поймете, как серьезно мы настроены.

– Хорошо. Во-первых, если вы надеетесь запугать меня подвалом, то слишком глупы и не заслуживаете того, чтобы вас потом оплакивали. Это противоречит здравому смыслу, обстоятельствам и моему собственному желанию. Во-вторых, насчет комедии. Вы сами начали ее ломать вчера днем. Вы не в ладах с логикой. Конечно, кое-кого заставят расколоться ваши угрозы. Но как вы думаете, долго ли я удержался бы в помощниках Ниро Вульфа, если бы давал слабину, как они? Взгляните на меня. Неужели вы не видите разницы? В-третьих, насчет сложившейся ситуации. Все настолько просто, что даже я это понимаю. Вы полагаете, будто мне известно что-то важное для вас, поскольку подозреваете меня в убийстве, а я утверждаю обратное. Что мне остается делать при таких обстоятельствах? Держать рот закрытым. Что можете сделать вы? Только арестовать меня, а потом освободить под залог с обязательством явиться по первому требованию. Если вернуться к вопросу о комедии, то вы это заслужили, так как сами вели себя как последние шуты. – Я поднял руки ладонями вверх. – Вы не устали от моей речи?

Бэрроу посмотрел на Уодделла. Окружной прокурор произнес:

– Мы не полагаем, что вам известны многие интересующие нас факты. Мы в этом уверены. Так что это не комедия. Мы ждем, пока вы нам все расскажете.

– Мне нечего рассказывать.

– Вы понимаете, какому риску подвергаетесь? Вы советовались с адвокатом?

– Мне это не требуется. Вы же слышали, что́ я сказал.

– Об освобождении под залог? Я воспротивлюсь этому. Если вашу просьбу все-таки удовлетворят, то залог будет настолько велик, что окажется вам не по карману.

– Чепуха. Сумма роли не играет. Отец моей сестры – богатейший швейный магнат.

– Ваш отец?

– Я сказал, отец моей сестры. Родственные отношения в моей семье вас не касаются. Они слишком сложны для вашего понимания. Кстати, он еще и отец моей матери, поскольку, беседуя этой ночью по телефону, моя сестра была одновременно и моей матерью. Но он не мой отец, так как я никогда с ним не встречался.

Бэрроу выгнул шею, испытующе глядя на меня.

– Не знаю, – начал он сомневающимся тоном, – может быть, нам следует показать его доктору Сэкетту?..

– Это обойдется нам в пять долларов, а он того не стоит, – возразил Уодделл. – Отведите его назад, в камеру. А если опять начнет валять дурака со своим СЗКО, прикажите Олли посадить его в одиночку.

Тут дверь распахнулась и вошел Ниро Вульф. Он выглядел ухоженным и отдохнувшим, в чистой желтой рубашке с коричневым галстуком в полоску, но в нечищеных ботинках. Я сразу обратил внимание на все эти подробности и тут же начал яростно чесать ногу.

Он остановился и спросил:

– Что ты делаешь? Что случилось?

– Ничего. Просто у меня зуд.

– Посмотри на свой пиджак! На брюки! Ты что, спал в них?

– А вы думаете, я спал в шелковой пижаме? Очень рад, что вы пришли, приятно вас видеть. Мы здесь очень мило болтали. Они меня как раз послали… вы знаете куда. Вы говорили с моей мамой? Она убита горем.

– Чушь! – пробормотал он, поздоровался с остальными и обвел глазами комнату. Затем он шагнул к Бэрроу и вежливо сказал: – Извините, капитан, но вы сидите на единственном стуле, который способен меня выдержать. Надеюсь, вы согласитесь пересесть?

Бэрроу открыл рот, затем закрыл его, встал и пересел на другое место. Вульф благодарно кивнул, уселся и устремил серьезный взгляд на окружного прокурора.

– Вас трудно найти, сэр, – заметил он. – Вчера вечером я затратил на это несколько часов. Я даже подозреваю, что вы от меня скрывались.

– Я был занят.

– Вот как? Это к чему-нибудь привело?

Бэрроу издал какой-то гортанный звук. Уодделл снова нагнулся вперед.

– Послушайте, Вульф, – проговорил он нехорошим тоном. – Я пришел к заключению, что с вами мы только зря теряем время. Что я вынес для себя полезного из вашего рассказа о разговоре с Бронсоном? Ничего. Вы водили меня за нос. И вы еще говорите, что я от вас скрывался! Все, что я могу для вас сейчас сделать, это дать совет: или прикажите вашему человеку во всем признаться, или сделайте это сами.

– Вы слишком возбуждены, – тяжело вздохнул Вульф. – Вчера капитан Бэрроу, сегодня – вы. Слишком уж вы впечатлительные люди.

– Достаточно впечатлительные, чтобы понимать, когда нас водят за нос. Мне это не нравится. И вы ошибаетесь, если думаете, что покровительство Осгуда позволит вам делать что заблагорассудится. Может быть, раньше Осгуд и был хозяином в этом округе, но не теперь. Не исключено, что его ждут неприятности.

– Понимаю, – умиротворяюще изрек Вульф. – Это, конечно, чепуха, но, судя по слухам, вы придерживаетесь версии, будто сына мистера Осгуда убил Бронсон и убийство Бронсона было актом мщения. Мистер Уодделл, это же детский лепет. Я даже отказываюсь вам что-либо объяснять, настолько нелепо это выглядит. Таким же ребячеством я считаю ваше заявление, будто я полагаюсь на положение и влияние мистера Осгуда, дабы защититься от нападок. Если я и буду иметь с вами дело…

– Не утруждайтесь, – рявкнул Уодделл и вскочил на ноги. – Я бы с великим удовольствием запер и вас вместе с Гудвином. Убирайтесь вон! В следующий раз я буду слушать вас на суде. Отведите Гудвина назад, капитан.

– О нет, – по-прежнему мягко произнес Вульф. – Только не это. Я не поленился прийти сюда только из-за мистера Гудвина. Выслушайте меня.

– С какой еще стати?

– Потому что я знаю, кто убил Клайда Осгуда и Говарда Бронсона, а вы – нет.

Бэрроу выпрямился. Уодделл выпучил глаза. Я ухмыльнулся и пожалел, что со мной нет Бэзила – уж шеф-то угадал бы, под какой ложкой горошина.

– Более того, – спокойно продолжал Ниро Вульф, – у вас крайне мало шансов это узнать и абсолютно никаких шансов найти этому доказательства. При данных обстоятельствах ваш долг – меня выслушать.

– Вас выслушает судья, – выкрикнул Бэрроу.

– Фу! Стыдитесь, капитан! Вы пытаетесь запугать меня тем же способом, что и мистера Гудвина? Я просто скажу судье, что пошутил. Если он окажется таким же идиотом и задержит меня, я уплачу залог, и что вы тогда будете делать? Вы беспомощны. Заверяю вас…

– Это блеф! – взорвался Уодделл.

– Ну что вы, сэр! Не забудьте о моей репутации, – поморщился Вульф. – Я слишком ее ценю.

– Вы говорите, что знаете, кто убил Клайда Осгуда? И Бронсона?

– Да.

– Тогда, клянусь богом, я выслушаю вас. – Уодделл сел, поднял телефонную трубку и резко приказал: – Пришлите Филлипса.

– Филлипса? – удивленно поднял брови Вульф.

– Стенографиста.

Вульф покачал головой:

– О нет. Вы меня неправильно поняли. Я пришел за мистером Гудвином. Он мне нужен.

– Он нам тоже нужен. Мы его подержим у себя. И я повторяю: если вы захотите внести залог, я буду решительно противиться.

Дверь открылась, и появился прыщавый молодой человек. Уодделл кивнул ему, он уселся, открыл блокнот и приготовился писать.

Не обращая внимания на это представление, Вульф сказал:

– Ближе к делу. Мне нужен мистер Гудвин. Если бы вы не прятались от меня вечером, он бы мне уже помогал. Предлагаю вам два варианта. Первый: вы немедленно освобождаете мистера Гудвина, с его помощью я быстро получаю недостающие доказательства и доставляю их вам вместе с убийцей, живым или мертвым. Второй: вы отказываетесь выпустить мистера Гудвина. Без его помощи я с большим трудом соберу доказательства. Уверен, что газета «Кроуфилд дейли» с удовольствием сообщит своим читателям о том, что убийцу нашел я, и налогоплательщики поймут, что они зря платят жалованье блюстителям закона. Вам повезло, что вы задержали мистера Гудвина. В ином случае я не стал бы к вам обращаться. – Вульф вопросительно посмотрел на окружного прокурора: – Ваш выбор, сэр?

– Я по-прежнему считаю, что это блеф, – заявил Уодделл.

– Что ж… – Вульф пожал плечами.

– Вы сказали, что знаете, кто убил Клайда Осгуда и Говарда Бронсона. Вы имеете в виду, что это сделал один и тот же человек?

– Так дело не пойдет. Вы это узнаете лишь после того, как освободите моего помощника, причем только тогда, когда я сам решу проинформировать вас.

– Через год-два?

– Раньше. Скажем, в течение двадцати четырех часов.

– И вы действительно знаете, кто убийца? И у вас есть доказательства?

– На первый вопрос ответ – да. А доказательства у меня будут.

– Какие?

– Говорю вам, так не пойдет, – покачал головой Вульф. – Я не собираюсь играть в кошки-мышки.

– У вас будут убедительные доказательства?

– Неопровержимые.

Уодделл откинулся на спинку стула и потянул себя за ухо. Наконец он обратился к стенографисту:

– Дай мне свой блокнот и уходи.

Тот повиновался. Уодделл помолчал еще с минуту, потом жалобно спросил Бэрроу:

– Что делать, капитан?

– Не знаю. – Бэрроу поджал губы.

– Десяток ваших людей не смогли ничего откопать, а этот хитрец знает, кто убийца. Так он, во всяком случае, утверждает. – Уодделл вздернул подбородок и повернулся к Вульфу: – Когда вам удалось это узнать? Гудвин никак не мог вам помочь. Мы его взяли сразу после того, как было обнаружено тело Бронсона. Клянусь, если вы блефуете…

– Я знал, кто убил Клайда Осгуда, еще в понедельник ночью. Знал с той минуты, как увидел морду быка, и знал мотив убийства. Так же обстояло дело и с Бронсоном – все было очевидно.

– Вы знали все это, когда во вторник днем сидели в этом самом кресле и разговаривали со мной, окружным прокурором?

– Да. Только тогда у меня не было доказательств. Точнее, они были, но их уничтожили. Теперь мне предстоит найти им замену.

– Какие доказательства были уничтожены?

– Об этом – в другой раз. Уже почти одиннадцать часов, и нам с мистером Гудвином пора идти. Надо работать. Кстати, я не хочу, чтобы нам докучали слежкой. Это бесполезно. К тому же если я увижу, что за нами следят, то сочту себя свободным от всех обязательств.

– Вы даете мне честное слово, что не увильнете от своего обещания?

– Только не честное слово. Мне не нравится это выражение. Слишком часто им пользовались нехорошие люди и запачкали его. Я даю вам слово Ниро Вульфа. Но я не могу болтать с вами целый день. Насколько я понимаю, моего помощника арестовали законным порядком, и я хочу, чтобы освободили его также законным порядком.

Уодделл выпрямился и дернул себя за ухо. Он хмуро посмотрел на мрачное лицо Бэрроу и потянулся к телефонной трубке.

– Фрэнк? Спроси судью Хатчинса, могу ли я заскочить к нему на минутку.

Глава девятнадцатая

– Может, мне сходить поискать его? – предложил я.

– Нет. Мы подождем, – ответил Вульф.

Мы сидели в комнате павильона, где находилась дирекция ярмарки, но не в той, где мы встречались во вторник с Осгудом. Маленькую комнатку загромоздили столы, заваленные бумагами, полки и стулья. Был полдень.

Выйдя с Вульфом из здания суда, я поразился, увидев на стоянке наш седан. Вульф объяснил, что его доставил сюда один из осгудовских работников, и велел ехать на выставку.

Сначала мы заглянули в главный выставочный павильон, осмотрели и опрыскали орхидеи. Вульф заплатил служителю, который вызвался ухаживать за ними до субботы и проследить за их упаковкой и отправкой после закрытия выставки. Затем мы двинулись в комнатушку, где, по словам Вульфа, должны были встретиться с Лу Беннетом, и принялись его ждать.

– Если хотите знать мое мнение, – сказал я, – то нам лучше всего добраться до Нью-Йорка, а может быть, махнуть через границу в Вермонт и укрыться в какой-нибудь заброшенной шахте.

– Прекрати.

– Я изучал ваше лицо в течение десяти лет и беру на себя смелость утверждать, что никаких доказательств, которые вы обязались представить в течение двадцати четырех часов, не существует.

– Я тоже.

– И все же вы думаете их заполучить?

– Да.

Я уставился на него.

– Пока доказательств нет, – продолжал он. – Быка сожгли. Не осталось ничего, что могло бы продемонстрировать мотив убийства Клайда. Что касается Бронсона, то и в этом случае шериф зашел в тупик. Никаких отпечатков пальцев, кроме твоих, на его бумажнике нет. Никто не помнит, когда Бронсон зашел в загон. Никто никого с ним не видел. И никаких мотивов. Из Нью-Йорка – мы прослеживали его телефонный звонок – тоже ничего нет, да и быть не может. Абсолютный вакуум. При данных обстоятельствах остается только… А! Доброе утро, сэр.

Вошел секретарь Гернсейской лиги, прикрыл за собой дверь и приблизился к нам. Он выглядел как человек, которого оторвали от дел, но казался менее раздраженным, чем накануне. Он поздоровался и присел, явно не собираясь надолго задерживаться.

– Спасибо, что пришли, – поблагодарил Вульф. – Мы понимаем, что вы заняты. Просто диву даешься, сколько разных занятий придумывают себе люди. Надеюсь, мистер Осгуд сказал по телефону, что я собираюсь обратиться к вам с просьбой от его имени? Буду краток. Сперва о деле. Картотека лиги хранится в вашей конторе в Фернборо, в ста десяти милях отсюда. Аэроплан мистера Стертеванта, который занимается частной перевозкой пассажиров, способен слетать туда и обратно за два часа. Так?

Беннет выглядел удивленным.

– Да…

– У меня есть договоренность с мистером Стертевантом. Дело в том, сэр, что мне до трех часов дня необходимо иметь карточки с зарисовками окраса Гикори Цезаря Гриндена, Уиллоудейла Зодиака, Ориноко, Гикори Букингема Пелла и быка миссис Линвил, клички которого я не знаю. Мистер Стертевант готов вылететь в любой момент. Можете ли вы слетать с ним? Или это сделает мистер Гудвин, которому вы дадите записку?

Беннет нахмурился и покачал головой:

– Формуляры из нашей картотеки не выдаются. Это строгое правило. Мы не имеем права рисковать.

– Понимаю. Я прошу вас полететь и привезти их. Вы будете сидеть рядом со мной, так что формуляры все время будут у вас перед глазами. Мне они понадобятся на полчаса, не больше.

– Нет-нет, это невозможно, – замотал головой Беннет. – Да я и не могу уехать отсюда.

– Но это личная просьба мистера Осгуда…

– Ничем не могу помочь. И вообще, не вижу в этом смысла.

Вульф откинулся назад.

– Одним из показателей умственных способностей, – терпеливо начал он, – служит умение без особых усилий отойти от шаблона, когда того требуют чрезвычайные обстоятельства. Например, не принято выбегать на улицу в нижнем белье, однако мы нарушаем это правило во время пожара. Образно говоря, сейчас весь Кроуфилд объят огнем. Убивают людей. Пламя нужно погасить, а поджигателя поймать. Возможно, вы не усматриваете связи между этим пожаром и вашей картотекой, но я усматриваю. Можете в этом на меня положиться. Мне жизненно необходимо увидеть ваши формуляры с зарисовками окраса. Если вы не доставите их в виде одолжения мистеру Осгуду, то обязаны сделать это в интересах общества. Я должен их видеть.

Это произвело на Беннета впечатление, однако он возразил:

– Я же не говорил, что вы не можете их видеть. Можете. Кто угодно может. Но только в конторе лиги. Отправляйтесь туда сами.

– Какая чушь! Взгляните на меня.

– Не вижу ничего особенного. Аэроплан вас выдержит.

– Нет. – Вульф содрогнулся. – Ни за что не выдержит. В этом вы тоже можете на меня положиться. Нелепо ожидать, что я полечу на самолете. Черт побери, сначала вы отказываетесь нарушить пустяковое правило, а потом у вас хватает легкомыслия предложить… Вы когда-нибудь летали на самолете?

– Нет.

– Тогда, прошу вас, попытайтесь хоть раз. Это незабываемое ощущение. Вам понравится. Мне говорили, что мистер Стертевант очень надежный и искусный пилот и что у него первоклассная машина.

Это в конце концов и решило все споры – возможность бесплатно прокатиться на самолете. Через пять минут Беннет сдался. Он записал, что́ нужно Вульфу, сделал несколько телефонных звонков и был готов к полету. Вдвоем мы отправились на летное поле. Пошли пешком, благо оно располагалось рядом с ярмаркой, а Беннет хотел заглянуть по дороге в павильон гернсейского скота.

Нас встретил Стертевант, симпатичный паренек в замасленном комбинезоне, который разогревал мотор маленького, выкрашенного в желтый цвет биплана. Беннет вскарабкался в кабину. Я на всякий случай отошел подальше, наблюдая, как самолет покатил по полосе, развернулся, стремглав промчался мимо меня и взмыл в воздух.

Я подождал, пока он завернет на восток, а потом направился в методистскую закусочную, где условился встретиться с Вульфом. Я предвкушал, как запущу свои зубы в фрикасе, для которого в моем желудке оставалось достаточно места после казенного завтрака.

Как оказалось, Вульф уже наметил для меня определенную программу действий. Несмотря на все разговоры о нарушении правил, собственное правило – никаких разговоров о делах во время еды – он соблюдал неукоснительно, так что мы не очень утруждали себя беседой. Когда же мы покончили с пирогом и нам подали кофе, Вульф уселся поудобнее и начал излагать свой план.

Мне предстояло отправиться на машине к Осгудам, принять ванну и переодеться. Поскольку дом заполнили прибывшие на похороны родственники, следовало привлекать к себе как можно меньше внимания. И по возможности не попадаться на глаза Осгуду, по-прежнему подозревающему, что это я свел его дочку с родичем ненавистного Пратта. Затем я должен был собрать наши вещи, отнести их в машину, залить в ее утробу бензин, масло и прочее и доложить об исполнении Вульфу, который намеревался ожидать меня в той же комнате в павильоне дирекции ярмарки и куда не позднее трех часов рассчитывал прибыть Беннет.

– Как упаковать вещи? – спросил я, потягивая кофе.

– Мы поедем домой. Домой!

– Остановки будут?

– Заедем к мистеру Пратту. – Он глотнул кофе. – Кстати, чуть не забыл. Первое: у тебя есть с собой записная книжка или что-нибудь в этом духе?

– Есть блокнот. Самый обычный.

– Можно мне его взять? И твой карандаш тоже. Спасибо.

Он засунул блокнот с карандашом в карман.

– Второе: мне нужен умелый, надежный лгун.

– К вашим услугам, сэр. – Я ударил себя в грудь.

– Нет, не ты. Вернее, он мне нужен в дополнение к тебе.

– Другой лгун, помимо меня? Обычный или особенный?

– Обычный. Но наш выбор ограничен. Он должен быть из той троицы, что присутствовала в понедельник, когда я стоял на валуне.

– Что ж, – в задумчивости я закусил губу, – ваш приятель Дейв вполне сгодится.

– Нет. Это исключено. Только не Дейв.

Вульф приоткрыл глаза.

– А как насчет Лили Роуэн? Кажется, она дружески настроена. Особенно с тех пор, как посетила тебя в тюрьме.

– Черт побери! Откуда вы знаете?

– Догадался. У твоей телефонной матери был ее голос. Мы еще обсудим это по приезде домой. Раз ты предложил ей идею этого представления, то должен был с ней говорить. Заключенных не подзывают к телефону, значит, звонить тебе она не могла. Остается только одно: она тебя навещала. И раз вы так дружны, уверен, она тебе не откажет.

– Я не люблю использовать свое обаяние в деловых целях.

– Она пойдет на ложь?

– Конечно, черт возьми! А почему нет?

– Это очень важно. Можем мы на нее положиться?

– Целиком и полностью.

– Тогда договорись с ней, чтобы начиная с трех часов она ждала тебя у Пратта. – Он заказал еще кофе и заключил: – Уже второй час. Мистер Беннет скоро будет в Фернборо. У тебя остается мало времени.

Я допил кофе и вышел.

Дела пошли как по писаному, но прохлаждаться было некогда. Первым делом я позвонил в дом к Пратту. На счастье, Лили оказалась там, так что с ней я все уладил. Затем я полетел сломя голову к Осгуду и, войдя с черного хода, благополучно избежал встречи с папашей. Наверное, меня все равно бы не заметили: дом кишел людьми, как павильоны на ярмарке. Прибыло около сотни машин, поэтому мне пришлось припарковаться на значительном удалении от дома и, естественно, перетаскивать вещи самому.

Панихида началась в два часа. Когда я уходил, из дома доносился голос священника, молившегося за упокой души Клайда Осгуда, который одновременно выиграл и проиграл пари.

Без пяти три я оставил набитую багажом машину перед входом в павильон дирекции ярмарки. Стертевант не подвел. Вульф в одиночестве склонился над столом, на котором были аккуратно разложены полдюжины карточек с раскрашенными рисунками быков. Одна из них лежала прямо перед его носом, и Вульф то и дело поглядывал на нее, набрасывая что-то карандашом в моем блокноте. Он ушел с головой в работу, как художник, одержимый творческим порывом. Несколько минут я стоял, заглядывая ему через плечо, но высмотрел только, что карточка, из которой Вульф черпал свое вдохновение, имела надпись «Гикори Букингем Пелл», сдался и сел на стул.

– Как случилось, что Беннет выпустил свое сокровище из-под контроля? – осведомился я. – Вы втерлись к нему в доверие или подкупили его?

– Он пошел поесть. Ничего с его формулярами не случится. Сиди спокойно, не мешай мне и не чешись.

– Я больше не чешусь.

– Слава богу!

Я сидел, перебирая в уме различные комбинации, которые могли бы объяснить его действия. К этому времени, благодаря кое-каким оброненным им намекам, я уже мог отчасти свести концы с концами, но почему Вульф так поглощен своими зарисовками, оставалось выше моего разумения. Мне казалась нелепой и даже дикой мысль, что, скопировав окрас одного из быков, Вульф найдет доказательства, которые позволят нам раскрыть двойное убийство, а значит, получить гонорар и выполнить обещание, данное Уодделлу. В конце концов я оставил тщетные усилия осмыслить происходящее и дал отдых мозгам.

Ковыряя в зубах соломинкой, вошел Лy Беннет. Вульф незамедлительно сунул блокнот и карандаш в нагрудный карман, отодвинул стул и поднялся навстречу.

– Благодарю вас, сэр. Примите свои формуляры в целости и сохранности. Берегите их как зеницу ока. Теперь они стали еще ценнее. И прошу: никому ни слова о том, что они побывали в моих руках. Без сомнения, мистер Осгуд отблагодарит вас. Пойдем, Арчи.

Внизу, на стоянке, Вульф влез на сиденье рядом со мной, явно намереваясь что-то сказать. Когда машина тронулась с места, он заговорил:

– Теперь послушай, Арчи. Успех зависит от того, как это будет исполнено. Сейчас я тебе все объясню…

Глава двадцатая

Я остановил машину перед праттовским гаражом, и мы вылезли. Вульф сразу направился к дому. На лужайке тренировалась Кэролайн. Не самое подходящее занятие для молодой особы, хотя бы и чемпионки, в день, когда хоронят ее бывшего нареченного. Однако при сложившихся обстоятельствах это можно было толковать по-разному. Когда я проходил мимо нее к условленному с Лили Роуэн месту встречи, Кэролайн поздоровалась со мной.

Лили качалась в гамаке. Протянув руку, она окинула меня быстрым оценивающим взглядом.

– Вы оказались не на высоте, – сказал я. – Вульф распознал ваш голос по телефону.

– Не может быть!

– Факт. Правда, вы вытащили его в полночь из постели, и на том спасибо. Могу теперь оказать вам ответную любезность, только я тороплюсь. Хотите получить урок детективной работы?

– А кто учитель?

– Я.

– Просто мечтаю.

– Отлично. Может быть, это станет началом вашей карьеры. Урок очень прост, но он требует умения владеть голосом и мимикой. Возможно, ваши услуги и не понадобятся, но на всякий случай приготовьтесь. Не исключено, что через час-другой я приду за вами или пришлю Берта…

– Лучше сами.

– Хорошо. Я отведу вас к Ниро Вульфу и еще одному человеку. Вульф кое-что спросит, а вы в ответ соврете. Ничего сложного, и никто вас не поймает на лжи. Но зато вы поможете уличить убийцу, так что, заверяю вас, все будет на полном серьезе. Этот человек действительно виновен. Существуй хоть один шанс из миллиона, что он не виновен…

– Не беспокойтесь. – Уголок ее рта вздернулся. – Кто-нибудь составит мне компанию?

– Да. Я и Вульф. Нам нужно только подтверждение.

– Тогда это даже не ложь. Правда ведь относительна. Я вижу, вы побрились. Поцелуйте меня.

– В качестве платы вперед?

– Нет, только в виде аванса.

Секунд тридцать спустя я выпрямился, кашлянул и сказал:

– Если уж что-то делать, то как следует.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

– Так вот, – продолжал я. – Хватит улыбаться и выслушайте меня.

Мне не пришлось долго объяснять. Через четыре минуты я уже шел к дому.

Вульф был на террасе вместе с Праттом, Джимми и Монтом Макмилланом. Джимми выглядел довольно уныло, и по его глазам я заключил, что накануне он слегка перебрал. Макмиллан сидел, устремив взор на Ниро Вульфа. Пратт неистовствовал. Он был взбешен не только тем, что сорвался его план рекламного пиршества. Он злился на Ниро Вульфа, про которого, вероятно, много чего наслушался от окружного прокурора Уодделла.

Вульф, который, как я заметил, успел уже расправиться с бутылкой пива, встал.

– Я не обижен вашей враждебностью, мистер Пратт, и надеюсь, что вы очень скоро поймете свое заблуждение. Может быть, вы даже поблагодарите меня, но я не прошу этого. Не хочу вас больше беспокоить. Мне только надо переговорить с мистером Макмилланом с глазу на глаз. Разговаривая с ним по телефону сегодня утром, я взял на себя смелость назначить ему встречу в вашем доме. Тому была особая причина. Не исключено, что нам потребуется присутствие мисс Роуэн.

– Лили Роуэн? Какое, черт возьми, она имеет к этому отношение?

– Посмотрим. Возможно, что и никакого. Во всяком случае, мистер Макмиллан согласился встретиться со мной здесь. Если мое присутствие вам неприятно, мы поищем другое место. Я думал, может быть, комната наверху…

– Мне плевать на все это. Просто я привык высказывать все, что думаю.

– Сделайте одолжение. Вы разрешите воспользоваться комнатой наверху?

Пратт махнул рукой.

– Нам нужно выпить. Берт! Эй, Берт!

Джимми закрыл глаза и застонал.

Мы отправились наверх. Макмиллан, по-прежнему не раскрывавший рта, шел следом за Вульфом, а я замыкал шествие. Когда мы начали подниматься по лестнице, я, глядя на вздымавшуюся надо мной широченную спину скотовода, достал из кобуры пистолет и переложил его в боковой карман, надеясь все же, что воспользоваться им не придется.

Комната была в идеальном порядке. Через большие окна, которые так понравились Ниро Вульфу, ее освещали косые солнечные лучи. Я придвинул шефу огромное кресло. Появился Берт, такой же грязный, но столь же исполнительный во всем, что касалось пива и коктейлей. Когда все приготовления были закончены и Берт исчез, Макмиллан заговорил:

– Вот уже второй раз я отрываюсь от дел, чтобы по просьбе Фреда Осгуда встретиться с вами. Это начинает мне надоедать. Я купил на ярмарке семь коров и быка, и мне надо доставить их на ферму.

Вульф промолчал. Он откинулся на спинку кресла и сидел неподвижно, опустив руки на полированные подлокотники и разглядывая Макмиллана из-под опущенных век. Ничто не обнаруживало намерения заговорить или пошевелиться.

Макмиллан не выдержал:

– Черт побери, что здесь происходит? Это что, игра в гляделки?

– Вся история мне совсем не нравится, – покачал головой Вульф. – Поверьте мне, сэр, мне это не доставляет никакого удовольствия. Я не хочу здесь задерживаться. Мы и так уже слишком задержались, слишком. – Он достал из кармана блокнот и протянул Макмиллану. – Посмотрите, пожалуйста, первые три странички. Только внимательно. Арчи, проследи, чтобы с блокнотом ничего не случилось.

Пожав плечами, Макмиллан взял блокнот и принялся его разглядывать, низко опустив голову, так что видеть его лицо я не мог. Рассмотрев рисунки, он поднял голову.

– Ну и в чем состоит розыгрыш? – спросил он.

– Я бы не назвал это розыгрышем. – Голос Вульфа поднялся на октаву: – Вы узнаёте эти рисунки?

– Впервые их вижу.

– Верно. Я неправильно поставил вопрос. Вы узнаёте, с кого они сделаны?

– Нет. Наброски не слишком высокого качества.

– Все верно. Тем не менее я ожидал, что вы его узнаете. Это был ваш бык. Я сравнил эти зарисовки с регистрационными формулярами, которые предоставил мне мистер Беннет, и у меня не осталось сомнений, что моделью для них послужил Гикори Букингем Пелл. Ваш бык, павший от сибирской язвы месяц назад.

– Разве?

Макмиллан снова не торопясь взглянул на листки, потом перевел взгляд на Вульфа.

– Возможно. Это интересно. Откуда у вас эти рисунки?

– Вот об этом я и хотел поговорить. – Вульф сплел пальцы у себя на животе. – Я их сделал сам. Вы слышали о том, что здесь произошло в понедельник днем, перед вашим приездом? Мы с мистером Гудвином шли через загон, когда на нас напал бык. Мистер Гудвин улизнул благодаря своему проворству, а я влез на валун, стоящий посреди загона. Я стоял там минут пятнадцать, прежде чем меня спасла мисс Пратт. Я очень дорожу своим достоинством и чувствовал себя униженным. Бык прогуливался неподалеку, и я достал свой блокнот и сделал эти зарисовки. Конечно, это было ребячество, но я был удовлетворен. Таким образом я… ну, как бы использовал преимущество своего положения. Могу я забрать назад блокнот?

Макмиллан не пошевелился. Я встал, забрал у него блокнот и сунул себе в карман. Казалось, он даже не заметил этого.

– Вы, видимо, рехнулись, – произнес он наконец. – В загоне находился Цезарь. Гикори Цезарь Гринден.

– Нет, сэр. В том-то и дело, что нет. В загоне был Гикори Букингем Пелл. Это доказывают сделанные мной в понедельник зарисовки. Я был в этом уверен задолго до того, как мистер Беннет предоставил в мое распоряжение картотеку лиги. Я заподозрил это в понедельник днем. В понедельник ночью я это твердо знал. Я не знал, что это Букингем, так как не слыхал о нем, но знал, что это не Цезарь.

– Вы лжете! Кто сказал вам…

– Никто мне ничего не говорил, – поморщился Вульф. Он расплел пальцы. – Позвольте мне сделать вам одно предложение, сэр. Дело чрезвычайно серьезное, и мы ничего не добьемся пустой болтовней. Вы понимаете, к чему я клоню. Я собираюсь доказать, что Клайд Осгуд и Говард Бронсон погибли от вашей руки. Вы не можете этого опровергнуть, пока я не изложу свои доводы, и сдержать меня своими оскорблениями вы тоже не сумеете. Давайте будем взаимно вежливы. Я не докажу вашей вины, если буду кричать «Убийца!», а вы ничего не докажете, если будете кричать «Лжец!» или изображать удивление. Вы прекрасно знали, зачем я вас пригласил.

Взгляд Макмиллана оставался твердым. Как и его голос.

– Вы попытаетесь это доказать?

– Да. Я уже доказал, что Цезаря не было в загоне.

– Этой мазней? Всякому ясно, что это дешевый трюк. Неужели кто-то поверит, что, стоя на валуне, вы рисовали быка?

– Думаю, да. – Вульф взглянул на меня. – Арчи, позови мисс Роуэн.

Я кубарем скатился с лестницы и помчался к гамаку, где ждала Лили. Она взяла меня под руку, что мне пришлось стерпеть в интересах дела, но я заставил ее бежать стремглав. Лили не сопротивлялась, и когда мы поднялись по лестнице, она немного запыхалась. По тому, как она поздоровалась сначала с Вульфом, а потом с Макмилланом, я понял, что она способная ученица.

– Мисс Роуэн, – заговорил Вульф, – помните ли вы, как в понедельник днем бык загнал меня на валун в загоне?

– Да, конечно, помню, – улыбнулась она.

– Сколько времени я там простоял?

– Ну… я бы сказала, минут пятнадцать. От десяти до двадцати.

– Что делала в это время мисс Пратт?

– Она побежала за машиной, потом подъехала к загону, потом спорила с Дейвом у ворот, потом поехали к вам.

– Что делал Дейв?

– Размахивал ружьем, спорил с Эска… с мистером Гудвином и с Кэролайн и прыгал как козел.

– Что делали вы?

– Смотрела. Главным образом на вас. Это было забавное зрелище – вы и бык.

– Что делал я?

– Вы забрались на валун и минуты две-три стояли скрестив руки на груди. Потом достали из кармана нечто вроде записной книжки и начали что-то писать или рисовать. Время от времени вы поглядывали на быка, как будто рисовали его. Едва ли вы это делали в такой ситуации, но выглядело все именно так.

Вульф кивнул:

– Я сомневаюсь, что вам когда-нибудь придется повторять это на суде, но если потребуется, вы сделаете это?

– Конечно. А почему нет?

– Под присягой?

– Конечно. Правда, особого удовольствия мне это не доставит.

– Но вы сделаете это?

– Да.

Вульф повернулся к скотоводу:

– Вы хотите задать ей какие-нибудь вопросы?

Макмиллан посмотрел на него и ничего не ответил. Я распахнул дверь.

– Этого достаточно, мисс Роуэн, благодарю вас.

За порогом она остановилась и сказала:

– Отведите меня к гамаку.

– Порезвитесь сами. Занятия окончены.

Она скорчила мне рожицу и убежала, а я закрыл дверь и сел на свой стул.

– Я по-прежнему утверждаю, что это трюк, – сказал Макмиллан. – Причем грязный трюк. Что у вас еще?

– Это все! Жаль, – вздохнул Ниро Вульф. – Это все, сэр. Советую вам подумать, не достаточно ли этого. Предположим, вам предъявят обвинение в убийстве Клайда Осгуда и состоится суд. Мистер Гудвин покажет, что, пока я стоял на валуне, он видел, как я поглядываю на быка и что-то рисую в блокноте. Мисс Роуэн засвидетельствует то, что вы сейчас слышали. Я скажу, что рисовал быка, и присяжные сравнят мои рисунки с формулярами Цезаря и Букингема. Разве этого не достаточно, чтобы доказать, что в загоне был Букингем, а не Цезарь?

Макмиллан не отрываясь смотрел на него.

– Отвечу на ваше обвинение, что это трюк, – продолжал Вульф. – Предположим. Но вам ли об этом говорить? Я видел собственными глазами, что в загоне был Букингем. У меня была возможность рассмотреть его вблизи. К тому же я изучил формуляры с зарисовкой окраса. У Букингема на левом плече было белое пятно, а у Цезаря пятна не было. У быка, который гулял на пастбище, такое пятно имелось. Белая полоска на морде Букингема оканчивалась ниже глаз. У Цезаря она была короче, но немного выше. А я не только изучил морду быка в загоне днем, но и внимательно рассмотрел ее ночью при свете фонарика. Это был Букингем. Вы это знаете, и я это знаю, и присяжные узнают, когда я им продемонстрирую рисунки. А когда мистер Гудвин и мисс Роуэн дадут свои показания, истина будет окончательно установлена.

– Что еще?

– Все. Этого и так достаточно.

Макмиллан резко поднялся на ноги. Я вскочил одновременно с ним и выхватил пистолет. Он увидел его и мрачно усмехнулся.

– Валяй, сынок, останови меня, – проговорил он, медленно направляясь к двери. – Только бей наверняка.

Я подскочил к двери и привалился к ней спиной.

– Джентльмены! Прошу вас, мистер Макмиллан! – резко звучал голос Ниро Вульфа. – Вернитесь и примите этот удар судьбы.

– А что, по-вашему, я делал весь последний месяц, как не принимал удары судьбы?

– Знаю. Но вы еще боролись. Теперь сопротивление бесполезно. Вы не можете уйти отсюда: мистер Гудвин вас не выпустит. Успокойтесь и сядьте на место.

Макмиллан медленно прошел назад, сел на стул и обхватил голову руками.

– Вы спросили, что у меня есть еще, – продолжал Вульф. – Если вы имели в виду доказательства, то, повторяю, никаких других доказательств не потребуется. Если вы хотели, чтобы я подсластил вам горечь поражения, то пожалуйста. Вы все прекрасно продумали. Не случись здесь меня, вас бы никто никогда не заподозрил.

Вульф снова сплел пальцы на животе. Я положил пистолет в карман и сел.

– Как уже говорил, еще в понедельник я заподозрил, что в загоне другой бык, а не чемпион Цезарь. Когда Клайд предложил Пратту заключить пари, что тот не зарежет Цезаря, это дало мне повод для размышлений. Я призадумался. Каким образом Клайд намеревался выиграть пари? Выкрав быка и спрятав его? Невероятно: быка охраняли, да и где его спрятать? Заменить быка другим, менее ценным? Более вероятно, но все равно невыполнимо: быка охраняли, и к тому же подмена была бы раскрыта, тем более что там находились вы. Я взвесил другие возможности. Одна разгадка прямо напрашивалась: в загоне был не Цезарь, и Клайд заметил это. Он только что побывал возле загона, у него имелся бинокль, и он разбирался в скоте. Я решил, что разгадал эту маленькую тайну, и выбросил дело из головы, поскольку оно меня не касалось.

Когда в понедельник ночью мы сбежались на выстрелы мистера Гудвина, это по-прежнему меня не касалось. Но загадка стала еще более хитрой и вызвала у меня профессиональный интерес. Я осмотрел быка, нашел орудие убийства, вернулся в комнату и удовлетворился тем, что перебрал все возможные варианты. Конечно, я это делал только для собственного удовольствия. Если в загоне был не Цезарь, то вы, безусловно, об этом знали и, следовательно, обманули Пратта. Каким способом и с какой целью? Цель – получить сорок пять тысяч долларов. Способ – продажа взамен Цезаря другого, менее ценного, но похожего быка. Но тогда где же Цезарь? Вы бы сильно рисковали, если бы оставили его у себя после того, как официально он был продан, зажарен и съеден. Вы не могли бы назвать его Цезарем. Что, если бы он попался кому-нибудь на глаза? Вы не могли открыто им владеть. Никто не мог. Цезарь был мертв.

Вульф сделал паузу и спросил:

– Цезаря уже не было в живых, когда вы получили сорок пять тысяч от Пратта?

Макмиллан, обхватив голову руками, не шелохнулся и не издал ни звука.

– Конечно, он был мертв, – продолжал Вульф. – Издох от сибирской язвы. Пратт говорил, что в первый раз предложил купить у вас Цезаря для своего дурацкого барбекю больше двух месяцев назад и вы с негодованием отказались. Затем началась эпидемия сибирской язвы, и ваше стадо почти все полегло. Однажды утром вы обнаружили, что Цезарь издох. Отчаяние подсказало вам гениальную идею. Букингем, похожий на Цезаря почти как две капли воды, но не стоивший и малой толики того, что стоил Цезарь, оставался жив и здоров. Вы объявили, что Букингем издох, и предложили Пратту купить Цезаря. Провести таким способом скотовода вам бы не удалось, но Пратту от этого мошенничества не было бы вреда: мясо зажаренного на вертеле Букингема не хуже мяса Цезаря.

Неожиданно приехал Клайд, который разбирался в скоте, и обнаружил подмену. Вы это заподозрили, когда он предложил пари. Вы проводили его до машины и после разговора с ним укрепились в своих подозрениях. Вы уговорились встретиться с ним позднее и все обсудить. Вечером, когда все думали, что вы спите у себя наверху, вы незаметно покинули дом и встретились с Клайдом. Вы понимаете, что это только мои предположения. Клайд сообщил, что знает о подмене, и намерен о ней заявить, чтобы выиграть пари. Вам это грозило позором и разорением.

Возможно, он предложил вам компромисс. Например, вы даете ему двадцать тысяч из денег, вырученных за быка, половину Клайд выплачивает Пратту за проигранное пари, а другую оставляет при себе – как и вашу тайну. Но вы оглушили Клайда и вознамерились обставить дело так, будто его забодал бык. Увидев бычьи рога в понедельник ночью, я заподозрил, что их испачкал кровью тот, кто совершил убийство. Вам следовало проделать это тщательнее, но вы торопились: надо было еще вымыть кирку и незамеченным пробраться в дом. Ведь вы не знали, когда будет обнаружено тело, через пять минут или через пять часов…

Вульф приоткрыл глаза.

– Я вам не надоел? Может быть, хватит?

Ответа не было.

– Ладно. В понедельник ночью я решил, что все обстоит именно таким образом, но меня это не касалось. Однако все изменилось, когда я принял предложение мистера Осгуда расследовать смерть Клайда. Тогда мне казалось, что я справлюсь с задачей за несколько часов. Всего-то и требовалось – найти два доказательства для подтверждения моей версии. Для этого следовало, во-первых, расспросить, не видел ли вас кто-нибудь из тех, кто был в ту ночь в праттовском доме. Если бы выяснилось, что вы не выходили из дома, например, если бы кто-то находился в вашем обществе и подтвердил ваше алиби, то мне пришлось бы искать другую разгадку. Во-вторых, надлежало установить, что за бык находился в загоне.

Первое я предоставил мистеру Уодделлу, это входило в его обязанности, а я пока что пытался разузнать про Клайда у его отца и сестры. Второе доказательство я надеялся получить с помощью мистера Беннета сразу же после того, как узнаю о результатах расследования, проведенного окружным прокурором. До сих пор не могу простить себе эту идиотскую задержку. Не следовало откладывать этого ни на минуту. Ведь менее чем через три часа после того, как взялся за дело, я узнал от вас, что бык пал и должен быть немедленно сожжен. Я попытался кое-что сделать – позвонил мистеру Беннету и узнал, что быков гернсейской породы не клеймят. Мистер Гудвин поспешил на место происшествия, чтобы сфотографировать быка, но опоздал. Вы не теряли даром времени. Конечно, вы сами заразили его сибирской язвой. Может быть, скажете мне, как это сделали?

Макмиллан не отвечал. Вульф пожал плечами.

– Вы действовали умно и энергично. Пока все шло к тому, что лже-Цезаря забьют и зажарят, вам нечего было опасаться. Но после смерти Клайда, когда барбекю отложили, присутствие быка, живого или мертвого, представляло для вас смертельную угрозу. Не мешкая, вы начали действовать. Вы не просто убили быка, но сделали это так, чтобы туша подлежала немедленному сожжению.

Я оказался в тупике. Вы меня провели. Когда от быка ничего не осталось, я лишился возможности доказать, какой у вас имелся мотив для убийства Клайда. Я не располагал даже подтверждениями собственной догадки, что бык не Цезарь. Вторник прошел впустую. Я беседовал с вами и пытался как-нибудь вас подловить, высказывая абсурдные предположения, но вы держались настороже. Вы упрекнули меня в том, что я вас подозреваю, и ушли.

Я попытался разузнать что-нибудь от Бронсона, но и тут не преуспел. Такие люди непробиваемы, когда у их оппонентов нет фактов, а у меня никаких фактов не было. Правда, Бронсон натолкнул меня на кое-какие предположения. Клайд рассказал ему, как собирается выиграть пари. Следовательно, Бронсон знал, что вы убийца. Возможно, он даже следил за вами с Клайдом, притаившись в темноте, и шантажировал вас. Я все это предполагал, но, естественно, он ни в чем не признался, а я не мог ничего доказать.

Вчера утром я встретился с мистером Беннетом. Я хотел выяснить все, что возможно, про отличительные признаки быков и выяснил очень много полезного, но ничего такого, что могло бы послужить доказательством. Затем я узнал о смерти Бронсона. Вообще-то это было естественно. Заподозрив, что он шантажирует вас, я обозвал его глупцом и оказался прав. В этом случае вы тоже действовали быстро и решительно. Люди, подобные вам, становятся очень опасными, когда им что-то угрожает. Они способны на самый отчаянный поступок и при этом не теряют присутствия духа. Я не побоялся остаться с вами в одной комнате, поскольку все знают, что мы здесь, но в другой ситуации я бы на это не отважился.

Макмиллан поднял голову и нарушил наконец свое молчание.

– Со мной покончено, – глухо сказал он.

– Думаю, да, – кивнул Вульф. – Если даже присяжные сочтут, что улик недостаточно, чтобы осудить вас за убийство, вас осудят за мошенничество. Теперь насчет этих зарисовок. Три часа назад мне еще абсолютно не за что было уцепиться, чтобы доказать вашу виновность. Но как только я увидел формуляры Букингема и Цезаря, я ни секунды больше не сомневался, который из них был в загоне. Белое пятно на плече я видел собственными глазами, так же как и длинную полосу на морде. Я сделал зарисовки, чтобы придать убедительность моим доводам. Они будут использованы именно так, как я говорил, и показания мисс Роуэн и мистера Гудвина послужат довеском к моим собственным. Как я говорил, этого будет достаточно, чтобы осудить вас за мошенничество, если не за убийство. – Вульф вздохнул. – Вы убили Клайда Осгуда, чтобы вас не обвинили в мошенничестве. Теперь вам снова это угрожает. Как минимум.

Макмиллан мотнул головой, как бы пытаясь что-то от себя отогнать. Это движение мне показалось знакомым, но я не мог вспомнить откуда. Вскоре он повторил его, и я вспомнил: именно так мотал головой бык в загоне… Макмиллан посмотрел на Вульфа и попросил:

– Сделайте одолжение, позвольте мне на минуту спуститься к машине. Одному.

– Вы не вернетесь.

– Вернусь. Я буду здесь через пять минут.

– Я обязан сделать вам это одолжение?

– Нет. Но и я вам сделаю одно, в ответ. Я кое-что напишу и распишусь. Я напишу все, что вы захотите. Обещаю вам. Но я сделаю это, когда вернусь, не раньше. Вы спрашивали, как я убил Букингема. Я покажу вам, как я это сделал.

– Выпусти его, Арчи, – сказал Вульф.

Я не шелохнулся. Я знал, что его иногда охватывают романтические порывы, и думал, что, поразмыслив немного, он возьмет свои слова назад. Но несколько мгновений спустя он рявкнул на меня:

– Ну?

Я встал и открыл дверь. Макмиллан, тяжело шагая, вышел. Я повернулся к Вульфу и саркастически произнес:

– Предсказание судьбы и чтение мыслей. Интересно будет объяснить…

– Замолчи.

Я распахнул дверь и, стоя на пороге, прислушивался в ожидании выстрела или звука заводящегося мотора. Но через пять минут послышались шаги Макмиллана. Он вошел в комнату, не удостоив меня взглядом, приблизился к Ниро Вульфу, вручил ему что-то и сел на место. Он запыхался, но старался не подавать виду.

– Вот этим я убил Букингема. У меня нет карандаша и блокнота. Если вы разрешите воспользоваться вашим…

Вульф разглядывал шприц, который держал двумя пальцами. Потом он посмотрел на Макмиллана.

– Бациллы сибирской язвы?

– Да. Пять кубиков. Я сам приготовил культуру из тканей сердца Цезаря в то утро, когда обнаружил его мертвым. Мне здорово досталось за то, что я его вскрыл. Я это сделал до того, как мне пришло в голову выдать Букингема за Цезаря. В то утро я плохо соображал, что делаю, но я думал использовать его для себя – яд из сердца Цезаря. Осторожней со шприцем. Правда, он пуст, но на конце иглы еще может быть какая-нибудь капля, хотя я только что вытер иглу.

– Сибирская язва смертельна для человека?

– Да. В данном случае смерть наступит минут через двадцать, потому что я впрыснул больше двух кубиков себе в вену. – Он дотронулся пальцем до левого предплечья. – Прямо в вену. Букингему хватило половины этой дозы. Лучше дайте мне побыстрее блокнот.

Я вынул блокнот, выдрал три верхних листка с художествами Вульфа и протянул ему блокнот вместе со своей ручкой. Он попробовал, как пишет перо.

– Может, сами продиктуете? – спросил он Вульфа.

– Нет. Напишите своими словами. Только покороче.

Я сидел и смотрел, как движется перо по бумаге. Видимо, он не умел быстро писать. В течение нескольких минут было слышно только слабое поскрипывание пера. Затем он спросил, не поднимая головы:

– Как пишется слово «бессознательный»?

Вульф продиктовал ему слово по слогам.

Я посмотрел, как перо вновь заходило по бумаге. Пистолет оттягивал мне карман, и я переложил его в кобуру. Вульф сидел с закрытыми глазами.

Глава двадцать первая

Все это произошло два месяца назад.

Вчера, когда я перепечатывал из блокнота продиктованный Вульфом отчет о деле Крэмптона, зазвонил телефон. Вульф, сидевший за столом в своем колоссальном кресле и почему-то не потягивавший пиво, поднял трубку. Секунду спустя он кашлянул и пробормотал:

– Ей нужен Эскамильо.

Я поднял параллельную трубку.

– Привет, игрушка. Я занят.

– Всегда вы заняты. – Она была настроена решительно. – Послушайте минутку. Я только что получила приглашение на свадьбу Нэнси и Джимми, которая состоится завтра. Знаю, что вы тоже приглашены. Мы пойдем вместе. Можете приехать.

– Стойте! Остановитесь и переведите дух. Никаких свадеб! Свадьбы – это варварские пережитки варварского прошлого. Сомневаюсь, что пойду когда-нибудь даже на свою собственную.

– Возможно. От вас всего можно ожидать, хотя за нитку искусственного жемчуга я бы сама вышла за вас замуж. Но эта свадьба должна быть забавной. Потом вы сможете выпить со мной коктейль и поужинать.

– Мой пульс спокоен.

– Поцелуете меня.

– Все равно – спокоен.

– Я не видела вас целую вечность.

– Ладно. Я скажу вам, что́ собираюсь делать. Завтра вечером, в девять часов, я иду в «Стрэнд» посмотреть бильярдный матч Гринлифа с Болдуином. Можете прийти, если обещаете сидеть смирно.

– Для меня что бильярд, что бейсбол – все одно. Но, так и быть, можете прийти ко мне поужинать.

– Нет уж, я поем дома с боссом. Итак, встречаемся в вестибюле «Стрэнда» в восемь пятьдесят пять.

– Боже мой, там столько людей…

– Я сгораю от желания появиться с вами на людях.

– Восемь пятьдесят пять завтра?

– Точно.

Я повесил трубку и вернулся к своей машинке. Раздался голос Вульфа:

– Арчи!

– Да, сэр?

– Достань словарь и посмотри, что означает слово «кокетство».

Я пропустил его слова мимо ушей и начал печатать шестнадцатый пункт отчета.

Слишком много поваров

Глава первая

Я медленно шел по платформе Пенсильванского вокзала. Только что мне пришлось перетащить по жаре пирамиду Хеопса на крышу Эмпайр-стейт-билдинг. После такого требовалось прийти в себя. Я остановился, вытер со лба пот, закурил и не торопясь продолжал прогулку. Не успел я сделать и трех затяжек, как в окно, мимо которого я проходил, постучали. Я наклонился и поймал полный отчаяния взгляд Вульфа, которого мне еле-еле удалось разместить в спальном купе. Что есть мочи он заорал в открытое окно:

– Арчи! Черт бы тебя побрал! Иди сюда. Поезд сейчас тронется, а билеты у тебя!

– Вы же сказали: там слишком тесно, чтобы курить! – завопил я в ответ. – Еще только тридцать две минуты десятого! И вообще, я раздумал ехать!

Я побрел дальше. Билеты, как же! Не это его беспокоит. Он трясется от страха, потому что один в поезде, а поезд ведь может поехать. Он ненавидит движущиеся предметы и обожает доказывать, что в девяти случаях из десяти место, куда человек едет, ничуть не лучше того, откуда он уехал. Потому я и не стал спорить, когда, собираясь в поездку на четыре дня, он взял с собой три саквояжа, два чемодана и два пальто. На вокзал пришлось приехать за двадцать минут до отхода.

Фриц Бреннер провожал нас со слезами на глазах, а Теодор Хорстман, когда мы уже сели в наш седан, выбежал на улицу, чтобы задать еще несколько дюжин вопросов об орхидеях. И даже у Сола Пензера, когда он привез нас на вокзал и начал прощаться с Вульфом, задрожал голос. Можно было подумать, что нас запускают в космос проверить, все ли звезды на месте.

И вот, как раз когда я занес ногу над щелью между поездом и платформой, мне на глаза попалась одна звездочка. Она проследовала совсем близко и обдала меня ароматом, который хотя и вышел из парфюмерного флакона, но показался мне вполне естественным. Таким же естественным казался цвет ее лица, хотя и допускаю, что он тоже плод парфюмерного искусства. Вся она была тонкой ручной работы. В коричневой накидке и коричневой широкополой шляпе, она шагала под руку с высоким грузным мужчиной. Входя в вагон, она опередила своего спутника, и они заняли соседнее купе. Мурлыча под нос: «Все, что у меня было, это мое сердце, а теперь и оно пропало», я с притворным равнодушием пожал плечами и вскочил в вагон, когда просигналили отправление.

Вульф сидел на широком диване у окна и держался за поручень обеими руками. Тем не менее, когда поезд тронулся, его качнуло взад и вперед. Уголком глаза я заметил бешенство на его лице, но решил не обращать внимания и, вытащив из чемодана журнал, уселся в углу.

Все еще не расцепляя рук, он проорал в мою сторону:

– Мы прибудем в Канауа-Спа завтра в одиннадцать двадцать пять! Четырнадцать часов! В Питтсбурге наш вагон прицепят к другому составу! В случае поломки нам придется ждать дневного поезда! Если что-то случится с нашим локомотивом…

Я холодно прервал его:

– Я не глухой, сэр. Вы можете плакаться сколько угодно, этим вы утруждаете только собственные легкие. Но я решительно возражаю против любых упреков, неважно, выражаются они в словах или в вашем тоне. Можно подумать, это я виноват в неудобствах. – Я специально приготовил прошлой ночью эту фразу, знал, что она понадобится. – Это путешествие – ваша идея. Вы сами хотели поехать или, скажем так, оказаться в Канауа-Спа. Шесть месяцев назад пообещали Вукчичу, что прибудете шестого апреля. Теперь вы жалеете об этом. Я тоже. Что же касается локомотива, то в таких составах используют самые новые и лучшие модели, и даже ребенку ясно…

Мы выехали из тоннеля и продолжали набирать скорость. Вульф прокричал:

– Локомотив состоит из двух тысяч трехсот девяти подвижных частей!

Я отложил журнал и ободряюще улыбнулся ему. Он патологически боится механизмов. Нельзя позволять ему думать об этом, а то нам обоим будет хуже. Надо поскорее на что-то его переключить. Но прежде чем мне удалось найти приятную тему, произошло кое-что свидетельствующее, что, как бы Вульф ни бесновался, пока я курил на платформе, он не до конца потерял присутствие духа. Дверь приоткрылась, пропуская проводника с тремя бутылками пива на подносе. Он откупорил бутылку, перелил ее содержимое в стакан, поставил оставшиеся две на столик, положил открывалку, получил от меня плату и удалился.

Поезд на повороте слегка качнуло, и лицо Вульфа исказила ярость. Затем поезд пошел плавно, Вульф взял стакан, отхлебнул раз, другой, третий и поставил его пустым на столик. Слизнув с губ пену, он тщательно вытер рот платком и принялся оглядываться по сторонам уже без малейших признаков истерики.

– Прекрасно. Не забыть бы сказать Теодору, чтобы следил за температурой в оранжерее.

– Закажите разговор из Филадельфии.

– Спасибо. Я страдаю, и ты это знаешь. Не затруднит ли это вас, мистер Гудвин, если я попрошу достать из чемодана мою книгу?

Я взял чемодан и выудил ее.

В течение получаса мы мирно катили по ночному Джерси. Все три бутылки опустели, Вульф склонился над книгой и, судя по тому что он переворачивал страницы, углубился в чтение. Я просматривал статью о сопоставлении улик в «Криминологическом журнале», но сопоставление улик не слишком меня занимало. Мой мозг трудился над проблемой, как уложить Ниро Вульфа спать.

Разумеется, дома он раздевался сам, и я не служил у него лакеем – всего лишь секретарем, телохранителем, детективом и козлом отпущения. Однако факт есть факт: скоро полночь, а он сидит в костюме, и необходимо изобрести способ, как его раздеть, чтобы при этом не перевернулся поезд. И дело не только в его неповоротливости, просто у него нет практического навыка, позволяющего сохранять равновесие в движущемся транспорте. О том, чтобы стащить с него брюки, когда он сидит, не может быть и речи: в нем от двухсот пятидесяти до пятисот фунтов. Насколько я знаю, его никогда не взвешивали, и об истинном его весе можно только гадать. Я напряженно обдумывал эту задачу и уже решил исходить из условного веса триста десять фунтов, как к нам постучали. Я крикнул, что дверь не заперта.

Вошел Марко Вукчич. Из его телефонного разговора с Вульфом около недели назад я узнал, что он едет тем же поездом. Последний раз мы виделись у нас за ужином в начале марта. Это был один из двух человек, не считая служащих, кого Вульф звал по имени. Вукчич прикрыл за собой дверь и встал посреди купе, как лев на задних лапах, – не толстый, но огромный, с непокорной гривой волос.

– Марко! – заорал Вульф. – Разве у тебя нет спального места? Какого черта ты прыгаешь в кишках этого чудовища?!

Вукчич улыбнулся, показав мощные белые зубы:

– Ниро, проклятый старый отшельник! Я не сижу, подобно тебе, как улитка в своей раковине. Но так или иначе, ты в поезде – вот это победа! Я нашел тебя и еще одного коллегу, которого не видел пять лет. Он едет в следующем вагоне. Я предложил ему встретиться с тобой. Он будет рад, если ты придешь к нему в купе.

Вульф сжал губы:

– Это просто смешно. Я не акробат. И не собираюсь вставать с места, пока эта штука не остановится.

– Каким же образом тогда… – расхохотался Вукчич и поглядел на груду багажа. – Но похоже, у тебя есть все необходимое. Да я и не предполагал, что ты пойдешь. Я лучше приведу его сюда, если можно. Об этом я и пришел спросить.

– Сейчас?

– Сейчас.

Вульф покачал головой:

– Прошу тебя, Марко. Посмотри на меня. Я не в состоянии поддерживать светский разговор.

– Ненадолго, только поздороваться.

– Нет. Думаю, что не смогу. Ты отдаешь себе отчет в том, что, если эта штуковина натолкнется на какое-нибудь препятствие, мы полетим вперед со скоростью восемьдесят миль в час? Разве это обстановка для приятного времяпрепровождения? – Он снова сжал губы и лишь слегка пошевелил ими, чтобы произнести: – Завтра!

Вукчич, который, почти так же как Вульф, привык добиваться своего, попробовал настаивать, но это ни к чему не привело. Он попытался взять Вульфа уговорами – и это не подействовало. Я зевал.

Наконец Вукчич решил плюнуть на свою затею:

– Ну ладно, завтра. Если поезд не потерпит крушение и мы останемся в живых. Я скажу Бере́ну, что ты лег спать.

– Берену? – Вульф выпрямился и даже ослабил свою мертвую хватку. – Это Жером Берен?

– Он самый. Он – один из пятнадцати.

– Приведи его. – Вульф прикрыл глаза. – Обязательно. Я хочу его видеть. Почему, черт побери, ты сразу не сказал, что это Берен?

Вукчич махнул рукой и вышел. Минуты через три он вернулся и придержал дверь для своего спутника. Вернее, спутников оказалось двое, и наиболее интересный, с моей точки зрения, вошел первым. Она сняла свою накидку, но осталась в шляпе, и от нее шел тот же свежий и пьянящий запах, что и на платформе. Я разглядел, что она молода, как любовная грёза, и глаза у нее темно-карие. Ее губы говорили о том, что она сдержанна, но любит посмеяться. Вульф окинул ее удивленным взглядом и переключил внимание на высокого грузного мужчину позади нее.

Вукчич представил собравшихся: мистер Ниро Вульф, мистер Гудвин, мистер Жером Берен, его дочь мисс Констанца Берен.

Поклонившись, я предоставил им продолжать знакомство, а сам занялся устройством сидений в нужном мне порядке. В результате три толстяка разместились на диване, любовная грёза – на стуле, а я – рядом с нею на чемодане. Она одарила меня дружеской улыбкой и отвернулась. Уголком глаза я заметил, как скривился Вульф, когда Вукчич вынул сигару, а Берен набил старую трубку и скрылся в облаках дыма. Узнав, что он отец грёзы, я начал испытывать к нему самые дружеские чувства. У него были черные с проседью волосы, борода, в которой седины встречалось еще больше, и глубокие блестящие черные глаза.

– Это мой первый приезд в Америку, – говорил он Вульфу. – Я только сейчас прочувствовал ее прелесть. В поезде чистота. Никакого мусора! А движение плавное, как полет чайки. Замечательно!

Вульфа передернуло, но Берен этого не заметил. Он гнул свое. Словами «первый приезд в Америку» он немного испугал меня. Я наклонился к своей грёзе и шепотом спросил:

– Вы говорите по-английски?

Она улыбнулась:

– О да. Вполне. Мы прожили три года в Лондоне.

– О'кей, – кивнул я и занял положение, в котором было всего удобнее на нее смотреть.

Я размышлял о том, как мудро поступил, не надев супружеского ярма на шею ни в одну из прежних попыток. Иначе сейчас мне пришлось бы скрежетать зубами. Стало быть, нужно держаться, пока зубы у меня еще достаточно крепкие. И вообще, смотреть никому не запрещено.

В это время отец ее говорил:

– Как я понял со слов Вукчича, вы собираетесь в гости к Сервану. Значит, последний вечер будет вашим. Впервые Америка удостоилась такой чести. В тысяча девятьсот тридцать втором году в Париже нас приветствовал премьер-министр, а председателем был еще живой Арман Флёри. А в двадцать седьмом – Ферид Халдах, тогда еще не профессионал. Вукчич говорит, что вы блюститель порядка. Это правда?

Вульф кивнул:

– Да, но не совсем. Я не полицейский, а частный детектив. Заманиваю преступников в ловушку и ищу улики, чтобы арестовать их. И делаю это за плату.

– Невероятно! Такая грязная работа!

Вульф попытался пожать плечами, но помешал толчок поезда. Его грозный взгляд предназначался не Берену, а поезду.

– Возможно. Каждый выбирает дело, которое способен делать без отвращения. Фабрикант детских колясок запутывается в паутине монополий и превращает рабочих в орудие для достижения своих корыстных целей. Безголовые политиканы стреляют друг в друга, и их мозги сгнивают прежде, чем им успевают поставить памятники. Мусорщику приходится копаться в пищевых отходах, а сенатору – в свидетельствах о коррупции высокопоставленных чиновников. И как знать, что́ грязнее? Разница только в том, что мусорщик получает меньше, вот и все. А я не пачкаю рук задаром, я назначаю высокую плату.

Берен проглотил все это.

– Но вы ведь не собираетесь делать для нас доклад о пищевых отходах, не так ли? – усмехнулся он.

– Нет. Мистер Серван попросил меня выступить на тему, как он ее определил, «Contributions Américaines à la Haute Cuisine»[3].

– Ба! – фыркнул Берен. – Но здесь не о чем говорить!

Вульф поднял брови:

– Не о чем, сэр?

– Не о чем. Мне говорили, что во многих американских семьях хорошо готовят. Я сам не пробовал. Я слыхал о тушеной солонине с овощами, кукурузных лепешках, похлебке из моллюсков и молочном соусе. Это наверняка вкусно, но это для всех. И конечно, не представляет интереса для поваров экстра-класса. – Он снова фыркнул. – Все эти блюда имеют такое же отношение к кулинарному искусству, как сентиментальные любовные песенки – к Бетховену или Вагнеру.

– Действительно. – Вульф ткнул в него пальцем. – Пробовали вы тушенную в масле черепаху или суп из цыплят с вишневым ликером?

– Нет.

– А бифштекс в два дюйма толщиной, приготовленный на дубовой доске, из которого под ножом сочится горячий красноватый сок? Он подается с петрушкой, тонкими кусочками лайма и картофельным пюре, которое тает во рту. Можно еще украсить блюдо толстыми ломтиками слегка обжаренных свежих грибов.

– Нет.

– А рубцы по-креольски из Нового Орлеана? А миссурийский окорок из графства Бун, запеченный с уксусом, патокой, вустерским соусом, сладким сидром и зеленью? А цыплят маренго? Или курицу в яичном соусе с изюмом, луком, миндалем, хересом и мексиканскими колбасками? А опоссума по-теннессийски? А омара Ньюбург? А филадельфийский черепаховый суп? И так вижу, что нет. – Вульф снова ткнул в него пальцем. – Не спорю, для кулинара Франция – рай. Но он хорошо сделает, если будет интересоваться любой кухней. Мне доводилось есть рубец по-кански у Фарамона в Париже. Он превосходен, но не лучше, чем рубец по-креольски, который не нужно проталкивать в горло с помощью вина…

В течение секунды мне казалось, что Берен собирается плюнуть ему в лицо. Предоставив им самим разбираться, я наклонился к Констанце:

– Я вижу, ваш отец – хороший повар.

Темные глаза удивленно посмотрели на меня из-под поднятых бровей.

– Он шеф-повар отеля «Корридона» в Сан-Ремо. Разве вы этого не знали?

Я кивнул:

– Да, я видел список «Les quinze maîtres»[4]. Вчера в «Таймc». Только теперь вспомнил. А вы сами умеете готовить?

– Нет. Ненавижу это занятие. Единственное, что я умею, это варить хороший кофе. – Ее взгляд спустился к моему галстуку, на мне был темно-коричневый в горошек, который очень шел к рубашке в зеленую полоску. – Я не расслышала вашего имени, когда мистер Вукчич знакомил нас. Вы тоже детектив?

– Меня зовут Арчи Гудвин. Арчибальд означает «святой и добрый», но мое имя не Арчибальд. Никогда не слышал, как француженка произносит «Арчи». Пожалуйста, попробуйте.

– Я не француженка. – Она нахмурилась. Кожа у нее была такая гладкая, что морщинки напоминали неровности на поверхности нового теннисного мяча. – Я каталонка. Уверена, что смогу выговорить «Арчи». Арчиарчиарчи. Ну как?

– Изумительно.

– Так вы детектив?

– Конечно. – Я достал бумажник, порылся в нем и вытащил рыболовную лицензию, полученную в Мэне прошлым летом. – Глядите. Видите мое имя?

Она стала читать, с сомнением покачала головой и вернула лицензию мне.

Я был так поглощен болтовней с прекрасной каталонкой, что перестал вслушиваться в общий разговор. Внезапно Вукчич вскочил и пригласил мисс Берен в салон-вагон. Выяснилось, что Вульф выразил желание поговорить с ее отцом наедине. Я внимательно посмотрел на босса, стараясь понять, что за игру он затеял. Он слегка постукивал пальцем по колену – знак далеко идущих планов.

Когда Констанца встала, я тоже поднялся.

– Вы позволите? – Я поклонился. И, обращаясь к Вульфу, произнес: – Если я вам понадоблюсь, пришлите в салон проводника. Мы с мисс Берен еще не все обсудили.

– С мисс Берен? – Вульф подозрительно посмотрел на меня. – Любую информацию она сможет получить у Марко. А нам, я полагаю, понадобится твой блокнот. Садись.

И Вукчич увел ее. Я снова сел на стул. Мне очень хотелось попросить расчет, но движущийся поезд – самое неподходящее для этого место на земле.

Берен снова набил трубку. Вульф заговорил вкрадчивым голосом. Чувствовалось, что он прощупывает место для лобовой атаки.

– Для начала я хотел бы рассказать вам об одном уроке, который получил двадцать пять лет назад. Надеюсь, рассказ вам не наскучит.

Берен согласно кивнул. Вульф продолжал:

– Это было перед войной, в Фигерасе.

Берен поправил трубку:

– Ха! Вот как?

– Да. Я тогда еще только начинал и приехал в Испанию с секретным поручением от правительства Австрии. След одного человека привел меня в Фигерас. И однажды вечером, часов в десять, я, не успев поужинать, зашел в маленькое кафе на площади и спросил чего-нибудь поесть. Хозяйка ответила, что у них почти ничего нет, и принесла мне домашнего вина, хлеба и блюдо колбасок. – Вульф наклонился вперед. – Сэр, даже Лукуллу не доводилось пробовать таких колбасок. Ни один знаменитый повар мира не мог приготовить таких. Я спросил у женщины, где она раздобыла эти колбаски. Она сказала, что их приготовил ее сын. Я просил разрешения встретиться с ним, но его не было дома. Я спросил, как его зовут. «Жером Берен», – ответила она. Я съел еще три блюда колбасок и договорился, что приду наутро, чтобы увидеться с ее сыном. Но часом позже мой подопечный сбежал в Порт-Вендрес, где сел на корабль до Алжира. Мне пришлось следовать за ним. Погоня довела меня до самого Каира, а потом другие дела помешали мне еще раз приехать в Испанию до войны. – Вульф откинулся на спинку и глубоко вздохнул. – До сих пор, закрыв глаза, я вспоминаю вкус этих колбасок.

Берен кивнул, но продолжал хмуриться.

– Занятная история, мистер Вульф. Очень лестно, благодарю вас. Но конечно, колбаски минюи́…

– Тогда они не назывались колбасками минюи. Это были просто домашние колбаски в маленьком испанском городке. В годы юности, не имея большого опыта, при весьма странных обстоятельствах я все-таки попробовал эти колбаски – произведение высокого кулинарного искусства. Хорошо помню: когда я ел первую, мне показалось, что это просто случайное совпадение в беспорядке смешанных ингредиентов. Но остальные имели тот же вкус – содержимое всех трех порций. Это было гениально. Я тотчас же распознал это. Я не из тех, кто едет из Ниццы или Монте-Карло в отель «Корридона» в Сан-Ремо только потому, что Жером Берен знаменит, а колбаски минюи – его шедевр. Я выражаю свое восхищение сразу, не дожидаясь всеобщего признания.

Берен все еще хмурился.

– Кроме колбасок минюи я готовлю и другие блюда.

– Конечно. Вы же повар экстра-класса. – Вульф ткнул в него пальцем. – Я вижу, что чем-то огорчил вас. Вероятно, я допустил бестактность. Дело в том, что все это было предисловием к просьбе. Я не собираюсь доискиваться причин, почему вы двадцать лет отказываетесь открыть рецепт этих колбасок: шеф-повару есть о чем подумать. Я знаю, что был сделан ряд попыток воспроизвести их – и все неудачные.

Берен нахмурился еще больше.

– Неудачные?! – прорычал он. – Да это было просто оскорбление! Преступление!

– Именно так. Согласен. Я вижу, что разумно держать рецепт в секрете, чтобы предотвратить появление тех бездарных подделок, которые станут стряпать в кухнях ресторанов мира, если вы опубликуете его. Существует несколько великих поваров, чуть больше хороших и несметное множество плохих. У меня работает хороший – мистер Фриц Бреннер. Он не знает, что такое вдохновение, но достаточно компетентен и наделен тонким вкусом. Он абсолютно честен, я тоже. Умоляю вас – это та самая просьба, к которой я вел все время, – умоляю открыть мне рецепт колбасок минюи.

– Великий боже!

Берен чуть не выронил трубку. Подхватив ее, он изумленно воззрился на Вульфа. Затем расхохотался. Поднял вверх руки и махал ими, хохоча, как будто никогда в жизни не слыхал ничего более смешного и хотел посмеяться всласть. Наконец перестал и уставился на Вульфа с презрением.

– Дать его вам?! – допытывался он отвратительным тоном. Особенно противно было слышать такое от отца Констанцы.

– Да, сэр, – спокойно ответил Вульф, – мне. Я оправдаю ваше доверие. Я не сообщу рецепт никому. Его не будет знать никто, кроме меня и мистера Гудвина. Моя цель не распространение, а смакование. У меня…

– Великий боже! Поразительно! И вы действительно думаете…

– Нет. Я ничего не думаю. Просто прошу. Вы захотите, конечно, испытать меня, я пройду испытания. Я ни разу не нарушил данного слова. Кроме того, я готов заплатить три тысячи долларов. Недавно я получил порядочный гонорар.

– Ха! Мне предлагали пятьсот тысяч франков!

– С коммерческими целями. А это лишь просьба частного лица. Колбаски будут готовить только в моем доме, а ингредиенты станет покупать мистер Гудвин, который пользуется моим абсолютным доверием. Должен кое в чем вам признаться. С двадцать восьмого по тридцатый год, когда вы еще служили в Лондоне, мой человек приходил в ресторан, заказывал ваши колбаски и пересылал мне. Я пытался понять, из чего они состоят, приглашал опытных кулинаров, поваров и химиков. И все зря. Разумеется, дело не столько в ингредиентах, сколько в способе приготовления.

– Это был Ласцио? – ворчливо спросил Берен.

– Ласцио?

– Филип Ласцио. – Он произнес это имя как ругательство. – Вы сказали, что консультировались с поварами…

– О! Нет, не Ласцио. С ним я не знаком. Я сделал это признание, чтобы показать, что был достаточно честолюбив, пытаясь разгадать секрет самостоятельно. Но я прошу вас заключить со мной соглашение не для того, чтобы предать вас. Призна́юсь еще кое в чем. Я согласился на это чудовищное путешествие не только потому, что приглашение сделало мне честь. Главной моей целью было увидеть вас. Все, что нужно мне в жизни, это читать книги, решать сложные задачи и есть любимые блюда. – Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. – Пять тысяч! Ненавижу торговаться.

– Нет, – отрезал Берен. – Вукчич знал об этом? Он для этого привел меня сюда?

– Сэр! Прошу вас. Я говорил о доверии. Это конфиденциальное предложение. Я начал с просьбы и снова повторяю ее. Не окажете ли вы мне любезность?

– Нет.

– Ни при каких условиях?

– Нет.

Глубокий вздох всколыхнул брюхо Вульфа. Он покачал головой:

– Я осел. Нельзя было заводить этот разговор в поезде. Я сам не свой. – Он протянул руку и позвонил. – Хотите пива?

– Нет! – гавкнул Берен. – То есть да. Я хочу пива.

– Прекрасно.

Вульф откинулся на спинку и закрыл глаза. Берен снова зажег свою трубку. Поезд качнуло на повороте, свет мигнул. Вульф судорожно вцепился в подлокотники. Вошел проводник и, получив заказ, скоро вернулся с бутылками и стаканами. Пока они пили пиво, я в своем блокноте рисовал натюрморт с колбасками.

– Спасибо, сэр, что принимаете мое угощение, – сказал Вульф. – Ничто не мешает нам стать друзьями. Я сделал ложный шаг. Еще до того, как я изложил свою просьбу, что-то рассердило вас в истории, которая должна была вам польстить. В чем же заключалась моя ошибка?

Берен облизнул губы, поставил стакан на стол. Рука его инстинктивно потянулась туда, где должен был находиться уголок фартука. Не обнаружив его, Берен вынул носовой платок. Потом он наклонился к Вульфу и произнес, постукивая пальцем по его колену:

– Вы живете не в той стране.

Вульф поднял брови:

– Да? Подождите, пока отведаете черепаху по-мэрилендски. Или, осмелюсь сказать, пирог с устрицами à la Ниро Вульф в исполнении Фрица Бреннера. По сравнению с американскими европейские устрицы просто капли протоплазмы.

– Я говорю не об устрицах. Вы живете в стране, которая терпит присутствие Филипа Ласцио.

– Я вправду с ним не знаком.

– Он готовит свои помои в отеле «Черчилль» в вашем Нью-Йорке! Вы должны знать это.

– Я слышал о нем, конечно, раз он равного класса с вами.

– Равного со мной? Тьфу! – Руки Берена одним быстрым круговым движением выкинули воображаемого Филипа Ласцио в окно. – Ничего похожего!

– Прошу прощения. – Вульф склонил голову набок. – Он, как и вы, один из «Les quinze maîtres». Вы считаете, что он этого не достоин?

Берен снова забарабанил по колену Вульфа. Было смешно наблюдать, как Вульф, который не переносит чужих прикосновений, терпит это во имя колбасок.

– Более всего Ласцио достоин быть разрезанным на мелкие части и скормленным свиньям, – процедил Берен сквозь зубы. – Но нет, это сделает несъедобной ветчину. Просто разрубить на куски! – Он уставился на дырку в полу. – И закопать. Говорю вам, я знаю Ласцио много лет. Может, он турок? Никто не знает. Никто не знает его подлинного имени. В тысяча девятьсот двадцатом году он украл секрет роньон о монтань[5] y моего друга Селоты из Таррагоны и объявил рецепт своим. Селота поклялся убить его. Ласцио присвоил еще множество рецептов. В двадцать седьмом, несмотря на мой яростный протест, он был избран в «Les quinze maîtres». А его жена – видели вы ее? Это Дина, дочь Доменико Росси из «Эмпайр-кафе» в Лондоне. Я носил ее на руках в детстве! – Он снова шлепнул Вульфа по колену. – Вы, без сомнения, знаете, что ваш друг Вукчич женился на ней, а Ласцио отбил у него жену. Вукчич, разумеется, убьет его, но почему он ждет так долго? – Берен потряс сжатыми кулаками. – Это собака, это змея, которая пресмыкается в грязи! Вы знаете Леона Блана, нашего любимого и великого Леона? Знаете, что он теперь прозябает в заведении без всякой репутации под названием «Уиллоу-клуб» в городишке Бостон? А раньше в течение многих лет ваш отель «Черчилль» славился своей кухней, где шефом был он. Ласцио украл у него это место, украл путем клеветы, лжи, придирок! Дорогой старый Леон убьет его! Определенно. Этого требует справедливость.

Вульф пробормотал:

– Ласцио уже трижды мертв. Не поджидают ли его и другие смерти?

Берен откинулся на спинку и, успокаиваясь, пробурчал:

– Поджидают. Я сам убью его!

– Так он и у вас крал?

– Он крал у всех. Раз Бог создал его таким, пусть Бог его и защищает. – Берен выпрямился. – Я прибыл в Нью-Йорк вчера на борту «Рекса». В тот же вечер, движимый неуемной ненавистью, я отправился с дочерью поужинать в отель «Черчилль». Мы выбрали так называемый Курортный зал. И у кого он украл идею?! Все официанты одеты в ливреи ресторанов известнейших курортных отелей мира: «Шеперда» в Каире, «Континенталя» в Биаррице, «Дель Монте» в вашей Калифорнии, Канауа-Спа, куда везет нас этот поезд, и других. Мы сели за стол – и кого я увидел? Официанта с помоями Ласцио в ливрее моей собственной «Корридоны»! Представляете? Я собирался броситься на него и спросить, где он ее взял. Мне хотелось сорвать с него ливрею вот этими руками! – Он яростно размахивал ими перед носом Вульфа. – Но дочь удержала меня. Она сказала, что я не должен позорить ее. А мой собственный позор? Он не в счет?

Вульф с сочувствием покачал головой и потянулся за пивом. Берен продолжал:

– Счастье, что его стол был далеко от нас. Я повернулся к нему спиной. Но подождите. Послушайте дальше. Как вы думаете, что́ я увидел в списке горячих блюд? Ну, что?

– Надеюсь, не колбаски минюи?

– Именно так! В списке горячих блюд под номером четыре! Конечно, для меня это не было полной неожиданностью. Я знал, что уже несколько лет Ласцио набивает кишки бог знает чем и называет это колбасками минюи. Но увидеть это название здесь, в меню, четвертым по счету! Все эти разноцветные ливреи заплясали у меня перед глазами. Если бы в этот момент появился Ласцио, я убил бы его собственными руками. Но его не было. Я заказал официанту две порции. Когда я делал заказ, голос мой дрожал. Их подали на фарфоровых тарелках – боже правый! И похожи они были даже не знаю на что. На этот раз я решительно пресек возражения дочери. Взяв в каждую руку по тарелке, я поднялся со стула и со спокойной решимостью вывалил все это на середину ковра! Что тут началось! Примчался официант. Я взял дочь за руку и ушел. Нас остановил метрдотель. Но я заставил его замолчать. Я сказал ему значительным тоном: «Я Жером Берен из отеля „Корридона“ в Сан-Ремо! Приведите сюда Филипа Ласцио и покажите ему, что́ я сделал. Только держите меня, чтобы я не вцепился ему в горло». Я еще кое-что сказал. Это было лишнее. Затем я отвел дочь к Рустерману, где нас встретил Вукчич и успокоил блюдом своего гуляша и бутылочкой «шато-латур» урожая двадцать девятого года.

– Это успокоит и тигра, – согласился Вульф.

– Так и было. Я хорошо спал. Но на следующее утро – вчера – знаете что произошло? Ко мне в гостиницу пришел человек с запиской от Филипа Ласцио. Тот приглашал меня на обед! Можете вы поверить в такое бесстыдство? Но и это еще не все. Человеком, принесшим записку, был Альберто Мальфи!

– Да? Я и его должен знать?

– Не теперь. Теперь-то он не Альберто, а Альберт, Альберт Мальфи, а прежде был корсиканец, который разделывал овощи в крохотном кафе в Аяччо. Я откопал его там, привез в Париж – я работал тогда в «Провансале», – учил его и сделал из него хорошего повара. Теперь он главный помощник Ласцио в отеле «Черчилль». Ласцио сманил его у меня в Лондоне в тридцатом году. Сманил моего лучшего ученика и насмеялся надо мной! И эта нахальная жаба присылает его ко мне с приглашением на обед! Альберто появляется передо мной в визитке, кланяется и, как будто ничего не случилось, подает эту записку на безукоризненном английском языке.

– Как я понимаю, вы не пошли.

– Тьфу! Я что, буду есть отраву? Я пинками выставил Альберто за дверь. – Берена передернуло. – Вовек не забуду: однажды, в двадцать шестом году, когда я болел и не мог работать, – он поднял указательный палец, – я чуть было не доверил Альберто рецепт колбасок минюи. Великий боже! Если бы я это сделал! Он готовил бы их теперь для Ласцио! Ужас!

Вульф согласился. Он уже прикончил вторую бутылку и завел учтивейшую речь, полную понимания и сочувствия.

Я слушал с истинной болью. Он обязан был понять, что все его старания напрасны, ему никогда не удастся получить то, чего он добивается. Я негодовал, глядя, как он унижается, стараясь заслужить расположение этого колбасника с бешеными глазами. Кроме того, поезд навевал на меня сон, и я просто не мог удержать глаза открытыми. Я встал.

Вульф посмотрел на меня:

– Да, Арчи?

– Салон-вагон, – изрек я решительно, открыл дверь и вышел.

Было уже больше одиннадцати, и половина стульев в салоне пустовала. Двое молодых парней, каждый из которых мог бы позировать для рекламы шампуней, пили хайбол. Вукчич и мисс Берен томились над пустыми стаканами. Разговор у них не клеился. Рядом с нею сидел голубоглазый атлет с квадратной челюстью в неброском сером костюме. Из тех, о ком лет через десять скажут, что он сам себя сделал. Я подошел к своим. Атлет посмотрел на меня поверх книги, явно собираясь освободить мне место.

Но Вукчич опередил его:

– Садитесь на мое место, Гудвин. Я уверен, мисс Берен не станет возражать. Я почти не спал прошлой ночью.

Он попрощался и ушел. Я расположился и поманил официанта. Выяснилось, что мисс Берен страшно нравится американское имбирное пиво. Себе я заказал стакан молока. Наши требования были удовлетворены, и мы потягивали напитки.

Констанца обратила ко мне свои карие глаза. Они казались еще темнее, чем прежде, и я понял, что вопрос, который она собирается задать, не был бы задан при свете дня. С дрожью в голосе девушка произнесла:

– Вы действительно детектив, правда? Мистер Вукчич как раз говорил мне, что ужинает каждый месяц у мистера Вульфа и вы живете там. Он говорил, что вы очень храбрый и трижды спасли мистеру Вульфу жизнь.

Она покачала головой и продолжала буравить меня глазами.

– Вукчич очень мало знает о работе детектива, – мягко возразил я.

– О нет! – прожурчал ее голосок. – Я не так молода, чтобы быть законченной дурочкой. Я окончила школу три года назад.

– Прекрасно, – махнул я рукой, – забудем об этом. В какую же школу ходят девушки?

– Я окончила школу при монастыре. В Тулузе.

– Вы не похожи ни на одну из знакомых мне монашек.

Она прикончила пиво и расхохоталась:

– Никакая я не монашка. Я нисколько не религиозна. Матушка Цецилия всегда говорила нам, девушкам, что самая чистая и приятная жизнь – это служение людям. Но я обдумала это и решила, что предпочитаю жить в свое удовольствие как можно дольше, а уж когда стану толстой или больной или обзаведусь большой семьей, тогда начну служить людям. Или вы думаете иначе?

Я с сомнением покачал головой:

– Не знаю. Я весьма силен в служении. А вы уже жили в свое удовольствие?

Она кивнула:

– Иногда. Мама умерла, когда я была совсем юной, а папа установил для меня множество всяких правил. Я видела, как ведут себя американские девушки, когда приезжают в Сан-Ремо, и решила вести себя так же, но обнаружила, что не знаю, как это делается. И все равно, когда я плавала на яхте лорда Джерли вокруг мыса без сопровождающих, папа сказал, что не следует этого делать.

– А Джерли был на борту?

– Да, но он ничего не делал. Заснул и упал за борт, а мне пришлось три раза менять курс, чтобы вытащить его. Вам нравятся англичане?

Я поднял бровь:

– Ну… Думаю, что англичанин мог бы понравиться мне при определенных обстоятельствах. Ну, если бы, например, нас выбросило на необитаемый остров и мне нечего было есть, а он поймал бы кролика. А если там нет кроликов – дикого кабана или на худой конец моржа. А вам нравятся американцы?

– Не знаю! – рассмеялась она. – С тех пор как выросла, я встречалась лишь с некоторыми в Сан-Ремо, и мне казалось, что они забавно говорят и стараются все делать первоклассно. Я имею в виду мужчин. Мне нравился один пожилой американец с больным желудком, который жил в «Карлтоне». Папа готовил для него специальные блюда. Уезжая, этот человек сделал мне красивые подарки. Мне кажется, большинство из тех, с кем мы встречались в Нью-Йорке, имеют приятную наружность. Вчера в гостинице я видела одного очень красивого. У него нос напоминает ваш, а волосы чуть светлее. Я не могу сказать, нравятся ли мне люди, пока хорошо не узнаю их.

Она продолжала говорить, но я отвлекся, занявшись сложным исследованием. Когда она кончила пить пиво, я отвел взгляд от ее лица, чтобы рассмотреть другие детали. Она закинула ногу на ногу, как делают американские девушки, не особенно беспокоясь о юбке. Вид от ступни хорошей формы до правильно вылепленного колена удовлетворял самым высоким требованиям. Чем дальше, тем лучше.

Но вот беда: я обнаружил, что атлет с квадратной челюстью смотрит в книгу лишь одним глазом, другой же устремлен на тот же интересный предмет, который изучал я. Моя внутренняя реакция на это была асоциальной. Нет бы обрадоваться, что у меня есть товарищ, который разделяет со мной удовольствие, так я ощутил бесконтрольное желание сделать сразу две вещи: свирепо взглянуть на атлета и попросить мисс Берен одернуть юбку.

С трудом собравшись с мыслями, я попытался рассуждать логически. Лишь одно может оправдать мое возмущение и желание помешать тому, чтобы он смотрел на эту ногу. Эта нога принадлежит мне. Следовательно, или я считаю ее частью своего тела, или желаю владеть ею. Первое абсурдно: эта нога не часть моего тела. Второе опасно: учитывая ситуацию, есть лишь один этичный способ получить эту ногу.

Она все продолжала говорить. Я залпом выпил остатки молока, что вообще-то не в моих привычках, дождался паузы и повернулся к ней, снова рискуя утонуть в темно-карих глазах.

– Именно так, – сказал я. – Чтобы узнать людей, нужно время. Как можно рассуждать о человеке, пока не познакомишься с ним? Возьмите, например, любовь с первого взгляда. Она смешна. Помню, как я впервые встретил свою жену. Я сшиб ее велосипедом на Лонг-Айленде. Удар был не очень сильный, но я поднял ее и отвез домой. И пока она не потребовала с меня двадцать тысяч долларов за причиненные телесные повреждения, я вовсе не сходил с ума от того, что вы называете любовью. А потом случилось неизбежное, и пошли дети: Кларенс и Мертон, Изабел и Мелинда, Патриция и…

– Мне казалось, мистер Вукчич говорил, что вы не женаты.

Я замахал рукой:

– Я не так уж близок с Вукчичем. И никогда не говорю о семейных делах. Знаете ли вы, что в Японии упомянуть в разговоре о жене считается столь же неприличным, как спросить, не болит ли у собеседника живот? Это все равно что сказать ему, что он начинает лысеть или что у него грязные носки.

– Так, значит, вы женаты?

– Конечно женат. И очень счастлив в браке.

– А как зовут остальных детей?

– Ну, кажется, главных я назвал. Остальные еще совсем карапузы.

Я продолжал болтать с нею со смешанным чувством печали и облегчения, как у человека, которого оттащили от края пропасти, куда он собирался шагнуть. Но тут возникло странное обстоятельство. Не спорю и охотно допускаю, что это была всего лишь случайность.

Болтая со мной, она вытянула правую руку со стаканом пива на подлокотнике кресла как раз туда, где сидел голубоглазый атлет. Я не видел, как стакан начал наклоняться, готов поклясться, что она смотрела на меня. Когда я наконец обратил на это внимание, светло-коричневая жидкость уже лилась на серые брюки атлета.

Я выхватил у нее стакан, она обернулась и ахнула, атлет покраснел и полез за платком. Ничего не берусь утверждать, но уж очень странное совпадение, когда девушка, узнав, что один мужчина женат, через пять минут случайно обливает имбирным пивом другого.

– Ой, я надеюсь, это отойдет? Si gauche![6] Мне так жаль! Я не думала… я не видела…

Атлет:

– Все в порядке… правда, правда же в порядке – это отойдет…

И так далее. Я смаковал эту сцену. Наконец он окончательно перешел на китайский, но собрался с мыслями и обратился ко мне на родном языке:

– Ничего страшного, уверяю вас, сэр. Правда. Разрешите представиться: Толмен, Барри Толмен, прокурор округа Мерлин, Западная Вирджиния.

Значит, он стервятник и политикан. Опыт прежних встреч с прокурорами не побуждал меня с любовью хранить их фотографии, но я не видел причин быть грубым. Я представился, представил его Констанце и предложил в возмещение ущерба угостить выпивкой.

Себе я заказал еще молока и, потягивая его, наблюдал за развитием знакомства. Я только изредка вставлял отдельные замечания, чтобы не создалось впечатления, будто я злюсь. Когда мой стакан наполовину опустел, Барри Толмен сказал:

– Я слышал – сам того не желая, уж простите, – я слышал, что вы упомянули Сан-Ремо. Я никогда там не бывал. В тридцатом году я был в Ницце, а в тридцать первом – в Монте-Карло. Кто-то, не помню кто, сказал мне, что я обязательно должен увидеть Сан-Ремо, потому что это самое красивое место на Ривьере, но я не поехал. Теперь… ну… теперь я верю этому.

– О, вы должны были поехать! – В ее голосе снова ощущалась дрожь, и я счастлив был это слышать. – Холмы, виноградники, море!

– Да, конечно. Я очень люблю природу. А вы, мистер Гудвин? Любите?

Тут последовал толчок и лязг тормозов. Поезд миновал стрелку.

– Любите вы природу? – закончил Толмен.

– Разумеется, – кивнул я и сделал глоток.

– Как жаль, что сейчас ночь, – посетовала Констанца, – я могла бы смотреть в окно на Америку. Мы ведь проезжаем Скалистые горы?

Толмен не засмеялся. Не было нужды оборачиваться, чтобы узнать, как он смотрит в ее темно-карие глаза. Он объяснил, что Скалистые горы находятся за полторы тысячи миль отсюда, но местность, по которой мы едем, тоже красива. Он рассказал, что трижды ездил в Европу, но не нашел там ничего, кроме исторических памятников, что могло бы сравниться с Соединенными Штатами. Как раз там, где он живет, в Западной Вирджинии, горы ничуть не хуже, чем в Швейцарии. Он нигде ничего не видел красивее своей родной долины, особенно того места, где стоит знаменитый курорт Канауа-Спа. Это его родина.

– Но я как раз туда еду! – воскликнула Констанца. – Конечно же! В Канауа-Спа!

– Я… Я так и думал. – Его щеки порозовели. – То есть три вагона из этого поезда идут туда, и я подумал… Я подумал, что, возможно, встречу вас там. Хотя, конечно, я не веду там светскую жизнь…

– И мы встретились в поезде. Я, конечно, пробуду там недолго. Но раз вы говорите, что там красивее, чем в Европе, я не могу дождаться, когда увижу Канауа-Спа. Но предупреждаю: я люблю Сан-Ремо и море. Вы, конечно, ездили в Европу с женой и детьми?

– О нет! – Он был ошеломлен. – Конечно нет! Разве я выгляжу таким старым, чтобы иметь жену и детей?

Щеголь проклятый, подумал я, этого ты мог бы не говорить. Мой стакан был пуст. Я поднялся.

– Извините, друзья, пойду проверю, не вывалился ли из поезда мой босс. Я скоро вернусь, мисс Берен, и провожу вас к отцу. Вряд ли вы уже приобрели привычку вести себя как американские девушки.

Никто из них не заплакал, видя, что я ухожу.

В ближайшем вагоне я столкнулся с несущимся по проходу Жеромом Береном. Он остановился, я вынужден был сделать то же.

– Моя дочь! – прорычал он. – Вукчич оставил ее!

– С ней все в порядке, – ответил я. – Она беседует с моим приятелем, которого я ей представил. Мистер Вульф в порядке?

– В порядке? Не знаю. Я только что расстался с ним.

Он бросился вперед, и я пошел своей дорогой.

Вульф был в купе один. Сидел на диване, вцепившись руками в подлокотник, глаза широко открыты – воплощенное отчаяние.

– Жизнь прекрасна! – радостно сказал я. – Мы будем резвиться на зеленой травке, а вокруг нас будут порхать бабочки.

Он сказал:

– Заткнись!

Не мог же он сидеть так всю ночь. Пришлось решиться на подвиг. Я позвонил, чтобы проводник приготовил постель. Потом подошел к Вульфу – но нет. Помню, в старинном романе, который как-то попал мне в руки, было подробно описано, как очаровательная молодая девушка вошла в спальню и прелестными пальчиками прикоснулась к застежке платья. «А теперь, – говорилось там, – мы должны покинуть ее. Мы с вами, дорогой читатель, должны проявить деликатность. Нельзя подсматривать девичьи тайны. Ночь распростерла свои опахала, поступим так же, читатель!»

Что ж, я согласен.

Глава вторая

– Не думаю, что выслеживать мальчишку, который швыряется камнями, подходящая работа для детектива, – сказал я. – Особенно если он, как вы, знает себе цену.

Гершом Оделл сплюнул сквозь зубы на огромный папоротник, росший в десяти футах от места, где мы с ним расположились на травке.

– Все так. Но я ведь говорил вам. Важные птицы платят от пятнадцати до пятидесяти долларов в день, чтобы жить в этом караван-сарае и писать письма на фирменной бумаге Канауа-Спа. И им не нравится, когда во время верховой прогулки ниггеры швыряют в них камнями. Я не говорил «мальчишка», я сказал «ниггер». Подозревают, что это тот самый, кого месяц назад уволили из гаража.

Теплое солнце светило сквозь кроны деревьев. Я зевнул. Чтобы скрыть скуку, спросил:

– Вы говорите, это случилось здесь?

– Вон там, – показал он. – По другую сторону тропинки. Оба раза попали в старого Крайслера, ну знаете, авторучки «Крайслер», у него еще дочь замужем за послом.

Ниже по тропинке послышались голоса. Затем стук копыт стал отчетливее, на тропинке появились две благородные, красивые лошади, и два всадника проехали от нас так близко, что не составляло труда дотянуться до них рыболовной удочкой. Один был фатоватый парень в щегольской куртке, его сопровождала дама, достаточно толстая и старая, чтобы начать служить людям.

– Это миссис Джеймс Фрэнк Осборн. Из балтиморских Осборнов, что занимаются судостроением и сталью. С ней Дейл Чэтвин, удачливый игрок в бридж. Видите, как он дергает свою лошадь? Ни черта не умеет ездить.

– Да? Я и не заметил. Вы близко знакомы со здешним обществом.

– Приходится при такой работе. – Он снова плюнул в папоротник, поскреб затылок и сунул в рот стебелек травы. – В девяти случаях из десяти я угадываю, кто передо мной, еще до того, как мне скажут. Но бывают и исключения. Например, ваша компания. Черт их знает, кто они такие. Наверное, повара, которых пригласил наш шеф. Смешно. Что ж, теперь Канауа-Спа – кулинарная школа на дому, что ли?

Я покачал головой:

– Это не моя компания, мистер.

– Но вы с ними.

– Я с Ниро Вульфом.

– А он с ними.

– Не сейчас. Сейчас он заснул в шестидесятом номере. Думаю, во вторник мне придется усыпить его хлороформом, чтобы погрузить в обратный поезд. – Я подставил лицо солнцу. – На свете бывает кое-что похуже поваров.

– Это точно, – согласился он. – А откуда они все взялись?

Я нашарил в кармане сложенную вырезку из «Таймс», вытащил и, пробежав ее глазами, протянул список Оделлу:

Les quinze maîtres

Жером Берен, «Корридона», Сан-Ремо

Леон Блан, «Уиллоу-клуб», Бостон

Рэмси Кейт, отель «Гастингс», Калькутта

Филип Ласцио, отель «Черчилль», Нью-Йорк

Доменико Росси, кафе «Эмпайр», Лондон

Пьер Мондор, «Мондор», Париж

Марко Вукчич, «Рустерман», Нью-Йорк

Сергей Валенко, «Шато-Монкальм», Квебек

Лоренс Койн, «Рэттэн», Сан-Франциско

Луи Серван, курорт Канауа-Спа, Западная Вирджиния

Ферид Халдах, Европейское кафе, Стамбул

Анри Тассон, отель «Шеперд», Каир

Умерли:

Арман Флёри, «Флёри», Париж

Паскуале Донофрио, «Эльдорадо», Мадрид

Жак Балэн, отель «Эмералд», Дублин

Оделл пробежал заметку по диагонали и принялся изучать имена и адреса.

– Ну и компания! – усмехнулся он. – Прямо сборная по футболу. Как они умудрились попасть в прессу? А что значит заголовок: «Лесс квинзи» чего-то там?

– А, это по-французски. – Я произнес как следует. – Это значит «Пятнадцать лучших мастеров». Эти ребятки очень знамениты. Один, например, готовит колбаски, из-за которых дерутся на дуэли. Вы должны как-нибудь подойти к нему, отрекомендоваться детективом и попросить рецепт, он будет рад. Каждые пять лет они собираются у самого старого из них, поэтому на этот раз приехали в Канауа-Спа. Каждый может привезти с собой одного гостя – так написано в заметке. Ниро Вульф – гость Сервана, а Вукчич пригласил меня, чтобы я мог поехать с Вульфом. Здесь их только десять. Трое умерли, а Халдах и Тассон не смогли приехать. Все прочие будут стряпать, есть, пить и лгать друг другу. В программе также речь Ниро Вульфа и избрание трех новых членов. Ах да, одного из них собираются убить.

– Забавно. – Оделл снова сплюнул. – Кого же?

– Филипа Ласцио из отеля «Черчилль», Нью-Йорк. В заметке говорится: он зарабатывает шестьдесят тысяч монет ежегодно.

– Чего только не бывает! И кто же собирается его кокнуть?

– Они встанут в очередь. Можно организовать тотализатор. И мой совет вам: приглядывайте за его комнатой. Знаете, сколько времени это потом занимает? О господи, глаза бы мои не смотрели. Всего несколько капель имбирного пива!

На тропинку выехали всадник и всадница. Они смотрели друг на друга и смеялись, показывая все зубы. Когда пыль за ними улеглась, я спросил Оделла:

– Что это за счастливая парочка?

Он усмехнулся:

– Барри Толмен, прокурор нашего округа. Собирается в один прекрасный день стать президентом. А девица приехала с вашей компанией, разве не так? Между прочим, ничего крошка. А что это за шутка про имбирное пиво?

– Так, ничего особенного, – махнул я рукой. – Цитата из Чосера. Вот в них можно бросать камни сколько угодно. Ничего меньше лавины они не заметят. Кстати, а что это за шутка с бросанием камней?

– Никакой шутки. Я так работаю.

– Вы называете это работой? Я тоже детектив. Во-первых, неужели вы полагаете, что кто-то вздумает начать бомбардировку, когда мы с вами тут сидим? Эта тропинка тянется на шесть миль. Почему бы нам не выбрать другое место? Во-вторых, вы говорили, что негр, которого вытурили из гаража, якобы делает это, чтобы насолить прежним хозяевам. Но, если так, зачем ему оба раза выбирать мишенью этого фабриканта авторучек? Не может такого быть. Вы не всё рассказываете. Мне до этого нет дела, просто хочется показать, что голова варит и по выходным.

Он посмотрел на меня одним глазом, затем обоими и наконец рассмеялся:

– А ты, кажется, ничего малый.

– Это точно, – с чувством подтвердил я.

Он все смеялся:

– Честное слово, лучше бы я тебе не рассказывал. Ты бы лучше понял, что к чему, если б знал Крайслера. Но дело не только в нем. Я никак не поспеваю. Шестнадцать часов в день! Мне дали тут помощничка. Ты бы его видел: он чей-то там племянник. Я должен дежурить с восхода до темноты. А тут еще этот Крайслер, он прямо исходит желчью. Зол на меня за то, что я поймал его шофера, когда тот воровал бензин в гараже. А ниггер помогал мне, за это Крайслер и заставил его выгнать. Он и за моим скальпом охотится. Но я кое-что придумал. Видишь тот выступ? – Оделл показал пальцем. – Нет, чуть ниже, рядом с теми пихтами. Вот оттуда я и швырял в него камнями. Попал оба раза.

– Ясно. И здорово поранил его?

– Еще мало. Но плечо я ему расшиб как следует. А если возникнут подозрения, у меня прекрасное алиби. В любой момент я могу сказать, что иду искать того, кто швыряет камни, и уйти в лес на час или два. Иногда я позволяю им видеть меня с дорожки, и тогда они уверены, что находятся под моей защитой.

– Хорошая мысль. Но ты уже все из нее выжал. Рано или поздно тебе придется или поймать кого-нибудь, или бросить это занятие. Или швырнуть еще несколько камней.

Он снова рассмеялся:

– Может, ты думаешь, это был плохой бросок, когда я расшиб ему плечо? Видишь, как далеко выступ? Не знаю, буду ли я еще заниматься этим, но, уж если буду, знаю, кого выбрать. Я тебе ее показывал. – Он взглянул на часы. – Господи помилуй! Уже почти пять! Мне давно пора возвращаться!

Он умчался. Я никуда не спешил и лениво побрел по тропинке. Как я уже обнаружил, куда бы вы ни шли в Канауа-Спа, вы гуляете по саду. Не знаю, кто подметает и вытирает пыль с деревьев в этих лесах, которые занимают более тысячи акров, но, безусловно, это образцовая домохозяйка. По соседству с главным зданием отеля разбросаны корпуса. Там в основном газоны и цветы. В тридцати ярдах от центрального входа – три фонтана в классическом стиле. В этих курятниках, которые называют корпусами, плюнуть негде, но зато есть своя кухня. Два из них, «Покахонтас» и «Апшур», находятся в ста ярдах один от другого и соединены тропинкой, петляющей между клумбами. Их и предоставили пятнадцати, точнее, десяти поварам. Наш номер шестьдесят, мой и Вульфа, находится в «Апшуре».

Я беспечно шел вперед. Там есть на что посмотреть, если вас это интересует. Гроздья ярко-розовых цветов на кустах, которые Оделл назвал горным лавром, петляющий ручеек с перекинутыми через него то здесь, то там крошечными мостиками, какие-то деревья, птицы, вечнозеленые растения и тому подобное. Я ничего не имею против. И правда, в таком месте что-нибудь обязательно должно расти, но, честно говоря, все это не вдохновляет. Никакого сравнения, скажем, с Центральным стадионом в Нью-Йорке.

Ближе к главному зданию, особенно там, где расположены корпуса, более людно. Полно народу ездит в машинах, верхом, реже идут пешком. Большинство из тех, кто ходит пешком, – негры в форме Канауа-Спа: черные бриджи и ярко-зеленые куртки с большими черными пуговицами. На боковых аллеях еще можно увидеть, как они улыбаются, но в основном они выглядят так, словно заняты делом государственной важности.

Я пришел в «Апшур» в шестом часу. Номер шестидесятый находился в правом крыле. Я осторожно отворил входную дверь и вошел на цыпочках, чтобы не разбудить дитя, но, ступив с еще большими предосторожностями в следующую комнату, обнаружил, что она пуста. Все три окна, которые я оставил приоткрытыми, были заперты. Внушительная вмятина посреди кровати не оставляла никаких сомнений относительно того, кто лежал в ней. Одеяло, которое я, уходя, с любовью расправил на нем, оказалось сбито в ногах. Я посмотрел в прихожей: его шляпы не было. Я прошел в ванную и вымыл руки. Мне было неспокойно. За десять лет я привык находить Ниро Вульфа, как статую Свободы, там, где оставил. Все это было весьма огорчительно, не говоря уже об унижении, порождаемом мыслью, что он порхает, словно колибри, и лижет сапоги какого-то паршивого колбасника.

Я ополоснулся, сменил рубашку и уже намеревался пойти в главное здание, как сообразил, что Фриц и Теодор убьют меня, если я не привезу шефа назад в целости и сохранности. Поэтому я направился прямиком в корпус «Покахонтас».

Там было куда шикарнее, чем в «Апшуре». На нижнем этаже – четыре общие комнаты приличного размера. Еще подходя к двери, я услышал шум. Повара недурно проводили время. Я уже встречался с ними за обедом, который приготовили и накрыли здесь же, в корпусе. Причем пятеро из них приготовили по блюду. Съесть все не составляло большого труда, особенно если вспомнить, что вот уже десять лет мой постоянный рацион составляли яства, приготовленные Фрицем Бреннером под руководством Ниро Вульфа.

Я позволил одной зеленой куртке открыть передо мною дверь, доверил другой шляпу и начал поиски моей заблудшей пташки. В правой гостиной, сплошь темное дерево и цветные коврики – «Покахонтас» был оформлен в индейском стиле, – под радио танцевали три пары. Роковая брюнетка примерно моих лет с высоким белым лбом и продолговатыми сонными глазами висела на шее у Сергея Валенко, пятидесятилетнего блондина со шрамом под ухом. Это была Дина Ласцио, дочь Доменико Росси, некогда супруга Марко Вукчича, уведенная, как выразился Берен, у него Филипом Ласцио. Низенькая женщина средних лет с утиной фигурой, маленькими черными глазками и пушком на верхней губе звалась Мари Мондор. Ей составлял компанию супруг, такой же пухлый, пучеглазый и круглолицый, по имени Пьер Мондор. Она не говорила по-английски. Да и зачем это ей? Третью пару составляли Рэмси Кейт, маленький шотландец по меньшей мере шестидесяти лет, и черноглазая особа, которой, если доверять моим скромным знаниям о китаянках, было никак не больше тридцати пяти. За обедом она выглядела очень утонченной и таинственной, совсем как гейша на рекламном фото. Я знаю, что гейши – японки, но все равно. Словом, это была Лио Койн, четвертая жена Лоренса Койна. Ура Койну, который уже разменял восьмой десяток и сед как лунь!

Я заглянул в левую гостиную, поменьше. Пожива оказалась скудной. В дальнем углу на диване спал Лоренс Койн, а Леон Блан перед зеркалом пытался определить, не пора ли ему бриться. Я пересек помещение и вошел в столовую. Это была большая захламленная комната. Кроме длинного стола и стульев там стояло два сервировочных столика, буфет, забитый всякой дребеденью, и две большие ширмы. В столовую вели четыре двери: та, в которую я вошел, двойные двери, открывающиеся в большую гостиную, стеклянная, ведущая на террасу, и еще кухонная.

Там тоже был народ. Марко Вукчич с сигарой в зубах сидел возле длинного стола и, качая головой, читал телеграмму. Жером Берен, державший в руке винный бокал, разговаривал с благообразным старцем, седоусым и морщинистым. Это был Луи Серван, старейший из поваров и наш хозяин в Канауа-Спа. Возле распахнутой стеклянной двери на террасу на стуле, слишком маленьком для него, сидел Ниро Вульф. Ему пришлось неудобно откинуться назад, чтобы через щелочку едва открытых глаз видеть лицо стоящего перед ним Филипа Ласцио, коренастого, почти без седин и с гладкой кожей, какого-то скользкого на вид. Справа от Вульфа стоял поднос со стаканом и парой пивных бутылок. Слева, почти у него на коленях, с чем-то вроде тарелки в руках сидела Лизетт Путти. Лизетт, довольно хорошенькая, уже успела завести друзей, несмотря на сомнительность своего положения. Ее привез из Калькутты Рэмси Кейт и представил как свою племянницу. После завтрака, рассказывал мне Вукчич, Мари Мондор шипела, что Лизетт – кокотка и Кейт подобрал ее в Марселе. Но в конце концов, сказал тот же Вукчич, нет ничего невероятного в том, что человек по фамилии Кейт имеет племянницу по фамилии Путти. А даже если это и не так, Кейт аккуратно оплачивает счета. И вообще, это никого не касается.

Когда я подошел, Ласцио как раз закончил обращенную к Вульфу фразу. Лизетт затараторила по-французски о том, что лежало на ее тарелке. Это напоминало толстые коричневые крекеры. Тут из кухни донесся вопль. Все повернулись и увидели разъяренного Доменико Росси с дымящимся блюдом в одной руке и длинной ложкой в другой.

– Оно свернулось! – вопил он.

Пробежав через комнату, Росси начал тыкать блюдом в нос Ласцио.

– Погляди на эту болотную жижу! Что я тебе говорил?! Да смотри же ты, господи! Ты должен мне сто франков. Черт бы тебя побрал, зять называется! Невежда, который не знает даже азов!

Ласцио спокойно пожал плечами:

– А вы согрели молоко?

– Я? Я что, по-твоему, ничего не соображаю?

– Тогда, возможно, яйца несвежие.

– Луи! – Росси повернулся на триста шестьдесят градусов и ткнул ложкой в направлении Сервана. – Вы слышите? Он говорит, у вас несвежие яйца!

Серван рассмеялся:

– О чем спор? Вы ведь сделали, как он говорил, и выиграли сто франков!

– Но все испорчено! Глядите, грязь! – Росси сплюнул. – Эти проклятые современные идеи! Уксус есть уксус!

– Я заплачу, – спокойно произнес Ласцио, – а завтра покажу, как нужно это готовить.

Он подошел к двери в большую гостиную, открыл ее, и в столовую ворвались звуки радио. Росси метался у стола, показывая мешанину Сервану и Берену. Вукчич спрятал телеграмму в карман. Лизетт заметила наконец мое присутствие, протянула мне тарелку и что-то проговорила.

Я улыбнулся и ответил такой же тарабарщиной:

– Джек Спрэтт не мог есть котлет, а его жена не ела пшена…

– Арчи! – Вульф открыл глаза. – Мисс Путти говорит, что мистер Кейт готовил вафли из продуктов, специально привезенных из Индии.

– Вы пробовали их?

– Да.

– Ну и как, вкусно?

– Нет.

– Переведите ей, пожалуйста, что я никогда не ем перед ужином.

Я прошелся по столовой и остановился около Филипа Ласцио. Он смотрел на танцующие пары, но видел явно только одну. Мамаша и папаша Мондоры старательно выделывали фигуры, на Рэмси Кейта с гейшей стоило посмотреть, но для Ласцио они интереса не представляли. Зато Дина Ласцио и Сергей Валенко, казалось, так и не расцепляли рук с тех пор, как я проходил мимо. Однако вскоре они переменили позу. Ласцио ничего не сказал, не сделал никакого жеста, но сумел-таки завладеть их вниманием. Пара резко остановилась. Дина прошептала что-то своему партнеру и направилась к мужу. Я отступил на пару шагов, чтобы не смущать их, но они не обратили на меня никакого внимания.

– Хочешь потанцевать, милый? – спросила Дина супруга.

– Ты знаешь, что не хочу. И вы не танцевали.

– Но что же… – Она засмеялась. – Это называется танцевать, не так ли?

– Возможно. Но вы не танцевали. – Он улыбнулся. Можно и так сказать, но его улыбка была из тех, что способны испортить самое радужное настроение.

К супругам подошел Валенко, посмотрел на их лица и вдруг расхохотался.

– А, Ласцио! – Он весьма фамильярно похлопал коллегу по спине. – Приятель! – Поклон Дине. – Спасибо, мадам. – И он с достоинством удалился.

– Филип, дорогой, – заметила Дина мужу, – если ты не хочешь, чтобы я танцевала с твоими коллегами, мог бы сказать об этом. Для меня это не самое большое удовольствие.

Посчитав, что здесь не нуждаются в моей помощи, я вернулся в столовую, сел и просидел около получаса, наблюдая за этим зверинцем. Из малой гостиной вышел Лоренс Койн, он тер глаза и пытался расчесать пальцами седые бакенбарды. Оглядевшись вокруг, он позвал: «Лио!» таким громовым басом, что стекла в окнах задребезжали. Китаянка мелкими шажками вышла из соседней комнаты, принесла Койну стул и пристроилась у него на коленях. Вошел Леон Блан, немедленно ввязался в спор между Береном и Росси и внезапно скрылся вместе с ними в кухне. Около шести часов вихрем влетела Констанца. Она переоделась. Оглядевшись, бросила в пространство приветствие, на которое никто не обратил особого внимания. Затем, заметив меня и Вукчича, подошла и спросила, где ее отец. Я сказал, что он в кухне защищает честь лимонного сока. При свете дня темно-карие глаза ее были еще опаснее, чем я думал.

– Видел вас на лошади пару часов назад, – заметил я. – Выпьете имбирного пива?

– Спасибо, нет. – Она улыбнулась мне, как навязчивому дядюшке. – С вашей стороны было очень любезно сказать отцу, что мистер Толмен – ваш друг.

– Забудьте об этом. Я заметил, что вы молоды и несчастны, и подумал, что могу подставить плечо. Все потихоньку образуется.

– Образуется?

– Не имеет значения, – помахал я рукой. – Пока вы счастливы.

– Конечно, я счастлива. Я полюбила Америку. Пожалуй, все же выпью немного пива. Не беспокойтесь, я сама.

Она обошла стол и потянулась к звонку.

Не думаю, что Вукчич, хотя он и сидел рядом со мной, слышал хоть слово. Он не сводил глаз с бывшей жены, которая разговаривала с Ласцио и Вульфом. Я уже обратил на это внимание за завтраком. А еще заметил, что Леон Блан явно избегает Ласцио, который, по словам Берена, украл у него должность в отеле «Черчилль». Сам Берен все время смотрел на Ласцио, но так, чтобы тот не заметил. Создавалась какая-то особая атмосфера: шипение мамаши Мондор по адресу Лизетт Путти, и общая товарищеская зависть, и бесконечные споры о салате и уксусе, и дружно опущенные книзу большие пальцы, когда дело касалось Ласцио, и какой-то сладострастный туман вокруг Дины Ласцио. Мне всегда казалось, что роковые женщины, которые лишают тебя воли одним томным взмахом ресниц, опасны лишь для простаков. Но теперь я убедился, что если Дина Ласцио застанет тебя одного и примется за работу, а на дворе дождь, то потребуется изрядное чувство юмора, чтобы посмеяться над этим. Она ушла далеко вперед от проливания имбирного пива на брюки прокуроров.

Я наблюдал этот спектакль и ждал, когда Вульф начнет шевелиться. Чуть позже шести он поднялся, и я последовал за ним на террасу, а затем по тропинке, ведущей к «Апшуру». Он передвигался чрезвычайно медленно, компенсируя свои невыразимые страдания в поезде.

В шестидесятом номере побывала горничная: постель убрана, одеяло водворено на место. Я прошел к себе и через некоторое время вернулся к Вульфу.

Я застал его у окна на стуле почти достаточного размера. Он откинулся на спинку, глаза его закрыты, пальцы едва сходятся на животе. От его фигуры веяло патетикой. Ни тебе Фрица, ни атласа посмотреть, ни за орхидеей поухаживать, ни пивных пробок посчитать! Я пожалел, что ужин будет неофициальным, потому что трое приглашенных поваров принимают участие в его приготовлении. Обычно процесс переодевания к ужину настолько выводит босса из себя, что он не способен думать о чем-либо другом. Сегодня это пошло бы ему на пользу. Пока я обдумывал все это, он испустил вздох, полный такой неизъяснимой тоски, что, боясь разрыдаться, я вынужден был заговорить:

– Насколько я понял, Берен собирается приготовить завтра к обеду колбаски минюи.

Никакого ответа.

– А что, если нам вернуться домой на самолете? – предложил я. – Здесь есть аэродром. Закажем билеты по телефону. До Нью-Йорка меньше четырех часов лету, и стоит это всего шестьдесят монет.

Никаких эмоций.

– Вчера в Огайо произошла железнодорожная катастрофа. Товарный поезд сошел с рельсов. Убило сотню поросят.

Он открыл глаза и попытался сесть прямо, но рука соскользнула с подлокотника, и он вернулся в прежнее положение.

– Ты уволен, – объявил он. – Решение вступит в силу, как только мы приедем в Нью-Йорк. Я так думаю. Обсудим все, когда вернемся домой.

Он понемногу возвращался к жизни.

– Это вполне меня устроит, – улыбнулся я ему. – Я собираюсь жениться. На дочке Берена. Что вы о ней скажете?

– Тьфу!

– Продолжайте, не стесняйтесь. Вы, я вижу, думаете, что десять лет в вашем обществе разрушили все мои чувства, что я уже не могу быть предметом любви.

– Тьфу!

– Отлично. Это пришло ко мне вчера вечером в салон-вагоне. Вряд ли вы понимаете, что это за лакомый кусочек. У вас, похоже, полный иммунитет. Я, конечно, еще не говорил с ней. Не могу же я просить ее выйти замуж за… ну, скажем, детектива. Но если я найду другую работу и докажу, что достоин своей избранницы…

– Арчи, – угрожающе прорычал он, сидя совершенно прямо, – ты лжешь! Посмотри мне в глаза.

Я уставился на него со всей невинностью, на какую был способен. Но тут я увидел, что его веки начинают опускаться, и понял, что делать нечего. Мне оставалось только усмехнуться.

– Будь ты проклят, – изрек он с явным облегчением. – Да ты представляешь себе, что такое женитьба? Девяносто процентов мужчин после тридцати женаты, и посмотри на них! Разве ты не понимаешь, что, если у тебя есть жена, она будет тебе готовить? А ты знаешь, что все женщины считают, будто пища должна просто насыщать? Видел ты когда-нибудь женщину, которая могла бы… Что это?

В дверь стучали уже во второй раз. В первый раз стук был совсем тихим, и я решил оставить его без внимания, чтобы не прерывать Вульфа. Теперь я поднялся и пошел открывать. Я редко удивляюсь, но тут был поражен. На пороге стояла Дина Ласцио. Ее глаза показались мне еще длиннее, но вовсе не были томными.

– Можно войти? – тихим голосом спросила она. – Мне нужно видеть мистера Вульфа.

Я отступил, впуская ее, и закрыл дверь.

– Сюда, пожалуйста, – указал я, и она прошла вперед.

Единственное, что я прочел на лице Вульфа, это что он ее узнал. Мой босс кивнул в знак приветствия:

– Я польщен, мадам. Извините, что не встаю, я позволяю себе такую невежливость. Стул, Арчи!

Она нервно огляделась:

– Могу я поговорить с вами наедине, мистер Вульф?

– Боюсь, нет. Мистер Гудвин – мой доверенный помощник.

– Но я… – Она все еще стояла. – Мне тяжело говорить даже вам…

– Ну, мадам, если это так уж тяжело… – Конец фразы повис в воздухе.

Она сглотнула, снова посмотрела на меня и сделала шаг к нему:

– Так будет еще тяжелее… Я должна сказать кому-нибудь. Я много слышала о вас, конечно в былые дни, от Марко… и я должна сказать кому-нибудь, а, кроме вас, некому. Кто-то пытается отравить моего мужа.

– Вот как? – Глаза Вульфа сузились. – Садитесь. Прошу вас. Сидя легче говорить, не так ли, миссис Ласцио?

Глава третья

Роковая женщина опустилась на принесенный мною стул. С напускной небрежностью я оперся о спинку кровати. Похоже, наклевывается что-то способное разогнать скуку и оправдать предчувствия, заставившие меня сунуть в чемодан пистолет и пару блокнотов.

– Конечно… – начала она. – Я знаю, вы старый друг Марко. Вы, наверно, думаете, что я предала его… Но я полагаюсь на ваше чувство справедливости, вашу гуманность…

– Слабые доводы, мадам. – Вульф был резок. – Мало у кого хватает мудрости, чтобы быть справедливым, или свободного времени, чтобы быть гуманным. Почему вы заговорили о Марко? Вы полагаете, это он пытается отравить мистера Ласцио?

– О нет! – Ее рука взметнулась и вновь опустилась на подлокотник. – Просто мне жаль, если вы предубеждены против меня и моего мужа. Я ведь решила, что нужно кому-нибудь сказать, а здесь, кроме вас, некому.

– А вашему мужу вы сообщили, что его пытаются отравить?

Она покачала головой, и ее губы чуть дрогнули:

– Это он сказал мне. Сегодня. Вы знаете, что некоторые из поваров готовили блюда к обеду. Филип делал салат и еще сказал, что приготовит особый соус, который сам изобрел. Все знали, что за час до подачи на стол он смешивает сахар с лимонным соком и сметаной и пробует не меньше ложки. У него все было приготовлено в кухне на столе: лимоны, банка сметаны, сахар. В полдень он начал смешивать. По привычке попробовал на язык сахар, который показался ему непривычно твердым и недостаточно сладким. Он высыпал сахар в стакан с водой, но некоторые крупинки не растаяли даже после перемешивания. Он влил в стакан коньяк, и тот не смешался с водой. Если бы муж сделал соус и попробовал полную ложку, он бы умер. В сахаре был мышьяк.

Вульф усмехнулся:

– Или мука.

– Муж сказал, что мышьяк. Он не почувствовал вкуса муки.

Вульф пожал плечами:

– Это легко установить при помощи куска медной проволоки и небольшого количества соляной кислоты. Вы, как видно, не прихватили с собой сахарницы. Где она?

– Наверно, в кухне.

– И сейчас этот сахар используют для приготовления нашего ужина? – Глаза Вульфа широко открылись. – Вы что-то говорили здесь о гуманности…

– Нет. Филип высыпал ту смесь, теперь там чистый сахар.

– Так. – Глаза Вульфа снова полузакрылись. – Замечательно. Значит, он уверен, что там был мышьяк? И не сообщил этого Сервану? И никому, кроме вас, не сказал? Даже не сохранил тот сахар как улику? Просто замечательно.

– Да, мой муж – замечательный человек. – На ее лицо упал луч солнца, и она чуть отодвинулась. – Он сказал, что не хочет огорчать своего друга Луи Сервана. И запретил мне говорить об этом. Он сильный и очень самолюбивый человек. Такой у него характер. Муж считает, что достаточно силен, умен и опытен, чтобы не позволять никому судить о своих делах. – Она подалась вперед. – Я пришла к вам, мистер Вульф! Я боюсь!

– Чего вы от меня хотите? Чтобы я выяснил, кто подмешал в сахар мышьяк?

– Да, – кивнула она. – Нет. Думаю, это вам не удастся, да и сахар уже выбросили. Я хочу, чтобы вы защитили моего мужа.

– Дорогая мадам, – произнес Вульф с усмешкой, – если тот, кто решил убить вашего мужа, не полный идиот, ваш муж будет убит. Нет ничего проще, чем отправить человека на тот свет. Трудности возникают, когда надо замести следы. Боюсь, мне нечего предложить вам. Очень трудно спасти жизнь человеку против его воли. Вам известно, кто мог отравить сахар?

– Нет. Конечно, есть кое-что…

– А вашему мужу это известно?

– Нет. Конечно, вы можете…

– Марко? Могу я спросить об этом Марко?

– Нет! Только не Марко! Вы обещали…

– Ничего я не обещал. Ничего подобного. Сожалею, миссис Ласцио, если показался вам грубым, но ничего не поделаешь: терпеть не могу, когда из меня делают идиота. Если вы боитесь отравления, вам нужен дегустатор, а это не по моей части. Если опасаетесь физического насилия, тут нужен телохранитель – этим я тоже не занимаюсь. Прежде чем ваш муж сядет в машину, каждая гайка в ней должна быть тщательно проверена. Когда он идет по улице, кто-то должен следить за окнами и крышами домов, а прохожих держать на расстоянии. В случае если он решит пойти в театр…

Роковая женщина поднялась:

– Вы превращаете все в шутку. Мне очень жаль.

– Это вы начали шутить…

Но она не стала дожидаться конца фразы. Я поднялся, чтобы открыть дверь, но она оказалась перед нею раньше меня и ухватилась за ручку. А раз она решила действовать самостоятельно, я дал ей возможность самой преодолеть и наружную дверь. Проследив за тем, как дама скрывается за ней, я вернулся к Вульфу, нацепив на лицо осуждающую мину, которая, однако, пропала даром, ибо глаза его были закрыты. Я обратился к его большой круглой физиономии:

– Хорошенький способ общаться с дамой, которая пришла к вам с таким простым предложением. От нас всего-то и требовалось пойти на реку и плавать возле сточной трубы, покуда не почувствуем вкуса мышьяка.

– Мышьяк не имеет вкуса.

– О'кей. – Я сел. – По-вашему, она собирается сама отравить его и заранее выстраивает себе защиту? Или, может, взвинчена и тычется носом повсюду, не зная, как защитить своего муженька? А может, Ласцио рассказывает сказки, чтобы набить себе цену? Видели бы вы, как он смотрел на нее, когда она танцевала с Валенко. Думаю, вы наблюдали, как взирал на нее Вукчич. Как мотылек, который попал в стакан и потому не может пробиться к горящей лампе. А вдруг действительно существует смышленый малый, который готов был всех нас отправить на тот свет, подсыпав в сахарницу мышьяк? Кстати, ужин через десять минут. Вам стоит причесаться и заправить рубашку. Да, вы знаете, что за пять монет в день можно нанять себе здесь лакея? Клянусь, я как-нибудь попробую. Если начну следить за собой, как полагается, сразу стану другим человеком. – Мне пришлось остановиться, чтобы зевнуть. Свежий воздух брал свое.

Вульф молчал. Затем наконец заговорил:

– Арчи, ты слышал о приготовлениях к сегодняшнему вечеру?

– Нет. Готовится что-нибудь особенное?

– Да. Заключено нечто вроде пари. После ужина будет проведено испытание. Поджарят голубей, а мистер Ласцио – он сам вызвался – приготовит весенний соус. Этот соус помимо соли содержит девять разных специй: кайенский перец, сельдерей, шалот, шнитт-лук, кервель, эстрагон, черный перец горошком, тимьян и петрушку. Он приготовит девять порций, в каждой из которых будет недоставать какой-нибудь одной специи. Блюда поставят в столовой. Сбор назначен в гостиной. Участники должны заходить по очереди, чтобы не переговариваться между собой, пробовать кусочек голубя под соусом и записывать, в каком блюде какой специи не хватает. Мистер Серван, насколько я знаю, поклялся угадать на восемьдесят процентов.

– Отлично. – Я снова зевнул. – Я берусь определить, в каком блюде не хватает голубя.

– Ты не участвуешь. Только «Les quinze maîtres» и я сам. Это будет интересный и поучительный эксперимент. Главное – различить шнитт-лук и шалот. Думаю, справлюсь. Я за ужином выпью вина и, конечно, не буду есть сладкого. Кстати, мне пришла мысль о возможной связи между всем этим и странным рассказом миссис Ласцио. Ведь Ласцио будет готовить соус. Я не из паникеров, но приехал повидаться с талантливыми людьми, а не наблюдать, как кого-то прикончат.

– Вы приехали узнать, как готовить колбаски минюи. Но не будем об этом. И какая тут может быть связь? Убить-то собираются Ласцио. Значит, дегустаторы в безопасности. Думаю, вам лучше пойти последним. Если вы заболеете в этой глуши, у меня наступят веселенькие денечки.

Он закрыл глаза. Через некоторое время открыл их снова.

– Мне не нравятся рассказы о мышьяке, подсыпанном в еду. Который час?

Проклятый лентяй! Не может достать из кармана часы! Я ответил на его вопрос, он вздохнул и принялся приводить себя в порядок.

Ужин в корпусе «Покахонтас» был весьма изысканным в том, что касалось еды, но не всего прочего. Суп, приготовленный Серваном, с виду напоминал консоме, но вкус имел ни на что не похожий. Автор превзошел самого себя, и было приятно видеть, как его благородное лицо краснеет от удовольствия, когда он слышит замечания присутствующих. Леон Блан приготовил рыбу – шестидюймовых гольцов, по четыре на порцию, под светло-коричневым соусом с каперсами, чей острый вкус нельзя было приписать соку лимона или какому-либо из знакомых мне видов уксуса. Блан довольно усмехался, когда его спрашивали про соус, и говорил, что еще не успел придумать ему название. Все, за исключением Лизетт Путти и меня, съели гольцов целиком вместе с головой и костями. Даже Констанца Берен, которая сидела от меня справа. Увидев, как я выплевываю кости, она засмеялась и сказала, что гурмана из меня не получится. Я ответил, что не могу есть рыбье лицо в память о золотых рыбках, которые были у меня в детстве. Глядя, как она перемалывает кости своими прелестными зубками, я с удовольствием отметил, что начинаю обуздывать ревность, охватившую меня утром.

Я не сразу разобрался, из чего приготовлено следующее блюдо – знаменитый деликатес Пьера Мондора. Чтобы понять, как его следует есть, мне пришлось посмотреть на остальных. Констанца сказала, что ее отец тоже хорошо готовит это кушанье, основными ингредиентами которого являются костный мозг, толченые крекеры, белое вино и куриные грудки. Приканчивая вторую порцию, я через стол поймал взгляд Вульфа и подмигнул ему, но он проигнорировал это. Ему явно казалось, что мы в храме и слушаем самого апостола Петра. Все были поглощены этим блюдом, когда супруги Мондор без всякого предупреждения затеяли громкую ссору, которая кончилась тем, что он бегом кинулся на кухню, а кипящая от возмущения мадам преследовала его по пятам. Потом выяснилось, что она услышала, как Мондор спросил Лизетт Путти, нравится ли ей его стряпня. Для француженки мадам что-то уж слишком нравственна.

В качестве жаркого подали молодую утку à la мистер Ричардс, приготовленную Марко Вукчичем. Это одно из любимых блюд Вульфа, и мне не раз доводилось пробовать его в исполнении дуэта Фриц Бреннер – Ниро Вульф. Кроме того, желудок мой был к этому времени уже до такой степени набит, что я не смог бы судить, чье исполнение лучше. Однако остальные хватили по хорошему глотку Бургундского (с большой буквы!) и выглядели так, словно только слегка заморили червячка. Я заметил, правда, что некоторые дамы, например Лио, китайская жена Лоренса Койна, и Дина Ласцио, только ковыряли в тарелке. Вскоре с птичками было почти покончено. Мне показалось, что Вукчич немного перебрал и именно поэтому вспыхнул, когда Филип Ласцио пустился в рассуждения о более удачных, на его взгляд, начинках для фарширования уток, а затем перешел к сравнению клиентуры отеля «Черчилль» и «Рустермана», нелестному для последнего заведения. Я был приглашен Вукчичем, и вообще он мне нравился, так что, когда он запустил в глаз Ласцио куском хлеба, мне стало даже неловко. Остальные же восприняли это происшествие как досадную задержку. Серван успокоил сидевшего рядом Ласцио, и, когда официанты убрали хлеб с пола, а Вукчич выпил Бургундского, все дружно принялись доедать.

Салат, который готовил Доменико Росси, ожидали с некоторым волнением. Во-первых, когда его должны были подавать, Филип Ласцио отлучился в кухню. Росси выразил возмущение по этому поводу. Серван объяснил, что Ласцио должен следить за приготовлением весеннего соуса. Но Росси не переставал отпускать замечания в адрес зятьев-перестарков. Затем он обратил внимание, что Пьер Мондор не ест, и поинтересовался, не обнаружил ли тот червяков в латуке. Мондор дружелюбно, но твердо ответил ему, что специи, которыми заправлен салат, в особенности уксус, никак не сочетаются с вином, а он желал бы допить свое Бургундское.

– Нет там никакого уксуса, – мрачно сказал Росси. – Я не варвар.

– Я еще не пробовал. Всего лишь понюхал салат и отставил его.

– Говорю вам: там нет уксуса! В салате все смешано в том виде, в каком сотворено Богом. Листья горчицы, кресс-салата и латука. Луковый соус с солью. Хлебные корочки, натертые чесноком! В Италии мы едим его из салатницы, запивая кьянти, и благодарим за это Господа!

Мондор пожал плечами:

– Во Франции мы этого не делаем. А Франция, мой дорогой Росси, задает тон в таких вещах. В каком еще языке…

– Ха! – Росси вскочил на ноги. – Задает тон, потому что мы научили вас. В шестнадцатом веке вы пришли, попробовали нашу кухню и скопировали ее. Вы умеете читать? Историю гастрономии знаете? Знаете, что каждое мало-мальски съедобное блюдо происходит из Италии?

Думаю, именно так и начинаются войны. Но в данном случае пыл быстро иссяк. Соседи по столу шикнули на Мондора, Росси принялся за свой салат, и мы обрели мир.

Кофе подали в двух гостиных. В двух – потому что Лоренс Койн прилег на диван в маленькой гостиной, а возле него сели Кейт и Леон Блан. После еды я всегда чувствую себя удобнее на ногах, поэтому я принялся прохаживаться. В большой гостиной Вульф, Вукчич, Берен и Мондор, сбившись в кучу, обсуждали утку. Мамаша Мондор притащила свое вязанье и уселась к свету. Лио Койн сидела в кресле, поджав ноги, и слушала Сергея Валенко. Лизетт Путти наливала кофе Сервану, а Росси хмурился на индейское одеяло, покрывавшее диван, как будто подозревал, что его соткали во Франции.

Дины Ласцио не было видно, и я гадал, отправилась ли она куда-нибудь подмешивать яд или просто удалилась в свою комнату, находившуюся в левом крыле корпуса «Покахонтас», за пищевой содой. А может, она на кухне помогает мужу? И я быстро направился туда. В столовой шли приготовления к эксперименту: стулья были отодвинуты к стене, подсобные столики загорожены ширмами, а стол накрыт свежей белой скатертью. Я прошел мимо группы официантов. Дины в кухне не было. Полдюжины поваров в белых фартуках не обратили на меня никакого внимания, так как за последние двенадцать часов привыкли, что в кухне толпятся все кому не лень. Ласцио, тоже в белом фартуке, был полностью поглощен помешиванием и подливанием чего-то в большую миску. Возле него ожидали распоряжений двое подручных. Учитывая полный ужин в моем желудке, кухонные запахи не доставили мне удовольствия, и я повернул обратно. Уже подали ликеры. Я налил себе коньяка, уселся и начал наблюдать за происходящим.

Мне пришла вдруг мысль, что и Констанца отсутствует. Через некоторое время она появилась, обежала глазами комнату и села рядом со мной, демонстративно закинув ногу на ногу. Я наклонился, чтобы получше рассмотреть ее лицо:

– Вы плакали?

Она кивнула:

– Конечно плакала! Сегодня в отеле танцы, мистер Толмен пригласил меня, а отец не отпускает! Несмотря на то что мы в Америке! Я плакала у себя в комнате. – Она закинула ногу еще чуть выше. – Отец не любит, когда я так сижу, и именно поэтому я так и делаю.

Я понимающе улыбнулся:

– Ножная ревность. Встречается у родителей.

– Что?

– Ничего особенного. Вы можете сесть и поудобнее. Он на вас не смотрит. Могу я предложить вам коньяка?

Мы приятно провели час, едва замечая, что́ происходит за пределами нашего маленького мирка. Вошла Дина Ласцио, налила себе ликера и, перекинувшись парой слов с мамашей Мондор, села на низкую скамеечку возле радиоприемника. Потягивая ликер, она крутила ручку настройки, но так ничего и не поймала.

Через пару минут Вукчич с решительным видом пересек помещение, взял стул и уселся около нее. Он говорил, она добродушно улыбалась ему, а я думал, сумеет ли он оценить эту улыбку. Из малой гостиной пришли Койн, Кейт и Блан. Около десяти появился гость – мистер Клей Эшли собственной персоной, управляющий Канауа-Спа. Ему было около пятидесяти, но в волосах ни малейшей седины. Он пожаловал, чтобы произнести речь. Решил сообщить, что курорт Канауа-Спа чувствует себя глубоко польщенным, что ему оказали честь своим визитом наиболее выдающиеся из живущих ныне представителей великого искусства. Он надеется, что пребывание здесь доставит нам удовольствие, и так далее. Серван обратился к Ниро Вульфу как почетному гостю с просьбой выступить в ответ.

И вот Вульф был принужден подняться с кресла, хотя и не собирался никуда идти. Он сделал ряд лестных замечаний и поблагодарил мистера Эшли, даже не упомянув о путешествии в поезде и колбасках. Мистер Эшли, перезнакомившись со всеми, удалился.

Затем с небольшой речью выступил Луи Серван. Он объявил, что к дегустации все готово, и объяснил, как она будет проходить. На стол поставят девять тарелок с жареными голубями под весенним соусом. В каждой будет не хватать какой-нибудь одной специи. Участники должны сами отрезать по кусочку голубя, пробовать соус без птицы не разрешается. Из каждой тарелки можно пробовать только раз. На столах будет стоять вода, чтобы полоскать рот. Тарелки пронумерованы. Каждому участнику выдадут лист бумаги, на котором напечатаны названия всех девяти специй, и против каждого названия он должен указать номер тарелки, в которой этой специи недостает. Ласцио, который готовил соус, будет все время находиться в столовой. Участники, уже прошедшие испытание, не должны обсуждать его с теми, кто еще готовится пройти. Чтобы избежать споров, участники должны дегустировать блюда в следующем порядке. Серван прочел список: Мондор, Койн, Кейт, Блан, Серван, Берен, Вукчич, Валенко, Росси, Вульф.

Тут же произошла небольшая заминка. Когда раздали листки с названиями специй, Леон Блан покачал головой. Он обратился к Сервану умоляюще, но твердо:

– Нет, Луи, извините меня. Я старался, чтобы мои отношения с Филипом Ласцио не причиняли никому беспокойства, но ни при каких обстоятельствах не возьму в рот ничего приготовленного им. Он… все вы знаете… но я лучше не буду говорить…

Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Тишину нарушило рычание Жерома Берена, который уже получил свой листок.

– Тем хуже для него, – произнес Рэмси Кейт. – Милый старый Леон. Мы все знаем – но какого черта? Пьер, вы первый? Уповаю на Господа, что вы всё перепутаете. Луи, все готово?

Мамаша Мондор подняла старушечье лицо к мужу и пробормотала что-то по-французски. Я спросил у Констанцы, и она перевела: супруга грозила, что, если муж сделает хоть одну ошибку в таком простом испытании, ему не будет прощения ни от Бога, ни от нее. Мондор нетерпеливо, но ободряюще похлопал ее по плечу, быстро направился к двери в столовую и закрыл ее за собой. Через десять, максимум пятнадцать, минут он появился снова.

Кейт, который вместе с Серваном затеял это пари, подошел к нему и спросил:

– Ну как?

Мондор значительно нахмурился:

– Было условие не обсуждать. Могу лишь одно сказать: я предупреждал Ласцио относительно соли, а он пренебрег этим. Но и в этом случае было бы в высшей степени удивительно, если я сделал ошибку.

Кейт бегом пересек комнату.

– Лизетт, дражайшая моя племянница! Дай всем им валерьянки! Добейся, чтобы они приняли! Соблазни их!

Серван, улыбаясь, окликнул Койна:

– Ваша очередь, Лоренс.

Старикашка отправился. Ясно было, что все это затянется надолго. Констанцу позвал отец. Я подумал, не потанцевать ли мне с роковой женщиной, и побрел туда, где Дина Ласцио все еще сидела с Вукчичем возле приемника, однако потерпел неудачу. Она сказала, что у нее болит голова. Это лишь укрепило мои намерения, я стал подыскивать себе другую партнершу, но ничего подходящего не обнаружил. Китаянка Лио вышла из комнаты. Лизетт восприняла слова Кейта буквально и расхаживала с подносом валерьянки. Мамашу Мондор я пригласить не решился, опасаясь ревности Пьера. Что же касается Констанцы – ну, тут я вспомнил о детишках, оставленных дома, да еще представил ее глаза вблизи, и как моя рука обнимает ее, и еще этот необыкновенный аромат, заставляющий встать как можно ближе, чтобы лучше ощущать его. Нет, все это больше подходит моему другу Толмену. Я кинул еще один неодобрительный взгляд на Вукчича, который сидел как приклеенный возле Дины Ласцио, вышел и оккупировал большое кресло, которое раньше занимала Лио Койн.

Я совершенно уверен, что не спал, потому что все время различал вокруг себя голоса, но глаза мои были закрыты. Я блаженствовал, и меня раздражали собственные мысли о том, как они после этих гор уток и всего прочего сумеют проглотить еще по девять кусков жареного голубя. Громкая музыка разбудила меня, я имею в виду – заставила открыть глаза. Дина Ласцио крутила ручку настройки, а Вукчич стоял рядом и ждал. Она выпрямилась, подала ему руку, и они пошли танцевать. Через минуту танцевали еще две пары: Кейт с Лизетт Путти и Луи Серван с Констанцей.

Я огляделся. Жерома Берена нигде не было, значит, настала его очередь пробовать соус. Я скрыл зевок, потянулся, не вытягивая рук, и направился в угол, где беседовали Ниро Вульф, Пьер Мондор и Лоренс Койн. Там был свободный стул, и я сел на него.

Вскоре Берен вышел из столовой и направился прямо к нам. Я увидел, как Серван, не прерывая танца, сделал Вукчичу знак, что он следующий. Вукчич кивнул, но явно не торопился выходить из клинча с Диной Ласцио. Берен хмурился.

– Ну как, Жером? – спросил его Кейт. – Мы оба уже были там. В номере три не хватает шалота. Нет?

– Мистер Вульф еще не пробовал, – запротестовал Мондор. – Он идет последним.

– Я не помню номеров, – прорычал Берен. – Листок я уже сдал Луи. Великий боже, это, доложу вам, была задача: собака Ласцио так и зыркал на меня. – Он встряхнулся. – Но я плевал на него. Я игнорировал его.

Они разговорились. Я слушал вполуха, поскольку наслаждался сценой, которая разворачивалась перед нами. Серван дважды окликнул Вукчича, пытаясь напомнить, что его очередь идти пробовать, но безрезультатно. Я видел, как Дина улыбалась Вукчичу, и отметил, что мамаша Мондор тоже наблюдает за происходящим, явно теряя интерес к вязанью. Наконец Серван оставил Констанцу, поклонился ей и подошел к другой паре. Вежливость и достоинство не позволяли ему разнять этих двоих, поэтому он стал путаться под ногами, так что они вынуждены были остановиться.

– Пожалуйста, – сказал Серван. – Лучше соблюдать очередность. Если вы не возражаете.

Вукчич сразу потух, не захотел быть грубым с Серваном. Он кивком откинул назад свою гриву и рассмеялся:

– Думаю, я не буду участвовать. Присоединюсь к протесту Леона Блана. – Из-за музыки он вынужден был говорить громко.

– Мой дорогой Вукчич, – мягко возразил Серван, – мы же цивилизованные люди, не так ли? Это ребячество.

Вукчич пожал плечами. Затем обернулся к своей партнерше по танцу:

– Я должен сделать это, Дина?

Она подняла глаза, и губы ее шевельнулись, но голос прозвучал слишком тихо, чтобы я мог разобрать. Он снова пожал плечами, затем повернулся и направился в столовую.

Дина посмотрела ему вслед, затем вернулась на свое место возле приемника, а Серван продолжал танцевать с Констанцей. Через некоторое время, в одиннадцать тридцать, программа сменилась, начали передавать рекламу жевательной резинки, и Дина выключила радио.

– Поискать другую станцию? – спросила она.

Но всем уже наскучили танцы. В нашем углу Вульф откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами, а Койн рассказывал Берену о Калифорнийском заливе. Тут вошла его китаянка, ткнула ему в лицо указательным пальцем правой руки и потребовала палец поцеловать, так как она прищемила его дверью.

Койн послушно поцеловал.

– А я думал, ты гуляешь и любуешься ночью.

– Я и гуляла. Но дверь поймала меня. Посмотри! Болит.

Он снова поцеловал палец.

– Моя маленькая бедняжка! – Новые поцелуи. – Мой азиатский цветочек! Беги, мы разговариваем, оставь нас.

Она, пританцовывая, удалилась.

Вукчич вышел из столовой и прямиком направился к Дине Ласцио. Серван предупредил Валенко, что тот следующий.

– Вот мой листок, – сказал Сервану Вукчич. – Я попробовал из каждой тарелки по разу. Ведь таковы правила? А Ласцио там нет.

Серван поднял брови:

– Его там нет? Где же он?

Вукчич пожал плечами:

– Я не искал его. Может, в кухне?

Серван окликнул Кейта:

– Рэмси! Филип покинул свой пост! Остались только Валенко, Росси и Вульф. Что же делать?

Кейт ответил, что вполне доверяет им, и Валенко вошел. Немного погодя он вышел, и наступила очередь Росси. Росси ни с кем не цапался вот уже три часа, и я навострил уши, ожидая услышать сквозь закрытую дверь, если Ласцио возвратился, парочку теплых слов в адрес зятьев. Но в вестибюле стоял такой гвалт, что я все равно ничего бы не расслышал. Выходя, Росси объявил, что только дурак может насыпать столько соли в весенний соус, но никто не обратил на него внимания. Ниро Вульф, последний, с трудом вытащил себя из кресла. Его, как почетного гостя, проводил к дверям Луи Серван. Я был несказанно счастлив, что наконец-то на горизонте забрезжила возможность лечь спать.

Через десять минут дверь отворилась, и Вульф спросил с порога:

– Мистер Серван, так как я последний, не будете ли вы возражать, если я пройду испытание вместе с мистером Гудвином?

Серван заверил, что не возражает, и Вульф подозвал меня. Я был уже на ногах, ибо понял: что-то случилось. Вульф знал, что может проводить со мной любые эксперименты, но только не гастрономические. Я пересек гостиную и вошел за ним в столовую. Он плотно закрыл дверь. На столе располагались девять блюд с картонными номерками, кувшин с водой, стаканы, тарелки, вилки и прочая ерунда.

– Рад помочь вам, – сказал я, смеясь. – На котором вы застряли?

Он обошел стол:

– Иди сюда.

Он прошел дальше вправо, к большой ширме с изображением корпуса «Покахонтас». Позади ширмы он остановился и пальцем указал на пол.

– Посмотри на это безобразие.

Я отшатнулся в изумлении. Все эти разговоры об убийстве я пропускал мимо ушей, приписывая их слишком буйной фантазии, но что бы я ни думал о рассказе роковой женщины, а к виду крови оказался не готов. А кровь была; правда, ее вытекло немного, потому что нож все еще торчал в левой части спины Филипа Ласцио, вогнанный по самую рукоятку. Убитый лежал ничком, вытянув ноги, так что, если бы не нож, сошел бы за спящего. Я наклонился над ним и чуть повернул его голову, чтобы посмотреть в глаза. Затем встал и взглянул на Вульфа.

– Приятный праздник! – произнес он с горечью. – Я говорил тебе, Арчи… ну да ладно. Он мертв?

– Мертв, как жареная колбаска.

– Ясно, Арчи. Мы никогда не препятствовали отправлению правосудия. Так это называют юристы. Вот им и карты в руки. Не наше это дело. Во всяком случае, теперь. Что ты помнишь о том, как мы ехали сюда?

– Кажется, только то, что мы ехали поездом.

Он кивнул:

– Позови мистера Сервана.

Глава четвертая

В три часа утра я сидел за столом в малой гостиной корпуса «Покахонтас». Напротив меня расположился мой друг Барри Толмен. За его спиной маячил косоглазый головорез с крепкими челюстями, одетый в синий саржевый костюм, пристежной белый воротничок, ярко-розовую рубашку и алый галстук. Имя его и род занятий секрета не составляли. Это был Сэм Петтигрю, шериф округа Мерлин. Двух других я не знал. Один с блокнотом, какими пользуются стенографисты, примостился на краешке стола. Второй, состоящий на службе в полиции штата Западная Вирджиния, торчал на стуле у стены. Дверь в столовую была открыта, и оттуда доносился запах магниевых фотовспышек, гул голосов полицейских экспертов, снимавших отпечатки пальцев, и тому подобное.

Голубоглазый атлет пытался скрыть раздражение:

– Я все знаю, Эшли. Вы управляющий курортом Канауа-Спа, а я прокурор этого округа. Чего вы от меня хотите? Чтобы я сделал вид, будто он сам упал на нож и это несчастный случай? Вопреки вашим обвинениям я не добиваюсь театральных эффектов.

– Ладно, Барри. Забудьте. – Клей Эшли, стоящий рядом со мной, медленно покачал головой. – К черту все это! Я знаю, вы не можете замять дело. Но ради бога, кончайте быстрее и увозите их отсюда. Да-да, я знаю, вы это сделаете, как только можно будет. Извините, если что не так сказал… Пойду попытаюсь уснуть. Буду нужен – звоните.

Он удалился. Кто-то вышел из столовой что-то спросить у Петтигрю. Толмен встряхнулся, потер глаза и посмотрел на меня.

– Я вызвал вас снова, мистер Гудвин, чтобы спросить, не вспомните ли вы еще что-нибудь в добавление к рассказанному раньше?

Я покачал головой:

– Вы собрали весь урожай.

– Вы не припомнили ничего из того, что происходило в гостиной? Ни одной особенности поведения, ни одного важного разговора?

Я отвечал отрицательно.

– А в течение дня?

– Ничего. Ни днем, ни ночью.

– Что вам сказал Вульф, когда тайно вызвал вас и показал тело Ласцио за ширмой?

– Он вызвал меня не тайно, а в присутствии всех.

– Но он позвал вас одного. Почему?

Я пожал плечами:

– Вам лучше спросить его.

– Что он сказал?

– Я уже говорил вам. Он попросил меня проверить, мертв ли Ласцио. Я сказал, что мертв, и он велел позвать мистера Сервана.

– Это все, что он сказал?

– Кажется, он сделал какое-то замечание насчет приятного праздника. Иногда он бывает ироничен.

– И кажется, весьма хладнокровен. У него были причины не любить Ласцио?

Я сильнее упер ногу в перекладину стула. Вульф не простит мне, если неосторожным ответом я обрушу на наши головы эту неразбериху. Я знал, зачем Вульф позвал в кухню меня одного и поинтересовался моими недавними воспоминаниями. Ему пришло в голову, что его, как важного свидетеля, не выпустят из штата да еще заставят выступать в суде, а это противоречило представлениям босса о приятной жизни. Я не питал никакого уважения к простаку, который позволил себя поймать при помощи ловко пролитого имбирного пива, а кроме того, в отличие от Вульфа, ничего не имел против Западной Вирджинии. Поэтому я ответил:

– Конечно нет. Он никогда прежде не встречал Ласцио.

– А в течение дня не произошло ничего такого, что заставило бы его, скажем так, обеспокоиться насчет благополучия Ласцио?

– Насколько я знаю, нет.

– Вы или Вульф знали о предыдущем покушении на жизнь Ласцио?

– Насчет него ничего не скажу. Спросите его сами. Я – нет.

Мой приятель Толмен принес дружбу в жертву долгу. Он оперся локтем о стол, ткнул в меня пальцем и сказал тошнотворным тоном:

– Вы лжете.

Как я заметил, косоглазый шериф, которому не нравилось выступать на вторых ролях, бросил на Толмена сердитый взгляд. Вообще атмосфера в комнате была нездоровой.

Я изобразил удивление:

– Лгу? Я?

– Да, вы. О чем беседовала с вами и Вульфом миссис Ласцио, когда заходила к вам в номер сегодня днем?

Надеюсь, кадык у меня не дернулся, но мысленно я судорожно сглотнул. Неважно, как он это выяснил и сколько знал. У меня не было выбора.

– Она рассказала нам, что ее муж обнаружил в сахарнице мышьяк, – сказал я, – и высыпал его канализацию. Ей хотелось, чтобы Вульф защитил Ласцио. Она еще сказала, что супруг запретил ей говорить кому-либо о покушении.

– Что еще?

– Это все.

– Вот видите, а вы только что утверждали, будто ничего не знаете о предыдущем покушении на жизнь Ласцио, не так ли?

– Так.

– Ну? – изрек он все тем же тоном.

Я улыбнулся ему:

– Послушайте, мистер Толмен, я вовсе не пытался провести вас, даже если бы и знал, как это сделать. Примите кое-что в расчет. Во-первых, я не хотел вас оскорбить. Вы еще молодой человек, впервые избраны окружным прокурором, а Ниро Вульф распутал преступлений больше, чем все, о которых вам доводилось слышать. Вы знаете это, и вы знаете его репутацию. Даже если бы Вульф или я располагали сведениями, способными навести вас на след, – а мы ими не располагаем, – вы только потеряли бы время, выжимая из нас информацию, потому что мы стреляные воробьи. Я не хвастаю, просто констатирую факты. Возьмем, например, первое покушение на Ласцио. Я настаиваю на том, что ничего не знаю. Мне известно одно: по словам миссис Ласцио, ее муж обнаружил в сахарнице какое-то подмешанное к сахару вещество. Откуда он знал, что это мышьяк? Ласцио не отравили, он был заколот. В моей практике…

– Меня не интересует ваша практика. – Тон все тот же. – Я спрашиваю вас, не вспомнили ли вы чего-нибудь имеющего значение в связи с убийством. Вспомнили?

– Я уже сказал вам, что миссис Ласцио…

– Да-да, миссис Ласцио. Оставим пока это. Еще что-нибудь?

– Ничего.

– Уверены?

– Вполне.

– Приведите сюда Оделла, – приказал Толмен полицейскому.

Меня наконец осенило. Так вот оно что! Ну и друзей же я себе приобрел с тех пор, как приехал в штат, именуемый Ручкой Кастрюли. Это шутливое прозвище мне сообщил мой новый приятель, детектив при отеле Гершом Оделл. Мои мозги опять едва не подавились услышанным, и я не был уверен, что сумел проглотить неприятное известие. Я как раз переваривал его, когда в сопровождении копа вошел мой дружок Оделл. Я обратил к нему взгляд, от встречи с которым он уклонился. Он встал так близко ко мне, что я мог бы облобызать его, не вставая с места.

– Оделл, что говорил вам этот человек вчера днем? – спросил его Толмен.

Отельный детектив не смотрел в мою сторону.

– Он сказал мне, что Филипа Ласцио кто-то убьет, – начал он хрипло. – А когда я спросил кто, ответил, что все встанут в очередь.

– А еще что?

– Это все.

Толмен повернулся ко мне, но я отвел удар. Я ткнул Оделла под ребро так, что он подпрыгнул.

– А, вот оно что! – рассмеялся я. – Теперь вспомнил! Это когда мы с вами сидели над той тропинкой и бросали вниз камни, а вы мне показали вашу скалу, точно! Вы, конечно, не говорили мистеру Толмену всего, о чем мы беседовали, поэтому он думает… Вы передали ему, как я вам рассказывал обо всех этих итальянских и польских поварах, что они готовы от зависти поубивать один другого? И что Ласцио зарабатывает больше всех, шестьдесят тысяч в год, поэтому на него они набросятся на первого, да еще в очередь выстроятся. А потом вы мне показали ту скалу и объяснили, как вам удается выбираться из отеля в такое время дня. – Я повернулся к Толмену. – Мы разговорились как приятели, только и всего! Хотите искать здесь какой-то скрытый смысл – на здоровье! Если бы я рассказал вам, что́ Оделл говорил о той скале… – Я снова засмеялся и ткнул приятеля под ребро.

Толмен хмурился, но уже не из-за меня.

– В чем дело, Оделл? Вы не так рассказывали.

Я не мог не перевести игру на Оделла. Он старательно делал вид, будто разговором совсем не заинтересован. Воплощенная высшая справедливость, он все еще не смотрел на меня, а уставился прямо в глаза Толмену:

– Кажется, мой язык не мелет сам по себе. Кажется, он говорит, что ничего особенного и не было. Но я ясно запомнил имя Филипа Ласцио: любой детектив ухватится за разговор об убийстве…

Косоглазый громила неожиданно произнес тягучим мягким голосом:

– Вы что-то очень уклончиво говорите, Оделл, вам что-то слишком много кажется.

– Говорил он вам, что Ласцио собираются убить, или не говорил?! – требовательно спросил Толмен.

– Ну… он это сказал, да. То есть что они все завистливые, а Ласцио получает шестьдесят тысяч. Точно, он это сказал. А больше вроде ничего.

– Так что же, Гудвин? Почему это вы выбрали Ласцио?

Я поднял руки увещевающим жестом:

– Я его не выбирал. Случайно упомянул, потому что он обскакал всех остальных – и по деньгам, и по всему остальному. Я тут прочел заметку – хотите взглянуть?

– Мы теряем время, – протянул шериф. – Убирайтесь к дьяволу, Оделл.

Мой приятель повернулся и вышел, так и не удостоив меня взглядом.

– Приведите сюда Вульфа, – приказал Толмен полицейскому.

Я сидел спокойно. Несколько закавык едва не сбили меня с толку, но в целом я остался вполне доволен собой. Интересно, что сказал бы инспектор Кремер из нью-йоркской уголовной полиции, узнай он, как Ниро Вульф позволяет провинциальным ищейкам тягать себя на допрос в половине третьего ночи из боязни поссориться с местным прокурором. Босс не ложился так поздно с тех самых пор, когда Клара Фокс ночевала в нашем доме[7]. Я подумал, что могу оказать посильную помощь, и принес из коридора большое кресло.

Вскоре возвратился полицейский с моим боссом. Толмен спросил у копа, кто еще остался.

– Вукшиш – или как его там? – и Берен с дочерью. Ее пытались отправить спать, но она не пошла. Рвется сюда.

Толмен жевал губу. Я наблюдал за ним одним глазом, а другим смотрел, как Ниро Вульф устраивается в принесенном мною кресле.

– Отправьте их спать, – проговорил наконец Толмен. – Мы можем сделать перерыв до утра. Согласны, Петтигрю?

– Конечно.

Полицейский ушел. Толмен потер глаза, снова пожевал губу, затем откинулся на спинку стула и посмотрел на Вульфа. Тот выглядел невозмутимым, но его палец слегка постукивал по подлокотнику кресла, подсказывая мне, какое пламя бушует у него в груди.

– Уже почти четыре, мистер Толмен, – произнес он, как бы делясь информацией.

– Спасибо, что напомнили, – сварливо ответил Толмен. – Мы долго вас не задержим. Я снова послал за вами, потому что выяснилась пара новых фактов.

Я обнаружил, что и Толмен, и шериф не выпускают меня из поля зрения. Готов поклясться, они следили, чтобы я не подал Вульфу каких-нибудь знаков. Я придал своему лицу сонное выражение, что было не слишком трудно.

– Думаю, что больше, – возразил Вульф. – Например, я полагаю, что миссис Ласцио поведала вам историю, которую рассказала мне вчера днем. Не так ли?

– Что за история?

– Не притворяйтесь, мистер Толмен. – Вульф перестал постукивать пальцем и наставил его на прокурора. – Не надо играть со мной в прятки. Она просидела здесь с вами больше получаса. Я знал, что она все расскажет, потому и не стал упоминать об этом. Я хотел, чтобы вы услышали всю историю непосредственно от нее.

– Откуда вы знали?

– Простое умозаключение. – Вульф говорил мягко и необидно. – В конце концов, она действующее лицо этой трагедии, а я лишь сторонний наблюдатель.

– Действующее лицо? – нахмурился Толмен. – Вы имеете в виду, что она сама приложила руку к убийству? Вы раньше этого не говорили.

– Я и теперь этого не говорю. Я сказал только, что убит ее муж, а она если не была предупреждена, то, по крайней мере, предчувствовала это. Вы знаете больше меня, вы задавали ей вопросы. Она, по-видимому, рассказала вам, что вчера днем в кухне ее муж обнаружил в сахарнице мышьяк, который предназначался ему, и что без ведома и согласия мужа она пришла ко мне с просьбой защитить его, а я отказался.

– Почему вы отказались?

– По причине своей некомпетентности в таком деле. Как я объяснил ей, я не дегустатор пищи и не телохранитель. – Голос Вульфа слегка дрожал. Видно было, что он кипит. – Могу я дать совет, мистер Толмен? Не тратьте на меня свою энергию. Я не имею ни малейшего представления, кто убил мистера Ласцио и почему. Возможно, вы слышали обо мне. Если так, у вас могло создаться впечатление, что я способен решать запутанные задачи, чего не скажешь, глядя на меня. Но этим делом я не занимаюсь, оно меня совершенно не интересует. Я ничего о нем не знаю и могу дать вам не больше информации, чем какой-нибудь марсианин. Я трояким образом замешан в деле. Во-первых, так случилось, что я оказался здесь. Во-вторых, я обнаружил тело мистера Ласцио. Как я уже говорил вам, мне стало любопытно, не следит ли он тайком за тем, что происходит в столовой, и я заглянул за ширму. В-третьих, миссис Ласцио рассказала мне, что кто-то собирается отравить ее мужа, и попросила предотвратить это. Вот и все. Если в вашем расследовании есть для всего этого место, приобщите факты к делу. Примите, джентльмены, мои наилучшие пожелания.

Толмен, в сущности еще совсем мальчишка, обернулся к шерифу, который тер пальцем подбородок. Петтигрю посмотрел на него, затем обратился к Вульфу:

– Послушайте, мистер, вы, кажется, неправильно нас поняли. Мы не собираемся причинять вам неприятности. Мы не причисляем вас к этой компании, которая если и знает что-нибудь, то постарается скрыть это от нас. Вы сказали, что мы, возможно, о вас слышали. Так оно и есть. Слышали. В конце концов, вы провели в этой компании целый день и со всеми разговаривали. Понимаете? Не знаю, как Толмен, а я считаю, что делу не повредит, если мы вам расскажем, что́ нам удалось выяснить, а вы скажете свое мнение. Раз вы говорите, что у вас нет в этом деле интереса. Так, Барри?

– Вы только потеряете время, – возразил Вульф. – Я не волшебник. Мои успехи – плод напряженного труда. Это дело не мое. Я над ним не работаю.

Я скрыл усмешку.

– Чем скорее это дело прояснится, – вставил Толмен, – тем будет лучше для всех. И вы понимаете это. Если шериф…

– Хорошо, – сухо согласился Вульф. – Завтра.

– Завтра уже наступило. Бог знает, как долго вы будете спать утром, но я-то не буду. Я хочу вам задать один частный вопрос. Вы сказали, что хорошо знаете здесь только одного человека – Вукчича. Миссис Ласцио говорила мне, что была за ним замужем, а несколько лет назад развелась и вышла за Ласцио. Вы можете мне сообщить, как это переживал Вукчич?

– Нет. Миссис Ласцио, кажется, охотно дает информацию…

– Ну, это ведь ее мужа убили. Почему? Вы что-то имеете против нее? Это уже второй камень в ее огород.

– Естественно, я кое-что против нее имею. Я не люблю, когда женщины просят меня защитить их мужей. Просить о спасении через посредство женщины ниже достоинства мужчины.

Вульф, естественно, не был влюблен. Надеюсь, до Толмена это дошло.

– Я задал вам этот вопрос, – пояснил он, – потому что Вукчич – один из двоих, кто имел наилучшую возможность убить Ласцио. Большинство явно вне подозрений, в частности в соответствии с вашими собственными показаниями. – Он заглянул в одну из бумаг на столе. – Согласно нашей информации, миссис Ласцио, миссис Мондор, Лизетт Путти и Гудвин все время находились в гостиной. Серван подтвердил, что, когда вошел в столовую пробовать соус, Ласцио был там, живой и невредимый. До Сервана в столовой побывали Мондор, Койн и Кейт, больше никто из них гостиную не покидал. Это доказано. Следующими были Берен и Вукчич. Берен утверждает, что, когда он уходил из столовой, Ласцио был еще там. А Вукчич говорит, что через восемь – десять минут, в момент его появления, Ласцио там не было, но ничего особенного Вукчич не заметил. Последние трое – Валенко, Росси и вы – тоже вне подозрений, но тут все не столь очевидно, потому что Ласцио, возможно, вышел на террасу или в туалет и возвратился после ухода Вукчича. Повара говорят, что в кухне он не появлялся.

Толмен снова заглянул в бумагу.

– Отсюда двумя наиболее вероятными подозреваемыми являются Берен и Вукчич, а тремя возможными – Валенко, Росси и вы. Кроме того, кто-нибудь мог легко войти в столовую с террасы. Шторы были опущены, стеклянные двери закрыты, но не заперты. И этим могли воспользоваться трое: Леон Блан, отказавшийся участвовать в конкурсе из-за вражды с Ласцио и ушедший к себе; миссис Койн, которая гуляла больше часа, в частности в промежутке между уходом Вукчича из столовой и приходом туда Берена, и, наконец, мисс Берен. Блан клянется, что не выходил из своей комнаты. Миссис Койн говорит, что все время бродила по саду, на террасу не заходила, а вошла через главный вход и сразу направилась в гостиную. Что же касается мисс Берен, то она пришла в вестибюль из своей комнаты еще до начала конкурса и больше не выходила – я упомянул о ее отсутствии, только чтобы дополнить список.

Ах ты, хладнокровный негодяй, подумал я. Она плакала о тебе в своей комнате, потому и отсутствовала, а ты включаешь ее в список подозреваемых!

– Вы были там, мистер Вульф. Все правильно, не так ли?

Вульф утвердительно хмыкнул.

– Что же касается мотивов, – подвел черту Толмен, – они есть у многих. Например, у Вукчича Ласцио увел жену. А непосредственно перед тем, как войти в столовую, Вукчич разговаривал с миссис Ласцио, танцевал с ней, смотрел на нее во все глаза.

– Вам это сказала женщина, – резко проговорил Вульф.

– О господи, – протянул шериф, – вас, кажется, возмущают наши скромные открытия. Я думал, вы сказали, что не интересуетесь этим делом.

– Вукчич – мой друг. Меня интересует он, но не убийство, к которому он не имеет никакого отношения.

– Может, и не имеет. – Толмен был явно доволен, что спровоцировал этот взрыв эмоций. – Так или иначе, беседа с мадам Мондор впервые позволила мне на деле применить знание французского. Дальше идет Берен. Я узнал об этом не от миссис Мондор, а от него самого. Он заявляет, что Ласцио давно уже следовало убить, что он сам с удовольствием сделал бы это и что употребит все усилия, чтобы спасти убийцу.

– Похоже на него, – пробормотал Вульф.

– Похоже, согласен. Похоже и на маленького француза Леона Блана, только в другом смысле. Этот не отрицает, что ненавидел Ласцио, лишившего его должности в отеле «Черчилль», но говорит, что вообще не способен на убийство. По его утверждению, он не тешится сознанием того, что Ласцио мертв, ибо смерть не врачует, а ампутирует. Это его собственные слова. Он спокоен и не выказывает агрессивности, побуждающей ударить человека в сердце ножом, но он далеко не дурак и, возможно, кое о чем умалчивает.

Есть два вероятных мотива и один возможный, – продолжал Толмен. – Еще четыре возможных я затрагивать не буду. Если Росси или Валенко и питали какие-то чувства, побудившие их пойти на убийство, мне они пока неизвестны. Что до миссис Койн, то она никогда прежде не видела Ласцио. И мне не удалось выяснить, говорила ли она с ним хоть раз. Так что пока у нас есть Берен, Вукчич и Блан. Любой из них мог сделать это, и, я думаю, один из них сделал. А что думаете вы?

Вульф покачал головой:

– Благодарю бога, что это не моя проблема и я не обязан о ней думать.

– Так вы предполагаете, – вставил Петтигрю своим вкрадчивым голосом, – что есть причины подозревать вашего друга Вукчича, и поэтому предпочитаете не думать?

– Причины? Конечно. Незначительные. От души надеюсь, что, если Вукчич сделал это, он не оставил следов, которые позволят вам до него добраться. Никаких фактических данных, касающихся этого, у меня нет, а если б и были, я не стал бы их обнародовать.

Толмен кивнул:

– Позиция честная, но не конструктивная. Нужно ли указывать вам, что если вы любите вашего друга Вукчича и уверены в его невиновности, то самый верный способ обелить его – выяснить, кто убийца. Вы были на месте преступления, всех видели и слышали все, что говорилось. Мне думается, при таких обстоятельствах человек вашей репутации и способностей должен был бы предложить нам помощь. Если вы этого не сделаете, это умножит подозрения против вашего друга Вукчича, не так ли?

– Не знаю. Ваши подозрения – ваше дело, я не могу на это влиять. Черт бы вас побрал, уже четыре часа утра! – Вульф вздохнул, сжал губы и наконец пробормотал: – Ладно, я согласен уделить вам десять минут. Расскажите, что́ вы нашли. Нож? Отпечатки пальцев? Что-то еще?

– Ничего. На столе лежало два ножа, чтобы разделывать голубя. Убийство совершено одним из них. Вы сами видели, что никаких следов борьбы не осталось. Нигде ничего. Никаких отпечатков, имеющих значение. Те, что присутствовали на рукоятке ножа, смазаны. Металлические дверные ручки имеют шершавую поверхность. Эксперты все еще работают над ними, но вряд ли это даст результаты.

– Вы упустили некоторые возможности, – хмыкнул Вульф. – Повара и официанты?

– Их всех опрашивал шериф, он знает, как обращаться с неграми. Никто из них не заходил в столовую, они ничего не видели и не слышали. Ласцио сказал им, что позвонит, если ему что-нибудь понадобится.

– Кто-нибудь мог пройти из большой гостиной в малую, а оттуда в столовую и убить его. Вам нужно безоговорочно установить, кто находился в большом вестибюле, особенно в промежуток между выходом из столовой Берена и тем, когда туда зашел Вукчич. Это составляет, как вы говорите, около восьми – десяти минут.

– Я уже сделал это. Конечно, я всех быстро опросил.

– Тогда опросите снова. А как вам такая возможность: кто-то спрятался за ширмой и напал оттуда, когда подвернулся удобный случай?

– Ну да? Кто?

– Не представляю, – нахмурился Вульф. – Могу также сказать вам, мистер Толмен, что весьма скептически отношусь к вашему выбору двух главных подозреваемых. Способен принять его только с большими оговорками. Что же до мистера Блана, то тут своего мнения я не имею. Как вы указали, он, без всякого сомнения, мог выйти из своей комнаты через коридор левого крыла, обогнуть здание, войти в столовую с террасы, выполнить свое намерение и вернуться тем же путем. В таком случае его, вероятно, должна была заметить миссис Койн, которая в это время гуляла.

Толмен покачал головой:

– Она говорит, что не видела. Миссис Койн гуляла перед корпусом и сбоку от него и никого не видела, кроме негра в форме. Она остановила его и осведомилась, что за птица поет. Мы нашли служителя – он шел в корпус «Минго».

– Так. Что же до Берена и Вукчича, то я на вашем месте пока держал бы их на заметке. Или по крайней мере… У меня предложение: возьмите у мистера Сервана листки с отчетами о дегустации.

– Они у меня.

– Отлично. Сравните отчеты с перечнем правильных ответов, который, разумеется, тоже получили от мистера Сервана.

– У него не было этого перечня. Он лежал в кармане у Ласцио.

– Хорошо. Сравните результаты и узнайте, насколько каждый ошибся.

Шериф Петтигрю кашлянул.

– Вы называете это помощью? – сухо спросил Толмен.

– Называю. Я уже… Да, кстати! – Вульф слегка выпрямился. – Этот перечень, что был в кармане у Ласцио, при вас? Не возражаете, если я взгляну на него?

Толмен, донельзя удивленный, порылся в бумагах, достал одну, вручил ее мне, а я уже передал листок Вульфу. Тот наморщил лоб и воскликнул: «Господи помилуй!» – снова просмотрел бумагу и обратился ко мне, потрясая ею:

– Арчи, Койн был прав. В третьем номере не хватает шалота.

– Комедия окончена? – съязвил Толмен. – Премного благодарен за такую помощь!

Я улыбнулся ему:

– К черту комедию. Он теперь неделю спать не будет, потому что неправильно угадал.

– Я не угадывал, – поправил меня Вульф. – Я сделал вывод, и сделал его неверно. – Он передал мне листок. – Извините, мистер Толмен. Это удар для меня. В самом деле. Теперь я еще больше сомневаюсь относительно Берена и Вукчича. Я знаю мистера Вукчича всю жизнь. Я могу представить себе, что при некоторых чрезвычайных обстоятельствах он способен заколоть человека, но уверен, что, поступив так, он не оставит нож в спине жертвы. Не могу сказать, что столь же хорошо знаю мистера Берена. Однако я видел его и слышал, как он говорил меньше чем через минуту после появления из столовой. Я бы заметил, если бы он хоть чем-то напоминал человека, только что совершившего вероломное убийство. Прошло не больше нескольких минут после того, как он якобы всадил нож в спину мистера Ласцио. И чтобы я да не обнаружил ни малейших признаков в его позе, движениях рук, взгляде, голосе?.. Ни за что не поверю.

– А сравнение перечней ответов?

– Я и веду к этому. Как я понимаю, мистер Серван объяснил вам суть эксперимента. В каждой порции соуса недоставало одной специи. Нам разрешалось попробовать по кусочку от каждой, но не более того! Для правильного суждения требовались большая сосредоточенность и обостренный вкус. Это не проще, чем уловить одну фальшивую ноту виолончели в симфонии, исполненной целым оркестром. Так вот, сравните списки. Если вы увидите, что Вукчич и Берен дали правильные ответы, хотя бы семь-восемь из девяти, они полностью исключаются. Даже при шести. Ни один человек, собирающийся убить или только что убивший, не способен настолько контролировать свою нервную систему. Уверяю вас, что это не комедия.

– Хорошо, – кивнул Толмен. – Я сравню перечни.

– Лучше сделать это сейчас.

– Я и собираюсь. Еще есть предложения?

– Нет. – Вульф оторвал руки от подлокотников, подтянул ноги, поднатужился и встал. – Еще раз, джентльмены, примите мое уважение и наилучшие пожелания.

– Как я понял, вы живете в «Апшуре», – уточнил шериф. – Вы, конечно, понимаете, что имеете право ходить здесь куда угодно.

– Спасибо, сэр, – с горечью поблагодарил Вульф. – Пошли, Арчи.

Шагать по узкой дорожке мы могли только друг за другом. Шли мы уже не в темноте, а при бледном свете зари, и вокруг пело столько птиц, что не заметить этого было нельзя.

В холле горел свет. Там сидели двое полицейских. Вульф прошел мимо, не удостоив их взглядом.

Я проследовал за ним в его комнату, чтобы проверить, все ли там в порядке. Кровать была застелена, цветной ковер и шторы делали комнату радостной и уютной – если и не на сорок долларов в день, то уж на двадцать. Но Вульф хмурился, словно попал в свинарник.

– Помочь вам переодеться? – осведомился я.

– Нет.

– Не принести ли кувшин воды из ванной?

– Я еще могу ходить. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, босс.

Я вышел. В дверях меня остановил его голос:

– Арчи, об этом мистере Ласцио многие плохо отзывались. Как ты думаешь, не мог он нарочно внести ошибки в список, чтобы насолить своим коллегам… и мне?

– Ни в коем случае. Профессиональная этика, знаете ли. Жаль, конечно, что вы сделали так много ошибок…

– Две! Шалот и чабрец! Оставь меня! Уходи!

В эту ночь он, без сомнения, уснул счастливым детективом.

Глава пятая

На следующее утро, в среду, я чувствовал себя слегка обалдевшим и не удовлетворенным жизнью, но в определенном смысле совсем как дома. Моя нервная система страдает, когда я слишком поздно ложусь или меня без необходимости будят. Сейчас мне пришлось столкнуться и с тем и с другим. Не обращая внимания на табличку: «Не беспокоить!», проклятый тупица коридорный вытащил меня из постели в девять часов, чтобы спросить, не нужны ли нам купальные полотенца или какие-нибудь другие мелкие услуги. Я попросил его прийти, когда взойдет солнце.

В одиннадцать тридцать меня разбудил телефон: мой друг Барри Толмен желал поговорить с Вульфом. Я объяснил, что появление Вульфа на свет божий произойдет только по собственной инициативе этого последнего, и попросил барышню на коммутаторе ни с кем больше не соединять.

Но через час телефон снова зазвонил. Это был Толмен, и ему приспичило поговорить с Вульфом. Я сказал, что без ордера на арест ничем не могу помочь, пока Вульф сам не начнет подавать признаки жизни. К этому времени я уже разгулялся и вспомнил, что кроме сна существуют другие человеческие надобности. Я принял ванну, побрился, оделся и позвонил в ресторан, чтобы принесли чего-нибудь на завтрак, потому что при сложившихся обстоятельствах никак не мог пойти туда сам. Я уже приканчивал третью чашку кофе, когда услышал, что Вульф зовет меня визгливым голосом. Он здесь определенно становился невменяемым. Дома, в Нью-Йорке, за десять лет я слышал его визг не более трех раз.

Он продиктовал мне, что́ заказать на завтрак, и снабдил инструкциями, получив которые я почувствовал себя как дома. Инструкции сводились к его желанию в течение дня поддерживать связь с внешним миром единственно через меня. Дела исключались полностью. Дверь полагалось держать на замке. Всем посетителям, кроме Марко Вукчича, отвечать, что Вульф невероятно занят, чем – не важно. Телефонные переговоры полностью возлагались на меня – он не знает ничего такого, что было бы неизвестно мне. (Последнее польстило моему самолюбию. Впервые он это признал.) Если мне понадобится свежий воздух сверх того, что поступает через открытое окно, – глупо, но возможно, – я должен, уходя, вывесить на дверь табличку: «Не беспокоить!», а ключ унести с собой.

Я позвонил и заказал все имеющиеся утренние газеты и, передав часть Вульфу, с оставшимися удобно устроился на диване. В нью-йоркских, питтсбургских и вашингтонских изданиях я не нашел упоминаний об убийстве Ласцио, а в «Чарлстон джорнэл», издаваемом за шестьдесят миль отсюда, обнаружил броские заголовки и небольшую заметку.

Однако день еще не кончился, а вопреки предосторожностям Вульфа действительность вторглась в его мирное уединение. Первая и самая крупная неприятность случилась, когда Вульф еще не разделался с газетами.

Около двух часов раздался шум у входной двери. Я приоткрыл ее на несколько дюймов и оказался лицом к лицу с двумя джентльменами, явно не местными и прежде не попадавшимися мне на глаза. Один был ниже меня ростом и чуть старше, смуглый, жилистый и крепкий, в светлом твидовом пиджаке. Другой, среднего роста и средних лет, был пострижен много выше висков, и его серые глаза имели такое выражение, будто никто уже больше в этом мире не сможет его раздражить – так он раздражен от рождения.

Впрочем, он вполне вежливо спросил, мистера ли Вульфа это номер, объяснил, что его зовут мистер Лиггет, а его спутника – мистер Мальфи, и сказал, что хочет видеть мистера Вульфа. Я объяснил, что Вульф невероятно занят. Тогда он торопливо вытащил из кармана конверт и вручил его мне. Я извинился, что вынужден держать их в холле, и вернулся в номер.

– Две особи мужского пола, – объявил я. – Один как ваниль, другой как корица. Хотят вас видеть.

Глаза Вульфа не отрывались от газеты.

– Если бы один из них был мистер Вукчич, думаю, ты бы его узнал.

– Не Вукчич, нет, но вы ничего не говорили о письмах, а они вручили мне одно.

– Прочти.

Я распечатал письмо – оно было на простой бумаге – и прочел вслух:

Нью-Йорк

7апреля 1937 года

Дорогой мистер Вульф,

это письмо передаст Вам мой друг Рэймонд Лиггет, управляющий и совладелец отеля «Черчилль». Он хотел просить у Вас совета и помощи и обратился за рекомендацией ко мне.

Надеюсь, Вы хорошо проводите время. Не ешьте слишком много и не забудьте приехать в Нью-Йорк, чтобы сделать нашу жизнь более приятной.

Ваш Берк Уильямсон

– Ты сказал: седьмое апреля? – усмехнулся Вульф. – Это сегодня.

– Да, они летели на крыльях. Раньше это была лишь стилистическая фигура, а теперь – реальность. Мы их впустим?

– Пропади все пропадом! – Вульф уронил бумажку. – Вежливость – личное дело каждого, но простые приличия – это долг. Помнишь, мистер Уильямсон оказал нам услугу, позволив устроить засаду в его поместье?[8] – Он тяжело вздохнул. – Веди их.

Я ввел посетителей в комнату, громко объявил имена и предложил присесть. Вульф обратился к ним с приветствием, повторив обычные извинения за то, что не встает, затем еще раз внимательно посмотрел на маленького.

– Правильно ли я расслышал вашу фамилию, сэр? Мальфи? Может быть, Альберт Мальфи?

– Верно. Вот уж не думал, что вы знаете мое имя.

– А раньше вас звали Альберто, – кивнул Вульф. – В поезде по дороге сюда я встретил мистера Берена, и он рассказал мне о вас. Отрекомендовал как превосходного знатока своего дела и даже художника.

– О, так вы ехали вместе с Береном? – вставил Лиггет.

– Да, – поморщился Вульф, – мы разделили это кошмарное путешествие. Мистер Уильямсон пишет, что вы хотели меня о чем-то просить.

– Да. Вы, конечно, понимаете, из-за чего мы приехали. Ласцио. Это просто ужасно. Вы ведь были там, не так ли? Ведь это вы нашли тело?

– Да, я. Вы не теряли времени, мистер Лиггет.

– Обычно я встаю поздно, но сегодня утром Мальфи позвонил мне еще до восьми. Репортеры добивались меня и раньше, но их, конечно, не впустили. Зная, что Уильямсон – ваш друг, я послал к нему за рекомендательным письмом и заказал места на самолет в Нью-Арке. Мальфи настоял, чтобы мы отправились немедленно. Боюсь, вам придется присматривать за ним, когда выяснится, кто это сделал. – Лиггет тонко улыбнулся. – Он корсиканец, и, хотя Ласцио не состоял с ним в родстве, Альберт ему очень предан. Не так ли, Мальфи?

– Да, – возбужденно ответил коротышка, – Филип Ласцио был тяжелый человек, но великий. Впрочем, конечно, мистер Лиггет просто шутит. Весь мир думает, будто корсиканцы любят резать людей. Это неправильно и дурно.

– Так вы хотели просить меня о чем-то, мистер Лиггет? – нетерпеливо осведомился Вульф. – Вы сказали – одно из моих дел. У меня нет дел.

– Надеюсь, будут. Во-первых, докопаться, кто убил Ласцио. Судя по газетам, шерифу Западной Вирджинии это не по плечу. Похоже, тот, кто сделал это, обладал таким тонким нюхом, что ему впору пробовать весенний соус. Я не поддерживал с Ласцио такой тесной дружбы, как, например, Мальфи. Но, в конце концов, он был шеф-поваром в моем отеле, и у него нет близких, кроме жены. В общем, это мой долг. Чертовски трусливый убийца, ножом в спину! Он должен быть пойман, и, я полагаю, что сделаете это вы. За этим я приехал. Зная ваши… э… причуды, я заручился письмом Уильямсона.

– Плохо, – вздохнул Вульф. – Я имею в виду, плохо, что вы решили приехать. Могли бы позвонить из Нью-Йорка.

– Я спросил на этот счет мнение Уильямсона, и он сказал, что, если я действительно хочу воспользоваться вашими услугами, мне лучше поехать.

– В самом деле? Не понимаю, почему Уильямсон так преувеличивает трудности. Мои услуги продаются. Но в данном случае я, конечно, вынужден отказаться, почему и сожалею о том, что вы проделали такой путь.

– Почему отказаться?

– Ввиду условий.

– Условий? – Раздражение в голосе Лиггета стало более заметным. – Я еще не ставил никаких условий.

– Вы тут ни при чем. Географическое положение. Возьмись я за это дело, мне потребовалось бы тут задержаться на день, неделю, а то и целых две. А я собираюсь завтра вечером сесть в нью-йоркский поезд. – Вульф содрогнулся.

– Уильямсон предупреждал меня. – Лиггет сжал губы. – Но, прости господи, это ваша работа! Это ваша…

– Я попросил бы вас, сэр! Я не стану слушать. Если я был груб, что же… Каждый вправе обидеть того, кто сам на это напрашивается. Я не буду рассматривать никакие предложения, способные задержать меня в этой проклятой дыре дольше завтрашнего вечера. Но вы сказали – дела. Вы хотите обсудить еще что-нибудь?

– Хотел.

Похоже, Лиггет предпочел бы использовать в качестве средства убеждения револьвер. Он сел и некоторое время смотрел на Вульфа. Затем наконец заговорил:

– Главное, ради чего я приехал, заключается в другом. Ласцио умер, обстоятельства его смерти ужасны, и как человек я глубоко переживаю это. Но вдобавок я еще и бизнесмен, а «Черчилль» остался без шеф-повара. Вы знаете, какая у нас репутация, ее надо поддерживать. Я хочу заполучить Жерома Берена.

Брови Вульфа взлетели:

– Одобряю ваш выбор.

– Еще бы! Есть повара не хуже, но они вне игры. Мондор не оставит свой парижский ресторан. Серван и Тассон слишком стары. Я бы не возражал против Леона Блана, но он тоже не молод. Вукчич связан с Рустерманом и так далее. Я случайно узнал, что Берен в прошлом году получил из нашей страны пять предложений и все их отверг. А мне хочется заполучить его. Во всяком случае, он единственный доступный из всех, кого бы я хотел. Если у меня не выйдет, придется отдать должность Мальфи. – Он обернулся к своему спутнику: – Ведь так мы уговаривались, Альберт? Когда вы получили предложение из Чикаго, мы договорились, что, если вы останетесь у нас и должность шефа освободится, мы сначала попробуем пригласить Берена, а если уж он откажется, то место займете вы. Правильно?

– Так я понял, – подтвердил Мальфи.

– Все это очень интересно, – пробурчал Вульф, – но вы говорили о деле…

– Да. Я хочу, чтобы вы познакомили меня с Береном. Он один из семи лучших поваров мира, но совершенно неуправляем. В прошлую субботу он ничтоже сумняшеся вывалил два блюда с колбасками посреди ковра в одном из моих ресторанных залов. Уильямсон говорит, что вы обладаете потрясающими способностями вести переговоры. Кроме того, вы здесь почетный гость, и Берен будет слушать вас с уважением. Не сомневаюсь, что вы сумеете уломать его. Я хочу предложить ему сорок тысяч, но, скажу честно, не остановлюсь и перед шестьюдесятью плюс комиссионные вам.

Вульф сделал отрицательный жест:

– Прошу вас, мистер Лиггет. Это не пойдет. Совершенно исключено.

– Вы хотите сказать, что не станете этого делать?

– Я хочу сказать, что не возьмусь убеждать в чем-либо мистера Берена. Уж скорей попробую убедить жирафу.

– И вы даже не попытаетесь?

– Нет. И вообще, вы выбрали самый неподходящий момент за последние двадцать лет, чтобы прийти ко мне. Ваши предложения меня раздражают, а не заинтересовывают. Мне нет никакого дела, кто будет у вас шефом. И, хотя мне нравится зарабатывать деньги, я вполне в состоянии подождать с этим, пока не вернусь к себе домой. Здесь есть люди, которые лучше меня способны свести вас с мистером Береном. Мистер Серван и мистер Койн, например, его старые друзья.

– Они сами повара. Нет, они меня не устраивают. Вы единственный, кто мог бы это сделать.

Однако его настырность не имела успеха. Когда он пробовал настаивать, Вульф попросту начинал грубить, и вскоре Лиггет сообразил, что поставил не на ту лошадь. Он вскочил со стула и без всяких церемоний показал Вульфу спину. Мальфи поплелся вслед, а я проводил их, чтобы не забыть запереть дверь.

Когда я вернулся в комнату, Вульф уже снова закрылся газетой. У меня появилось желание поразмяться, поэтому я сказал:

– А знаете, веровенс, это неплохая идея…

Неизвестное слово, конечно, зацепило его. Газета опустилась до уровня носа.

– Что это за чертовщина? Ты это сам придумал?

– Нет. Я это вычитал в «Чарлстон джорнэл». Веровенсами называют индейских вождей в Мериленде и Вирджинии. И пока мы находимся в этой части страны, я буду называть вас так. Как я уже говорил, веровенс, это может оказаться недурно – открыть контору по найму поваров и официантов. Я полагаю, вы понимаете, какое выгодное предложение отклонили. Лиггет действует с размахом. Подозреваю, что ему хватило бы и половины его ума. Могли ли вы, например, представить, что он явился к вам с целью косвенно дать понять этому Альберто, что, если тот вздумает наплести что-нибудь о Берене, это будет иметь печальные последствия? Это вызывает множество мыслей, которые в конце концов решат проблему безработицы. Если открывается вакансия и вы хотите ее занять, то сначала убиваете всех остальных претендентов и…

Газета вновь закрыла лицо босса. Я понял, что вел себя достаточно несносно.

– Пойду искупаюсь в ручье, – сообщил я. – А может, направлюсь в отель и обесчещу там парочку девственниц. Увидимся позже.

Я взял шляпу, повесил на дверь табличку: «Не беспокоить!» и побрел прочь. В холле встречались только лакеи, ни одного полицейского. Бдительность явно была ослаблена. Я повернул к главному зданию – просто посмотреть, что́ там происходит, и вскоре пожалел об этом, потому что если бы сначала не пошел туда, то увидел бы все представление, разыгранное моим другом Толменом. А так я попал под занавес. Тем не менее при входе и в вестибюле меня развлек вид величественной старой дамы, которая ступала столь тяжело, что ноги не несли ее прочь. Еще кое-что отвлекло мое внимание.

Около половины четвертого я решил пройтись до корпуса «Покахонтас» и поблагодарить нашего хозяина Вукчича за чудесную поездку. Вдруг небритый парень с переброшенным через плечо галстуком выскочил из-за куста и схватил меня за локоть.

– Эй, ты и есть Арчи Гудвин, человек Ниро Вульфа? Послушай, братишка…

Я встряхнул его:

– Проклятие, только людей пугаете! Я проведу пресс-конференцию завтра утром в своем кабинете. Я ничего не знаю, а если бы знал и сказал тебе, то мой веровенс убил бы меня. Знаешь, что такое веровенс?

Он послал меня к черту и спрятался за другим кустом.

Сцена в «Покахонтас» была разделена надвое. Главное действие шло в центральном холле. Лакей, открывший мне дверь, испуганно смотрел вправо. Дверь в большую гостиную была закрыта. Прислонившись спиной к правой стене и скрестив на груди руки, стояла Констанца Берен. Ее подбородок был высоко поднят, а темно-вишневые глаза гневно глядели на стоящих рядом мужчин. Это были двое полицейских в форме и дюжий молодчик в штатском с каким-то значком на лацкане. И хотя в ту минуту они не касались ее, сцена выглядела так, что это казалось возможным. Она ничем не показала, что увидела меня. Дверь в малую гостиную была открыта, оттуда доносились голоса. Когда я шел к этой двери, один из полицейских резко окликнул меня, но, так как он был слишком занят, я не обратил на это внимания и продолжал путь.

В малой гостиной тоже толпился народ. Там были косоглазый шериф и Толмен. Между двумя полицейскими стоял Жером Берен. На его запястьях блестели наручники. Я подивился, как это при таких обстоятельствах Берен не крушит мебель, но он только озирался по сторонам и тяжело дышал.

– …Мы знаем, что вы иностранный гость, – говорил ему Толмен. – Но в этой стране человек, обвиняющийся в убийстве, не может оставаться на свободе. Ваши друзья, безусловно, позаботятся об адвокате. Я также обязан предупредить, что все сказанное вами может быть обращено против вас. Поэтому советую вам ничего не говорить, пока не увидитесь с адвокатом. Ребята, отведите его к машине шерифа по боковой дорожке.

Но им не удалось уйти. Из холла донеслись вопли, и в гостиную, подобно торнадо, влетела Констанца Берен. Полицейские едва поспевали за ней. Один попытался схватить ее за руку, но проще было остановить лавину. Я думал, что она постарается добраться до Толмена, но она остановилась перед его столом, полоснула взглядом полицейских и заорала на него:

– Идиоты! Дураки и свиньи! Он мой отец! И он будет убивать человека ударом в спину?! – Она грохнула кулаком по столу. – Отпустите его! Слышите, кретины, отпустите его!

Полицейский изловчился наконец и поймал ее руку. Берен зарычал и сделал шаг вперед, но его крепко держали. Толмену явно хотелось сбежать. Констанца вырвалась от полицейского, но тут Берен сказал ей что-то тихо и спокойно по-итальянски. Она подошла к нему, он попытался обнять ее, но не смог из-за браслетов и поцеловал дочь в макушку. Она повернулась и десять секунд спокойно стояла, вперив в Толмена взгляд, от которого ему пуще прежнего захотелось сбежать. Затем Констанца отвернулась и вышла из комнаты.

Толмен потерял дар речи. По крайней мере, он молчал. Шериф Петтигрю наконец встряхнулся и сказал: «Пошли, ребята».

Не дожидаясь их ухода, я отправился восвояси. В главном холле Констанцы не было. Я остановился там на минуту, соображая, стоит ли поискать в большой гостиной кого-нибудь, кто мне хоть что-то объяснит. Нет, сделал я вывод, сначала следует обдумать то, что мне уже известно. Я вышел и поспешил обратно в «Апшур».

Вульф к тому времени уже покончил с газетами, аккуратно сложил их и сидел с книгой в кресле, которое, несмотря на свои внушительные размеры, было все же ему маловато. Когда я вошел, он даже не поднял головы. Это означало, что в данный момент факт моего существования всецело мое личное дело. Я не стал с этим спорить, приземлился на диван и развернул газету, но читать не стал. Минут через пять, когда Вульф перевернул уже две страницы, я заговорил:

– Кстати, было чертовски умно с вашей стороны отказаться от предложения Лиггета. Я имею в виду второе. Согласись вы, впутались бы в историю. Теперь одно удовольствие уговаривать Берена стать шефом, хотя бы и киоска с газированной водой.

Ни босс, ни книга не пошевелились, но Вульф соблаговолил заговорить:

– Полагаю, Мальфи зарезал Берена. Тем лучше.

– Нет. Не зарезал и не зарежет, потому что не сумеет до него добраться. Берен предстанет перед судом, закованный в кандалы. Мой приятель Толмен засадил его. Фемида взяла в руки свой меч.

– Тьфу! Если ты считаешь своей обязанностью развлекать меня сказками, имей хоть каплю воображения!

– Толмен арестовал мистера Берена, – терпеливо повторил я, – по подозрению в убийстве мистера Ласцио и посадил его в тюрьму. Я это видел своими глазами.

Книга начала опускаться.

– Арчи, если это шутка…

– Нет, сэр. Чистая правда.

– Он предъявил обвинение Берену?

– Да, сэр.

– Господи, да почему? Он дурак!

– То же самое утверждает мисс Берен. Она сказала: «Свинья и дурак».

Книга еще держалась в воздухе, затем опустилась окончательно. Потом на короткое время поднялась до уровня глаз и была отложена наконец на журнальный столик. Вульф откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Пальцы его сплелись на животе, и я увидел, как он вытянул губы трубочкой, потом втянул их, снова вытянул, снова втянул. Это удивило меня: с какой стати он так разволновался?

Через некоторое время он проговорил, не раскрывая глаз:

– Теперь ты понимаешь, Арчи, почему я колебался, браться ли за дело, которое может помешать нашему отъезду в Нью-Йорк?

– Вы можете называть это колебанием. Есть и более сильные слова.

– Да. С другой стороны, я буду еще большим дураком, чем мистер Толмен, если упущу такую возможность. Получается, что единственный способ извлечь из всего этого выгоду, это выяснить, кто убил мистера Ласцио. Вопрос, сумеем ли мы проделать это за оставшийся тридцать один час? А точнее, двадцать восемь, потому что завтра за ужином я должен прочесть доклад о вкладе Америки в поварское искусство. Так сможем мы с этим управиться за двадцать восемь часов?

– Конечно сможем, – небрежно махнул я рукой. – Господи, я разработаю план, вы уточните детали…

– Да. Они, конечно, могут отказаться от идеи завтрашнего ужина, но вряд ли, потому что только раз в пять лет… Наш первый шаг…

– Извините.

Я уронил газету и выпрямился. Мне было приятно: наконец начинается нечто способное положить конец этой спячке.

– Почему бы вам не увидеться с Лиггетом и не принять его предложение? Раз мы все равно будем этим заниматься, почему бы не обеспечить себе гонорар?

– Нет. Если я свяжусь с ним и не закончу к завтрашнему вечеру… нет. Свобода – достойная альтернатива гонорару. Мы будем действовать. Первый шаг ясен. Приведи сюда сейчас же мистера Толмена.

Это на него похоже. Когда-нибудь он потребует, чтобы я привел к нему Сенат и Палату представителей. Я сказал ему:

– Толмен злится, что вы не подошли к телефону сегодня утром. Кроме того, он уверен, что свое дело сделал, и подробности его не интересуют. И еще я сомневаюсь…

– Арчи! Ты сказал, что разработаешь план. Пожалуйста, разработай план, как завлечь сюда Толмена.

Я отправился за шляпой.

Глава шестая

Я ринулся прямо в «Покахонтас», надеясь застать там Толмена, и придумывал по дороге, как заставить его прийти, но опоздал. Служитель в дверях сказал мне, что окружной прокурор сел в машину и отправился по шоссе на запад. Я развернулся и ударился в галоп. Если бы он решил задержаться у главного здания отеля, мне удалось бы его там нагнать. Я влетел в вестибюль. На глаза мне попадались пальмы, кресла, зеленые ливреи слуг, а также дамы и господа в самых разнообразных одеяниях – от костюмов для верховой езды до цветных тряпок, вызывающих в памяти цыганский табор. Я уже готов был навести справки у портье, как услышал за спиной мрачный голос:

– Хэлло, таракашка!

Я повернулся на каблуках:

– Привет, крысенок. Даже не крысенок. Не знаю, как это и назвать. Оно живет под землей и ест корни сорняков.

Гершом Оделл покачал головой:

– Не я. Не по адресу. Все, что ты мне рассказал, ну, что Ласцио хотят пристукнуть, я поведал ночному портье так просто, для разговора. Ну а когда все это стряслось и они меня вызвали, что я мог поделать? Но ты сказал им о камнях, неужели у тебя не хватило мозгов сообразить, что у проклятого шерифа возникнет подозрение?

– Я сыщик, у меня вообще нет мозгов. У шерифа хватает других забот. – Я махнул рукой. – Забудь об этом. Мне нужен Толмен. Он здесь?

Оделл кивнул:

– В кабинете управляющего с Эшли. Там еще несколько человек и тип из Нью-Йорка по фамилии Лиггет. Кстати, вспомнил, зачем ты мне понадобился. Ты воображаешь себя таким ловким, что я с наслаждением отдубасил бы тебя, но оставим это. Ты должен оказать мне услугу.

– Допустим. Лучшая защита – это нападение.

– О'кей, Так вот, о чем я хотел попросить. Я сыт по горло теперешней работенкой. Служба здесь в общем-то приличная, но меня от нее тошнит. Сегодня, когда прилетел Рэймонд Лиггет, он прежде всего спросил, где Ниро Вульф, и тут же отправился к нему, даже не поздоровавшись с Эшли. Я подумал, что Вульф для него кое-что значит. Потом мне пришло в голову, что лучшего места для частного сыщика, чем отель «Черчилль», не найти по всей стране. – Глаза Оделла заблестели. – Слушай, вот это была бы работа для такого честного парня, как я! Так вот, пока Лиггет здесь, не мог бы ты замолвить за меня словечко Вульфу, а он сказал бы Лиггету и устроил мне встречу с ним…

Черт подери, подумал я, а мы ведь и вправду превращаемся в контору по найму. Ненавижу разочаровывать людей, поэтому я участливо говорил с Оделлом, не вдаваясь в подробности отношений Вульфа с Лиггетом и не спуская глаз с закрытой двери кабинета управляющего. Я выразил радость по поводу того, что он не собирается гнить в глуши, что у него здоровое честолюбие, и так далее. Это была очень приятная беседа, но я тут же прервал ее, когда заметил, что дверь кабинета отворилась и мой друг Барри Толмен появился на пороге. Дружески хлопнув Оделла по плечу, я вложил, однако, в это ровно столько энергии, чтобы он вживе представил, как легко ему было бы отдубасить меня. Я быстро миновал все пальмы и преградил Толмену дорогу как раз возле выхода.

Он выглядел озабоченным, его голубые глаза беспокойно бегали. Он узнал меня:

– А, это вы. Что вам нужно? Я спешу!

– Я тоже, – ответил я. – Не собираюсь извиняться перед вами за то, что Вульф не подошел утром к телефону. Если вы хоть что-нибудь знаете о Ниро Вульфе, то вам ясно, как он эксцентричен. Не нам с вами его перевоспитывать. Когда мы ехали в поезде, мне понравилось ваше лицо, такое прямое и бесхитростное. Позже я видел, как вы арестовали Берена по обвинению в убийстве – вы, верно, не заметили меня, – а затем пошел и рассказал об этом Вульфу. Сейчас я вас случайно встретил и думаю, вам следует знать, что́ он делал, услышав мой рассказ. Он потирал нос.

– Ну и что? – насупился Толмен. – Ведь не мой же нос он потирал, я-то при чем?

– Ни при чем. Но если бы вы знали Вульфа так же хорошо, как я… Он трет нос, только когда кто-то с размаху садится в лужу. Поступайте, как вам нравится. Вы молоды, следовательно, худшие ошибки у вас еще впереди. Я чисто по-дружески, когда увидел вас, подумал, что смогу уговорить Вульфа побеседовать с вами, если вы сейчас пойдете со мной. Во всяком случае, попытаюсь. – Я сделал шаг к двери. – Но раз вы спешите…

Он продолжал хмуриться, но мне приятно было видеть, что он не стал терять время. Он взглянул в мои честные глаза и, резко сказав: «Пошли!», направился к выходу. Я последовал за ним, ликуя, как бойскаут.

Когда мы пришли в «Апшур», я должен был продолжать представление, но мне не хотелось оставлять его в людном холле, поэтому я привел его в номер и оставил в своей комнате, плотно прикрыв дверь. Затем я отправился к Вульфу, не забывая закрывать двери, уселся на диван и одарил толстого сукина сына широкой улыбкой.

– Ну? – спросил он. – Разыскал его?

– Конечно разыскал. И привел с собой. – Я решил опустить подробности. – Сейчас я зашел, чтобы попытаться уговорить вас дать ему аудиенцию. Это должно занять около десяти минут. Возможно, он даже выскользнет в коридор, чтобы подслушать у двери. – Я повысил голос: – А как же справедливость? Как же общество? Как же права человека?..

Вульфу пришлось слушать, другого выхода у него не было. Я обильно уснащал свою речь громкими словами. Когда мне показалось, что прошло достаточно времени, я закрыл клапан, отправился в свою комнату и с победоносным видом провел Толмена к Вульфу. Прокурор выглядел таким озабоченным, что на секунду мне показалось, он промахнется мимо стула. Нет, попал.

– Как я понял, вы считаете, будто я сел в лужу? – поинтересовался он.

– Не совсем так, мистер Толмен. – Вульф покачал головой. – Я не могу составить компетентное мнение, пока мне не известны факты, которыми вы руководствуетесь. Проще говоря, я боюсь, что вы торопите события.

– Я так не считаю. – Толмен выставил вперед подбородок. – Я звонил в Чарлстон, и там согласились со мной. Не то чтобы я сваливал ответственность – я за все отвечаю. Кстати, к шести я должен быть в Чарлстоне на совещании, а до него шестьдесят миль. Я не болван. Я взял Берена в тиски. – Он показал это на пальцах. – Если у вас есть еще какие-то сведения, я с большой благодарностью получил бы их утром по телефону и с не меньшей благодарностью приму сейчас. Не говоря уже о гражданском долге.

– У меня нет информации, которая доказала бы невиновность мистера Берена, – мягко сказал Вульф. – Мистер Гудвин привел вас сюда по собственной инициативе. Я уже высказал вам свое мнение вчера ночью. Если бы я знал, на чем основываетесь вы, словом ваш секрет, это, возможно, помогло бы. Как вы понимаете, у меня нет клиента. Я никого не представляю.

– У меня нет никаких секретов. Но достаточно оснований, чтобы задержать Берена. Он не раз грозился убить Ласцио, это слышали полдюжины людей. По моим предположениям, он рассчитал, что убийцы обычно не объявляют во всеуслышание о своих намерениях, но явно переиграл. Сегодня утром я еще раз всех тщательно допросил, особенно Берена и Вукчича. И Вукчича исключил. Я собрал разнообразные показания. Но не отрицаю, что самый убедительный довод я получил, воспользовавшись вашей идеей. Я сравнил их ответы с теми, что нашел в кармане Ласцио. Никто, кроме Берена, не сделал больше двух ошибок. – Он вынул из кармана бумажки и выбрал одну. – Ответы пятерых, включая Вукчича, полностью соответствуют контрольным. Четверо, и вы в том числе, сделали по две ошибки, причем одинаковые. – Он сунул бумажки обратно в карман и наклонился к Вульфу. – Берен угадал только дважды! Семь ошибок!

Вульф медленно закрыл глаза. Несколько минут спустя он проговорил:

– Абсурд. Чепуха.

– Именно, – подчеркнуто согласился Толмен. – Просто невероятно, что в тесте, где все дали девяносто процентов правильных ответов, Берен набрал лишь двадцать два. Это может иметь лишь два объяснения: или он был выбит из колеи убийством, которое только что совершил либо собирался совершить, или он как раз убивал и на пробу у него не осталось времени. Отвечал он наугад. Я считаю это абсолютно убедительным и уверен, что суд посчитает так же. И я хочу сказать, что чрезвычайно благодарен вам за эту идею. Это было чертовски умно, и придумали это вы.

– Благодарю. А у Берена вы не попросили объяснений?

– Попросил. Он изобразил изумление. Объяснить ничего не смог.

– Вы сказали – абсолютно убедительно. Это слишком сильно. Возможны другие варианты. Ответы Берена могли подменить.

– Это тот самый листок, который он собственноручно отдал Сервану. Там есть его подпись. Серван все время держал его при себе. Вы подозреваете Сервана?

– Я никого не подозреваю. Блюда и карточки могли быть переставлены.

– Только не карточки. Берен сам сказал, что они шли по порядку, когда он пробовал. А что до блюд, то кто же сделал это и кто опять переставил их, когда Берен вышел?

После продолжительного молчания Вульф уверенно произнес:

– Действительно чушь.

– Конечно. – Толмен еще больше наклонился вперед. – Слушайте, Вульф, я всего лишь окружной прокурор, мне надо делать карьеру, и я знаю, что такое успешное расследование подобного сенсационного дела. Но вы ошибаетесь, если думаете, что мне доставляет удовольствие арестовывать Берена. Вовсе нет. Я… – Он запнулся. – Я… ну в общем удовольствия мне это не доставляет. По некоторым причинам это был самый тяжелый выбор в моей жизни. Но разрешите задать вам вопрос. Рассмотрим ряд бесспорных фактов. Во-первых, Берен сделал семь ошибок в перечне, который сам заполнил и подписал. Во-вторых, когда он пробовал блюда, они и карточки с номерами стояли в том же порядке, что и при дегустации блюд другими поварами. В-третьих, не обнаружено ничего, что заставляло бы сомневаться в этом. Предположим, в-четвертых, что вы приняли присягу как окружной прокурор. Так ответьте: арестовали бы вы Берена и постарались ли бы добиться его осуждения?

– Я бы отказался от дела.

– Почему? – Толмен взмахнул руками.

– Потому что я видел лицо мистера Берена и разговаривал с ним через минуту после того, как он вышел из столовой.

– Вы-то, может, и видели, а я нет. Если бы мы поменялись местами, приняли бы вы мои слова о лице и голосе Берена как свидетельство?

– Нет.

– А вообще чьи-нибудь?

– Нет.

– Знаете вы что-нибудь, что могло бы объяснить семь ошибок Берена?

– Нет.

– Прекрасно.

Толмен откинулся на спинку стула. Он осуждающе посмотрел на меня, что было несправедливо, и снова перевел взгляд на Вульфа. Челюсти Толмена судорожно двигались, он заметил это и плотно сжал губы.

– Честно сказать, – наконец заговорил он, – я надеялся, что у вас что-то есть. Со слов Гудвина я понял, что вы мне что-то объясните. Вы говорите, что на моем месте отказались бы от дела. Так какого же дьявола…

Мне не пришлось дослушать его фразу из-за нового покушения на попытки Вульфа провести весь день в покое. У входной двери сильно и настойчиво постучали. Ожидая вновь увидеть господ из Нью-Йорка, я открыл дверь. На пороге стояло трио совсем иного сорта: Луи Серван, Вукчич и Констанца Берен.

Вукчич был краток:

– Мы хотим видеть мистера Вульфа.

Я пригласил их войти.

– Вы не возражаете подождать здесь? – Я указал на свою комнату. – Он сейчас занят с мистером Барри Толменом.

Констанца отшатнулась и ударилась о стену. У нее было такое лицо, будто я сказал, что у меня карманы полны пауков, лягушек и ядовитых змей. Она сделала движение к выходу, но Вукчич схватил ее за руку, а я сказал:

– Останьтесь. Что мог поделать мистер Вульф, если симпатичный молодой человек настоял на том, чтобы прийти и поплакать у него на плече?

Отворилась дверь комнаты Вульфа, появился Толмен. В прихожей было темновато, и ему понадобилось не меньше секунды, чтобы уяснить обстановку. Он уставился на Констанцу и сделался пепельно-серым. Трижды он пытался заговорить, но слова замирали на полдороге. Однако не похоже было, что его состояние доставило ей удовлетворение. Она просто не заметила его, но посмотрела на меня и сказала, что, наверное, может теперь увидеть мистера Вульфа. Вукчич взял ее под локоть, а Толмен в изумлении уступил им дорогу. Я остался, чтобы проводить его, что и сделал после того, как он обменялся парой слов с Серваном.

Прибытие новых лиц не обрадовало, но и не огорчило Вульфа. Он принял мисс Берен без энтузиазма, но с какой-то подчеркнутой вежливостью, извинился перед Вукчичем и Серваном за то, что целый день не показывался в корпусе «Покахонтас». «При таких печальных обстоятельствах этого и не требуется», – заверил его Серван. Вукчич сел, запустил пятерню в свою гриву и прорычал что-то о невезучести поваров. Вульф осведомился, не отменяются ли дальнейшие мероприятия. Серван покачал головой. Нет, сказал он, они будут продолжать, даже если у него случится инфаркт. Он годами ждал того момента, когда, являясь одним из пятнадцати, удостоится чести принять у себя остальных. Это пик его карьеры, услада старости. Произошло невероятное несчастье, но тем не менее они будут продолжать. Сегодня вечером он как хозяин раздаст всем свою статью «Тайны вкуса», на подготовку которой потратил два года. Завтра в полдень предстоит избрание новых членов, теперь, увы, уже четырех. А во вторник вечером все будут слушать доклад мистера Вульфа «Вклад Америки в поварское искусство». Какая катастрофа, какое покушение на дружбу и братство!

– Такой настрой, мистер Серван, – сказал Вульф, – весьма вредит пищеварению. Раз о спокойствии не может быть и речи, то не лучше ли начать активные действия? Против того, кто виновен во всем?

Брови Сервана поползли кверху:

– Вы имеете в виду Берена?

– Силы небесные, нет! Я сказал, против того, кто виновен. У меня и в мыслях нет, что виновен Берен.

– О! – вырвалось у Констанцы.

Она подскочила на стуле и бросила на Вульфа такой взгляд, что мне показалось, будто она кинется ему на шею или в крайнем случае обольет его брюки пивом. Однако она осталась сидеть.

– Они ведут себя так, словно у них есть доказательства, – проворчал Вукчич. – Эти самые семь ошибок. Каким образом, черт подери, так получилось?

– Не имею представления. Послушай, Марко, неужели ты думаешь, что это Берен?

– Нет. Я так не думаю. – Пятерня Вукчича снова прошлась по волосам. – Это какая-то чертовщина. Какое-то время они подозревали меня. Раз я танцевал с Диной, подумали они, кровь у меня кипела. И ты, Ниро, этого не поймешь. У нее внутри огонь, который уже раз спалил меня и спалит, без всякого сомнения, снова, стоит ей подойти поближе. Я это чувствую и не стану противиться. – Он пожал плечами и вдруг разъярился: – Но чтобы пырнуть этого пса в спину – я не оказал бы ему такой чести! Оттаскать его как следует за нос – вот и все, что я сделал бы с таким подонком! Послушай, Ниро. – Вукчич обхватил голову руками. – Я привел мисс Берен и мистера Сервана поговорить с тобой. Если бы мы увидели, что ты считаешь Берена виновным, не знаю, чего бы мы наговорили, но, к счастью, ты так не считаешь. Мы все тут обсуждали это дело, и каждый внес деньги для защиты Берена, раз уж он здесь, в чужой стране. А я, конечно, сказал им, что лучший способ его защитить – это нанять тебя.

– Пожалуйста, – с чувством вступил Серван, – пожалуйста, мистер Вульф, поймите, что нами двигала крайняя необходимость. Вы здесь гость, мой гость, и это непростительно, что мы осмеливаемся просить вас…

– Но должен тебе сказать, – Вукчич перехватил инициативу, – они не поскупились после того, как я объяснил им твои привычки относительно гонораров.

Констанца выпрямилась на краешке стула и вставила свою реплику:

– У меня есть одиннадцать тысяч франков, но, чтобы их получить, нужно время: они в банке в Ницце…

– Оставьте это! – Вульф вынужден был почти орать. Он ткнул пальцем в Сервана. – Действительно, сэр, Марко правильно вас проинформировал о моих аппетитах. Все это так, мне нужно много денег, и мои клиенты, как правило, раскошеливаются. Но он мог бы сказать вам, что я, кроме того, еще и неизлечимый романтик. Взаимоотношения хозяина и гостя для меня святы. Гость – это драгоценность в шкатулке хозяина. Хозяин – король в своей гостиной и кухне и не должен снисходить до менее значительной роли. Поэтому мы не будем обсуждать…

– К черту слова! – нетерпеливо вскричал Вукчич. – Ты хочешь сказать, Ниро, что ничего не станешь делать для Берена?

– Нет. Я хочу сказать, что мы не будем говорить о гонораре. Конечно, я что-нибудь для Берена сделаю. Я решил еще до вашего прихода, но не стану брать за это деньги со своих хозяев. Времени терять нельзя, поэтому я хочу остаться один и все обдумать. – Его взгляд остановился на Констанце. – Мисс Берен, вы, мне кажется, убеждены, что ваш отец не убивал мистера Ласцио. Почему?

Ее глаза округлились:

– Но… вы тоже убеждены. Вы так сказали. Мой отец не стал бы этого делать.

– Не ссылайтесь на меня. Говоря языком закона, а именно с ним мы имеем дело, какие у вас есть доказательства?

– Ну… только… это абсурд! Каждый…

– Ясно. Доказательств у вас нет. Есть ли у вас какие-нибудь наблюдения или соображения относительно того, кто убил мистера Ласцио?

– Нет! И мне все равно! Просто каждый должен знать…

– Прошу вас, мисс Берен. Я предупредил, что перед нами стоит нелегкая задача, а времени мало. Я предлагаю вам сейчас, когда вы выйдете отсюда, отправиться к себе в комнату, отбросить эмоции и сосредоточиться на том, что вы видели или слышали с того момента, как приехали в Канауа-Спа. Сделайте это с величайшей скрупулезностью. Запишите все, что вспомните, любые пустяки. Помните: это работа, и притом единственная, которую вы можете исполнить, чтобы хоть чем-нибудь помочь отцу. – Его взгляд снова переместился. – Мистер Серван, во-первых, ответьте на тот же вопрос, что был задан мисс Берен. Докажите невиновность Берена или назовите виновного. Ну, как?

Серван медленно покачал головой.

– Плохо. Должен предупредить вас, сэр, что, возможно, единственный способ оправдать Берена – это найти настоящего убийцу и уличить его. Мы не можем исключить подозрения. В конце концов, Ласцио мертв. Если у вас есть хоть какие-нибудь соображения, способные направить следствие в другое русло, и вы держите их при себе, то тем самым оказываете Берену плохую услугу.

Глава поваров снова покачал головой:

– Я не знаю ничего, что могло бы кого-нибудь уличить.

– Хорошо. Теперь о перечне ответов Берена. Он сам вручил перечень вам?

– Да. Сразу же, как вышел из столовой.

– Под ним стояла его подпись?

– Да. Я просматривал каждый листок с ответами, прежде чем положить в карман, чтобы не возникло сомнений в авторстве.

– Насколько вы убеждены, что никто не мог подменить список Берена после того, как он был отдан вам, и до того, как вы передали его мистеру Толмену?

– Полностью. Абсолютно. Листки с ответами все время были во внутреннем кармане моего пиджака. Я, конечно, никому их не показывал.

Вульф вздохнул и повернулся к Вукчичу:

– Ты, Марко. Что ты знаешь?

– Ровно ничего.

– Ты пригласил миссис Ласцио танцевать?

– Я… Ну и что с того?

Вульф пробормотал, глядя на него:

– В настоящий момент, Марко, я не имею ни малейшего представления, как буду искать то, что нужно найти. Я должен задавать любые вопросы, даже граничащие с оскорблением. Так приглашал ты миссис Ласцио танцевать или это она пригласила тебя?

Вукчич наморщил лоб и сел. Наконец он проворчал:

– Кажется, это она предложила. Но мог бы и я.

– Ты просил ее включить радио?

– Нет.

– Значит, радио и танцы была ее идея?

– К черту это! – Вукчич зло уставился на старого друга. – Клянусь, Ниро, я не вижу…

– Конечно не видишь. И я тоже. Иногда просто диву даешься, с какого конца распутывается клубок. Говорят, есть два верных способа потерять друга: одолжить ему денег и задавать вопросы о его отношениях с женщиной. Я не хочу терять твоей дружбы. Нет, Марко, прошу тебя. Я не имел в виду ничего оскорбительного. А теперь, если вы не возражаете… Мисс Берен?.. Мистер Серван? Я должен раскинуть мозгами.

Они поднялись. Серван деликатно попробовал снова заговорить о гонораре, но Вульф остановил его. Констанца подошла к Вульфу, взяла его за руку и посмотрела с выражением, которое если и не было невинным, то явно должно было таким казаться. Я вышел с ними в прихожую, чтобы открыть дверь.

Возвратившись, я сел и стал наблюдать, как Вульф раскидывает мозгами. Он сидел в любимой позе, без сомнения так же удобно, как в собственном кресле. Глаза его были закрыты. Если бы не едва заметные движения губ, могло бы показаться, что он спит. Я попробовал пораскинуть мозгами на свой лад, но, вероятно, мои возможности ограниченны. Мне казалось, что это все-таки Берен, но я допустил бы и Вукчича или Блана, если бы стали настаивать. Насколько я мог судить, остальные полностью исключались. Оставалась еще одна возможность: Ласцио выходил из столовой на время, пока Вукчич пробовал соус, затем вернулся. А Валенко и Росси приняли его за подушечку для булавок. Но смысла в этом я не видел. Я целый вечер был в большой гостиной и попытался вспомнить, не видел ли, как кто-нибудь входил в малую гостиную, или, по крайней мере, готов ли поклясться, что туда никто не входил. После получасового напряжения мозгов мне все еще казалось, что виновен Берен, и я подумал, что Вульф не отказался бы и от двух гонораров, если бы счел возможным их заработать.

Вульф зашевелился. Он открыл рот, но не глаза:

– Арчи. Те двое цветных, что дежурили вчера в главном холле корпуса «Покахонтас». Выясни, где они.

Я прошел к телефону в свою комнату, решив, что быстрее всего будет спросить моего приятеля Оделла. Меньше чем через десять минут я вернулся с докладом:

– Они снова на дежурстве с шести. Те же самые. Их зовут…

– Все, спасибо. Имена мне не нужны. – Вульф потянулся вперед и посмотрел на меня. – Наш противник сам себя поймает в ловушку. Он уверен в своей неуязвимости и считает, что в его крепости нет лазеек. Но есть одна щель, и мы посмотрим, не удастся ли нам эту щель расширить. – Он вздохнул. – Поразительные укрепления он воздвиг. Я вижу лишь одну брешь. Если мы не достигнем успеха… – Он пожал плечами и с горечью продолжил: – Как тебе известно, сегодня мы переодеваемся к ужину. Мне нужно быть в корпусе как можно скорее. То, что обещает язык, должно выполнять тело.

Он начал готовиться к подъему со стула.

Глава седьмая

Без двадцати семь мы входили в «Покахонтас». Вульф прекрасно выглядел в черном костюме и белой рубашке, а что касается меня, то я вполне мог бы служить украшением витрины магазина мужской моды.

Естественно, меня разбирало любопытство, с чего это Вульф так заинтересовался зелеными куртками, но оно так и не было удовлетворено. В главном холле, как только мы освободились от шляп, он указал мне на гостиную, а сам остался позади. Я заметил, что Оделл не ошибся: двое цветных были те же самые, что и вчера вечером.

До ужина оставалось еще больше часа. В большой гостиной сидела мамаша Мондор с вязаньем, а на диване болтали Валенко, Кейт и Лизетт Путти. Я поздоровался, подошел к мамаше Мондор и попробовал спросить, как будет «вязать» по-французски. Но она так возбудилась, что чуть не полезла в драку, и я предпочел убраться.

Из холла вышел Вульф, и с одного взгляда я понял, что он не пропустил ту щель, о которой говорил. Босс одарил присутствующих приветствиями, задал пару вопросов, получил ответ, что Луи Серван в кухне присматривает за приготовлениями к ужину. Затем подошел ко мне и коротко, почти шепотом дал важное поручение. И хватило же у него наглости, подумалось мне, дождаться, пока я надену свой лучший костюм, а потом послать меня вкалывать до седьмого пота, и это при том, что никакие деньги нам не светят! Однако я решил не тратить времени на препирательства и отправился за шляпой.

Я пересек лужайку, вышел на центральную аллею и направился к главному зданию. А по дороге решил: чем заводить новые знакомства, лучше еще разок использовать Оделла. И тут же – какая удача! – наткнулся на него в коридоре между лифтами. Он выжидательно посмотрел на меня:

– Ты говорил с Вульфом? Видел он Лиггета?

– Нет еще. Дай нам время. Не беспокойся, старина. А вот мне сейчас кое-что срочно понадобилось. Мне нужны чернила, лучше свежие, пятьдесят или шестьдесят листов гладкой белой бумаги, лучше глянцевой, и увеличительное стекло.

– Господи Иисусе, – уставился он на меня, – на кого ты работаешь? На Эдгара Гувера?[9]

– Нет. Успокойся. У нас званый ужин. Может, и Лиггет будет там. Сделаешь, а?

Оделл велел мне подождать и исчез за углом. Через пять минут он вернулся со всем, что я просил.

– Мне пришлось поставить чернила и бумагу в счет, – сказал он мне. – Лупа моя собственная, не забудь вернуть и пользуйся аккуратно.

Я ответил, что постараюсь. Поблагодарил и ушел. На обратном пути я двинулся по аллее, которая вела мимо «Апшура». В нашем номере взял из ванной флакон талька и запихнул его в карман, захватил также ручку и блокнот. Потом разыскал свежий номер «Криминологического журнала» и открыл на статье, где давалась новая классификация отпечатков пальцев. Я вырезал нужную страницу, завернул ее в бумагу и пошел в «Покахонтас». Всю дорогу меня занимала мысль, что за щель Вульф собирается расширить с помощью такого набора инструментов.

Никакого света босс на это не пролил. Он явно торопился, потому что, хотя все путешествие заняло у меня не более пятнадцати минут, я нашел его уже в самом большом кресле маленькой гостиной, том самом, которым Толмен забаррикадировался от бешеной атаки Констанцы Берен. Против него за столом с видом человека, которому чувство юмора помогает примириться с судьбой, сидел Сергей Валенко.

Вульф закончил обращенную к нему фразу, затем повернулся ко мне:

– Все здесь, Арчи? Хорошо. Чернила и бумагу положи на стол, пожалуйста. Я объяснил мистеру Сервану, что если возьмусь за расследование, то буду вынужден задать каждому ряд вопросов и снять отпечатки пальцев. Первым он послал к нам мистера Валенко. Откатай все десять пальцев, пожалуйста.

Вот это да! Ниро Вульф собирает отпечатки пальцев после того, как полицейские перерыли всю столовую и ее снова открыли для публики! Я знал на сто процентов, что это блеф, но еще не разгадал, куда он клонит, поэтому уже в который раз вынужден был следовать во мраке за светом его задних фар, не зная дороги.

Я снял пальчики Валенко на два листа бумаги, пометил их, и Вульф, рассыпаясь в благодарностях, выпроводил его.

– Что это еще за бюро идентификации? – спросил я, когда мы остались одни.

– Потом, Арчи. Посыпь тальком отпечатки мистера Валенко.

Я уставился на него:

– Во имя Господа, зачем? Не нужно никакого талька…

– Так все будет выглядеть более профессионально и таинственно. Сделай это. Дай мне страницу из журнала. Так. Сойдет. Мы используем верхнюю половину. Отрежь ее и храни в кармане. Положи увеличительное стекло на стол. А, мадам Мондор? Asseyez-vous, s'il vous plaît[10].

Она не расставалась со своим вязаньем. Вульф задал ей несколько вопросов, которые я даже не попросил перевести, затем вверил ее моим заботам, и я снял отпечатки. Никогда в жизни не чувствовал себя большим дураком, чем когда присыпал их тальком.

Третьей посетительницей была Лизетт Путти, за ней последовали Кейт, Блан, Росси, Мондор… Вульф каждому задавал вопросы, но всякому, кто знает его так, как я, сразу стало бы ясно, что он просто разыгрывает комедию. Во всяком случае, никакой щели она не расширяла.

Затем вошла китаянка, жена Лоренса Койна. К ужину она оделась в красный шелк, волосы ее украшала веточка горного лавра. Эта экзотическая пташка как будто вспорхнула с рекламы кругосветного путешествия. Я сразу сообразил, что за ней-то мы и охотились, потому что Вульф вдруг приказал мне взять блокнот, чего не делал, когда разговаривал с остальными. Но задал он ей те же самые вопросы, а затем я снял ее отпечатки. Когда я подавал ей мой вконец испорченный платок, чтобы она вытерла пальцы, Вульф вдруг откинулся на спинку кресла:

– Да, кстати, миссис Койн, мистер Толмен говорит, что, гуляя вчера вечером, вы не видели никого, кроме служителя на аллее. Вы спросили у лакея, что за птица поет, и он сказал вам, что это козодой. Вы когда-нибудь раньше слышали козодоя?

Она не проявила никакого воодушевления:

– Нет, в Калифорнии они не водятся.

– Так я и понял. Как мне сказали, вы вышли гулять до того, как началась дегустация, и вернулись в гостиную вскоре после того, как мистер Вукчич вошел в столовую. Это верно?

– Я вышла до того, как они начали. Я не знаю, кто был в столовой, когда я вернулась.

– Я знаю. Это был мистер Вукчич. – Его голос звучал так беспечно, что сразу стало ясно: она влипла. – А еще вы говорили мистеру Толмену, что гуляли все то время, пока вас не было. Это тоже верно?

Она кивнула.

– А разве вы не зашли в свою комнату, прежде чем идти гулять?

– Нет, было не холодно, и шаль мне не понадобилась.

– Хорошо. Я спрашиваю для проформы. Но может быть, вы вошли в коридор левого крыла через террасу и проследовали в свою комнату таким путем?

– Нет. – Она говорила спокойно, даже скучливо. – Я все время была на улице.

– Так вы совсем не заходили к себе?

– Нет.

– И вообще никуда?

– Только выходила на улицу. Мой муж скажет вам, я люблю гулять ночью.

Вульф скорчил гримасу.

– А когда вы возвращались, то прошли через главный холл прямо в большую гостиную?

– Да, и вы были там. Я увидела вас рядом с моим мужем.

– Так. Миссис Койн, вы меня весьма озадачили. Возможно, вы легко разрешите мое недоумение. Если все, что вы мне рассказали, верно, – а это соответствует и сведениям мистера Толмена, – какой же дверью вы прищемили себе палец?

Она встретила вопрос невозмутимо. Даже глазом не моргнула. Может, ее глаза чуть-чуть и сузились, но я этого не заметил. Но все же она потеряла темп. Прошло не меньше десяти секунд, прежде чем она выговорила:

– А, вы имеете в виду мой палец? – Она потупилась и снова подняла взгляд. – Я попросила мужа поцеловать его.

– Я слышал это, – согласился Вульф. – Так какой дверью вы прищемили палец?

Она уже приготовилась:

– Большой входной дверью. Вы знаете, как тяжело ее открывать…

– Нет, миссис Койн, – резко перебил ее Вульф. – Так дело не пойдет. У швейцара и портье взяты показания. Они запомнили, как вы выходили и как входили, – их спрашивал мистер Толмен. Оба утверждают, что швейцар открыл вам дверь и закрыл ее за вами и пальца вы не прищемили. Это не могла быть и дверь, ведущая из холла в гостиную, потому что я сам видел, как вы миновали ее. Так какая же?

Она не расставалась со своей невозмутимостью.

– Швейцар лжет, – спокойно объявила миссис Койн, – потому что был невнимателен и причинил мне боль.

– Не думаю.

– Я знаю. Он лжет. – Китаянка молча поднялась. – Я должна поговорить с мужем.

Она быстро направилась к двери.

– Арчи! – скомандовал Вульф.

Я вскочил и заступил ей дорогу. Она не противилась, только остановилась и посмотрела на меня в упор.

– Вернитесь и сядьте, – велел Вульф. – Вы, я вижу, решительный человек, но и мне решительности не занимать. Мистер Гудвин удержит вас одной рукой. Вы можете кричать, сюда придут люди, но они уйдут, а мы не двинемся с места. Сядьте, прошу вас.

Она села.

– Зачем мне кричать? Просто я должна сказать мужу…

– …Что швейцар солгал. Но он не лгал. Так или иначе, зря я вас мучить не буду. Арчи, дай мне фотографии отпечатков, которые обнаружил в столовой.

Черт тебя побери, подумал я, когда-нибудь ты нажмешь на кнопку, желая востребовать мою смекалку, а она окажется на отдыхе. Вот тогда ты научишься предупреждать меня о своих планах заранее. К счастью, теперь я знал, что́ делать. У меня в кармане лежала вырезка из журнала. Я передал ее Вульфу. Затем придвинул к нему отпечатки, взятые только что у Лио Койн. Он долго разглядывал их сквозь увеличительное стекло, сравнивал и кивал, то и дело отпуская подходящие к случаю междометия.

Наконец он заговорил:

– Три очень похожих. Это пойдет. А левый указательный палец совершенно идентичен. Арчи, посмотри. Что ты скажешь?

Я взял фотографию и лупу и разыграл свою роль. В журнале были сняты «пальчики» огромного детины, механика по профессии, и мне казалось, что я никогда не видел менее похожих отпечатков. Но я честно ломал комедию и даже вслух пересчитал завитки и петли.

– Да, сэр, – убежденно сказал я, отдавая все Вульфу, – конечно, те же самые. Любому видно.

Вульф вежливо, почти нежно обратился к миссис Койн:

– Вот видите, мадам. Я вам все объясню. Все, конечно, знают про отпечатки пальцев, но некоторые новейшие методы их обнаружения известны далеко не всем. Мистер Гудвин по профессии эксперт-криминалист. Он обследовал дверь, ведущую с террасы в столовую, и другие места, нашел эти отпечатки, которые местная полиция не сумела обнаружить, и сфотографировал. Это дало нам доказательство, что во вторник вечером вы прищемили палец именно той самой дверью, как я и подозревал. Лично мне ваши объяснения не нужны. Объясняться вы будете с полицией, когда я передам им эти фотографии и добавлю при этом, что вы утверждаете, будто прищемили палец большой входной дверью. Да, кстати, не советую ждать вежливости от полиции. В конце концов, вы солгали мистеру Толмену, а это им не понравится. Будет лучше, если вы, как только он спросит о вашей ночной прогулке, честно признаетесь, что заходили в столовую через террасу.

Не припомню никого, кто умел бы сохранять такое деревянное лицо. Можно было поклясться, что если она о чем-то и думает, то разве о том, где потеряла носовой платок. Наконец она отверзла уста:

– Я не входила в столовую.

Вульф пожал плечами:

– Скажите это полиции. Вы солгали мистеру Толмену, теперь лжете нам – ваша ложь записана у мистера Гудвина в блокнот – да еще пытаетесь возвести напраслину на швейцара, и в довершение всего эти отпечатки…

Она протянула руку:

– Дайте сюда. Я хочу посмотреть на них.

– Их покажет вам полиция – если сочтет нужным. Прошу прощения, миссис Койн, но это важная улика, и я должен быть уверен, что передам ее властям в целости и сохранности.

Китаянка было нахмурилась, но моментально привела лицо в порядок. Помолчав, она сказала:

– Да, я заходила в коридор левого крыла. С малой террасы я прошла в свою комнату и прищемила палец дверью ванной. Потом, когда мистера Ласцио нашли убитым, я испугалась и решила не говорить, что заходила в дом.

Вульф кивнул.

– Что ж, можно попробовать и так, – пробормотал он. – Если считаете, что стоит, пробуйте. Вы, конечно, понимаете, что следы ваших пальцев остались на двери в столовую и это все равно придется объяснить. Вы в тупике, вам нужно выкрутиться. – Он повернулся ко мне и сухо сказал: – Арчи, поди и позвони из вестибюля в полицию. Скажи, чтобы сейчас же приехали.

Я неторопливо поднялся и уже приготовился спрятать блокнот и ручку, но это оказалось преждевременным. На ее лице появились признаки жизни. Она взглянула на меня, затем на Вульфа и протянула к нему обе руки.

– Мистер Вульф, – взмолилась она, – пожалуйста! Я не сделала ничего плохого, я вообще ничего не делала! Пожалуйста, только не полиция!

– Ничего плохого, мадам? – Тон Вульфа был сух. – Вы лжете властям, которые расследуют убийство, лжете мне и называете это «ничего плохого»? Арчи, иди!

– Нет! – Она вскочила. – Говорю вам, я ничего не сделала!

– Вы входили в столовую в те самые минуты, может быть секунды, когда убили Ласцио. Вы убили его?

– Нет! Я ничего не сделала! Я не входила в столовую!

– Ваши отпечатки остались на двери. Что же вы там делали?

Она глядела на него во все глаза, а я занес ногу, чтобы идти разыскивать полицейских, о которых и думать забыл. Сцену она решила закончить тем, что села и спокойно сказала Вульфу:

– Я должна вам все рассказать, не так ли?

– Мне или полиции.

– Но если я расскажу вам… вы ведь все равно расскажете полиции?

– Возможно. А может, нет. Это зависит от многого. Рано или поздно вам все равно придется сказать правду.

– Так я и думала. – Она сложила руки с плотно сжатыми пальцами на своем красном платье. – Понимаете, я боюсь. Полиция не любит китайцев, а я китаянка, но дело даже не в этом. Я боюсь человека, которого видела в столовой, потому что он наверняка убил мистера Ласцио.

– Кто же это был? – тихо спросил Вульф.

– Не знаю. Но если он узнает, что я рассказала о нем, что я видела его и рассказала… но ведь я все равно рассказываю. Видите ли, мистер Вульф, я родилась и воспитывалась в Сан-Франциско, но я китаянка, а к нам никогда не относятся как к американцам. Но все же… то, что я сказала мистеру Толмену, правда. Я все время гуляла. Я люблю гулять по ночам. Я сидела на траве между деревьями и слушала козодоя, потом пересекла центральную аллею с фонтаном. Затем я вернулась – не со стороны левого крыла, а с другой – и заглянула в окно гостиной. А в столовой ничего не было видно, потому что на стеклянных дверях были плотно задернуты шторы. Я подумала, что было бы забавно посмотреть, как эти мужчины пробуют соусы, – это казалось мне очень глупым. Я вернулась на террасу, чтобы найти щелочку, через которую смогу подсматривать. Но шторы были так плотно задернуты, что я щелки не нашла. Тут я услышала шум, как будто в столовой что-то упало, расслышать что-то более определенное мешала музыка, доносившаяся из гостиной. Не знаю, сколько я там простояла, но послышался новый шум. Я подумала, что если кто-то из них сошел с ума и швыряет на пол блюда, то это очень забавно, и решила чуть-чуть приоткрыть дверь и посмотреть. Я знала, что за музыкой никто меня не услышит. И приоткрыла дверь. Я не увидела даже стола, потому что возле ширмы боком ко мне стоял мужчина. Он прижимал палец к губам – ну, как мы делаем, когда призываем кого-то молчать. Потом я увидела, на кого он смотрел. Дверь в буфетную была приоткрыта всего на несколько дюймов, и там виднелось лицо одного из негров. Он смотрел на человека возле ширмы. Человек у ширмы начал поворачиваться в мою сторону, я в спешке закрыла дверь, мой палец соскользнул. Чтобы не упасть, я ухватилась за дверь другой рукой и прищемила палец. Я подумала, как глупо выйдет, если меня поймают за подглядыванием, поэтому отбежала за кусты, постояла там немного и направилась к главному входу. А потом вы увидели, как я входила в гостиную.

– Кто это был? – строго спросил Вульф.

Она покачала головой:

– Не знаю.

– Нет, миссис Койн, не начинайте сначала. Вы видели его лицо.

– Я видела только краешек. Этого, конечно, хватило, чтобы заметить, что это негр.

Вульф моргнул, я тоже.

– Негр? – уточнил он. – Вы имеете в виду одного из служащих?

– Да. В ливрее. Как все официанты.

– Это был один из официантов этого корпуса?

– Нет, уверена, что нет. Он был чернее, чем они, и… Нет, я совершенно уверена. Я его никогда не видела.

– Чернее, чем они, и еще что? Что вы собирались сказать?

– То, что это не мог быть ни один из здешних официантов, потому что он пришел снаружи и ушел тем же путем. Я сказала, что бежала через кусты. Я простояла там всего несколько секунд, потом дверь отворилась, он вышел и обогнул дом. Конечно, из-за кустов мне было плохо видно, но я думаю, что это был именно он.

– Вы разглядели его ливрею?

– Да, немного. Когда он открыл дверь, свет падал на него сзади. А потом стало темно.

– Он бежал?

– Нет. Шел.

Вульф нахмурился:

– А тот, что смотрел на него из буфетной, – он был в ливрее или в кухонной куртке?

– Не знаю. Дверь была приоткрыта совсем немного. И я увидела только его глаза. Его я тоже не смогла бы узнать.

– А мистера Ласцио вы видели?

– Нет.

– А еще кого-нибудь?

– Нет. Все, что я видела, я вам рассказала. От начала и до конца. Потом, позже, мистер Серван сказал нам, что мистера Ласцио убили. Тогда я сразу поняла, что за шум слышала. Я слышала, как он упал, и видела человека, который убил его. Я поняла это. Но я боялась говорить, когда мне задавали вопросы, и… вообще. – Она подняла свои маленькие ручки к груди и снова уронила их. – Конечно, мне было жаль, когда арестовали мистера Берена. Я ведь знала, что он не виноват. Я собиралась подождать, пока не окажусь дома, в Сан-Франциско, а потом сказать мужу и, если он посоветует, написать сюда обо всем.

– А пока… – пожал плечами Вульф. – Вы кому-нибудь что-нибудь говорили?

– Никому.

– И не говорите. – Вульф выпрямился. – В сущности, миссис Койн, действуя в своих эгоистических интересах, вы, должен признать, поступили мудро. За исключением того, что попросили мужа поцеловать ваш палец в моем присутствии. Ваша тайна была в безопасности, а значит, вы тоже. Убийца, вероятно, знает, что его видели через дверь, но не знает, кто именно, так как дверь была открыта всего на несколько дюймов. Если бы он узнал, что это были вы, то настиг бы вас и в Сан-Франциско. В высшей степени полезно не делать ничего, что смогло бы натолкнуть его на эту мысль. Никому ничего не говорите. Если кто-нибудь полюбопытствует, почему вы задержались здесь гораздо дольше других, ответьте ему – или ей, – что обычаи вашего народа запрещают вам давать отпечатки пальцев и мне пришлось вас терпеливо убеждать. Я сделаю все, чтобы полиция больше не допрашивала вас, а то могут возникнуть подозрения. А кстати…

– Вы ничего не скажете полиции?

– Я не говорил, что не скажу. Вы должны довериться мне. Я хотел спросить, выпытывал ли у вас кто-нибудь – кроме полиции и меня – подробности вашей ночной прогулки? Кто-нибудь из гостей?

– Нет.

– Вы уверены? Никаких случайных вопросов?

– Нет, не помню… – Брови ее поползли вверх над раскосыми глазами. – Мой муж, разумеется…

Стук в дверь прервал ее. Вульф сделал мне знак открыть. Это был Луи Серван. Я впустил его. Он поклонился мне и извиняющимся тоном сказал Вульфу:

– Не хотел беспокоить вас, но ужин… Уже пять минут девятого.

– А! – Вульф поднялся. – Я ждал этого шесть месяцев. Спасибо, миссис Койн. Арчи, проводи даму. Могу я перекинуться с вами парой слов, мистер Серван? Я постараюсь, чтобы это заняло как можно меньше времени.

Глава восьмая

В этот вечер ужин давал старейшина «Les quinze maîtres». По традиции такая трапеза всегда приходилась на второй вечер их съездов. К ней с особой тщательностью готовилось все, вплоть до кухонной утвари. И в этой ритуальной торжественности все чувствовали какую-то неловкость. Разговор за столом перескакивал с пятого на десятое, и, когда Доменико Росси громко сделал какое-то замечание по-французски, засмеялись лишь трое или четверо, да и те внезапно смолкли и только молча переглядывались.

К моему удивлению, Констанца Берен вышла к столу. Но она не присоединилась ко мне, как накануне вечером, а села на другом конце стола между Луи Серваном и неизвестным мне забавным типом с буйными усами. Леон Блан, мой сосед справа, сказал, что это французский посол. Были и другие новые гости, среди них – коллеги моего приятеля Оделла, Рэймонд Лиггет из отеля «Черчилль», Клей Эшли, управляющий Канауа-Спа, и Альберт Мальфи. Черные глазки последнего бегали по лицам сидящих, и, встречая взгляд кого-нибудь из маэстро, он расплывался в ослепительной улыбке.

Леон Блан сказал, указывая на него вилкой:

– Видите парнишку Мальфи? Он надеется завтра быть избранным в «Les quinze maîtres». Ба! У него нет творческой жилки и никакого воображения! Он учился у Берена, вот и вся заслуга.

Он взмахнул вилкой, как бы подписывая отставку, а затем с ее помощью набил рот муссом из селедочной икры.

Роковая женщина, ныне роковая вдова, отсутствовала, но все остальные, кроме Берена, конечно, были налицо. На Росси убийство зятя почти не произвело впечатления: он был в боевом настроении и полон язвительности. Мондор не обращал на него внимания. Вукчич был мрачен и ел нехотя. Пока подавали закуски, Леон Блан сказал мне:

– Эта маленькая Берен – молодец. Видите, как она держится? Серван посадил ее между собой и послом в знак солидарности с Береном. Она храбро защищает своего отца. – Он вздохнул. – Вы слышали, что́ я сказал мистеру Вульфу, когда он меня допрашивал? Следовало ожидать, что с Филипом Ласцио случится нечто подобное, он был настигнут собственными грехами. Бесчестье у него в крови. Будь он жив, я мог бы убить его сам, но я не убивал. Я повар, а не мясник. – Он проглотил большой кусок тушеной зайчатины и снова вздохнул. – Посмотрите на Луи. Для него это все имеет огромное значение. Рагу из зайца – само совершенство, разве что он немного перебрал с пряными травами из букета гарни. Возможно, все дело в том, что заяц совсем молодой и мясо у него очень нежное по вкусу. Луи достоин того, чтобы этот ужин был веселым и мы отдали должное его кухне, а вы только посмотрите на нас. – И он снова принялся за зайца.

Кульминация для меня наступила, когда подали кофе и ликеры. Луи Серван поднялся, чтобы произнести речь «О тайнах вкуса», над которой трудился в течение двух лет. Я чувствовал внутри себя приятное тепло и сытость, потягивал коньяк, от которого хотелось жмуриться, и приготовился, что меня чему-нибудь научат. Он начал: «Mesdames et messieurs, mes confrères des Quinze maîtres. Il y a plus que cent ans un homme fameux, Brillât-Savarin le grand…»[11] И пошло-поехало.

Я был поражен в самое сердце. Будь мне известно заранее о языковых амбициях предводителя кулинаров, я бы придумал себе какое-нибудь поручение. Но просто так встать и уйти я не мог. Ну ладно, бутылка коньяку еще полна на две трети, и главная задача – постараться не заснуть. С этой целью я принялся наблюдать за движением губ оратора.

Я имел основания полагать, что речь удалась. Все полтора часа раздавались возгласы одобрения и аплодисменты, а Росси даже крикнул: «Браво!», после чего Рэмси Кейт разразился каскадом шуточек и Сервану пришлось подождать, пока Лизетт Путти не утихомирит его. Только раз возникла неловкость, когда Серван, закончив фразу, молча обвел всех взглядом и две крупные слезы скатились у него по щекам. Раздался невнятный шепот, Леон Блан позади меня захлюпал носом, я два раза кашлянул и вновь принялся за коньяк. Когда речь была окончена, все повскакивали с мест, сгрудились вокруг Сервана, пожимая ему руки, а некоторые даже целовали его.

Группками они выходили в гостиную. Я огляделся в поисках Констанцы Берен, но, похоже, она уже израсходовала все мужество, отпущенное ей на сегодняшний вечер, и решила исчезнуть. Я повернулся на голос, раздавшийся за моей спиной:

– Простите, вы мистер Гудвин? Ваше имя назвал мне мистер Росси. Я видел вас сегодня днем с мистером Вульфом…

Я все понял. Это был Альберт Мальфи, лишенный воображения специалист по закускам. Он выдавил из себя несколько замечаний об ужине и речи Сервана, а затем перешел к делу:

– Как я понял, мистер Вульф передумал. Его убедили расследовать это… ну, убийство. Я полагаю, это потому, что мистера Берена арестовали?

– Нет, не думаю. Это потому, что он здесь гость. Гость – драгоценный камень в шкатулке хозяина.

– Конечно. Без сомнения. – Взгляд корсиканца на секунду метнулся в сторону, потом снова остановился на мне. – Полагаю, я должен кое-что сообщить мистеру Вульфу.

– Он там. – Я кивком указал туда, где Вульф беседовал с тремя кулинарами. – Идите и скажите ему.

– Не хочется прерывать его. Он почетный гость «Les quinze maîtres». – В голосе Мальфи звучало благоговение. – Я подумал, что лучше попросить вас… не удастся ли мне увидеть его утром? Может быть, это и не важно. Сегодня мы, я и мистер Лиггет, говорили с миссис Ласцио, и я сказал ей об этом…

– Да? – Я посмотрел на него. – Вы друг миссис Ласцио?

– Нет. Подобные женщины не имеют друзей – только рабов. Мы с ней знакомы, конечно. Я сказал ей об этом Селоте, и они с мистером Лиггетом решили, что мистер Вульф должен знать. Это было до того, как арестовали Берена, когда еще думали, что кто-то мог зайти в столовую с террасы и убить Ласцио. Но если мистер Вульф заинтересован в оправдании Берена, он, конечно, должен знать. – Мальфи улыбнулся мне. – Вы хмуритесь, мистер Гудвин? Думаете, что если Берена не оправдают, это послужит к моей выгоде, и удивляетесь, почему я так бескорыстен? Я не бескорыстен. Место шефа в отеле «Черчилль» было бы вершиной моей карьеры. Но Жером Берен оценил мои способности, когда я прозябал в маленькой забегаловке в Аяччо, вывел меня в люди, учил меня. И я не хочу купить себе славу ценой его несчастья. И еще. Я его хорошо знаю, он никогда не убил бы Ласцио таким образом – ударом в спину. Поэтому я решил, что должен рассказать мистеру Вульфу о Селоте. Миссис Ласцио и мистер Лиггет думают так же. Мистер Лиггет говорит, что нет смысла сообщать полиции, потому что там удовольствовались Береном.

Его слова заставили меня задуматься. Где я слышал имя Селота? Внезапно меня осенило.

– Ага, – сказал я, – вы имеете в виду Селоту из Таррагоны. Ласцио что-то у него украл в двадцатом году.

Мальфи выглядел удивленным.

– Вы знаете о Селоте?

– О, немного. Несколько фактов. Так в чем там дело? Или вы действительно предпочитаете подождать с этим до утра?

– Не обязательно. Селота в Нью-Йорке.

– Ну, он прекрасно дополнит компанию, – усмехнулся я. – Быть в Нью-Йорке не преступление. Там полно людей, которые не убивали Ласцио. Вот если бы он был в Канауа-Спа, тогда другое дело.

– Но он, возможно, здесь.

– Он не может быть в двух местах сразу. Этому не поверит даже суд.

– Но он мог приехать. Не знаю, что́ вам известно о Селоте, но он ненавидел Ласцио больше, чем… – Мальфи пожал плечами. – Он страшно ненавидел его. Берен рассказывал мне. А около месяца назад Селота появился в Нью-Йорке, просил взять его на службу. Я не смог помочь, потому что от него ничего не осталось, алкоголь разрушил его. И еще я вспомнил, что́ говорил мне Берен, и испугался, что Селота ищет работу в отеле «Черчилль», чтобы добраться до Ласцио. Я слышал, что Вукчич определил Селоту к Рустерману на приготовление супов, но Селота продержался всего неделю. – Он снова пожал плечами. – Вот и все. Я рассказал об этом миссис Ласцио и мистеру Лиггету, а они решили, что я должен выложить все Вульфу. Больше я ничего про Селоту не знаю.

– Хорошо, очень признателен. Я передам Вульфу. Вы еще будете здесь утром?

Он сказал, что будет. Потом снова начал обстреливать комнату глазами и устремился прочь – вероятно, пробивать себе успех на выборах. Я постоял немного, приискивая местечко, где бы вздремнуть в тишине, но вдруг увидел подзывающий меня палец Вульфа. Босс объявил, что пора уходить.

Это меня вполне устраивало. Я отправился в холл за нашими шляпами и, зевая, дожидался, пока он закончит церемонию прощания. Наконец он освободился. Мы уже выходили, как вдруг он остановился и сказал:

– Кстати, Арчи, дай этим людям по доллару. Поощрение за хорошую память.

Я наделил две зеленые куртки деньгами.

В номере мы зажгли свет и закрыли окна, чтобы ночной ветер не тревожил зябкого Вульфа, пока он раздевается. Я встал посреди комнаты, потянулся и наконец-то смог насладиться зевком, который не надо прятать.

– Забавные вещи происходят со мной, – произнес я. – Стоит мне однажды лечь спать поздно, как, например, вчера, в четыре, и я сам не свой, пока не наверстаю упущенное. Боюсь, вы решите торчать здесь и тянуть резину и все это продлится до полуночи…

Я замолчал, потому что шеф совершал подозрительные действия. Он даже не расстегнул пиджак. Напротив, он уселся, не раздеваясь, в кресло и, похоже, собирался провести там некоторое время. Я спросил его:

– Вы что, собираетесь заставить свои мозги работать в такую поздноту? Вам не кажется, что для одного вечера вы сделали достаточно?

– Да, – угрюмо проговорил он. – Но есть еще дела. Я договорился с мистером Серваном, что все повара и официанты корпуса «Покахонтас» придут к нам, как только освободятся. Они будут здесь через четверть часа.

– О господи! – Я сел. – С каких это пор мы работаем в ночную смену?

– С тех пор, как обнаружили Ласцио с ножом в спине. – Его голос звучал еще мрачнее. – У нас очень мало времени. Может быть, недостаточно, если помнить рассказ миссис Койн.

– И эти вороны прилетят всей стаей? Их по крайней мере дюжина.

– Если под воронами ты подразумеваешь людей с черной кожей, то да.

– Я подразумеваю африканцев. – Я снова остановился. – Послушайте, босс. Вы сбились с пути, честно вам говорю. Африканцы, вороны, или как там еще, не скажут вам ничего, чего они не сказали бы косоглазому шерифу, когда он их допрашивал. Или вы надеетесь, что я пущу в ход выбивалку для ковров? Единственное, что можно сделать, это пригласить сюда завтра пораньше Толмена и шерифа, дать им послушать рассказ миссис Койн, и пусть делают что хотят.

Вульф хмыкнул:

– Они придут в восемь. Услышат ее рассказ и поверят ему, а может, и нет. В конце концов, она китаянка. Они будут допрашивать ее и, даже если поверят, не освободят Берена, потому что это не объясняет ошибок, которые он наделал. В полдень они начнут заниматься неграми. Бог знает, что́ они сделают и сколько это займет времени, но все говорит за то, что ко вторнику, когда наш поезд отбывает в Нью-Йорк, они еще ничего не добьются.

– Они умнее, чем вы себе представляете. Предупреждаю вас, вот увидите. Вы-то сами верите сказке миссис Койн?

– Конечно, это же очевидно.

– Не расскажете ли мне, как вам удалось выяснить, что она прищемила палец дверью столовой?

– Я этого не выяснил. Я знал, что она сказала Толмену, будто вышла в сад, все время была там и вернулась прямо в гостиную. Но я знал и то, что она прищемила палец. Когда она мне сказала, что ее палец придавило дверью главного входа, – сущая неправда, как я знал, – мне стало ясно: она что-то скрывает. И я постарался извлечь пользу из спектакля, который мы подготовили.

– Он был подготовлен мной. – Я сел. – Как-нибудь вы попытаетесь выманить деревья из коры. Не поведаете ли мне, зачем кому-то из негров понадобилось убивать Ласцио?

– Думаю, его наняли. – Вульф поморщился. – Не люблю убийц, хотя и зарабатываю на них. Но особенно терпеть не могу тех, кто покупает нужную ему смерть. Тот, кто убивает сам, пачкает в крови свои руки. А тот, кто платит за убийство… тьфу! Это более чем отвратительно – это бесчестно. Я уверен, что негра наняли. Естественно, для нас это досадное недоразумение.

– Все не так страшно. – Я махнул рукой. – Они скоро придут сюда. Я построю их в шеренгу. Вы прочтете им небольшую лекцию о гражданском праве и о том, что убивать за деньги некрасиво, даже если плата внесена вперед. Затем вы попросите того, кто пырнул Ласцио ножом, поднять руку. И его рука тут же взметнется вверх. А вам останется только спросить у него, кто платил ему и сколько.

– Хватит, Арчи. – Шеф вздохнул. – Поразительно, какие чудеса долготерпения я проявляю, слушая тебя… Но они здесь. Впусти их.

Это был тот случай, когда Вульф сделал преждевременные выводы, в чем так часто обвинял меня. Потому что когда я, миновав прихожую, открыл входную дверь, за ней стояли вовсе не негры, а Дина Ласцио. Я уставился на нее, подавляя удивление. Она взглянула на меня своими длинными сонными глазами и сказала:

– Мне очень неудобно беспокоить вас так поздно, но… могу ли я видеть мистера Вульфа?

Я попросил ее подождать и вернулся в комнату.

– Никаких чернокожих мужчин. Женщина. Миссис Филип Ласцио желает вас видеть.

– Что? Она?

– Да, сэр. В черном плаще и без шляпы.

– Черт бы ее побрал! – поморщился Вульф. – Приведи ее сюда.

Глава девятая

Я наблюдал и слушал, не в силах побороть скептического отношения к происходящему. Кончиками пальцев Вульф потирал щеку, а это означало, что он раздражен, но не пропускает ни звука. Дина Ласцио сидела перед ним, повесив плащ на спинку стула. Ее гладкая шея сверкала поверх простого черного платья без воротника, все тело было расслаблено, полузакрытые глаза сумрачны.

– Обойдемся без извинений, мадам, – буркнул Вульф. – Просто рассказывайте. Я жду посетителей и ограничен во времени.

– Я хочу говорить о Марко, – сказала она.

– Хорошо. Так что с ним?

– Вы так резки. – Она улыбнулась, и улыбка застыла в уголках ее губ. – Вы должны знать, что от женщины нельзя ожидать подобной прямоты в разговоре. Мы не идем прямой дорогой, а плутаем окольными тропами. И вы это знаете. Я просто поражаюсь, откуда вы столько знаете о женщинах вроде меня.

– Не могу сказать. А вы что, особый тип?

Она кивнула:

– Думаю, да. Да, я это знаю. Не то чтобы я к этому стремилась, но… – Тут последовал едва заметный жест. – Это сделало мою жизнь увлекательной, но не слишком спокойной. Это кончится… Не знаю, чем это кончится… Сейчас я беспокоюсь за Марко. Он уверен, что вы подозреваете его в убийстве моего мужа.

Вульф перестал тереть щеку.

– Чепуха, – отрубил он.

– Нет, не чепуха. Он так думает.

– Почему? Это вы ему сказали?

– Нет. И я отрицаю… – Она замолчала.

Наклонившись вперед, голова чуть набок, губы полуоткрыты, она смотрела на него. Я наблюдал за ней с удовольствием. Уверен, она не лгала, когда говорила, что не пытается быть женщиной особого типа, да ей и не требовалось пытаться. Что-то в ней – не только в лице – заставляло сразу взять определенный курс. Скептицизм не оставлял меня, но было нетрудно представить, что в один прекрасный момент его окажется недостаточно.

С тихим вздохом она спросила:

– Мистер Вульф, почему вы всегда стараетесь меня уколоть? Что вы имеете против меня? Вчера, когда я рассказывала вам о мышьяке, и сейчас, когда я говорю с вами о Марко… – Она откинулась назад. – Марко когда-то упоминал, что вы не любите женщин.

Вульф покачал головой:

– Могу только сказать: снова чепуха. Я не беру на себя такую дерзость. Не любить женщин? Они непостижимые создания, умеющие добиться своего. Из соображений удобства я поддерживаю видимость невосприимчивости к ним, которую выработал в себе несколько лет назад под давлением необходимости. Признаться, я испытываю к вам известное предубеждение. Марко Вукчич – мой друг, вы были замужем за ним и бросили его. Вы мне не нравитесь.

– Это было так давно! – Она сжала руки. Потом передернула плечами. – Так или иначе, сейчас я здесь ради Марко.

– Хотите сказать, что это он послал вас?

– Нет. Но я пришла ради него. Известно, что вы взялись снять с Берена обвинение в убийстве моего мужа. Как можно это сделать, если не обвинить Марко? Берен говорит, что оставил Филипа в столовой живым и здоровым. Марко утверждает, что, когда он вошел, Филипа там не было. И потом, сегодня вы спрашивали Марко, приглашал ли он меня танцевать и просил ли включить радио. Лишь одна причина могла вызвать такой вопрос: вы подозреваете, что он рассчитывал громкой музыкой заглушить шум, чтобы в гостиной не услышали того, как он… того, что произойдет в столовой.

– Значит, Марко рассказал вам, что я спрашивал про радио.

– Да. – Она ослепительно улыбнулась. – Он решил, что я должна знать. Знаете, он простил мне то, чего не прощаете вы…

Остальное я не услышал из-за стука в дверь. Я вышел в прихожую, закрыв за собой дверь в комнату Вульфа, и отпер наружную. Увиденное привело меня в ужас, хотя я и был предупрежден. Четверо или пятеро были зеленые куртки, которые пару часов назад прислуживали за ужином, остальные – повара и их помощники в обычной одежде. Светлый мулат средних лет, у которого не хватало мочки уха, служил старшим официантом в «Покахонтас». Я чувствовал к нему симпатию, ведь именно он поставил передо мной на стол тот чудесный коньяк. Я пригласил их войти и отступил в сторону, чтобы меня не затоптали. Затем пригласил их всех в мою комнату.

– Вам придется подождать здесь, ребята. У мистера Вульфа посетитель. Садитесь куда придется. Можно на кровать, это моя, и, похоже, мне не придется сегодня ею воспользоваться. Если ляжете спать, всхрапните за меня хоть пару раз.

Я оставил их и пошел посмотреть, как Вульф управляется с женщиной, которая ему не симпатична. Ни тот, ни другая не удостоили меня и взглядом.

– Я знаю кое-что кроме того, что сказала вам вчера, – говорила она. – Я знаю, что есть и другие кроме Берена и Марко. Как вы говорите, кто-то мог войти в столовую с террасы. Ведь над этим вы думаете, не так ли?

– Такая возможность есть. Но вернемся немного назад, миссис Ласцио. Я правильно понял, что Марко рассказал вам, как я спрашивал его про радио? И он боится, что я подозреваю, будто он включил радио, чтобы ему было проще и удобнее убить вашего мужа?

– Ну… – Она колебалась. – Не совсем так. Марко не выказал страха. Но по тому, как он рассказывал мне об этом, было ясно, что такая мысль у него есть. И я решила пойти к вам, чтобы выяснить, действительно ли вы подозреваете его.

– Вы пришли защитить его? Или удостовериться, что со свойственной мне бестактностью я не отмел сразу же вывод, который напрашивается из весьма своевременного включения радио?

– Ни то ни другое. – Она улыбнулась. – Вам не удастся рассердить меня, мистер Вульф. Что, разве вы делали и другие выводы? И много их?

Вульф нетерпеливо покачал головой:

– Вам плохо это удается, мадам. Не стоит и пытаться. Я имею в виду ваши попытки изобразить беззаботность. Я не прочь поупражняться в остроумии, когда на это есть время, но сейчас уже полночь, а в соседней комнате меня ждут люди. Давайте внесем ясность. Я признался в антипатии к вам. Я знал Марко Вукчича до и после того, как он женился на вас. Я видел, как он изменился. Почему я недоволен, что вы вдруг вновь избрали его объектом своих усилий? Да потому, что вы оставляете позади себя разрушения. Приучать человека к наркотикам неблагородно, но сделать это, а потом вдруг выкрасть у него весь запас – просто чудовищно. Закон природы таков, что мужчина должен физически и духовно питать женщину, а женщина – мужчину. Вы же ничего и никому не можете дать. Флюиды, идущие от вас – от ваших глаз, губ, нежной кожи, фигуры и движений, – тлетворны, губительны. Я прощаю вам: вы живая женщина с мощными инстинктами и завидными аппетитами, вы увидели Марко и захотели его. Вы отравили его вашими испарениями – сделали так, что они стали единственным, чем он хотел дышать, – а потом, повинуясь капризу, лишили его этой ядовитой атмосферы и оставили задыхаться.

Она и бровью не повела:

– Ведь я говорила вам, что принадлежу к особому типу женщин…

– Позвольте. Я пока не кончил. Когда еще мне представится возможность высказать вам все… Я ошибся, назвав это капризом, – это был холодный расчет. Вы ушли к Ласцио, человеку вдвое старше вас, потому что то был шаг вверх. Не в эмоциональном, а в материальном отношении. Вероятно, вы также обнаружили, что у Марко слишком твердый характер. Одному дьяволу известно, почему вы не шагнули еще выше, ведь Нью-Йорк предоставляет широкие возможности, а Ласцио был, с вашей точки зрения, всего лишь хорошо оплачиваемым поваром. Но, конечно, вы были молоды – сколько вам сейчас?

Она снова улыбнулась.

Он пожал плечами.

– Я полагаю также, что дело еще и в недостатке ума. Вы не слишком умны. По сути дела, вы не совсем нормальны в том смысле, что психически ненормальный человек плохо приспособлен к естественной и здоровой среде обитания здоровых людей. Ведь естественные побуждения человека включают в себя способность сопереживания, стремление обуздать свой эгоизм и хищнические инстинкты. Вот почему я назвал вас ненормальной. – Он сел прямо и нацелил на нее палец. – А теперь слушайте. У меня нет времени препираться с вами. Я не подозреваю Марко в убийстве вашего мужа, хотя и допускаю, что он, возможно, прикончил Ласцио. Я сделал все возможные выводы, вытекающие из факта включения радио в самую подходящую минуту, и продолжаю взвешивать их, но пока не пришел к окончательному заключению. Что еще вы хотите знать?

– Все, что вы сказали… – Ее рука поднялась и снова опустилась на ручку кресла. – Все это обо мне вам рассказал Марко?

– Марко пять лет не упоминал вашего имени. Что еще вы хотите знать?

Она смутилась. Я видел, как опускается и поднимается ее грудь, но тихих вздохов не услышал.

– Ничего хорошего не выйдет, раз я ненормальная. Но, думаю, я должна спросить вас, говорил ли вам Мальфи о Селоте?

– Нет. Кто это?

– Он сказал мне, – вмешался я. Оба воззрились на меня, а я продолжал: – Не успел доложить. Мальфи рассказал мне в гостиной после ужина, что когда-то давно Ласцио что-то там украл у парня по имени Селота. Селота поклялся убить его, а около месяца назад появился в Нью-Йорке и пришел к Мальфи проситься на работу. Мальфи не взял его, но Вукчич устроил Селоту к Рустерману, где тот проработал всего неделю, а потом исчез. Мальфи сказал, что говорил об этом с мистером Лиггетом и миссис Ласцио, а они посоветовали поделиться этим с вами.

– Спасибо. Что-нибудь еще, мадам?

Она выпрямилась и глянула на него из-под ресниц. Ее веки были опущены так низко, что я не разобрал выражения глаз и сомневаюсь, что это удалось Вульфу. Затем, не говоря ни слова, она выкинула такую штуку! Медленно, точно выдержав паузу, поднялась со стула, подошла к Вульфу и слегка похлопала его по плечу. Он дернулся и повернул свою толстую шею, чтобы посмотреть на нее. Но она отступила, сохраняя улыбку в уголках губ, и потянулась за плащом. Я поспешил подать его, надеясь на такое же похлопывание, но она не поверила в мою искренность. Она попрощалась с Вульфом ни тепло, ни холодно, просто сказала: «Спокойной ночи» – и направилась к выходу. Я проводил ее.

– Ну, как вы себя чувствуете? – спросил я Вульфа, вернувшись. – Что это было? Она пометила вас на убой? Или напустила порчу? – Я внимательно осмотрел его плечо. – А может, именно так окутывают ядовитыми испарениями? Что до этого Селоты, я как раз собирался о нем рассказать, когда она прервала нас. Обратили внимание: Мальфи говорит, что это она посоветовала ему рассказать вам о Селоте. Похоже, Мальфи и Лиггет приходили к ней днем, чтобы утешить.

Вульф кивнул:

– Но, как видишь, она безутешна. Приведи сюда этих людей.

Глава десятая

С моей точки зрения, дело выглядело безнадежным, Я готов был поставить десять против одного, что безграничное самомнение Вульфа обойдется нам в львиную долю ночного сна, а в итоге записать в актив будет нечего. Затея казалась мне идиотской, и я мог бы пойти еще дальше, сказав, что Вульф демонстрирует опасную неспособность приноровиться к естественной и здоровой среде обитания детективов. Вы только представьте себе: Лио Койн смутно видела человека в зеленой куртке, который стоял возле ширмы, прижав палец к губам, причем опознать его она не берется. А еще ей привиделось лицо другого слуги, точнее, его глаза – и этого она опознать тоже не может, – он смотрел в столовую через дверь буфетной. Все слуги накануне сказали шерифу, что ничего не видели и не слышали. Безнадежный случай. Добро бы еще они приходили по одному, но добиться толку от такой толпы – благодарю покорно, я бы на это не рассчитывал.

Проблема места была решена, когда им позволили сесть на пол. Всего их было четырнадцать. Вульф, прибегнув к своему излюбленному тону – «побеседуем как мужчина с мужчиной», – принес извинения. Затем он захотел узнать их имена и убедиться, что запомнил все. На это ушло еще десять минут. Мне было любопытно, с чего он начнет, но, оказывается, еще не все приготовления завершены: он спросил, чего бы они хотели выпить.

Они сказали, что ничего не хотят. Чепуха, заявил он, может, нам придется сидеть всю ночь. Это, похоже, не особенно пришлось им по душе. Дело кончилось тем, что я был послан заказать по телефону пиво, бурбон, имбирный эль, содовую, стаканы, лимон, мяту и лед. Все это означало, что Вульф настроен весьма решительно. Когда я присоединился к собранию, он говорил, обращаясь к низенькому толстяку, одетому не в зеленую куртку:

– Я рад возможности выразить вам свое восхищение, мистер Кребтри. Мистер Серван сказал мне, что мусс из икры готовили вы. Любой кулинар мог бы гордиться им. Я заметил, что мистер Мондор попросил добавки. В Европе нет такой икры.

Толстяк молча кивал. Все они держались скованно. Многие избегали смотреть на Вульфа. Босс сел лицом к ним, обвел всех глазами. Наконец, глубоко вздохнув, он начал:

– Видите ли, джентльмены, у меня очень скромный опыт общения с людьми вашего цвета кожи. Такое заявление может показаться вам бестактным, но не является таковым. Ясно, что с разными людьми следует говорить по-разному. Широко распространено мнение, будто в этой части страны между белыми и черными существуют совершенно определенные отношения. Это, вне всякого сомнения, верно в целом, но, как подсказывает вам собственный опыт, допускает огромное число вариантов. Например, здесь, в Канауа-Спа, вы хотите попросить об услуге и обращаетесь к мистеру Эшли, управляющему, или к мистеру Сервану. Мистер Эшли – грубый, раздражительный, очень тщеславный человек, и он буржуа. Мистер Серван вежлив, благороден, чувствителен, и он художник. Ясно, что манера общения с мистером Эшли будет иная, нежели с мистером Серваном.

Но еще важнее индивидуальных особенностей расовые и национальные отличия. Вот что я имел в виду, когда говорил, что у меня мало опыта общения с чернокожими людьми. Я подразумеваю чернокожих американцев. Много лет назад я вел некоторые дела с жителями Египта, Аравии и Алжира, но это, конечно, совсем другое. Вы, джентльмены, американцы, гораздо более американцы, чем я, так как я родился не здесь. Для вас же эта страна родная. Это вы и ваши соотечественники – и белые, и черные – позволили мне жить здесь, и, думаю, вы разрешите сказать, как я благодарен вам.

Кто-то что-то пробормотал. Вульф продолжал, не обращая на это внимания:

– Я попросил мистера Сервана, чтобы вы пришли сюда сегодня, так как мне надо задать вам несколько вопросов. Единственное, чего я добиваюсь, это получить нужную мне информацию. Буду вполне откровенен: если бы я думал, что могу получить ее давлением и угрозами, не колебался бы ни минуты. Конечно, я ни в коем случае не употребил бы насилие. Одно из моих романтических убеждений состоит в том, что применять насилие ниже достоинства человека, и полученное при помощи насилия обходится нам дороже, чем оно стоит. Повторяю: если бы я считал, что угрозами или уловками достигну цели, то не стал бы колебаться. Я же, напротив, уверен, что это ни к чему не приведет, и потому нахожусь в затруднении. Белые американцы говорили мне, что добиться чего-либо от черных можно только угрозами, насилием или обманом. Во-первых, я сомневаюсь, что это правда, но даже если и так, здесь не тот случай. Я не знаю, чем угрожать вам, не могу придумать никакой уловки и принципиально не прибегаю к насилию. – Вульф протянул к ним руки. – Мне нужна информация. Что будем делать?

Кто-то хихикнул, остальные посмотрели на него – и высокий с широкими скулами, прислонившийся к стене, очень темный; и толстяк, которому Вульф сделал комплимент по поводу мусса из икры, имевший вид сержанта на построении; и тот молодой, высокий; и мускулистый с плоским носом и в зеленой куртке, которого я заприметил в корпусе, потому что он ни разу не раскрыл рта, чтобы ответить на какой-нибудь вопрос. Старший официант с отрезанной мочкой сказал тихим шелковым голосом:

– Вы нас спросите, и мы ответим. Мистер Серван сказал, что мы должны поступить так.

Вульф кивнул:

– Думаю, что это единственный путь, мистер Моултон. И простейший. Но боюсь, что мы столкнемся с трудностями.

– Да, сэр. С какими трудности?

– Вы нас спросите, а мы вам скажем, – вклинился вдруг грубый голос.

Вульф посмотрел в ту сторону.

– Надеюсь, что так. Позвольте сделать замечание. Удивительно, что эти слова произнес человек по имени Гиацинт Браун. Никто этого не ожидал. А что касается трудностей… Арчи, принеси напитки. Может быть, кто-нибудь поможет мистеру Гудвину?

Это заняло еще минут десять, а то и больше. Четверо или пятеро по знаку старшего официанта принялись помогать мне. Вульфу дали пива. Я забыл включить в заказ молоко, пришлось сделать себе коктейль с бурбоном. Мускулистый парень с плоским носом пил имбирное пиво, остальные предпочли что покрепче. Рассевшись на полу и потягивая напитки, они обменивались негромкими замечаниями, но, когда Вульф поставил на стол опустевший стакан, в комнате воцарилось гробовое молчание.

– Что же касается трудностей, лучше всего пояснить на примере. Вы знаете, конечно, что мы занимаемся убийством мистера Ласцио. Вы сказали шерифу, что ничего не знаете, но мне нужно уточнить некоторые детали. А кроме того, вы, возможно, вспомните что-нибудь ускользнувшее из вашей памяти, когда вы говорили с шерифом. Я начну с вас, мистер Моултон. Во вторник вечером вы были и кухне?

– Да, сэр. Весь вечер. После того как гости покончат с соусом, нужно было подать омлет.

– Я знаю. Оставим это. Вы помогали накрывать на стол для дегустации?

– Да, сэр, – старший официант был подчеркнуто вежлив, – мы помогали мистеру Ласцио втроем. Лично я расставлял тарелки на сервировочном столике. Когда все было готово, мистер Ласцио позвал меня, чтобы обновить лед в воде. А потом я все время был в кухне. Все мы были.

– В кухне или в буфетной?

– В кухне. В буфетной нечего было делать. Одни готовили омлет, другие убирали, третьи доедали остатки утки. Мистер Серван разрешил нам.

– Конечно. Утка была выше всяких похвал.

– Да, сэр. Все эти джентльмены готовят как никто другой! Они действительно мастера.

– Они лучшие в мире. Они величайшие из ныне живущих мастеров самого тонкого и восхитительного искусства. – Вульф вздохнул, откупорил пиво, налил, мечтательно посмотрел на пену и вдруг резко спросил: – Значит, вы ничего не видели и не слышали?

– Нет, сэр.

– В последний раз вы видели мистера Ласцио, когда пришли положить лед в воду?

– Да, сэр.

– Как я понял, там было два ножа, чтобы резать голубей. Один стальной с серебряной ручкой, другой большой кухонный. Они оба лежали на столе, когда вы вошли со льдом?

Зеленая куртка помедлила не дольше секунды:

– Да, сэр, мне кажется, они были там. Я осмотрел стол и убедился, что все в порядке. Я отвечал за это и сразу заметил бы, если бы один из ножей исчез. Я даже проверил метки на блюдах.

– Вы имеете в виду карточки с номерами?

– Нет, сэр, пометки на блюдах мелом, чтобы не перепутали в кухне.

– Я их не видел.

– Правильно, сэр, они были очень маленькие, сделанные на самом краю. Когда я ставил блюда, я повернул их так, чтобы пометки оказались со стороны мистера Ласцио.

– Блюда стояли в правильном порядке, когда вы клали в воду лед?

– Да, сэр.

– Кто-нибудь пробовал соус, пока вы были там?

– Да, сэр. Мистер Кейт.

– И мистер Ласцио был жив.

– Да, сэр, вполне жив. Он отругал меня, что я кладу слишком много льда. Сказал, что можно переохладить нёбо.

– Так оно и есть. Не говоря уже о желудке. Не думаю, чтобы вы, когда были там, заглядывали за ширму.

– Нет, сэр. Мы поставили их, когда убирали после ужина.

– А потом вы не заходили в столовую, когда было найдено тело мистера Ласцио?

– Нет, сэр.

– Вы уверены?

– Конечно уверен. Я помню, что́ делаю.

– Полагаю, должны помнить. – Вульф нахмурился, схватил стакан с пивом и заглотнул содержимое.

Предоставленный себе старший официант отхлебнул хайбола, но я заметил, что он глаз не сводит с Вульфа. Вульф поставил стакан.

– Спасибо, мистер Моултон. – Он остановил взгляд на сидевшем слева от Моултона негре среднего роста с сединой в курчавых волосах и морщинами на лице. – Теперь вы, мистер Грант. Вы повар?

– Да, сэр. – Голос негра прозвучал хрипло, он откашлялся и повторил: – Да, сэр. Я готовлю птицу в главном здании, но здесь я помогал Кребби. Самых лучших из нас мистер Серван прислал сюда, чтобы произвести впечатление.

– Кто такой Кребби?

– Он имеет в виду меня. – Это сказал низенький толстяк с видом сержанта.

– А, мистер Кребтри! Значит, вы помогали готовить мусс из икры?

– Да, сэр, – сказал мистер Грант. – Кребби руководил, а я выполнял поручения.

– Ясно. Примите мои поздравления. Во вторник вечером вы были в кухне?

– Да, сэр. Я могу сказать коротко, мистер. Я был в кухне и ни разу из нее не выходил. Этого достаточно?

– Вроде бы. Вы не входили ни в столовую, ни в буфетную?

– Нет, сэр. Я уже говорил, что оставался в кухне.

– Значит, оставались. Никаких претензий, мистер Грант. Мне только надо было убедиться. – Взгляд Вульфа перешел дальше. – Мистер Уиппл. Я вас знаю, конечно. Вы талантливый и высококвалифицированный официант. Вы предупреждали мои желания за ужином. Вы кажетесь слишком молодым для такого профессионализма. Сколько вам лет?

Мускулистый парень с плоским носом посмотрел прямо в лицо Вульфу:

– Двадцать один.

Моултон строго глянул на него:

– Добавляй «сэр», – затем обратился к Вульфу: – Пол учился в колледже,

– Ясно. Какой колледж, мистер Уиппл?

– Гарвард… сэр.

Вульф поднял палец:

– Если вам неприятно говорить «сэр», отбросьте это. Вынужденная вежливость хуже, чем никакой. Вы были в общеобразовательном колледже?

– Я интересовался антропологией.

– Так. Я был знаком с Францем Боасом[12], и он подарил мне книгу с автографом. Как я помню, вы работали во вторник вечером. Вы прислуживали за ужином.

– Да, сэр. Я помогал в столовой и после ужина, убирал и готовил все к дегустации.

– В вашем голосе чувствуется неодобрение.

– Да, сэр. Если вы спрашиваете мое мнение, то это глупо и недостойно солидных людей тратить свое и чужое время…

– Заткнись, Пол! – Это был Моултон.

– Вы молоды, мистер Уиппл, – сказал Вульф. – Кроме того, у каждого свои ценности, и, если вы хотите, чтобы я уважал ваши, вы должны уважать мои. И еще напомню вам слова Пола Лоренса Данбара: «Лучшее, что может сделать опоссум, это насытить пустой желудок»[13].

Студент колледжа посмотрел на него с удивлением:

– Вы знаете Данбара?

– Конечно. Я не варвар. Но вернемся к вечеру вторника. Когда вы закончили помогать в столовой, вы вернулись в кухню?

– Да, сэр.

– И уходили оттуда…

– Совсем не уходил. До тех пор, пока мы не узнали о случившемся.

– Вы все время были в кухне?

– Да, сэр.

– Спасибо. – Взгляд Вульфа снова заскользил по лицам. – Мистер Дэггет…

Повторилось то же самое. Я придвинул стул поближе к стене, допил свой коктейль и закрыл глаза.

Голоса, вопросы и ответы достигали моих ушей только как шум. Я не услышал ничего существенного, да и вряд ли что-нибудь важное было сказано. Конечно, заявление Вульфа, что он не станет пользоваться уловками, потому что не может их придумать, звучало не более правдоподобно, чем если бы жираф утверждал, будто не может сорвать ветку, потому что у него короткая шея. Но мне казалось, что если он считает этот бег на месте хорошей идеей, то чем скорее он спустится с гор Западной Вирджинии на уровень моря, тем лучше.

Вопросы и ответы шли своим чередом. Вульф никого не пропустил и обращался к каждому в отдельности. Он ухитрился даже выяснить, что Гиацинта Брауна бросила жена, оставив у него на руках трех поросят. Пару раз я открывал глаза, чтобы выяснить, до кого он уже добрался, и снова закрывал их. Мои часы показывали четверть второго, когда сквозь открытое окно послышалось пение петуха.

– Арчи, пива, пожалуйста, – послышался вдруг голос.

Я замешкался, вставая, и Моултон опередил меня. Я снова сел. Вульф предложил всем наполнить стаканы, и большинство последовало его совету. Затем, выпив и вытерев губы, он обвел глазами всю компанию, пока они не замолчали в ожидании, что́ он скажет.

Тогда иным, сухим тоном он сказал:

– Джентльмены, я обещал, что покажу на конкретном примере трудности, о которых говорил. Сейчас мы столкнулись с ними. Мне было предложено спрашивать вас о том, что мне надо узнать. Я это сделал. Вы слышали все, что было сказано. Поразительно, но многие из вас знают, что кто-то сказал явную и бесспорную неправду.

Полная тишина. Вульф дал им собраться с мыслями и продолжил:

– Без сомнения, вам, как и всем, известно, что во вторник вечером между тем, как мистер Берен вышел из столовой и мистер Вукчич вошел туда, был промежуток в восемь или десять минут. Вам известно также, что мистер Берен говорит, что оставил мистера Ласцио в столовой живым и здоровым, а мистер Вукчич утверждает, что, когда он вошел в столовую, мистера Ласцио там не было. Конечно, мистер Вукчич не заглядывал за ширму. В этот промежуток длиною восемь или десять минут некто открыл дверь с террасы в столовую, заглянул внутрь и увидел двоих чернокожих мужчин. Один, в ливрее, стоял возле ширмы, приложив палец к губам, другой на несколько дюймов открыл дверь буфетной и подглядывал сквозь нее за тем другим, стоявшим у ширмы. Я не имею представления, кто прижимал к губам палец. Другой, без сомнения, был один из вас. Он солгал мне.

Снова молчание. Оно было прервано громким хрюканьем все из того же угла. На сей раз за ним последовали слова: «Скажи им, босс!» Полдюжины черных голов дернулись в ту сторону. Кребтри с отвращением сказал:

– Ты проклятый спившийся дурак, Бони, – и извинился перед Вульфом: – Этот малый просто дурацкий шут. Да, сэр. А что касается ваших слов, то нам всем жаль, если у вас создалось впечатление, будто кто-то из нас лжет вам. Вас плохо информировали.

– Нет, не могу с вами согласиться. Я располагаю достоверной информацией.

– Могу я спросить, кто заглянул в дверь и увидел все это? – осведомился Моултон своим шелковым голосом.

– Нет. Я сказал вам, что́ видели, и я знаю: так и было. – Глаза Вульфа хлестнули по лицам. – Оставьте попытки оспорить мою информацию. Те, кто ничего не знает, все равно ни при чем. Те, кто знает, знают и то, что сведения я получил от очевидца. В противном случае откуда бы я, например, знал, что человек у ширмы прижимал палец к губам? Нет, джентльмены, ситуация проста: я знаю, что по крайней мере один из вас солгал, и он знает, что я это знаю. Неужели нельзя разрешить простую ситуацию простым способом и покончить с ней? Давайте попробуем. Мистер Моултон, это вы выглядывали из двери, соединяющей столовую и буфетную?

Старший официант медленно покачал головой:

– Нет, сэр.

– Мистер Грант, вы?

– Нет, сэр.

– Мистер Уиппл, вы?

– Нет, сэр.

Он пошел по порядку и набрал четырнадцать отрицательных ответов из четырнадцати возможных. Исчерпав список, он налил в стакан пиво и насупился на пену. Все молчали, никто не двигался. Наконец, так и не выпив свое пиво, Вульф откинулся на спинку и покорно вздохнул. Почти шепотом он сделал резюме:

– Я боялся, что мы пробудем здесь бо́льшую часть ночи. Эти свои опасения я высказал вам. Я также говорил, что не собираюсь прибегать к угрозам. Но ваше единодушное отрицание превратило простую ситуацию в сложную. Это следует разъяснить.

Во-первых, повторяю, вы упорствуете в отрицании. В таком случае единственное, что я могу сделать, это обратиться к властям и позволить им допросить человека, который заглянул в столовую с террасы. Они, как и я, убедятся в достоверности информации и примутся за вас, джентльмены. Они будут убеждены, что один из вас видел человека у ширмы. Я не берусь гадать, что именно они предпримут, но положение создастся такое, что я поневоле выйду из игры.

Вульф снова вздохнул и оглядел присутствующих.

– Теперь представим, что интересующий меня человек, кто бы он ни был, оставит запирательство и скажет мне правду. Что произойдет? Опять-таки рано или поздно вам придется столкнуться с местными властями, но совсем при других обстоятельствах. А теперь я обращаюсь к одному из вас, и вы, в отличие от меня, знаете к кому. Не вижу, какой вред может произойти, если я скажу мистеру Толмену и шерифу, что вы пришли ко мне по моей просьбе и добровольно дали показания. Лицо, от которого я получил информацию, не будет замешано во всем этом, но вы можете быть уверены, что в случае необходимости я представлю это лицо полиции. Конечно, им не понравится, что при первоначальном допросе вы утаили такие важные факты, но, полагаю, я сумею это уладить. Никто из остальных не будет замешан.

А теперь, – Вульф снова внимательно оглядел сидящих, – теперь мы подходим к самой трудной части. Кто бы вы ни были, я понимаю, почему вы молчите, и сочувствую вам. Вы заглянули в дверь, – без сомнения, потому, что услышали шум, – и увидели человека вашего цвета кожи, стоящего возле ширмы, а меньше чем через сорок минут, узнав, что мистер Ласцио убит, поняли, что это сделал он. По крайней мере, сильно подозревали это. Вы увидели, что это чернокожий, и, вероятно, узнали его, потому что он был в ливрее Канауа-Спа, а следовательно, являлся служащим курорта, и он стоял лицом к вам. Это ставит перед нами новые трудности.

Если это близкий вам человек, думаю, вы будете и дальше отрицать всё, что бы вам ни говорили я или шериф. В этом случае ваши коллеги разделят с вами множество неприятностей, и помочь этому нельзя. Но если он не близок вам и вы не желаете указать на него только потому, что он ваш сослуживец, или, еще вероятнее, потому, что он вашего цвета кожи, мне бы хотелось сделать ряд замечаний. Во-первых, насчет сослуживца. Это чепуха. Века тому назад было доказано, что убить человека очень легко и, следовательно, люди должны защищать друг друга. Но если я защищаю вас, вы должны защитить меня, нравлюсь я вам или нет. Если вы не выполняете своей роли, то нарушаете соглашение и становитесь, таким образом, вне закона.

Но убийца был, как и вы, чернокожий. Согласен, это делает ситуацию щекотливой. Соглашения человеческого общества касаются не только убийств, но и тысячи других вещей. Совершенно очевидно, что в Америке, не говоря о других странах, белые лишили черных некоторых преимуществ этого соглашения. Можно еще сказать, что это лишение преимуществ распространяется в некоторых случаях даже до убийства. Например, в некоторых частях нашей страны белый может убить черного если не совершенно безнаказанно, то, по крайней мере, имея большие шансы избежать положенной законом кары. Это плохо. Это прискорбно, и я не виню чернокожих за то, что они считают это несправедливым. Но когда вы сталкиваетесь с фактом, а не с теорией, что вы можете предложить, чтобы изменить это?

Я говорю это вам, тому, кто видел человека у ширмы. Если вы покрываете его потому, что он дорог вам или по любой другой личной причине, мне нечего сказать, ибо я не люблю бесполезных разговоров, и вам придется выдержать поединок с шерифом. Но если вы покрываете его потому, что он черный, можно сказать многое. Вы этим только упрочиваете ту несправедливость, против которой сами с полным на то основанием выступаете. Идеальное соглашение между людьми предполагает, что различия расы, цвета кожи или религии не должны приниматься в расчет. Любой придающий значение этим различиям выступает, таким образом, против идеала, а вы поддерживаете их. Если в деле об убийстве вы руководствуетесь цветом лица убийцы, не важно, белый он, черный или ярко-розовый…

– Вы не правы! – Это резкое восклицание вырвалось у мускулистого паренька с плоским носом, студента колледжа.

Я вздрогнул, кто-то вскочил, все поглядели на него.

– Я думаю, что смогу доказать свои тезисы, мистер Уиппл, – возразил Вульф. – Если вы позволите мне закончить…

– Я не имею в виду ваши тезисы. У вас может быть своя логика. Я говорю о фактах, которыми вы оперируете. Об одном из них.

Вульф поднял брови:

– О каком же?

– Цвет лица убийцы. – Студент смотрел ему прямо в глаза. – Он не был черным. Я видел его. Это был белый.

Глава одиннадцатая

В ту же минуту раздался громкий треск, словно что-то обрушилось на пол. Оказалось, что Бони, усыпленный монологом Вульфа, проснулся от резкого заявления Уиппла, дернулся, потерял равновесие и бухнулся вверх тормашками. Кребтри помог ему подняться. Возникла общая сумятица.

– Вы видели человека у ширмы, мистер Уиппл? – тихо спросил Вульф.

– Да.

– Когда?

– Когда он стоял там. Это я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

– Ясно. И вы говорите, что он был белый?

– Нет. – Уиппл вперил взгляд в Вульфа, даже не оглянулся на шум. – Я не говорил, что он был белый, я сказал, что это белый человек. Когда я увидел его, он как раз был черным, потому что зачернил лицо.

– Почему вы так решили?

– Потому, что видел его. Вы думаете, я не в состоянии отличить жженую пробку от настоящего черного цвета кожи? Я сам чернокожий. Но это еще не все. Как вы сказали, он прижимал палец к губам, и его рука была другой. И тут не требовалось быть черным, чтобы понять, что к чему. Он был в черных перчатках.

– Почему вы пошли в буфетную и заглянули в дверь?

– Я услышал в столовой шум. Гранту понадобился для омлета красный перец, банка была пуста, и я пошел к буфету, что стоит в холле, за новой банкой. Там я услышал шум. В кухне царила суета, там ничего не слышали. Я влез на приступку и искал перец, а когда нашел, чуть приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, что́ случилось,

– Вы входили в столовую?

– Нет.

Вульф медленно покачал пальцем:

– Позвольте высказать предположение, мистер Уиппл: правда обычно хороша, ложь порою великолепна, но смесь того и другого всегда отвратительна.

– Я говорю только правду.

– А раньше не говорили. Почему – если убийца белый?

– Потому, что я зарекся вмешиваться в дела вашей расы. Если бы он был черный, я бы сказал. Черным нет нужды позорить свой цвет кожи, это преимущество они оставляют белым. Видите, чего стоит ваша логика!

– Но дорогой сэр! Это ничуть не умаляет достоинств моей логики, а только показывает, что вы согласны со мной. Когда-нибудь мы это обсудим. Значит, вы скрыли сей факт, считая, что это дело белых и что вы повредите себе, раскрыв его?

– Сильно поврежу. Вы северянин…

– Я человек или хотя бы стараюсь им быть. Вы изучаете меня как антрополог. Вы хотите стать ученым. Дайте мне обоснованный ответ: почему вы уверены, что это был белый?

Уиппл задумался.

– Я не уверен, – сознался он через минуту. – Жженая пробка даст такой же эффект и на светло-коричневой коже, и даже на очень темной. И конечно, любой может надеть темные перчатки. Но я уверен, что тот человек зачернил лицо жженой пробкой или чем-то еще и на нем были перчатки, и мне непонятно, зачем все это чернокожему. Потому я и решил, что это белый, хотя, конечно, уверен быть не могу.

– Ваши рассуждения представляются мне убедительными. Что он делал, когда вы увидели его?

– Стоял у ширмы, озираясь по сторонам. Он заметил меня случайно: услышать меня он не мог. Эта дверь открывается бесшумно, да я и приоткрыл ее всего на два-три дюйма, а из гостиной доносился звук радио, даже через закрытую дверь.

– Он был одет в ливрею Канауа-Спа?

– Да.

– А его волосы?

– Голову прикрывала форменная кепка. Затылка его я не видел.

– Опишите его: рост, вес…

– Он был среднего телосложения. Рост, наверное, пять футов восемь-девять дюймов, вес порядка ста пятидесяти или ста шестидесяти фунтов. Я особенно не присматривался. Я сразу увидел, что лицо у него зачернено, а когда он поднес палец к губам, я решил, что кто-то из гостей задумал розыгрыш, а шум, донесшийся до меня, был вызван тем, что он передвигал ширму. Я закрыл дверь и ушел, он в это время повернулся.

– К столу?

– Скорее, к двери на террасу.

Вульф вытянул губы:

– Так вы думали, что это гость готовит розыгрыш. Если бы вы задумались, кто именно, на кого бы вы указали?

– Не знаю.

– Попытайтесь, мистер Уиппл, мне нужны только общие приметы. Голова вытянутая или круглая?

– Вы попросили назвать его. Я не могу этого сделать. Он зачернил лицо и надвинул кепку пониже. Мне кажется, у него светлые глаза. Лицо не длинное и не круглое, овальное. Я видел его всего одну секунду.

– А у вас не возникло убеждение, будто вы видели его раньше?

Студент покачал головой:

– Убеждение у меня возникло только одно: я не желаю вмешиваться в шутки белых. Тем более в историю с убийством.

Пивная пена в стакане Вульфа осела. Босс поднял стакан, нахмурился, поднес его ко рту и, сделав пять глотков, поставил на стол пустым.

– Хорошо. – Он снова уставился на Уиппла. – Вы должны простить меня, сэр, если я напомню, что вытянул всю эту историю из вас помимо вашей воли. Думаю, вы не сгустили красок, но и не разбавили. Вернувшись в кухню, вы кому-нибудь рассказали об увиденном?

– Нет, сэр.

– Такое необычное происшествие – чужой в ливрее Канауа-Спа, да еще загримированный и в перчатках – вы не сочли достойным упоминания?

– Нет, сэр.

– Ты проклятый дурак, Пол! – Это встрял раздраженный Кребтри. – Думаешь, мы глупее тебя? – Он повернулся к Вульфу: – Мальчишка ужасно тщеславен. У него доброе сердце, но никто этого не видит, зато голова работает туго. Нет, сэр, вернувшись в кухню, он все рассказал нам. Мы все слышали это. А о подробностях спросите Моултона.

Старший официант с отрезанным ухом дернулся в его сторону:

– Что ты болтаешь, Кребби?

Тот спокойно встретил его взгляд:

– То, что слышал. Пол все рассказал, так ведь?

Моултон кивнул. Он смотрел на Кребтри еще несколько секунд, пожал плечами и заговорил своим обволакивающим голосом, обращаясь к Вульфу:

– Все так. Я как раз собирался сказать вам, когда Пол кончил. Я тоже видел того человека.

– Человека у ширмы?

– Да, сэр.

– Каким образом?

– Мне показалось, что Пол слишком долго ищет перец, и я пошел за ним в буфетную. Когда я вошел, он как раз закрывал дверь. Он показал пальцем на дверь и сказал, что там кто-то есть. Я не понял, что́ он имеет в виду. Конечно, я знал, что там мистер Ласцио, и приоткрыл дверь, чтобы посмотреть. Я увидел спину того человека – он шел к двери на террасу. Я не видел его лица, но заметил темные перчатки и, конечно, ливрею. Я закрыл дверь и спросил Пола, кто это был. Он ответил, что не знает, но думает, что кто-то из гостей устраивает розыгрыш. Я отослал Пола с перцем в кухню и снова приоткрыл дверь, но того человека уже не было. Тогда я открыл дверь пошире, чтобы спросить мистера Ласцио, не нужно ли ему чего-нибудь. Возле стола его не было. Я вошел, но его не было нигде. Это показалось мне странным, потому что я знал, как должна проходить дегустация, но не могу сказать, что очень удивился.

– Почему?

– Ну, сэр… позвольте мне сказать, что все гости вели себя очень своеобразно с самого начала.

– Хорошо, позволяю вам это.

– Да, сэр. И я решил, что мистер Ласцио вышел в гостиную или еще куда-нибудь.

– Вы не заглядывали за ширму?

– Нет, сэр. Я не видел причин для беспокойства.

– В столовой никого не было?

– Нет, сэр, я никого не видел.

– И что же вы сделали, вернулись в кухню?

– Да, сэр. Я не мог себе представить…

– Не вздумай на этом прерваться. – Это снова встрял толстяк. – Мистер Вульф – человек добросердечный, но мы помним в точности все, что ты рассказал нам тогда.

– Правда, Кребби?

– Ты знаешь, что правда.

Моултон снова пожал плечами:

– Да, я как раз хотел сказать. Прежде чем вернуться в кухню, я осмотрел стол, ведь я за него отвечаю.

– Стол, где стояли блюда?

– Да, сэр.

– Одного ножа недоставало?

– Этого я не знаю. Думаю, я бы заметил, а может, и нет, потому что я не поднимал крышки с блюд, где лежали голуби, а нож мог быть под крышкой. Кто-то набезобразничал с блюдами. Они все были перепутаны.

– Сколько?

– Все, кроме двух. Номера восемь и девять стояли правильно, а все остальные вперемешку.

– Вы можете подтвердить это под присягой, мистер Моултон?

– Да, похоже, придется.

– Вы можете?

– Да, сэр, могу.

– Ну а когда вы заметили путаницу, вы расставили блюда в правильном порядке?

– Да, сэр. Конечно, это не мое дело, я знаю. Но если мистер Серван согласится выслушать меня, я сделал это ради него. Я не хотел, чтобы он проиграл пари. Я слышал, как он заключил пари с мистером Кейтом, что все участвующие в дегустации угадают на восемьдесят процентов, и когда я увидел, что все перепутано, то решил, что кто-то пакостит ему. Поэтому я все поставил на место и быстро убрался.

– Вряд ли вы помните, как именно они были перепутаны. Например, где стоял номер первый?

– Нет, сэр, не могу сказать.

– Не важно. – Вульф вздохнул. – Спасибо вам, мистер Моултон, и вам, мистер Уиппл. Уже поздно. Боюсь, спать нам придется мало, потому что надо связаться с мистером Толменом и шерифом как можно раньше. Полагаю, вы все живете здесь?

Они ответили утвердительно.

– Отлично. Я буду посылать за вами. Не думаю, что вы потеряете работу, мистер Моултон. Я постараюсь повлиять на здешнее руководство. Благодарю всех, джентльмены, за долготерпение. Ваши шляпы, вероятно, в комнате мистера Гудвина?

Они помогли мне ополоснуть бутылки и стаканы, с чем мы благодаря их навыкам справились довольно быстро. Не помогал только студент, он решил перекинуться еще парой слов с Вульфом. Наконец шляпы и кепки были разобраны, и я проводил их. Браун поддерживал под руку Бони, который все еще что-то бормотал.

Свет зари проникал в комнату Вульфа даже сквозь тяжелые гардины. Это была уже вторая заря, которую я встречал на ногах. Я начал уже подумывать, не присоединиться ли мне к секте солнцепоклонников. Казалось, на мои веки налип засохший цемент. Но Вульф и не думал расставаться со своим креслом.

– Поздравляю, – сказал я. – Чтобы стать совой, вам недостает только крыльев. Попросить, чтобы нас разбудили в двенадцать? Тогда до ужина у вас еще будет целых восемь часов.

Он скорчил рожу:

– В какую тюрьму они посадили Берена?

– Думаю, в Куинби, тюрьму штата.

– Далеко она?

– О, около двадцати миль!

– Мистер Толмен там живет?

– Не знаю. Контора его должна быть там, раз он государственный обвинитель.

– Выясни, пожалуйста, и соедини меня с ним. Надо, чтобы он приехал сюда вместе с шерифом к восьми. Скажи ему… Нет. Когда дозвонишься, дай трубку мне.

– Сейчас?

– Сейчас.

Я воздел руки к небу:

– Сейчас половина пятого утра! Заставлять человека…

– Арчи, пожалуйста. Ты уже учил меня обращению с цветными. Теперь станешь учить обращению с белыми?

Я пошел звонить.

Глава двенадцатая

Косоглазый шериф Петтигрю покачал головой:

– Спасибо, я постою. Завяз в грязи, вытаскивая машину, так что выпачкаю весь стул.

Мой приятель Барри Толмен явно нуждался в бритье, но грязным не был и потому не колеблясь занял стул. Было восемь часов девять минут утра, четверг. Я чувствовал себя совершенно разбитым, потому что в пять утра разделся и лег как последний дурак, попросив разбудить меня в семь тридцать. Этот двухчасовой сон начисто лишал веры в добро. Вульф завтракал, сидя в большом кресле, облаченный в желтый халат, чисто выбритый и причесанный. У него пять желтых халатов. С собой мы взяли один, из тонкой шерсти, с коричневыми отворотами и таким же поясом. На шее Вульфа красовался галстук.

– Как я уже сказал вам по телефону, – начал Толмен, – в половине десятого я должен быть в суде. Если необходимо, мой помощник может отложить слушание дела, но мне бы этого не хотелось. Нельзя ли поторопиться?

Вульф размачивал рогалик в шоколаде. Покончив с этим, он сказал:

– В большей степени это зависит от вас, сэр. Я никак не мог приехать в Куинби по причинам, которые скоро вам станут ясны. Я сделаю все как можно быстрее. Я еще не ложился.

– Вы сказали, у вас есть информация…

– Да. Но обстоятельства требуют вступления. Я полагаю, вы арестовали мистера Берена, так как были убеждены, что он виноват. Вы вовсе не выбирали его козлом отпущения. Если бы возникли серьезные сомнения в его виновности…

– Конечно, – нетерпеливо перебил Толмен, – я говорил вам…

– Да, говорили. Теперь давайте кое-что вообразим. Предположим, что был нанят адвокат, представляющий интересы Берена, и меня попросили найти доказательства в защиту обвиняемого. Предположим дальше, что я нашел доказательства, причем такие, которые заставят немедленно оправдать его, как только будут изложены в суде. Предположим, вы потребуете, чтобы я представил их сейчас. Но правда или нет, что по закону вы не можете настаивать на этом? Что эти доказательства – наша собственность до тех пор, пока нам не представится случай воспользоваться ими?

Толмен нахмурился:

– Правда, конечно. Но, черт побери, я говорил вам, что если улики против Берена будут опровергнуты…

– Знаю. Я могу сейчас представить объяснение, которое полностью очистит его. Но я сделаю это лишь на определенных условиях.

– Каких?

Вульф глотнул шоколаду и вытер губы.

– Они не особенно обременительны. Во-первых, если объяснение вызовет сильное сомнение в виновности Берена, он должен быть немедленно освобожден.

– Кто будет решать, насколько сильно сомнение?

– Вы.

– Хорошо, согласен. Это может быть сделано за пять минут.

– Отлично. Во-вторых, вы скажете мистеру Берену, что это я отыскал доказательство, которое позволило его освободить, я один отвечаю за данное доказательство и только Богу ведомо, что́ могло бы случиться с Береном, если бы я не сделал этого.

Толмен, не переставая хмуриться, раскрыл рот, но шериф опередил его:

– Подожди, Барри. Придержи лошадей. – Он покосился на Вульфа. – Если у вас действительно есть это доказательство, рано или поздно оно выплывет наружу. Мы здесь, в Западной Вирджинии, так медлительны…

– Мистер Петтигрю, прошу вас. Я не хлопочу о славе, она меня не интересует. Говорите журналистам что хотите, но мистер Берен должен знать совершенно точно, что это сделал я, и сказать ему обязан мистер Толмен.

– Ну, Сэм? – спросил Толмен.

– Ни черта не понимаю, – пожал плечами шериф.

– Хорошо, – сказал Толмен Вульфу, – я согласен.

– Прекрасно! – Вульф поставил чашку. – В-третьих, в двенадцать сорок я уезжаю в Нью-Йорк, и ни при каких обстоятельствах – даже если возникнет подозрение, что я убил мистера Ласцио или являюсь соучастником убийства, – меня не задержат.

– Хоть к черту в ад, – отозвался Петтигрю со здоровым юмором.

– Нет, не в ад, – вздохнул Вульф, – в Нью-Йорк.

Толмен запротестовал:

– А если вы потребуетесь как свидетель?

– Не потребуюсь, поверьте мне на слово. Я же собираюсь поверить вам на слово. Даю вам слово, что в течение тридцати минут вы услышите все существенное, что я знаю об этом происшествии. Я хочу быть уверен, что меня не будут задерживать, если вдруг покажется, что я могу пригодиться. Уверяю вас, что не понадоблюсь ни при каких обстоятельствах, напротив, буду лишь помехой. Итак, сэр?

Толмен явно колебался.

– Принято на веру. Я согласен, – произнес он наконец.

Вообразите, с каким облегчением вздыхает канарейка, томившаяся в клетке, когда ее выпускают на волю, и вы получите представление о том вздохе, который вырвался у Вульфа.

– Теперь, сэр, четвертое условие. Выдвигать его у меня меньше оснований, но, думаю, оно может быть выполнено. Доказательство, которое я собираюсь вам представить, получено мною от двух людей. Я сумел получить его, используя методы, доказавшие свою эффективность. Вас может возмутить тот факт, что эти люди не представили его вам, хотя имели такую возможность. Тут я ничем не могу помочь. Я не в силах повлиять на ваши чувства, но волен попросить вас, и я обещал это. Я хочу, чтобы вы дали слово, что этих людей не будут травить, запугивать, оскорблять, а также не лишат свободы и не станут преследовать как-нибудь иначе. Это продиктовано тем соображением, что они только свидетели и ни в малейшей степени не разделяют вины в преступлении.

– Черт, мистер, мы и не думаем оскорблять людей!

– Не запугивать, не травить, не оскорблять, не лишать свободы, никаких преследований. Допрашивать, конечно, можно сколько угодно.

Толмен покачал головой:

– Они свидетели. Они могут уехать из штата. И наверняка уедут. Вы вот уже собрались.

– Вы можете взять с них подписку о невыезде.

– До суда.

Вульф поднял палец:

– Но не до суда над Береном.

– Я не имею в виду Берена. Если ваши доказательства так бесспорны, как вы говорите. Но можете быть совершенно уверены, что суд все-таки состоится.

– Я искренне надеюсь на это. – Вульф отломил кусок рогалика и намазал его маслом. – Ну, так как, сэр? Раз уж вы хотите довести дело до суда… Я многого не прошу, только уважительного обращения с моими свидетелями. В противном случае вам придется докапываться до них самому, а чем дольше вы продержите за решеткой мистера Берена, тем глупее будете выглядеть в итоге.

– Хорошо, – кивнул голубоглазый атлет. – Согласен.

– С выдвинутыми мною условиями?

– Да.

– Значит, со вступлением покончено. Арчи, приведи их.

С трудом подавив зевок, я поднялся и пошел в свою комнату. Когда я уходил, они как раз приводили себя в порядок. Вульф подготовил утренний спектакль, пока я спал. Теперь я застал актеров облаченными в ливреи. Пол Уиппл был бодр и глядел вызывающе, а Моултону явно хотелось спать, и он нервничал. Я объявил, что им пора на сцену, и пропустил вперед.

Вульф попросил меня принести стулья, и Моултон бросился мне помогать. Толмен взирал на нас с изумлением.

– Будь я проклят! – воскликнул Петтигрю. – Да это же пара ниггеров! – Он повернулся к Вульфу с явной обидой: – Послушайте, я допрашивал всех этих ребят, и если они…

– Это мои свидетели, которых мистер Толмен хочет представить суду, – отрезал Вульф. – Я говорил, что вы, возможно, будете возмущены. Но держите свое возмущение при себе. – Он обернулся к студенту: – Мистер Уиппл, думаю, сначала мы выслушаем вас. Расскажите этим джентльменам то, что вы поведали мне ночью.

Петтигрю выступил вперед, в глазах его сквозило бешенство:

– Мы в Западной Вирджинии не величаем ниггеров мистерами и не нуждаемся, чтобы кто-то нам указывал…

– Заткнись, Сэм! – резко оборвал его Толмен. – Мы теряем время. Вас зовут Уиппл? Чем вы занимаетесь?

– Я официант, сэр, – спокойно ответил парень. – Во вторник после обеда мистер Серван назначил меня на дежурство в «Покахонтас»…

В результате Толмен все-таки опоздал в суд, потому что уехал из Канауа-Спа уже после половины десятого. Чтобы выслушать рассказ обоих, понадобилось всего четверть часа, но они никак не хотели заканчивать. Толмен все задавал вопросы, а Петтигрю все встревал с замечаниями, что он-де знает, как учился Уиппл и какая наука тому нужна на самом деле. Толмен все время одергивал шерифа и провел что-то вроде настоящего перекрестного допроса. Два или три раза я даже заметил, что Вульф, лениво заканчивающий завтрак, одобрительно кивал, признавая хорошую работу Толмена. Уиппл держался спокойно, но я видел, как трудно было ему не реагировать на выходки Петтигрю. Моултон же начал нервно и сбивчиво, но потом успокоился. Да ему и надо было только отвечать на вопросы Толмена, так как шериф сосредоточился на Уиппле.

Наконец любопытство Толмена было удовлетворено. Он вопросительно посмотрел на Вульфа, перевел взгляд на шерифа и осуждающе взглянул на Моултона.

– Где ваши кепки, ребята? – осведомился Петтигрю. – Нам придется забрать вас в Куинби.

– Нет, – твердо сказал Вульф. – Помните уговор. Они останутся здесь и займутся своими делами. Я уже переговорил с мистером Серваном.

– Мне наплевать, хоть бы вы договорились с самим Эшли! Они посидят за решеткой, пока дело не будет кончено.

Взгляд Вульфа переместился:

– Мистер Толмен?

– Ну… мы же договаривались, что их задержим.

– Да, но потому, что вы полагали, будто эти люди могут покинуть сферу вашей юрисдикции. У них здесь работа, зачем же им уезжать? У мистера Моултона жена и дети, мистер Уиппл учится в университете. – Он посмотрел на шерифа: – Ваше мнение, будто вы умеете обращаться с цветными, а я нет, полная чепуха. Во вторник вечером вы как официальное лицо допрашивали этих людей и ничего не смогли узнать. У вас даже не возникло подозрений. Я побеседовал с ними сегодня ночью и открыл важнейшую для расследования информацию. Уверен, у вас хватит ума понять, как вы дискредитировали себя. Вы хотите, чтобы все узнали об этом? Пф! – Он повернулся к паре в зеленых куртках: – Идите к себе и принимайтесь за работу. Вы понимаете, конечно, что ваши показания потребуются мистеру Толмену, поэтому держитесь в поле его зрения. Ступайте.

Пол Уиппл тут же направился к двери. Моултон, поколебавшись минуту, последовал его примеру, а я пошел запереть за ними наружную дверь.

Когда я вернулся, Петтигрю стоял посреди комнаты и произносил длинную тираду, касавшуюся племенных обычаев и личных черт дикарей. Толмен выглядывал из-за его плеча, засунув руки в карманы и наблюдая за Вульфом, который сосредоточенно собирал по тарелке крошки. Никто не обращал на беснующегося шерифа внимания.

– Итак, сэр? – Вульф поднял глаза.

Толмен кивнул:

– Да, вы, кажется, победили. Похоже, они говорят правду. Они, конечно, могут нагородить что угодно, но на сей раз, похоже, все правда. – Его голубые глаза слегка сузились. – Надо еще кое-что обсудить. Как я понимаю, вас наняли, чтобы вызволить Берена, и еще я слышал, что вам предложили большие комиссионные, чтобы уговорить Берена занять должность Ласцио. Я узнал это от Клея Эшли, а он – от своего приятеля Лиггета из отеля «Черчилль». Естественно, возникает вопрос, до каких пределов вы могли дойти, отыскивая свидетельства невиновности Берена.

– Вы выразились слишком деликатно. – Уголки губ Вульфа чуть поднялись. – Вы имеете в виду фабрикацию доказательств. Уверяю вас, я не настолько глуп, чтобы кого-либо подкупить и заставить беззастенчиво лгать. Кроме того, мне пришлось бы подкупить не двоих человек, а четырнадцать. Они дали показания прошедшей ночью в присутствии всех поваров и официантов, дежуривших в корпусе «Покахонтас». Можете допросить их всех. Нет, сэр, эти показания достоверны. Да вы и сами знаете это, вы хорошо допросили их. А теперь, раз вы так торопились попасть назад в Куинби к началу выступления в суде…

– Да, знаю. – Толмен не шевелился. – С этим убийством просто какая-то путаница. Если ниггеры говорят правду, – а мне кажется, что так оно и есть, – вы понимаете, что́ это значит? Помимо всего прочего это означает, что все присутствовавшие вне подозрений, кроме этого Блана, который говорит, что был в своей комнате. А он приезжий, и каким образом мог он раздобыть форму Канауа-Спа? Если исключить и его, то останется только весь белый свет.

– Да, это сложная задача, – пробормотал Вульф. – Благодарение Богу, что не мне решать ее. Но как же наш уговор – я свою часть выполнил, не так ли? Я ведь сумел заронить в вас сильные сомнения в виновности мистера Берена?

Шериф фыркнул.

– Да, – коротко сказал Толмен. – Тем фактом, что блюда были переставлены, – несомненно. Но кто, черт побери, переставил их?!

– Не могу сказать. Возможно, убийца, а возможно, сам мистер Ласцио, чтобы выставить Берена дураком. – Вульф пожал плечами. – Это ваша работа. Вы освободите Берена сегодня утром?

– Что еще я могу сделать? Я не вправе больше задерживать его.

– Прекрасно. Теперь, если не возражаете, раз вы спешите, а я еще не спал…

– Да…

Толмен не трогался с места. Он так и сидел, засунув руки в карманы и описывая небольшие круги носками ботинок.

– Чертовская путаница, – помолчав немного, объявил он. – Кроме Блана, просто не за кого зацепиться. Описание этого черного подходит к кому угодно. Возможно, конечно, что это все-таки был негр, который нацепил черные перчатки и вымазался, чтобы сбить нас со следа. Но кому из них понадобилось убивать Ласцио?

Он снова умолк. Наконец прокурор резко выпрямился.

– Послушайте, я не жалею, что вам удалось вытащить Берена, хотя теперь образовалась эта путаница. И я выполню условия, на которые согласился, и не стану мешать вашему отъезду. Но раз уж вы раскопали эти доказательства, что еще вам удалось выудить? Признаю, что вы в этой истории с Береном сделали из меня мартышку, не говоря уже о сидящем здесь шерифе. Может, сделаете еще что-нибудь в этом роде? Что вы еще знаете?

– Абсолютно ничего.

– А хоть какая-нибудь идея, кто мог быть в столовой, у вас есть?

– Никакой.

– Вы думаете, это француз? Блан?

– Не знаю. Сомневаюсь.

– А китаянка, что гуляла по саду, – думаете, она замешана?

– Нет.

– А то, что радио включили именно в то время, это, по-вашему, важно?

– Безусловно. Оно заглушило звук падения Ласцио и его крик, если он кричал.

– Но радио включили специально?

– Не знаю.

Толмен нахмурился:

– Когда я подозревал Берена, то думал, что радио включили в силу чистого совпадения или убийца воспользовался тем, что оно уже работало. Теперь вопрос снова открыт. – Он наклонился к Вульфу. – Я хочу, чтобы вы кое-что сделали для меня. Я не считаю себя дураком, но у меня мало опыта, а вы не только старше и опытнее, но и слывете лучшим в своем деле. Я не привык звать на помощь, даже когда нуждаюсь в этом. Мне кажется, что теперь надо хорошенько побеседовать с Бланом, и я бы хотел, чтобы вы присутствовали. А еще лучше проведите допрос сами, а я посижу и послушаю. Согласны?

– Нет, сэр.

Это застало Толмена врасплох.

– Нет. Я не стану даже обсуждать это. Черт возьми, я приехал сюда отдохнуть! – Вульф скорчил гримасу. – В понедельник я провел ночь в поезде и не спал. Во вторник вы держали меня до четырех утра. Прошлой ночью у меня тоже не было времени спать, потому что пришлось выручать мистера Берена. Сегодня вечером мне предстоит сделать важный доклад перед уважаемыми людьми по вопросу, в котором они большие специалисты. Мне надо освежиться сном, и вот моя постель. А что касается беседы с мистером Бланом, то напоминаю: вы обещали освободить мистера Берена сразу же, как я представлю доказательства.

Его вид и голос не оставляли никакой надежды. Шериф начал говорить что-то, но меня отвлек стук в дверь. Я пошел в прихожую, говоря себе, что, если кто-то попытается отложить наше освежение сном еще на какое-то время, я задушу его и оставлю лежать под дверью.

Возможно, именно такая участь постигла бы Вукчича, но я не мог бороться с женщиной, а его сопровождала Констанца Берен. Я распахнул дверь. Вукчич начал извиняться, но она не пожелала затруднять себя этим и двинулась вперед.

Я догнал ее и удержал за руку:

– Подождите минуту! У нас гости. Здесь ваш приятель Барри Толмен.

– Кто? – она повернулась ко мне.

– Вы слышали. Толмен.

Она развернулась и ворвалась в комнату Вульфа. Вукчич пожал плечами и последовал за ней. Я вошел следом, думая, что если понадобится метла и совок для мусора, то я смогу принести их позже.

Толмен вскочил на ноги и воззрился на нее. Две секунды он был белым как мел, затем лицо его приняло красивый красноватый оттенок, и наконец прокурор заговорил:

– Мисс Берен! Слава богу…

Ледяная волна презрения окатила его. Он так и застыл с раскрытым ртом. Заморозив окружного прокурора, Констанца бросила другой опустошительный взгляд на Ниро Вульфа:

– А вы говорили, что поможете нам! Вы сказали, что заставите их освободить моего отца! – Только самый последний червяк был достоин такого презрения. – И это вы предложили им проверить листки – ну те, с ответами! Вы, наверное, думали, что никто не узнает…

– Моя дорогая мисс Берен!..

– А теперь все знают! Это вы нашли улику против него! Такую улику! А еще притворялись передо мной, мистером Вукчичем и мистером Серваном…

Я поймал взгляд Вульфа и увидел, что его губы шевелятся, хотя и не мог разобрать слов. Сделав шаг вперед, я схватил ее за руку и повернул к себе:

– Послушайте! Дайте же возможность…

Она вырывалась, но я крепко держал.

– Она истеричка. Выведи ее отсюда, – резко распорядился Вульф.

– Я не истеричка, – спокойно ответила Констанца.

– Нет, истеричка. Все женщины истеричны. Их спокойствие – это только пауза между двумя истериками. Я хочу вам кое-что сказать. Будете слушать?

Она стояла и смотрела на него. Он кивнул:

– Благодарю вас. Я объяснюсь исключительно потому, что хочу сохранить дружелюбные отношения с вашим отцом. Когда я предложил сравнить ответы участников с контрольным списком, у меня и в мыслях не было, что это обернется против вашего отца. Наоборот, я считал, что это очистит его от подозрений. К сожалению, получилось иначе, и потребовалось устранить недоразумение, которое я невольно вызвал. Единственным способом сделать это было найти свидетельство, которое подтвердило бы невиновность Берена. Я нашел его. Ваш отец будет освобожден в течение часа.

Констанца в изумлении уставилась на него. С нею произошли те же метаморфозы, что незадолго до этого с Толменом: сначала она стала совершенно белой, потом краска постепенно залила ее щеки.

– Но… но… я не верю. Я только что была там… и они даже не разрешили мне увидеть его…

– Вам больше не нужно туда ездить. Вы встретитесь с отцом здесь сегодня. Я обещал снять с него это нелепое обвинение вам, мистеру Сервану и мистеру Вукчичу и сделал это. Мистеру Толмену предъявлены доказательства. Или вы не понимаете, что́ я говорю?

Она явно начинала понимать, ибо вид ее совершенно изменился. Глаза округлились, от уголков губ к носу протянулись косые складочки, щеки покраснели, а подбородок задергался. Она собиралась разреветься, и, похоже, это было к лучшему. Примерно полминуты ей казалось, что она сможет удержаться, а затем, поняв, что это невозможно, она повернулась и выбежала из комнаты. Это словно вернуло к жизни обмершего Толмена. Не тратя времени на прощания, он ринулся к двери, которую Констанца оставила открытой, и исчез.

Мы с Вукчичем переглянулись. Вульф вздохнул. Шериф зашевелился.

– Вы, конечно, ловкач, – заявил он Вульфу, – и все такое, но, будь я Барри Толмен, вы бы не уехали отсюда ни двенадцатичасовым, ни каким другим поездом, пока все окончательно не прояснится.

Вульф кивнул.

– Всего хорошего, сэр, – произнес он.

Шериф вышел и с такой силой хлопнул дверью, что я подскочил на стуле.

– Мои нервы, словно рыбка, трепыхающаяся на крючке, – заключил я, придя в себя.

Вульф посмотрел на Вукчича.

– Ну, Марко? – осведомился он. – Думаю, теперь мы можем наконец поздороваться. Ты за этим пришел?

– Нет. – Вукчич запустил пальцы в волосы. – Я считал своим долгом быть рядом с дочкой Берена и, когда она решила ехать в Куинби – городок, где находится тюрьма, – отвез ее. А там ей не дали повидаться с отцом. Если бы я знал, что ты уже нашел доказательства, которые оправдывают его… – Он встряхнулся. – А кстати, что это за доказательства? Если не секрет.

– Не знаю, секрет это или нет. Мне они больше не принадлежат. Я передал все властям, теперь им решать, надо ли обнародовать представленные мной сведения. Я тебе одно скажу, и это не секрет: я сегодня не ложился.

– Совсем?

– Совсем.

Вукчич усмехнулся:

– Ты не выглядишь особенно усталым. – Его пальцы снова оказались в волосах. – Послушай, Ниро. Я хочу тебя кое о чем спросить. Дина приходила к тебе сегодня вечером. Так ведь?

– Да.

– Чего она хотела? Если, конечно, ты мне можешь сказать.

– Суди сам. Она сказала, что принадлежит к особому типу женщин. Ей кажется, что ты думаешь, будто я подозреваю тебя в убийстве Ласцио. – Вульф скорчил гримасу. – И она похлопала меня по плечу.

– Она просто дура, – рассердился Вукчич.

– Полагаю, что так. Но очень опасная дура. Хотя, конечно, полынья опасна только для любителей кататься на коньках. Это не мое дело, Марко, но ты сам воспитал в ней это.

– Знаю. Какого дьявола она решила, что я думаю, будто ты меня подозреваешь?

– Ты ей этого не говорил?

– Нет. А она утверждает, что говорил?

Вульф покачал головой:

– Прямо – нет. Однако она сказала, что ты поведал ей о моих вопросах по поводу радио и танцев.

Вукчич кивнул с мрачным видом. После долгого молчания он сознался:

– Да, у нас был разговор. Даже два. Она, без всякого сомнения, опасна. Ей каким-то образом удается… ты должен понимать, она была моей женой пять лет. Вчера я снова близко ощутил ее, она оказалась в моих объятиях. Это не уловки, я знаю все ее уловки, это просто была она. Ты не сможешь этого понять, Ниро, даже почувствовать. На тебя это не произведет никакого действия, потому что ты воздвиг вокруг себя баррикаду. Как ты говоришь, полынья опасна только для любителей коньков. К черту все! Что интересного в жизни, если бояться…

– Марко! – сварливо прервал его Вульф. – Я всегда говорил, что у тебя есть дурная манера. Когда споришь с собой, держи это при себе. Не делай вид, будто убеждаешь меня, и прекрати взывать ко мне. Ты прекрасно знаешь, что интересного в жизни. В ней интересны человеческие существа, среди которых принято благородно и разумно контролировать те потребности, которые роднят нас с собаками. Человек не грызет кости и не лает на заднем дворе от заката до рассвета. Он ест хорошо приготовленную пишу, если может ее получить, в разумных количествах и проявляет свой пыл в разумных пределах.

Вукчич встал. Нахмурившись, он пробурчал своему старинному другу:

– А я, значит, лаю, да?

– Да. И сам это знаешь.

– Ладно. Мне жаль. Ужасно жаль. – Он повернулся на каблуках и очистил помещение.

Я встал и подошел к окну поправить штору, которая сбилась от бесконечного хлопанья дверьми. В густом кусте прямо передо мною распевала птица. Я понаблюдал за нею. Затем вернулся и поместился напротив Вульфа. Глаза его были закрыты, и я с интересом смотрел, как его тушу колышут глубокие вздохи.

– Во всяком случае, – зевнув, сказал я, – благодарение Богу, все наконец ушли. Уже около десяти, и вам бы неплохо вздремнуть, не говоря уже обо мне.

Он открыл глаза:

– Арчи, я привязан к Марко Вукчичу. Я ловил с ним стрекоз в горах. Ты понимаешь, что этот дурак дает возможность той дуре еще раз сделать его дураком?

Я снова зевнул:

– Прислушайтесь к своим словам. Если бы такую фразу произнес я, вы выгнали бы меня из комнаты. Вы в неважной форме. Говорю вам: нам обоим надо поспать. Разве не этого вы хотели, когда сказали Толмену, что выходите из игры?

– Конечно. Мистер Берен оправдан. Нам больше нечего делать. Мы уедем сегодня же.

– О’кей. Теперь, ради бога, давайте ляжем спать.

Он закрыл глаза и снова вздохнул. Кажется, он намеревался еще немного побеспокоиться о Вукчиче. Тут я ему ничем не мог помочь. Я встал и пошел к двери, собираясь не только вывесить табличку: «Не беспокоить», но и дать соответствующие инструкции зеленым курткам в холле.

Я уже взялся за ручку двери, когда его голос остановил меня:

– Арчи, ты спал дольше, чем я. Я хочу сказать, мы так и не вынули из чемодана текст моей речи. Мне надо ее повторить не меньше двух раз. Ты не знаешь, в каком она чемодане? Достань ее, пожалуйста.

Если бы мы были в Нью-Йорке, я бы тут же оставил службу.

Глава тринадцатая

В десять часов я, отчаянно зевая, сидел на стуле у окна и держал в руках отпечатанную на машинке речь, мое собственное рукоделие. Мы добрались уже до девятой страницы.

Вульф, опираясь на четыре подушки, сидел передо мной на постели, открывая взору приблизительно пол-акра желтой шелковой пижамы. На ночном столике возле кровати красовались две бутылки из-под пива и пустой стакан. Он нахмурился на мои носки и продолжал:

– «…Но неописуемый аромат нежнейшей ветчины из Джорджии, которая качеством, по моему мнению, значительно превосходит европейскую, достигается не за счет способов копчения. Правильное вскармливание и внимательный уход, конечно, очень важны, но с ними в Ченстохове и Вестфалии можно встретиться даже чаще, чем в Джорджии. У поляков и вестфальцев есть хорошие свиньи, умение и знания, но кое-чего у них нет, а именно: арахиса».

Он остановился, чтобы прочистить нос. Я переменил позу.

– «Из свиньи, – продолжал он, – рацион которой на пятьдесят – семьдесят процентов состоит из земляного ореха, получается ветчина невероятно тонкого вкуса и отменной сочности, которая, если ее правильно приготовить и хранить, оставит позади любую другую в мире. Я привел этот пример, чтобы показать один из путей, которым Америка вносит свою лепту в мировую кулинарию, и как еще одно доказательство того, что вклад американцев в почетный список изысканных блюд основан на том, что произрастает здесь и не нуждается в обработке. Краснокожие ели индеек и картофель еще до прихода белых, но вскормленных земляными орехами свиней они не ели. Эта незабываемая ветчина не дар природы, это плод творческой фантазии, упорства экспериментаторов и проницательности знатоков. Похожие результаты достигаются при кормлении цыплят голубикой, которую вводят в их рацион…»

– Минутку. Не цыплят, а домашней птицы.

– Цыплята и есть домашняя птица.

– Вы просили останавливать вас…

– Но не спорить со мной.

– Спор затеяли вы, а не я.

Он помахал рукой:

– Продолжим. «…Которую вводят в их рацион на первой неделе жизни. Аромат четырехмесячного петушка, который с раннего возраста в большом количестве потреблял голубику, когда он приготовлен с грибами, эстрагоном и белым вином, не просто своеобразен, но уникален! Или возьмите другое американское блюдо – кукурузную запеканку с курятиной, луком и яйцом. Это, без сомнения, высокая кухня. Этот пример даже удачнее, чем с ветчиной, поскольку в Европе не растет арахис, которым можно было бы откармливать свиней. Но там есть цыплята». Цыплята. Арчи?

– Домашняя птица.

– Не важно. «Но там есть цыплята и голубика, однако никому на протяжении веков не пришло в голову воспользоваться этим и порадовать нас результатами. Другой пример изобретательности…»

– Эй, подождите! Вы пропустили целый абзац: «Вы можете возразить…»

– Прекрасно. Не мог бы ты посидеть спокойно? Под тобой все время скрипит стул… «Вы можете возразить, что все это не относится к собственно кулинарии, но при ближайшем рассмотрении вы, полагаю, обнаружите тут прямую связь…»

Я встал. Мои руки и ноги онемели, и я просто не мог сидеть спокойно. Не спуская глаз с машинописного текста, я подошел к столу и с наслаждением осушил стакан воды. Вульф монотонно гудел. Я решил больше не садиться и встал посередине комнаты, напрягая и расслабляя мышцы ног, чтобы разогнать кровь.

Трудно сказать, что́ насторожило меня. Я не мог ничего видеть, потому что смотрел в текст, а до открытого окна было не менее десяти футов. Вряд ли я что-нибудь услышал. Однако нечто заставило меня резко повернуть голову. Но даже тогда я засек лишь движение в кустах за окном. И уж совсем непонятно, какая сила заставила меня швырнуть пачку листков прямо в окно. В ту же минуту в окне показался ствол ружья, заклубился дым, запахло порохом и голос Вульфа произнес:

– Посмотри-ка, Арчи!

Я посмотрел и обнаружил, что по его щеке течет струйка крови. Секунду я не мог двинуться с места. Мне хотелось выпрыгнуть в окно, поймать сукина сына и по-свойски проучить его. Вульф не был мертв, он сидел в той же позе. Но крови натекло много. Я подскочил к кровати.

Он разжал губы, чтобы спросить:

– Где рана? Череп? Мозг?

– Черт, нет! – Я был занят осмотром, и от наступившего облегчения у меня сел голос. – Откуда бы взяться мозгу? Уберите руки и сидите смирно. Подождите, я сейчас принесу полотенце. – Я слетал в ванную и, обмотав одним полотенцем его шею, другим стал промокать кровь. – Челюсть, кажется, не затронута, пуля попала в мягкие ткани. Чувствуете слабость?

– Нет. Принеси мне зеркало.

– Подождите, пока я…

– Принеси мне зеркало!

– О господи! Держите полотенце.

Я снова метнулся в ванную, вручил ему зеркало и направился к телефону. Девичий голос ласково пожелал мне доброго утра.

– Да, доброе утро. Разве это не телефон врача?.. Нет, погодите, я не хочу говорить с ним, пошлите его сейчас же сюда, в человека стреляли, номер шестидесятый в «Апшуре»… Я сказал: стреляли, пришлите врача, Оделла и полицейского, если он есть поблизости, и еще бутылку бренди. Поняли? Всего хорошего, вы чудо!

Я вернулся к Вульфу. Всякий раз, когда мне хочется посмеяться, я вспоминаю, как он выглядел в ту минуту. Одной рукой босс придерживал на шее полотенце, в другой держал зеркало, в которое смотрел с непередаваемым отвращением. Я заметил, что губы его плотно сжаты, чтобы кровь не попала в рот, взял носовой платок и снова начал ее промокать.

Он чуть дернул плечом.

– Кровь затекла мне за воротник. – Он подвигал нижней челюстью. – Когда я делаю так, то ничего не чувствую. – Он положил зеркало на кровать. – Ты не можешь остановить это проклятое кровотечение? Послушай, не нажимай так сильно. Что это там, на полу?

– Ваша речь. Думаю, в ней дырка от пули, а так все в порядке. Вам нужно лечь. Не спорьте, черт побери! Подождите, я уберу эти подушки.

Я заставил его принять горизонтальное положение, подложил ему под голову пару небольших подушек, затем намочил полотенце и поместил ему на голову. Он закрыл глаза. Я успел сменить полотенце два раза, прежде чем раздался громкий стук.

Явился толстенький лысый доктор, в очках, с чемоданчиком, и сестра. Не успел я проводить их к больному, как еще кто-то пожаловал из холла. Это был Клей Эшли, управляющий Канауа-Спа. Он напустился на меня:

– Ктоэтосделалкогдаэтослучилосьгдеонктоэто?

Я попросил его заткнуться и вернулся к врачу и сестре. Лысый док был совсем не шляпа. Сестра поставила чемоданчик на стул, а док склонился над Вульфом, не задавая мне никаких вопросов. Вульф попробовал повернуться, но врач приказал ему лежать смирно.

– Черт побери, должен же я видеть ваше лицо! – запротестовал Вульф.

– Зачем? Чтобы убедиться, что я врач? Все в порядке. Лежите спокойно.

– Что это за чертовщина? – послышался голос Клея Эшли где-то возле моего локтя. – Вы говорите, в него стреляли? Что произошло?

– Тихо там, пока я не разберусь, что́ с ним, – даже не обернувшись, властно распорядился док.

В дверь снова настойчиво постучали. Я пошел открывать, и Эшли последовал за мной. Это был мой приятель Оделл с парочкой полицейских. За ними маячила зеленая куртка из главного холла.

– Убирайся отсюда и держи рот на замке, – велел Эшли зеленой куртке.

– Я только хотел сказать вам, сэр, что слышал выстрел и двое гостей послали узнать…

– Скажи им, что ничего не знаешь. Скажи, что ружье случайно выпалило. Понятно?

– Да, сэр.

Я проводил всю четверку в свою комнату. Игнорируя Эшли, которого Вульф относил к буржуа, я обратился к полицейским:

– Ниро Вульф сидел в кровати и повторял речь, которую должен произнести сегодня вечером. Я стоял в четырех ярдах от открытого окна и смотрел в текст, чтобы поправлять его. Что-то за окном привлекло мое внимание. Не знаю, движение или звук. Я взглянул за окно, но сумел уловить только легкое движение ветки. Я швырнул в направлении окна рукопись и в ту же секунду увидел ствол ружья. Вульф окликнул меня, со щеки его капала кровь. Я подошел, чтобы осмотреть рану. Потом позвонил и вытирал кровь, пока не пришел врач, а это было за минуту до вас.

Один из полицейских вытащил блокнот:

– Ваше имя?

– Арчи Гудвин.

Он записал.

– Вы заметили в кустах кого-нибудь?

– Нет. Позвольте сказать, что прошло не больше десяти минут с момента выстрела. Я сообщил все, что знаю. Если вы оставите вопросы на потом, сможете пойти по горячему следу.

– Я хочу видеть Вульфа.

– Чтобы спросить, не я ли стрелял в него? Я не стрелял. Но мне известно, кто это сделал. Тот же самый человек, который во вторник зарезал Ласцио. Не знаю, как его зовут, но это тот же парень. Вы двое хотите поймать этого молодчика? Так идите по следу, пока он не остыл.

– Почему вы решили, что это сделал тот же, кто убил Ласцио?

– Да потому, что Вульф стал копать слишком глубоко, и убийце это не понравилось. Вообще-то, найдется немало людей, которые предпочли бы видеть Ниро Вульфа мертвым, хотя и не в этих краях.

– Вульф в сознании?

– Безусловно. Сюда, пожалуйста.

– Пошли, Билл.

Они двинулись в комнату, за ними – Эшли и я, а Оделл позади. На столе в комнате Вульфа были разложены бинты и прочие медицинские принадлежности, работал электрический стерилизатор. Вульф лежал на правом боку спиной к нам, и врач что-то делал с его лицом.

– Ну как, док?

– Кто тут еще? – Доктор повернул голову. – А, это вы, ребята. Сквозная рана щеки. Я зашиваю ее.

– Кто это? – осведомился Вульф.

– Молчите. Полиция штата.

– Арчи? Ты где, Арчи?

– Здесь, босс. – Я шагнул вперед. – Ребята хотят узнать, не я ли стрелял в вас.

– С них станется. Идиоты. Убери их отсюда. Убери всех, кроме врача. Я не гожусь для приема гостей.

– Мы хотели узнать, мистер Вульф… – начал полицейский.

– Мне нечего сказать, кроме того, что кто-то выстрелил в меня через окно. Разве мистер Гудвин не сказал вам этого? Вы полагаете, что можете поймать стрелявшего? Попробуйте.

– Это не разговор, – взвился Клей Эшли. – Вся эта чертовщина началась с того, что я позволил собраться здесь людям, которые не входят в мою клиентуру. Совсем не входят. Мне кажется…

– Я знаю, кто это. – Вульф начал поворачивать голову, но врач мягко остановил его. – Это мистер Эшли. Его клиентура! Тьфу! Выстави его отсюда. Выстави их всех. Ты слышишь меня, Арчи?

– Хватит! – решительно сказал доктор. – Когда вы говорите, рана начинает кровоточить.

Я повернулся к полицейским:

– Идите, ребята. Стрелок уже далеко, вам ничто не угрожает. Вы тоже, – обратился я к Эшли. – Мое почтение вашей клиентуре. Проваливайте!

Я проводил их до главного холла. Там Оделл и Эшли оказались впереди, и я дернул за рукав одного из полицейских. Тот остановился. Второй, увидев это, тоже притормозил.

– Послушайте, – произнес я примирительно. – Мое предложение пуститься в погоню не понравилось вам. Попробую еще разок. Тип, что зарезал Ласцио и стрелял в Вульфа, даром времени не теряет. Ему может прийти фантазия еще поупражняться в стрельбе. Стоит чудесная погода, и Вульф не захочет закрывать окна или задергивать шторы. И черт меня побери, если я стану сидеть и караулить, не шевельнется ли ветка. Мы приехали к вам живые и хотим целыми унести отсюда ноги сегодня в двенадцать сорок. Как насчет того, чтобы поставить пост под нашими окнами? Там есть чудесная скамейка.

– Весьма признательны за совет. – В голосе первого слышался сарказм. – Не послать ли в Чарлстон за полковником, чтобы вы могли дать ему указания?

Я махнул рукой:

– Я очень расстроен. Я не спал, в моего босса стреляли, и пуля лишь чудом не попала в мозг. – Я старался говорить как можно вежливее. – Было бы очень неплохо, если бы за нашими окнами понаблюдали. Вы сделаете это?

– Да. Я позвоню и вызову кого надо. – Он уставился на меня. – Вы ничего больше не видели, а?

Я сказал, что нет, и они ушли.

В комнате Вульфа разыгрывался спектакль оказания помощи пострадавшему. Наблюдая, я стоял в ногах кровати, и вдруг мой взгляд упал на странички речи, все еще лежавшие на полу. Я поднял их и внимательно осмотрел. Так и есть, пуля прошла насквозь и погнула скрепку, которой были соединены листы. Я разгладил бумагу, положил рукопись на секретер и вернулся на свой пост в ногах кровати.

Врач работал неторопливо, но тщательно и квалифицированно. Он начал зашивать рану, и Вульф, лежащий с закрытыми глазами, шепотом сообщил мне, что отказался от обезболивания. Его рука, вытянутая вдоль одеяла, сжималась в кулак каждый раз, когда игла протыкала кожу. Он мычал. После нескольких стежков он спросил доктора: «Мое мычание не мешает вам?» – «Нет», – сказал доктор, и мычание стало громче. Когда с наложением шва было покончено, доктор приступил к перевязке и сказал мне, что рана, хотя и поверхностная, довольно болезненна, а потому пациенту нужен покой. Он сделал перевязку с таким расчетом, чтобы бинты не понадобилось менять до приезда в Нью-Йорк. Пациент настаивает на том, что вечером все-таки произнесет речь, но, если в результате такого напряжения лицевых мышц потечет кровь, следует вызвать врача. Лучше всего раненому оставаться в постели до ужина.

Он кончил. Сестра помогла ему собрать все причиндалы, включая окровавленные полотенца. Она предложила Вульфу помочь переменить испачканную пижамную куртку, но он отказался. Я достал чековую книжку, однако доктор сказал, что поставит услуги в счет, обошел вокруг кровати, заглянул в лицо Вульфу и сделал последние предостережения.

Я проводил их до самого холла и сообщил зеленой куртке, что в шестидесятом номере никаких посетителей не принимают. Пациент лежал на правом боку, закрыв глаза.

Я снял трубку:

– Алло, коммутатор? Слушайте. Врач предписал мистеру Вульфу полный покой. Нельзя ли сделать так, чтобы телефон не звонил? Я не знаю…

– Арчи! Отставить это, – донеслось из комнаты.

– Подождите минутку, – сказал я в трубку. – В чем дело, сэр?

Вульф, не шевелясь, проговорил:

– Отмени свое распоряжение насчет телефона.

– Но вы…

– Отмени.

Я попросил коммутатор восстановить статус-кво, повесил трубку и подошел к страдальцу.

– Прошу прощения. Я не желаю встревать в ваши личные дела. Если вы хотите, чтобы телефон трезвонил…

– Я этого не хочу. – Он открыл глаза. – Но мы ничего не сможем сделать, оставшись без связи. Ты, кажется, сказал, что пуля продырявила мою речь? Дай посмотреть, пожалуйста.

Он говорил таким тоном, что я не стал спорить, взял с бюро рукопись и передал ему. Он перелистал ее и, обнаружив ущерб, нанесенный пулей, нахмурился еще сильнее.

– Надеюсь, ты сможешь прочитать это, – изрек он, отдавая рукопись. – Зачем ты ее бросил?

– Затем, что держал ее в руках. Если бы она не приняла на себя удар, вы могли бы получить серьезную рану. Или же, что я тоже допускаю, пуля вообще могла не коснуться вас. Все зависело от его меткости.

– Полагаю, этот человек – болван. Я ведь уже умыл руки. У него был великолепный шанс избежать разоблачения. Но теперь мы его поймаем.

– О! Без сомнения.

– Конечно. Я очень терпелив. Но, Бог свидетель, я не собираюсь делаться покорной мишенью. Пока меня перевязывали, я обдумал детали. У нас мало времени. Дай мне зеркало. Воображаю, на кого я похож.

– Вас чудесно декорировали.

Я передал ему зеркало. Он принялся внимательно изучать свое отражение.

– Что до этой птицы, я за то, чтобы поймать ее, но как посмотришь на вас, да и доктор сказал…

– Тут уж ничем не поможешь. Закрой окна и задерни шторы.

– Будет темно. Я просил полицейского установить пост под окном.

– Делай, как я сказал, пожалуйста. У меня нет доверия к полиции. Кроме того, я буду все время смотреть в окно и не хочу, чтобы мой мыслительный процесс прерывался. Нет, до самого низа, будет полно света. Так лучше. И другое окно. Хорошо. Теперь принеси мне белье, чистую рубашку и халат.

– Вам нужно лежать.

– Ерунда. Когда лежишь, к голове приливает больше крови, чем когда сидишь. Если к нам придут, я все равно буду выглядеть ужасно из-за этой чертовой повязки, но хоть не придется извиняться за неглиже. Принеси белье.

Пока он проделывал со своей тушей различные манипуляции, переведя ее сначала в сидячее положение, а потом поставив вертикально, я собирал нужные предметы. Паузы он отмечал громким сопением. Сняв окровавленную пижаму, Вульф с неодобрением осмотрел ее. Я принес влажное и сухое полотенца. Пока мы занимались его туалетом, он давал мне инструкции:

– Все, что мы способны сделать, это перебирать возможные варианты, пока не наткнемся на однозначный факт. Ненавижу такую работу, но сейчас у нас нет другого выхода. Ты знаешь, как зачернить кожу жженой пробкой? Ну, у тебя будет возможность попробовать. Раздобудь пробку, ливрею служителей Канауа-Спа среднего размера. Не забудь о кепке. Но прежде всего закажи Нью-Йорк. Нет, не эти носки, дай черные – возможно, я буду неважно себя чувствовать и не смогу сменить их перед ужином. Нам нужно еще выбрать время дочитать речь. Надеюсь, ты знаешь на память номера Сола Пензера и инспектора Кремера. Да, но, если мы будем говорить с ними, не нужно, чтобы дежурный на коммутаторе узнал об этом. Надо как-то этого избежать.

Глава четырнадцатая

Мой приятель Оделл стоял в вестибюле, держа в руках огромный пальмовый лист. Он бросил на меня недоверчивый взгляд, которого я не заслужил.

– Не собираюсь обсуждать роковой день, – сказал я, – и еще менее собираюсь соваться не в свое дело. Говорю прямо: мне надо только удостовериться, действительно ли частные телефонные разговоры остаются частными. Это не подозрение, а предосторожность. А ты говоришь, что должен спросить дозволения у управляющего. Да какой ты, черт возьми, штатный детектив, если не распоряжаешься в собственном хозяйстве? Ступай со мной. Не понравится мое поведение – начнешь швыряться камнями. И вообще, в этом вашем Канауа-Спа гостям приходится нелегко. Если не зашибут камнем, то зацепят пулей. А?

Даже не стараясь скрыть недоверия, он зашевелился.

– О'кей. В следующий раз, когда мне придет в голову пошутить, я придумаю что-нибудь из жизни ирландских выпивох. Пошли.

Мы миновали вестибюль, спустились на лифте и двинулись по узкому боковому коридору. По его сторонам шли двери с дымчатым стеклом. Оделл открыл одну из них. За ней скрывалась небольшая комната, где не было ничего, кроме протянувшегося на всю длину помещения, футов этак на пятнадцать, коммутатора и сидевших перед ним в креслах, спиной к двери, шести телефонисток. Оделл подошел к той, что сидела с краю, пошептался с ней и показал мне пальцем на третью в ряду. Сзади шея девушки казалась немного костлявой, но, когда она обернулась, я оценил по достоинству нежную белую кожу и многообещающие голубые глаза. Оделл что-то сказал голубоглазой, она кивнула.

– Я придумал новый способ звонить по телефону, – обратился я к ней. – Мистер Вульф из шестидесятого хочет поговорить в Нью-Йорком, а я постою и посмотрю, как вы будете его соединять.

– Из шестидесятого? Это тот, в которого стреляли?

– Точно.

– А вы сказали мне, что я чудо.

– Точно. Вообще-то я пришел это проверить. Если сразу же соедините…

– Извините.

Она повернулась к коммутатору, произнесла несколько слов, послушала и что-то куда-то воткнула. Когда она закончила, я сказал ей:

– Нью-Йорк, Либерти два-три-три-ноль-шесть. Соедините прямо с шестидесятым.

Она усмехнулась:

– Личное руководство телефонными переговорами, а?

– Именно. Давно я так не веселился.

Она занялась делом. Тут я заметил, что Оделл вытащил блокнот и карандаш и что-то усердно записывает. Я выворачивал шею как мог, чтобы заглянуть в его каракули, затем любезно обратился к нему:

– Мне нравится, когда люди знают свое дело, как ты. Чтобы избавить тебя от необходимости напрягать слух, сообщаю – следующий звонок будет по номеру: Спринг семь-три-один-ноль-ноль, Нью-Йорк, Главное полицейское управление.

– Весьма благодарен. Что это он, взывает о помощи, получив легкую царапину на физиономии?

Я что-то промямлил, так как наблюдал за работой телефонистки. Коммутатор был старого образца, и понять, подслушивает она или нет, не составляло особого труда. Девушка нажимала какие-то кнопки, вставляла и выдергивала штекеры. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем я услышал ее голос:

– Мистер Вульф? Нью-Йорк на проводе. Говорите, пожалуйста. – Она одарила меня улыбкой: – Вы предполагали, что я кому-нибудь об этом расскажу? Не мистеру ли Оделлу?

Я улыбнулся в ответ:

– Не забивайте свою головку такой чепухой. «Будь умницей, дорогое дитя…

– …И станешь носить бриллианты». Знаю. А вы слышали вот это… Извините.

Оделл никак не хотел уйти. Он ждал добрых четверть часа, пока Вульф говорил с Солом Пензером, и еще столько же, пока босс беседовал с инспектором Кремером. Когда с этим было покончено, я счел своим долгом спросить, что предпочитает телефонистка – бриллианты или рубины? Она ответила, что больше всего хотела бы получить новую Библию, а то старая совсем истрепалась – так усердно она читает Священное Писание. Я сделал вид, будто собираюсь погладить ее по волосам, но она быстро наклонила голову, а Оделл дернул меня за рукав.

Я простился с ним в вестибюле, рассыпаясь в благодарностях, и заверил, что мы не забыли о его притязаниях на место детектива в отеле «Черчилль» и что мистер Вульф при первой же возможности замолвит за него словечко мистеру Лиггету.

Минуту спустя такая возможность представилась мне самому, но я был слишком занят. Спеша выполнить следующее поручение, я шел мимо конюшни, возле которой стояли несколько лошадей и грумы в зеленых куртках. Мне нравится смотреть на лошадей с расстояния десяти футов, и я замедлил ход. Тут-то я и заметил Лиггета, одетого в костюм для верховой езды, явно взятый напрокат. Он спрыгивал с крупного жеребца. Я притормозил, надеясь увидеть еще кое-кого из гостей, но мне не повезло. Не то чтобы я имел что-нибудь против гостей, но человек, который платит двадцать монет в день за номер, всегда или слишком лоснится, или выглядит так, словно родился с больным животом. Уверен, будь я лошадью…

Но меня ожидали дела. Вульф сидел в комнате один уже больше получаса, и хотя я строжайше запретил коридорному впускать к нему кого бы то ни было и запер дверь, но все равно ощущал беспокойство. Так что я помчался в «Покахонтас». У входа мне повстречались Лизетт Путти и Валенко с теннисными ракетками. На веранде сидела с вязаньем мамаша Мондор. Перед самым входом в машине курили полицейский и какой-то уродец в штатском. Обе гостиные были пусты, зато в кухне толпился народ: повара, поварята, официанты, наши кулинары. Все они метались и были страшно возбуждены.

Шли приготовления к обеду, не говоря уже об ужине, который должен был состоять из блюд чисто американского происхождения, дабы иллюстрировать отдельные положения речи Вульфа. Все это, конечно, стряпалось под руководством Луи Сервана, который то и дело возникал откуда-то в белом колпаке и фартуке, смотрел, нюхал, пробовал и давал указания. Я позволил себе ухмылку в адрес Альберто Мальфи, который, тоже при колпаке и фартуке, бегал по пятам за Серваном. Счастливо миновав столкновения с Доменико Росси, я приблизился к председателю. Благородное лицо Сервана нахмурилось, когда он увидел меня:

– А, мистер Гудвин! Я только что узнал об этом ужасном происшествии с мистером Вульфом. Мистер Эшли позвонил из отеля. Мой гость, наш почетный гость… это кошмар! Я навещу его, как только смогу уйти отсюда. Это не очень серьезно? Он сможет быть с нами?

Я приободрил его. Тут подошли еще двое-трое. Я принял соболезнования в адрес босса и убедил их подождать с визитами несколько часов. Затем я сказал Сервану, что ненавижу отрывать от дела занятого человека, но мне необходимо сказать ему несколько слов, и мы отправились в маленькую гостиную. Вскоре он вызвал Моултона, старшего официанта, и дал ему инструкции.

Когда Моултон ушел, Серван, немного поколебавшись, сказал мне:

– Я все же хотел бы видеть мистера Вульфа. Мистер Эшли говорит, что двое моих официантов рассказали ему какую-то ужасную историю. Мне понятно их нежелание… но я не могу… мой друг Ласцио погиб здесь, в моей столовой. – Он провел рукой по лбу. – Ничто не предвещало подобных событий. Мне за семьдесят, мистер Гудвин, но за всю мою жизнь это самое ужасное происшествие… Я должен вернуться в кухню. Кребтри – хороший человек, но чуть легкомыслен, и я не до конца доверяю ему.

– Забудьте все это. – Я потрепал его по руке. – То есть забудьте об убийстве. Пусть об этом теперь беспокоится Ниро Вульф. Вы выбрали сегодня утром четверых новых членов?

– Да.

– И что Мальфи? Прошел он?

– Мальфи? В «Les quinze maîtres»? Боже упаси, нет!

– О'кей. Мне просто было интересно. Идите в кухню и наслаждайтесь. Я все передам Вульфу.

Он кивнул и исчез. Прошло уже больше часа с тех пор, как я покинул «Апшур», и я со всех ног бросился туда.

После улицы комната Вульфа показалась мне мрачной. Здесь побывала горничная, постель была застелена, и все лежало на своих местах. Вульф сидел в большом кресле у окна и хмуро взирал на последнюю страницу своей речи. Еще в прихожей я начал напевать, чтобы он понял, что все хорошо, а теперь подошел проверить повязку. Она была в порядке. Следов свежего кровотечения не было.

– Все устроилось, – отрапортовал я. – Серван посвятил в детали Моултона. Все шлют наилучшие пожелания и жаждут вас видеть. Серван собирается прислать нам подносы с обедом. Жаль, что вы тут закупорены. Погода чудесная. Наш клиент пользуется этим и уехал кататься верхом.

– У нас нет клиента.

– Я говорю о мистере Лиггете. Я все еще считаю, что если уж он предложил вам деньги за работу детектива, то следует доставить ему это удовольствие. Не говоря уже о том, чтобы сосватать ему Берена. Вы говорили с Солом и с Кремером?

– Разве ты не был у коммутатора?

– Да, но я не слышал, с кем вы говорили.

– Я говорил с ними. – Он вздохнул. – Такие вещи ранят. Что готовят на обед?

– Бог мой, я и не знаю. Там их толпится пятеро или шестеро. Конечно, ранят, а вы не хотите получить за это ни цента. – Я сел и откинул голову на спинку стула, так как устал держать ее прямо. – Но это не все. Это делает вас еще капризнее, чем обычно, это да… бессонница. Я знаю, что вы смеетесь над так называемой рутиной, но мне случалось видеть, каких результатов вы иногда добиваетесь с ее помощью. Не мешало бы выяснить, где были некоторые люди сегодня в четверть одиннадцатого. Если, скажем, вы обнаружите, что Леон Блан в это время варил в кухне суп, он, ясно, не мог сидеть в кустах и выстрелить в вас. Я объясняю, как это делается.

– Спасибо тебе.

– Спасибо мне и продолжаем капризничать, так?

– Я не капризничаю, просто я умный. Сколько можно тебе повторять: поиск отрицательных свидетельств – последнее, что остается тому, кто не может найти положительных. Собирать и проверять алиби ужасно скучно и почти всегда бесполезно. Нет. Добудь настоящую улику, а если увидишь, что она входит в противоречие с алиби, сокруши алиби. Во всяком случае, я мало интересуюсь тем, кто в меня стрелял. Я хочу поймать того, кто зарезал Ласцио.

Я уставился на него:

– Что за загадки? Вы сами сказали, что это один и тот же человек.

– Конечно. Но раз именно убийство Ласцио заставило его стрелять в меня, то убийство мы и должны расследовать. Пока мы не можем доказать, что этот человек убил Ласцио, какие мотивы для выстрела в меня мы ему предъявим? А если ты не можешь доказать мотив, то на черта нужно знать, где он был в четверть одиннадцатого? Единственное, что может нам пригодиться, это прямое доказательство того, что он совершил убийство.

– Ну ладно, – обреченно махнул я рукой. – Все. Вы, конечно же, раздобудете это доказательство.

– У меня оно есть. Сейчас его проверяют.

– Что или кто?

Он принялся трясти головой, затем выдохся и перестал.

– Его проверяют. Я не считаю это доказательство решающим, далеко нет. Надо ждать результатов проверки. Оно так незначительно, что я подготовил это представление с мистером Бланом, ведь у нас мало времени, и не следует пренебрегать ни одной возможностью. И потом, это вполне возможно, хотя вряд ли у него есть ружье… Там кто-то стучит.

Из «представления с мистером Бланом» вышла полная ерунда. Никаких результатов оно не дало – только помешало мне поспать перед обедом. Меня это не удивило, думаю, Вульфа тоже, он просто перебирал все варианты.

Первыми прибыли Моултон и Пол Уиппл с нужными приспособлениями. Я отвел их к Вульфу, чтобы он им все объяснил, а потом запер в своей комнате. Через несколько минут появился Леон Блан.

Кулинар и гурман имели приятную беседу. Блан был огорчен ранением Вульфа и долго распространялся на эту тему. Затем перешли к делу. Блан сказал, что пришел по просьбе Сервана и ответит на любые вопросы мистера Вульфа. Он отвечал очень старательно даже на вопросы, касающиеся степени его знакомства с миссис Ласцио. Блан подчеркнул, что очень хорошо знал ее, когда она была миссис Вукчич, а он служил шеф-поваром в отеле «Черчилль». Но последние пять лет, с тех пор как уехал в Бостон, он видел ее всего два-три раза, и между ними не было никакой тесной дружбы. Затем Вульф перешел к вечеру вторника, точнее, к тому времени, которое Блан провел в своем номере в «Покахонтас», пока остальные дегустировали весенний соус. Я не все хорошо слышал, поскольку был в ванной и экспериментировал там со жженой пробкой на тыльной стороне руки. Серван прислал спиртовку и столько пробок, что хватило бы для целого менестрель-шоу[14].

Когда Вульф предложил устроить маскарад, Блан воспротивился, но не очень решительно. Я распахнул дверь ванной и пригласил его. Там мы с ним развлеклись. Он разделся до нижнего белья, я сначала натер его кремом, а потом принялся орудовать пробкой. Вот уж не думал, что у меня хорошо получится, я не гример, в конце концов, но, честное слово, я мастерски его перекрасил. Больше всего хлопот нам доставили корни волос и уши. Да еще он жаловался, что я попал ему в глаз. Но он сам виноват: слишком сильно моргал. Он надел ливрею и фуражку. Ей-богу, это была недурная работа. Вот только Моултону не удалось раздобыть черные перчатки, пришлось воспользоваться темно-коричневыми.

Я привел его к Вульфу для одобрения, позвонил в «Покахонтас» миссис Койн и сказал ей, что все готово. Она пришла через пять минут. Я вышел в коридор, объяснил суть дела и сказал, что она не должна открывать рот, если хочет, чтобы Вульф помог ей выпутаться из передряги. Оставив ее в прихожей, я побежал к Блану. Когда я заканчивал красить его, он пришел в раздражение, но сейчас Вульф умиротворил его. Я поставил Блана возле кровати на нужном расстоянии, надвинул фуражку пониже, заставил прижать палец к губам. Затем подошел к двери и приоткрыл ее ровно на шесть дюймов.

Через десять секунд я позволил Блану переменить позу и, выведя Лио Койн в коридор, спросил ее:

– Ну?

Она покачала головой:

– Нет. Это был другой.

– Почему вы так решили?

– У него слишком большие уши. Это не он.

– Вы могли бы подтвердить это под присягой?

– Но вы… – Ее глаза сузились. – Вы сказали, мне не придется…

– Конечно. Но насколько вы уверены?

– Совершенно уверена. Этот человек стройнее.

– О'кей. Весьма благодарен. Возможно, мистер Вульф захочет поговорить с вами позже.

Остальные сказали то же. Я показывал Блана дважды: Полу Уипплу с лица и Моултону со спины. Уиппл был готов подтвердить под присягой, что человек, которого он видел в столовой, и этот – разные люди. А Моултон присягнуть не рискнул бы, раз видел только спину, но полагал, что это другой человек. Я отослал их в «Покахонтас».

Затем пришлось помочь Блану отмыться. Это было куда сложнее, чем красить. Я даже не уверен, что он когда-нибудь отмоет свои уши добела. Убедив всех, что он не убийца, Блан сделался очень мил. Ранение Вульфа и жженая пробка Блана извели в тот день весь запас полотенец в Канауа-Спа.

– Я согласился на все это, потому что Луи Серван попросил меня, – сказал Блан Вульфу. – Я знаю, что убийц полагается наказывать. Если бы я был убийцей, то меня следовало бы наказать. Это страшное испытание для нас, мистер Вульф, страшное. Я не убивал Филипа Ласцио, но, если бы мне стоило только шевельнуть пальцем, чтобы возвратить его к жизни, знаете, что бы я сделал? Я бы сделал так. – С этими словами он засунул обе руки в карманы как можно глубже.

Затем Блан повернулся, чтобы уйти, но его задержали. Затеянная нами программа заставила снять эмбарго с посетителей, и первый уже настойчиво стучал в дверь.

Это был мой приятель Барри Толмен.

– Как мистер Вульф?

– Изрядно потрепан, но не побежден. Заходите.

Он вошел и открыл было рот, но вдруг увидел, кто стоит позади него.

– О, вы здесь, мистер Блан?

– Да. По просьбе мистера Сервана…

– Мы проводили следственный эксперимент, – вставил Вульф. – Не думаю, что вам стоит терять время с мистером Бланом. Как считаешь, Арчи? Мистер Блан убил мистера Ласцио?

Я покачал головой:

– Нет, сэр. Три мимо.

Толмен посмотрел на меня, на Вульфа, на Блана.

– Ну раз так… Тем не менее вы мне можете понадобиться. Вы будете в корпусе «Покахонтас»?

Без особого восторга Блан ответил «да», выразил надежду, что к ужину Вульфу станет лучше, и ушел. Проводив его, я вернулся в комнату. Толмен сидел склонив голову набок, чтобы лучше видеть повязку Вульфа, а тот говорил:

– Опасно? Только не для меня, нет, сэр. Доктор сказал, что рана поверхностная. Но, уверяю вас, это грозит большой опасностью человеку, который стрелял. Взгляните сюда. – Он показал поврежденную рукопись. – Пуля проделала это, прежде чем поразить меня. Мистер Гудвин спас мне жизнь, бросив рукопись в окно. Так он сам говорит. Мне хочется верить в это. Где мистер Берен?

– Здесь. В корпусе «Покахонтас»… со своей дочерью. Я сам привез его. Мне позвонили в Куинби с сообщением, что в вас стреляли. Как думаете, это тот же, кто зарезал Ласцио?

– Кто же еще?

– Но за что он вас? Вы же делом больше не занимаетесь.

– Он этого не знал. – Вульф поерзал в кресле, вздрогнул и горько добавил: – Но теперь я не могу им не заниматься.

– Меня это устраивает. Я не хочу сказать, будто рад тому, что в вас стреляли… Вот вы занялись Бланом. Почему вы считаете, что это не он?

Вульф начал объяснять, но тут меня отвлекло прибытие обеда. Луи Серван превзошел самого себя: три огромных подноса несли три официанта, а четвертый негр открывал им двери и регулировал движение. Я проголодался, и от аппетитных запахов у меня потекли слюнки. Регулировщик – сам Моултон, – поклонившись Вульфу, мгновенно накрыл стол невесть откуда появившейся скатертью.

– Извините, пожалуйста, – сказал Вульф Толмену.

Испустив радостное мычание, он поднялся с кресла, пересек комнату и подошел к подносам. Подняв крышку, он низко наклонился и принюхался. Затем посмотрел на Моултона:

– Пирожки?

– Да, сэр. Приготовил мистер Валенко.

– Знаю. – Он поочередно снимал крышки, наклонялся, нюхал и удовлетворенно кивал. – Артишоки баригуль?[15]

– Кажется, сэр, мистер Мондор называет это дригант. Что-то вроде этого.

– Неважно. Оставьте все, пожалуйста. Мы сами накроем на стол, если вы не возражаете.

– Но мистер Серван сказал мне…

– Мне так больше нравится. Оставьте все на подносах.

– Я оставлю человека…

– Нет. Прошу вас. У меня разговор. Все свободны.

Они ушли. Стало ясно, что, если мы собираемся есть, потрудиться придется мне. Я призвал свои истощенные мышцы к последнему усилию.

– Как будем есть? Как приличные люди или прямо руками?

Он думал целую вечность, потом тяжело вздохнул:

– Позвони в ресторан и узнай меню обеда.

Я уставился на него:

– Вы не спятили?

– Арчи, – в голосе его звучало бешенство, – можешь себе представить, в каком я состоянии? Это пирожки Валенко и артишоки Мондора. Но откуда, черт побери, я знаю, кто еще был в кухне? Эти подносы предназначались нам, и все знали это. Предназначались мне. Я все еще надеюсь уехать сегодня домой. Звони в ресторан и унеси отсюда эти подносы, чтобы до меня не доносился запах. Поставь их в своей комнате.

– Но, ради бога, – вмешался Толмен, – если вы действительно думаете… мы можем послать всю эту еду на анализ…

– Я не хочу посылать ее на анализ, я хочу ее съесть. Но не могу. Не собираюсь. Может, тут все в порядке, но взгляните на меня. Я затерроризирован, я пользуюсь услугами полиции! Что нам даст анализ? Говорю вам, сэр… Арчи?

У двери опять стучали. Запах еды на подносах привел меня в паршивое настроение, и я таил надежду встретить инспектора из Департамента здравоохранения, который засвидетельствовал бы, что еда безвредна. Но это был всего лишь лакей из холла. В руках он держал телеграмму, адресованную Ниро Вульфу.

Я вскрыл конверт и передал телеграмму адресату. «Так», – пробормотал он. В его голосе зазвучали новые нотки, и я подозрительно посмотрел на него. Он передал телеграмму мне:

– Прочти это мистеру Толмену.

НИРО ВУЛЬФУ КАНАУА-СПА

НИКАКИХ БУМАГ ТЧК КРЕМЕР УЧАСТВУЕТ ТЧК

ВЕДУ РАССЛЕДОВАНИЕ ТЧК

ПОЗВОНЮ МЕСТА НАЗНАЧЕНИЯ ТЧК ПЕНЗЕР.

– Так-то лучше, – тихо заключил Вульф. – Гораздо лучше. Мы даже можем съесть эти пирожки, но… нет. Звони в ресторан, Арчи. Мистер Толмен, думаю, вы пообедаете с нами?

Глава пятнадцатая

Жером Берен потрясал кулаками так, что стул под ним ходил ходуном.

– Великий боже! Грязный пес!.. – Он внезапно остановился и требовательно спросил: – Вы говорите, это не Блан? Не Вукчич? Не мой старый друг Селота?

– Ни один из них, я полагаю, – заявил Вульф.

– Тогда я повторяю: грязный пес! – Берен наклонился вперед и похлопал Вульфа по колену. – Я прямо говорю вам, не надо быть псом, чтобы прикончить Ласцио. Это может сделать каждый, буквально каждый. Так, между делом. Конечно, это не слишком красиво – пырнуть человека столовым ножом в спину, но, когда спешишь, часто не обращаешь внимания на красоту. Нет, за убийство Ласцио я никого не назову псом. Но стрелять через окно в вас – почетного гостя «Les quinze maîtres»! И только потому, что вы встали на сторону справедливости! Потому, что у вас хватило здравого смысла понять, что я не мог сделать семь ошибок при дегустации этого проклятого соуса! А теперь я расскажу вам… вы не поверите, когда я расскажу, чем меня там кормили, в этой тюрьме!

Он принялся рассказывать. Это было ужасно.

Вообще-то они с дочерью пришли поблагодарить Вульфа. Было уже около четырех, Толмен распорядился поставить возле кустов усиленный пост, так что мы распахнули окна и раздвинули шторы. Солнечный свет заливал комнату. Обед из ресторана, хотя ему было далеко до пирожков Валенко, вполне выполнил свое предназначение. Даже Вульф, как ни трудно ему было жевать, съел его с аппетитом. Надежду вздремнуть я уже оставил – случай так и не представился. Толмен пробыл почти до конца обеда, а когда нам удалось его спровадить, явились Росси, Мондор и Койн выразить свое сочувствие Вульфу. За ними последовали остальные. Даже Луи Серван выкроил несколько минут, хотя я так и не понял, как ему удалось уйти из кухни. Да еще около трех позвонили из Нью-Йорка. Вульф взял трубку сам. С его стороны разговор состоял преимущественно из мычания; я сумел только понять, что говорил он с Кремером. Однако мне стало ясно, что плохих новостей он не получил, так как потом потирал нос и выглядел вполне довольным.

Констанца Берен вот уже двадцать минут ерзала на краешке стула, безуспешно пытаясь вставить слово. Наконец ее отец сделал паузу.

– Мистер Вульф, я… я ужасно вела себя утром, – произнесла она.

Он перевел взгляд на нее.

– Верно, мисс Берен. Я давно заметил, что чем красивее женщина, особенно молодая, тем легче она позволяет себе неконтролируемые припадки. Вы всё осознали, а это уже кое-что. Скажите, когда вы чувствуете, что у вас наступает такое состояние, вы уже ничего не можете с этим поделать? Никогда не пробовали?

Она рассмеялась:

– Это был не припадок. У меня не бывает припадков. Я паниковала и сходила с ума, потому что моего отца посадили в тюрьму за убийство, а я хорошо знала, что он не убивал. А они думали, что у них есть доказательства, и мне сказали, что это доказательство дали им вы… Как могла я рассуждать? И все это в чужих краях, где я никогда не бывала… Америка – ужасная страна.

– Здесь есть люди, которые не согласятся с вами.

– Наверное… Я думаю, дело не только в стране… Может быть, люди, которые здесь живут… О, извините, я не имею в виду вас или мистера Гудвина… Я уверена, что вы очень доброжелательный человек и, конечно, мистер Гудвин тоже, ведь у него жена и столько детей.

– Правда-правда. – Вульф с видом сообщника посмотрел на меня. – Как дети, Арчи? Хорошо, надеюсь?

– Превосходно, спасибо. – Я махнул рукой. – Черт бы побрал эту мелюзгу, все перевернули вверх дном. Не могу дождаться, когда попаду домой.

Берен вынул изо рта трубку и одобрительно кивнул мне:

– Когда маленькие, это прекрасно. Моя дочь… – Он пожал плечами. – Она, конечно, очень хорошая, но сводит меня с ума! – Он нагнулся с явным намерением снова похлопать Вульфа по колену. – Поговорим о возвращении. Мне сказали, что эти собаки могут держать нас всех здесь, сколько им заблагорассудится. Это правда? Только потому, что этот Ласцио получил нож в спину? Мы с дочерью хотели сегодня вечером уехать в Нью-Йорк, а оттуда в Канаду. Меня выпустили из тюрьмы, но я не свободен. Это так?

– Боюсь, что так. Вы хотели ехать поездом в полночь?

– Хотел. А теперь они говорят, что никто отсюда не уедет, пока они не найдут убийцу этой собаки! Если мы будем дожидаться толку от этого дурня Толмена и того, другого, с обрубленным ухом…

Он сунул трубку в рот и выпустил облако дыма.

– Нам не придется их дожидаться, – Вульф вздохнул. – Слава богу. Я думаю, сэр, вам следовало бы упаковать чемоданы, и если у вас заказаны билеты на поезд, не отказывайтесь от них. К счастью, вам не придется ждать, пока мистер Толмен докопается до истины. Если…

– Меня могли и не выпустить. Я знаю. Я мог бы получить вот это. – Он ребром ладони показал, как ему оттяпали бы голову. – Я, конечно, сидел бы в тюрьме и голодал бы. Мы, каталонцы, умеем принять смерть, когда она приходит, но, великий боже, человек, который способен поглощать эту пищу, не человек и даже не животное! Я знаю, чем обязан вам, я буду благословлять вас за каждым куском, который мне доведется положить в рот. Мы обсуждали это с Серваном. Я сказал ему, что в долгу перед вами, но не в моих обычаях оставаться в долгу. Я сказал Сервану, что должен отблагодарить вас, он наш хозяин, и он деликатный человек. Он сказал, что вы не возьмете денег. Он сказал, что вам предлагали, а вы отказались. Я понимаю и уважаю ваши чувства, раз вы здесь почетный гость…

Новый стук в дверь вынудил меня оставить Вульфа расхлебывать кашу, которую он сам и заварил. Я знал, что в один прекрасный день он доиграется, и, пока шел к двери, на лице моем играла усмешка, допускаю, что весьма злорадная. Я представлял, как он чувствует себя в роли драгоценности в шкатулке гостеприимства.

Пришел Вукчич. Он сослужил Вульфу хорошую службу, ворвавшись в разговор и сразу уведя его в сторону от таких вульгарных вещей, как деньги или возмещение услуг. Вукчич был в странном настроении: смущен, мрачен. Он явно нервничал и говорил на отвлеченные темы. Через несколько минут Берен с дочерью ушли. Тогда Вукчич встал перед Вульфом, скрестил руки на груди и заявил, что, несмотря на утреннюю резкость Вульфа, счел своим долгом прийти и высказать сочувствие.

– В меня стреляли шесть часов назад, – отрезал Вульф. – Я мог умереть.

– Да брось, Ниро! Конечно нет. Они сказали, что затронута только щека, да я и сам вижу.

– Я потерял целую кварту крови. Арчи? Ты сказал, что кварту?

Я ничего такого не говорил, но я всегда лоялен к работодателю.

– Да, сэр. По меньшей мере. Скорее, даже две. Я, конечно, не измерял, но она текла рекой, как Ниагарский водопад, как…

– Достаточно. Спасибо.

Вукчич все еще хмурился. Его грива падала ему на глаза, но он так и не поднял руки, чтобы откинуть волосы.

– Мне жаль, – прорычал он. – Если бы он убил тебя… – Пауза. – Послушай, Ниро. Кто это был?

– Не знаю. Пока не знаю.

– А ты выясняешь?

– Да.

– Это был убийца Ласцио?

– Да. К черту все это! Когда я говорю, люблю двигать головой, а теперь не могу. – Вульф бережно приложил кончики пальцев к своей повязке, пощупал ее и дал руке упасть. – Я кое-что скажу тебе, Марко. Та чепуха, что произошла между нами, – мы не сможем забыть ее, и это бесполезно обсуждать. Я могу сказать только, что она скоро рассеется.

– Черта с два. Каким образом?

– Естественным. Во всяком случае, я на это надеюсь. А сейчас нам нечего сказать друг другу. Ты как наркоман… нет, я не то хотел сказать. Ты видишь, что мы не можем разговаривать. Аu revoir, Марко.

– О господи, я и не отрицаю, что похож на наркомана!

– Знаю. Ты понимаешь, на что идешь, но поступить иначе не можешь. Спасибо, что зашел.

Вукчич наконец расцепил руки. Он медленно провел по волосам три раза, затем, не говоря ни слова, повернулся и вышел.

Вульф долго сидел с закрытыми глазами. Потом глубоко вздохнул и попросил меня взять его рукопись для последней репетиции.

Теперь нас прерывали только телефонные звонки. Звонили Толмен, Клей Эшли и Луи Серван.

Следующий посетитель появился только в шесть. Я открыл дверь и, обнаружив, что это Рэймонд Лиггет, тут же изобразил радушную улыбку. Пахло гонораром, а среди прочих моих огорчений мне больно было видеть, как Вульф напрягает мозги, тратит деньги на междугородные переговоры и выпивку для четырнадцати человек, не спит две ночи, получает рану, постоянно находится в опасности, и все это никак не отражается на его банковском счете. Другой причиной была забота о месте для моего приятеля Оделла. Не то чтобы я считал себя обязанным. Просто, занимаясь детективной работой в Нью-Йорке, никогда не знаешь, где пригодится дружеская физиономия. Иметь своим протеже детектива из отеля «Черчилль» может оказаться полезным.

Так или иначе, пахло деньгами. Первое, о чем заговорил Лиггет после того, как уселся и выразил сожаление по поводу порчи физиономии Вульфа, это не надумал ли Вульф уговорить Берена занять место шеф-повара в «Черчилле». Собственно, за этим гость и явился.

– Мне странно, что вы все еще этого хотите, – пробормотал Вульф. – Человек, которого обвиняли в убийстве! А как же общественное мнение?

Лиггет жестом отмел возражение:

– А почему бы и нет? Люди питаются не общественным мнением. А вы сами знаете, какой у Берена престиж. Честно говоря, престиж интересует меня даже больше, чем его стряпня. У меня прекрасный кухонный штат.

– Значит, люди едят престиж. – Вульф нежно погладил свой живот. – Вряд ли мне стоит беспокоиться.

Лиггет тонко усмехнулся. В его серых глазах сквозило почти такое же раздражение, как в среду утром, а может, и большее. Он пожал плечами:

– Да, но им так нравится. Я помню, что вчера утром вы мне отказали, но вы не собирались и расследовать убийство Ласцио. А теперь, как я понимаю, переменили планы. Эшли говорит, вы предприняли что-то исключительное, но я так и не понял, что именно.

– Благодарю вас. – Вульф наклонил голову на одну восьмую дюйма.

– Это Эшли говорит. Кроме того, вы нашли что-то такое, что помогло освободить Берена. Берен это знает, и вы, следовательно, имеете прекрасную возможность передать ему мое приглашение или даже попросить его. Я объяснял вам вчера, что мне необходимо заполучить его. Я могу прибавить, конфиденциально…

– Я не хочу быть вашим конфидентом, мистер Лиггет.

Лиггет нетерпеливо прервал:

– Это не великий секрет. За Береном вот уже два года охотится наш конкурент, Брэнтинг из «Александера». Я знаю, что у Берена назначена с ним встреча завтра в Нью-Йорке. Это главная причина, почему я примчался сюда. Мне нужно договориться с Береном раньше, чем он увидится с Брэнтингом.

– А вскоре после вашего приезда его забрали в тюрьму. Такая неудача! Но теперь его выпустили, и он сейчас, скорее всего, в корпусе «Покахонтас». Почему, черт возьми, вы не пойдете и не поговорите с ним сами?

– Я уже объяснил вам вчера. Я не уверен, что уговорю его. – Лиггет подался вперед. – Слушайте, сейчас идеальная ситуация. Вы вытащили его из тюрьмы, он очень импульсивен, он чувствует благодарность. Вы уговорите его в два счета. Беда в том, что я не знаю, сколько Брэнтинг предложил ему или собирается предложить. Но я все равно дам больше. Вчера я сказал, что готов платить ему сорок тысяч, не пожалею и шестидесяти. Но время поджимает, и я предлагаю семьдесят. Для начала предложите ему пятьдесят…

– Я еще не дал согласия что-либо ему предлагать.

– Предложите ему пятьдесят тысяч долларов в год. Это намного больше, чем он получает в Сан-Ремо, хотя там он, возможно, участвует в прибыли. В любом случае Нью-Йорк – это кое-что. А если вы уговорите его, я заплачу вам десять тысяч долларов.

Вульф поднял брови:

– Он что, настолько вам необходим?

– Я готов взять его. Мои директора обсудили этот вопрос, и я должен заполучить его. Я, конечно, не владелец «Черчилля», хотя у меня много акций. Вы можете все устроить еще до ужина. Я хотел повидать вас раньше, когда Берена только что привезли, но из-за несчастного случая…

– Никакого несчастного случая. Случай тут ни при чем. – Вульф пощупал повязку. – Вот это при чем.

– Правда. Разумеется. Так вы сейчас поговорите с Береном?

– Нет.

– Вечером?

– Нет.

Лиггет вскочил:

– Вы что, рехнулись? Шанс заработать десять тысяч, – он стукнул пальцем о палец, – только за это! Почему нет?

– Вербовка шеф-поваров не входит в мои обязанности. Я детектив. И привязан к своей профессии.

– Я и не прошу вас менять профессию. Все, что от вас требуется, это один дружеский разговор. Вы можете сказать ему, что он будет полным хозяином на кухне, никто из администрации не станет вмешиваться в дела ресторана, ему ни перед кем не придется отчитываться.

Вульф поднял палец:

– Мистер Лиггет, прошу вас. Это пустая трата времени. Я не стану зазывать мистера Берена на работу в отель «Черчилль».

Молчание. Я с трудом сдержал зевоту. Странно, что Лиггет не забился в истерике. Его поведение допускало такую возможность. Однако он сидел тихо, ни один мускул не дрогнул на лице, и смотрел на Вульфа. Вульф, такой же неподвижный, тоже смотрел на него из-под полуприкрытых век.

Молчание продолжалось с минуту. Затем Лиггет сказал тихо:

– Я дам вам за Берена двадцать тысяч.

– Это меня не интересует.

– Я… я дойду до тридцати. Я дам их вам наличными завтра утром.

Вульф немного помолчал, не сводя с него глаз.

– Нет. Это вам невыгодно. Мистер Берен, конечно, мастер, но он не единственный на свете. Оглянитесь вокруг. Ваши претензии просто ребячество. Вам дали плохой совет, порекомендовав обратиться ко мне. Вы, вероятно, обладаете каким-то здравым смыслом, и, если бы руководствовались только своими интересами и полагались только на свой ум, вы бы никогда не пошли на это. Вас прислали сюда, мистер Лиггет. Я это знаю. Это было ошибкой, очевидной для того, кто вас сюда прислал. Вы можете пойти и рассказать о своей неудаче, но, если вам снова понадобится совет, советуйтесь лучше с самим собой.

– Не понимаю, о чем вы. Я делаю вам прямое предложение.

Вульф пожал плечами:

– Если я говорю непонятно, то со мной нельзя иметь дело. Стало быть, доложите о неудаче самому себе.

– Я никому ничего не собираюсь докладывать. – Тон Лиггета стал резким. – Я пришел к вам потому, что мне это казалось целесообразным. Чтобы избежать неприятностей. Я могу сделать то, что хочу, без вашей помощи.

– Так сделайте.

– Но я пытаюсь избежать неприятностей. Я заплачу вам пятьдесят тысяч.

Вульф медленно, с трудом покачал головой:

– Вам придется доложить о неудаче, мистер Лиггет. Если правда, что, как сказал один циник, любой человек имеет свою цену, мою вам не осилить.

Зазвонил телефон. Когда человек закипает, я всегда предпочитаю держать его в поле зрения, поэтому я обогнул стул Лиггета, чтобы не очутиться к нему спиной. Голубоглазая красотка сообщила, что вызывает Нью-Йорк. Услышав хриплый голос Кремера, я передал трубку Вульфу:

– Вас мистер Пурди, сэр.

С горестным мычанием он сделал усилие, чтобы подняться с кресла.

– Это конфиденциальный разговор, мистер Лиггет, – сказал он, глядя на нашего посетителя. – И поскольку наше объяснение закончено… вы не возражаете?..

Лиггет все понял. Не сказав ни слова, без тени колебания он встал и удалился. Когда дверь за ним закрылась, я повернул в замке ключ.

Вульф говорил с Кремером больше десяти минут. Я сидел и слушал, но так и не смог понять всего. Однако мне стало ясно, что он уже давно водит меня за нос и с этим пора кончать.

Едва Вульф повесил трубку и опустился в кресло, как раздался новый звонок. На сей раз красотка сказала мне, что звонят из Чарлстона. Сквозь треск и щелчки я услышал голос, знакомый, как мотив модной песенки.

– Хелло. Мистер Вульф?

– Нет, малыш, это председатель Верховного суда.

– О, Арчи! Как вы там?

– Чудесно! Отлично отдыхаем! Подожди, даю мистера Вульфа. – Я передал ему трубку. – Сол Пензер из Чарлстона.

Новый десятиминутный разговор прибавил кое-что к моему представлению о разработанном Вульфом плане. Надо сказать, что в деталях он показался мне невероятным. Кончив говорить, Вульф поместился в кресло, осторожно откинул голову и сцепил пальцы на животе.

– Который час? – осведомился он.

Я взглянул на часы:

– Четверть седьмого.

Он хмыкнул:

– Чуть больше часа до ужина. Напомни мне, чтобы я сунул текст речи в карман, когда пойдем туда. Ты можешь запомнить кое-что, не записывая?

– Конечно. Сколько угодно.

– Все это важно. Во-первых, я должен поговорить с Толменом. Надеюсь, он будет в отеле, как условились. Затем надо дозвониться до мистера Сервана. Боюсь, это будет нелегко. Кажется, приглашать гостей, когда собираешься уезжать, не полагается. Но мы нарушим традицию. Пока я буду звонить, ты приготовишь все, что нужно, упакуешь чемоданы и организуешь их доставку к поезду. Ближе к двенадцати нам будет некогда. Надо еще оплатить счет. Ты, кажется, говорил, что захватил пистолет? Хорошо. Надеюсь, он не понадобится, но держи его при себе. И еще, черт подери, пошли за парикмахером, я не могу сам побриться. Потом приведешь мистера Толмена и займешься багажом. Я все объясню, пока будем одеваться.

Глава шестнадцатая

Итак, традиция была нарушена, и, пока Луи Серван не появился на пороге большой гостиной, чтобы пригласить нас в столовую, мне пришлось выслушать на этот счет несколько нелестных высказываний. Однако по большей части ворчанье, пока гости маленькими группками потягивали шерри и вермут, относилось к другому предмету: было объявлено, что никто не имеет права покидать Западную Вирджинию до особого разрешения властей. Доменико Росси изощрялся в красноречии на этот счет достаточно громко, чтобы слышал Барри Толмен. Последний был явно взволнован, но обворожителен. Рэмси Кейт положился на судьбу, а Жером Берен каждую минуту восклицал: «Великий боже!» Все это выглядело чудовищно, но они не были столь глупы, чтобы утратить от этого аппетит. Подрастерявший свою самоуверенность Альберт Мальфи ухаживал за мамашей Мондор с таким рвением, словно считал это важным шагом к успеху на следующих выборах. Рэймонд Лиггет о чем-то тихо беседовал с Марко Вукчичем на кушетке.

Барри Толмен попытался взять быка за рога. Когда появилась Констанца Берен, он с деловым видом заговорил с нею. Но она так явно его игнорировала, что мне показалось, будто его и в самом деле нет в гостиной.

Уже пора было переходить в столовую, когда вошла Дина Ласцио. Шум тотчас смолк. Ее отец, Росси, поспешил к ней, следом Вукчич, а за ним и все остальные подошли высказать вдове свои соболезнования. Впрочем, на безутешную вдовицу Дина походила не больше, чем я на буддийского монаха. Но нельзя же требовать, чтобы женщина, отправляясь с мужем на отдых, брала с собой на всякий случай траурное платье. Я не слишком упрекал ее и за присутствие на этом празднике жизни, поскольку знал, что Ниро Вульф специально просил Сервана уговорить ее прийти.

За столом я снова оказался рядом с Констанцей. Это было сносно. Вульф сидел справа от Сервана. Вукчич оказался через стол от Дины Ласцио, а Лиггет и Мальфи – рядышком, напротив меня. Берен сидел напротив Вульфа, слева от Сервана, а это весьма почетно для типа, которого только что выпустили из тюрьмы. Рядом с ним восседал Клей Эшли, который безуспешно старался казаться приветливым. Остальные разместились кто где, перемежаемые редкими вкраплениями женщин. На тарелочке перед каждым прибором лежало каллиграфически выведенное меню:

LES QUINZE MAITRES

Канауа-Спа, Западная Вирджиния

Четверг. 8 апреля 1937 года

УЖИН ПО-АМЕРИКАНСКИ

Устрицы, запеченные в раковинах

Черепаховый суп по-мэрилендски

«Битое» печенье

Жареная молодая индейка

Рисовые крокеты в айвовом желе

Лимская фасоль в сливках

Авокадо Тодхантер

Сладкие булочки к чаю (салли-ланн)

Ананасовый шербет

Бисквит

Висконсинский творожный сыр

Черный кофе

Официанты под командованием Моултона приносили и расставляли блюда. Луи Серван с молчаливым достоинством обозревал происходящее. Уже при первой перемене поднялось волнение, ибо устрицы оказались такими свежими и жирными и так пахли, что казалось, их кормили арахисом и голубикой из рук. Поедание устриц сопровождалось целым ритуалом. Официанты, поставив перед каждым по огромной миске с целой дюжиной устриц, выстроились вдоль ширмы, той самой, за которой сорок восемь часов назад обнаружили тело Филипа Ласцио. Дверь буфетной отворилась, пропустив чернокожего повара в накрахмаленном белом колпаке и фартуке. Он сделал несколько шагов вперед и так смутился, что, казалось, готов был ринуться назад, но Луи Серван встал, показал на него, потом на стол и объявил:

– Разрешите представить вам мистера Гиацинта Брауна, шеф-повара Канауа-Спа по рыбным блюдам. Устрицы, которые мы собираемся есть, приготовлены им. Вам решать, достойны ли они чести быть поданными «Les quinze maîtres». Мистер Браун просил меня сказать вам, что благодарит за оказанное ему доверие. Так, Браун?

– Да, сэр.

Раздался взрыв аплодисментов. Браун смутился еще сильнее, поклонился и вышел. Кулинары отсалютовали вилками. Слышался одобрительный шепот.

– Превосходно, – проговорил Пьер Мондор со спокойным достоинством. – Запекали в горячей духовке?

Серван кивнул, вилки опустились, все принялись за дело.

Когда подали черепаховый суп, церемония повторилась. На сей раз приветствия были обращены к Кребтри. Отведав суп, все ощутили прилив восторга и потребовали, чтобы Кребтри вернулся. Многие встали из-за стола, чтобы пожать ему руку. Он совсем не смущался и явно был польщен.

Еще двоих представляли, когда подали индейку. Один был Грант, седой, с морщинистым лицом, а другого, высокого, я не знал, так как на нашей вечеринке в среду его не было. Никогда я не пробовал лучшей индейки, но предыдущие блюда были столь обильны, что меня хватило лишь на одну порцию. Эти же ребята – пятнадцать маэстро – ели так, как женщина укладывает чемодан: неважно, сколько в него влезает, лишь бы все впихнуть. Отчасти в этом им помогал кларет, при помощи которого они проталкивали еду. За столом становилось все веселее, и старик Серван расточал счастливые улыбки.

Без всякого сомнения, это был первоклассный ужин. Я медленно потягивал вино. Голова чуть-чуть кружилась, и, если бы сейчас понадобилось снова спасать жизнь Вульфа, я не смог бы блеснуть быстротой реакции.

Никакой натянутости не чувствовалось, всем было легко, в столовой витал приятный запах кофе и коньяка. Наконец, в начале одиннадцатого, Вульф поднялся, чтобы произнести речь. Однако, честно говоря, больше похож он был на истца, который дает в суде показания о причиненных ему телесных повреждениях. Но такие мелочи его не волновали. Мы все повернули свои стулья, чтобы оказаться лицом к нему, уселись поудобнее и погрузились в молчание.

Негромко, как на лекции, он начал:

– Мистер Серван, леди, досточтимые кулинары и уважаемые гости! Я ощущаю себя в несколько глупом положении. Вследствие различных причин вам, во всяком случае некоторым из вас, могло показаться забавным мое намерение говорить о вкладе, который внесла Америка в la haute cuisine[16]. Я думал, мне придется призвать на помощь все свое красноречие, чтобы доказать вам, что этот вклад реален и достоин обсуждения. Но когда я принимал приглашение – весьма польстившее мне – выступить с этой речью, я и представить себе не мог, насколько ненужными окажутся все эти ухищрения в тот момент, когда мне доведется обратиться к вам с речью. Говорить о еде очень приятно, но бесконечно приятнее есть ее, что мы и проделали. Один человек как-то уверял меня, что самое тонкое из наслаждений – закрыть глаза и представлять себе прекрасных женщин. Я обратил его внимание на то, что еще лучше открыть глаза и смотреть на них. «Нет», – возразил он мне, потому что воображаемые женщины всегда оказывались куда красивее тех, что попадались ему на глаза. Я могу сколько угодно долго расхваливать вам блюда американской кухни, но это не пересилит впечатления от устриц, черепахового супа и индейки, которые недавно были там, – он широким жестом обвел стол, – а теперь здесь. – И он деликатно указал их нынешнее местонахождение.

Все зааплодировали. «Bien dit!»[17] – закричал Мондор. Серван сиял.

Это было вступление. Вульф перешел собственно к речи. Первые десять минут я ощущал беспокойство. Ничто на свете не доставит мне такого удовольствия, как вид Ниро Вульфа, севшего в лужу, но только не в присутствии посторонних. Когда настанет этот счастливый миг (до сих пор мне не везло), это должно быть представление, даваемое персонально для Арчи Гудвина, и ни для кого больше. Вот я и опасался, как бы из-за тягот путешествия и бессонницы он не позабыл речь. Но уже через десять минут стало ясно, что волноваться не о чем. Я глотнул коньяку и расслабился.

Когда он добрался до середины, появилась новая причина для беспокойства. Я взглянул на часы: было уже поздно. До Чарлстона всего шестьдесят миль. Толмен говорил, что дорога хорошая и их можно покрыть за полтора часа. Но, зная, какая сложная нам еще предстоит программа, я стал всерьез опасаться, что домой мы сегодня не уедем. Кроме того, если что-то случилось с Солом, весь наш план летит к черту. Так что я снова испытал большое облегчение, когда лакей из холла тихо вошел в столовую и подал мне условный знак. Я выбрался из-за стола, стараясь двигаться как можно тише, и на цыпочках вышел.

В маленькой гостиной я обнаружил невысокого носатого субъекта, чью физиономию не мешало бы поскоблить бритвой. Его неизменная поношенная коричневая шляпа лежала у него на коленях. Он встал и протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

– Хелло, дорогуша. Вот уж не думал, что ты когда-нибудь покажешься мне таким симпатичным. Повернись, каков ты сзади?

– Как мистер Вульф? – осведомился Сол.

– Ничего. Он там толкает речь, которую мы с ним разучили.

– Ты уверен, что с ним все в порядке?

– А почему должно быть иначе? А, ты про это. – Я махнул рукой. – Это ерунда. Он считает себя героем. Молю Бога, чтобы в следующий раз подстрелили меня, тогда он перестанет пыжиться. Раздобыл что-нибудь?

Сол кивнул:

– Все, что требовалось.

– Тебе надо что-нибудь ему сказать, прежде чем он начнет игру?

– Нет, не думаю. Я достал все, что он просил. Заставил попрыгать всю чарлстонскую полицию.

– Могу себе представить. Это мой друг Толмен все устроил. А еще я завел приятеля по фамилии Оделл. Он швыряет в людей камнями – напомни мне когда-нибудь, чтобы я рассказал тебе. Тут веселое местечко. Теперь подожди здесь, пока тебя не позовут, а мне лучше вернуться. Ты ел что-нибудь?

Он ответил, что его желудок сам следит за этим, и я оставил его. Я вернулся на свое место рядом с Констанцей и, когда Вульф сделал паузу, достал из кармана носовой платок и вытер губы. Вульф искоса взглянул на меня в знак того, что условный сигнал принял. Он вещал теперь о продаже на рынках Нового Орлеана сассафрасового порошка, которым приправляют суп гумбо, а стало быть, добрался до четырнадцатой страницы. Даже Доменико Росси внимательно слушал, несмотря на специальное подчеркивание того факта, что основные центры кулинарии в Америке – Луизиана, Южная Каролина и Новая Англия – не испытали никакого итальянского влияния.

Вульф закончил. Даже я, зная, какая нам еще предстоит программа и как у нас мало времени, думал, что он все же сделает из вежливости паузу, чтобы хотя бы Луи Серван мог высказать какие-нибудь замечания. Но они даже не поняли, что речь закончена. Вульф огляделся – скользнул взглядом по лицам – и продолжил:

– Надеюсь, что не очень наскучу вам, если продолжу говорить уже на другую тему. Я рассчитываю на ваше терпение, ибо то, что я собираюсь сказать, будет сказано как в моих, так и в ваших интересах. Свои мысли о кулинарии я изложил. Теперь поговорим об убийстве. Убийстве Филипа Ласцио.

Возникло движение, послышался шепот. Лизетт Путти пискнула. Луи Серван поднял руку:

– Позвольте. Я хотел бы сказать, что мистер Вульф делает это по нашей с ним договоренности. Грустно завершать так ужин «Les quinze maîtres», но этого, увы, не избежать. Мы не можем даже… так или иначе, делать нечего…

Рэмси Кейт негостеприимно проворчал, разглядывая Толмена, Мальфи, Лиггета и Эшли:

– Так вот почему эти люди…

– Да, поэтому. – Тон Вульфа был резок. – Очень прошу вас всех не винить меня за то, что я вынужден внести печальную ноту. Виноват в этом человек, убивший Ласцио, создавший мрачную атмосферу подозрительности вокруг ни в чем не повинных людей и нарушивший мой и ваш отдых. Следовательно, не только я имею особые причины, – тут он потрогал свою повязку, – для ненависти к этому человеку, но мы все. Кроме того, перед ужином я слышал, как многие из вас жаловались, что должны оставаться здесь вплоть до особого разрешения властей. Вряд ли власти отпустят вас на все четыре стороны, пока имеют основания подозревать, что один из вас – убийца. Поэтому я и рассчитываю на ваше терпение. Вы не можете уехать, пока не будет обнаружен виновный. Именно это я сейчас и собираюсь сделать. Я намерен изобличить убийцу и доказать его вину, не выходя из этой комнаты.

Лизетт Путти снова пискнула и прикрыла ладошкой рот. Никто не проронил ни звука. Некоторые озирались по сторонам, но большинство внимательно смотрело на Вульфа.

– Во-первых, – продолжал он, – я должен, полагаю, рассказать вам, что́ произошло здесь, в этой комнате, во вторник вечером. Потом мы сможем перейти к вопросу, кто это сделал. Все было в порядке, пока соус пробовали Мондор, Койн, Кейт и Серван. Стоило Сервану выйти, как Ласцио подошел к столу и поменял местами все блюда с соусом, кроме двух. Без сомнения, он не оставил бы и их, если бы не заметил, что Берен уже открывает дверь. Это была злая шутка с целью дискредитировать Берена, а возможно, и Вукчича. Вероятно, после ухода Берена Ласцио хотел снова расставить блюда в нужном порядке, но не успел, так как был убит. Пока Берен находился в столовой, в гостиной включили радио. Это был заранее условленный сигнал для человека, который ждал, спрятавшись в кустах рядом с окном гостиной.

– Подождите! – раздался негромкий возглас Дины Ласцио.

Все повернулись к ней. Было что-то необычное во всем ее облике. Может быть, глаза казались более длинными и сонными, чем всегда. Она обращалась к Вульфу:

– Должны мы прервать вас, если вы говорите неправду?

– Полагаю, нет, мадам. С вашего разрешения. Если вы будете оспаривать каждое мое заявление, мы ни к чему не придем. Почему бы вам не подождать, пока я закончу? Если я лгу, вы сможете опротестовать меня по всем пунктам.

– Радио включила я. Все это знают. Вы говорите, это условный сигнал…

– Да, говорю. Прошу вас, не будем превращать наш разговор в перебранку. Я говорю об убийстве и предъявляю серьезные обвинения. Дайте мне закончить, высказать все и потом возражайте, если можете. Тогда или я буду дискредитирован, или кто-то другой из сидящих здесь будет… мистер Толмен, вы в Западной Вирджинии вешаете убийц?

Толмен кивнул, не сводя глаз с лица Вульфа.

– Значит, кто-то умрет в петле. Как я уже сказал, человек прятался там, – он указал на дверь на террасу, – в кустах, неподалеку от открытых окон гостиной, так что, когда радио предупредило его, он мог видеть, как Берен вернулся в гостиную. В тот же миг он вошел на террасу и проник в столовую через эту дверь. Стоявший у стола Ласцио удивился, увидев служащего в ливрее, – а убийца надел форму служащих Канауа-Cпa и зачернил себе лицо жженой пробкой. Он подошел вплотную и дал Ласцио узнать себя, потому что Ласцио его хорошо знал. «Ты что, – сказал человек с улыбкой, – не узнаешь меня? Я мистер Уайт». Будем пока называть его так, ибо он и на самом деле был белым[18]. «Я нарядился в этот костюм, чтобы сыграть с ними шутку, ха-ха… Это будет очень забавно, ха-ха, Ласцио, дружище. Иди за ширму, а я встану возле стола…»

Конечно, никто, кроме Ласцио, не слышал этих слов. Слова могли быть другими, но, какими бы они ни были, цель была достигнута: Ласцио ушел за ширму, а Уайт, взяв со стола нож, ударил его в спину и попал в сердце. Смерть наступила мгновенно, не было ни борьбы, ни крика, достаточно громкого, чтобы его можно было услышать в гостиной или в буфетной. Видя, что нож сделал свое дело, мистер Уайт оставил его в спине жертвы и уже выходил из-за ширмы, когда уголком глаза заметил, что дверь в буфетную – вот эта – приоткрыта на дюйм и человек, цветной, смотрит на него в щель. Не знаю, продумал ли он заранее, что́ следует сделать в таком случае, или просто проявил удивительное хладнокровие, но он спокойно остался стоять на месте, глядя прямо в глаза входившему, и приложил палец к губам. Простой и превосходный жест. Он мог и не знать – скорее всего, не знал, – что в тот самый момент дверь, ведущая на террасу, позади него, тоже приоткрыта и оттуда на него смотрит женщина. Но его маскарад сработал и в том и в другом случае. Чернокожий принял его за гостя, затеявшего забавный розыгрыш, а потому не забеспокоился и не вмешался. А женщина подумала, что это кто-то из служащих, и тоже оставила все как есть. Прежде чем уйти из столовой, мистер Уайт попался на глаза еще одному человеку – старшему официанту Моултону, но тот видел только его спину. Могу назвать всех поименно. Первым в дверь заглянул Пол Уиппл, один из здешних официантов, который, кстати сказать, изучает в Гарварде антропологию. Женщиной, увидавшей Уайта через дверь на террасу, была миссис Лио Койн.

Койн подпрыгнул и впился глазами в жену. Она жалобно посмотрела на Вульфа:

– Но вы же обещали мне…

– Я ничего вам не обещал. Мне очень жаль, миссис Койн, но гораздо лучше не оставлять в тайне ничего.

– Слыхали? Ничего не обещал! – возмущенно проворчал Койн.

– Прошу вас. – Вульф поднял руку. – Поверьте, сэр, у вас и вашей жены нет причин для беспокойства. Мы все должны быть благодарны ей. Если бы она не прищемила палец дверью и не попросила бы вас поцеловать его в моем присутствии, очень возможно, что мистер Берен закончил бы жизнь в петле вместо того, кто ее заслужил. Но я не стану вдаваться в это.

Вот что произошло здесь во вторник вечером. Сейчас я внесу ясность в вопрос с радио. Может показаться, что его включили, подав условный сигнал, когда Берен пробовал соус, с целью бросить на него подозрение. Но это не так. Возможно, цель бросить на кого-нибудь подозрение вообще не стояла, но если стояла, то подозрение должно было пасть на Марко Вукчича. Было решено включить радио за несколько минут до того, как Вукчич войдет в столовую, независимо от того, кто в данный момент пробует соус. То, что там был Берен, чистая случайность, как случайность и то, что Ласцио переставил блюда, желая подшутить над Береном. И еще сильнее петлю случайно оказавшуюся на шее Берена затянул Моултон, который вновь поставил блюда в правильном порядке, прежде чем вошел Вукчич. Я пока не говорил вам об этом. Так или иначе, сигнал был подан за несколько минут до предполагаемого появления в столовой Вукчича, поскольку Вукчич – единственный, кого миссис Ласцио могла задержать ровно настолько, сколько требовалось мистеру Уайту, чтобы выполнить свою задачу. Как мы все знаем, она удерживала Вукчича, повиснув у него на шее и танцуя с ним.

– Ложь! Вы знаете, что это ложь!

– Дина! Заткнись! – Это крикнул Доменико Росси, во все глаза глядя на дочь.

Вукчич следил за ней остановившимся взглядом. Остальные посматривали и отводили глаза.

– Но он лжет…

– Я сказал: заткнись! – Доменико Росси говорил спокойно, отчего впечатление только усиливалось. – Если он сочиняет небылицы, пусть выложит их все.

– Спасибо, сэр. – Вульф склонил голову на полдюйма. – Теперь, я думаю, нам нужно выяснить, кто же такой мистер Уайт. Вы можете заметить, что ужасный риск, которому он подвергал себя в этой комнате во вторник вечером, был не столь уж и ужасен. До того как убийца всадил нож в спину Ласцио, он не рисковал вообще: просто ряженый. А если его увидят после – как и случилось, – так что с того, что он зачернил себе лицо? Все видевшие его тогда не раз сталкивались с ним позднее, снявшим ливрею и смывшим краску, и никто не заподозрил его. Он был уверен, что его не заподозрят. Для этого у него имелся ряд оснований, но главное, во вторник вечером его не было в Канауа-Спа. Он находился в Нью-Йорке.

– Великий боже! – завопил Берен. – Если его здесь не было…

– Я подразумеваю, что его не должно было быть. Всегда считается, что человек там, где должен быть, пока не возникнет подозрение, что он где-то еще. Мистер Уайт считал, что такое подозрение ни за что не возникнет. Но он перестарался. Он сам, беседуя со мной, заставил меня насторожиться.

Как вам известно, у меня обширный опыт в такого рода делах. Это моя профессия. Я говорил во вторник вечером мистеру Толмену, что уверен в невиновности мистера Берена, но умолчал о главной причине, которая заставляла меня так думать, ибо это было не мое дело и мне не хотелось вмешиваться. Причина эта заключалась в моей уверенности, что миссис Ласцио, включив радио, подала сигнал убийце. Многое можно отнести на счет случая, но нельзя поверить, будто миссис Ласцио висела на шее у Вукчича, оттягивая его приход в столовую, по стечению обстоятельств. Особенно если видеть их, как видел я. Здесь она допустила ошибку. Элементарная сообразительность могла бы подсказать ей, что, раз я был там, следовало играть искуснее.

Когда Берена арестовали, я, как вы знаете, вмешался, но, когда он был освобожден, снова утратил интерес к убийству. Тем не менее была сделана еще одна совершенно идиотская, просто невероятная ошибка. Мистер Уайт решил, что я слишком многое узнал, и, даже не потрудившись выяснить, продолжаю ли я расследование, затаился, как змея, в кустах под окном моей комнаты и выстрелил в меня. Мне кажется, я знаю, каким образом он подобрался к «Апшуру». Мой помощник мистер Гудвин спустя час видел, как он слезал с лошади. Тропинка для верховой езды проходит в пятидесяти футах от стены «Апшура». Он легко мог спешиться, привязать лошадь и пробраться в кустах к моему окну, а после выстрела снова сесть на лошадь и никем не замеченным вернуться на тропинку. Так или иначе, он эту ошибку совершил и, вместо того чтобы вывести меня из игры, втянул меня в нее. Дело снова стало меня касаться.

Я считал, как уже говорил, что убийца действовал в сговоре с миссис Ласцио. Я отмел предположение, что план был целиком разработан ею, а его только наняли, так как в этом случае его маскарад не имел бы смысла. Кроме того, трудно представить себе, чтобы наемный убийца, не знакомый с Ласцио, сумел войти в столовую, взять со стола нож и убить Ласцио без малейшего крика и борьбы. Вчера, когда арестовали Берена и я пытался найти улики в его защиту, мне попалась тонкая нить. Я увидел, как миссис Койн попросила своего мужа поцеловать палец, который она прищемила дверью. И сегодня, когда я взялся поймать убийцу, у меня тоже есть нить, почти такая же тонкая. Вот в чем она заключается. Вчера около двух часов мистер Мальфи и мистер Лиггет прибыли в Канауа-Спа беспосадочным рейсом из Нью-Йорка. Они пришли прямо ко мне в комнату, не переговорив ни с кем, кроме слуг, и имели со мной разговор. В ходе этого разговора Лиггет сказал – полагаю, что передаю дословно: «Похоже, тот, кто сделал это, обладал таким тонким нюхом, что ему впору пробовать весенний соус». Вы помните, сэр?

– Господи помилуй! – фыркнул Лиггет. – Проклятый идиот, вы что, собираетесь меня впутать в эту историю?

– Боюсь, что так. Но, может быть, вы предпочли бы оклеветать миссис Ласцио? Вы вспоминаете эти слова, сэр?

– Нет. И вы тоже.

Вульф пожал плечами:

– Сейчас это уже неважно. Эта деталь была необходимо, пока за нее цеплялась моя ниточка. Мне казалось маловероятным, чтобы название соуса, который мы пробовали, фигурировало в первом коротком отчете нью-йоркских газет. Я позвонил в Нью-Йорк своему человеку, а также полицейскому инспектору Кремеру. Мои просьбы к мистеру Кремеру были весьма разнообразны. Например, проверить всех пассажиров, которые во вторник вылетели из Нью-Йорка и сошли с самолета в любом ближайшем населенном пункте, откуда можно к девяти часам добраться до Канауа-Спа. Я поставил срок девять часов, потому что, как только во вторник мы вышли в гостиную после ужина, миссис Ласцио исчезла и не показывалась больше часа. Если моя теория была верна, это время понадобилось ей для свидания с сообщником. Я также попросил мистера Кремера выяснить, какую жизнь вела миссис Ласцио в Нью-Йорке, ее друзей, ее связи… Нет, мадам. Прошу вас! У вас будет возможность высказаться. Потому что к этому времени я мог подозревать только Лиггета. Среди сидящих здесь есть человек, с которым не все до конца было ясно. Я хочу публично поблагодарить мистера Блана за долготерпение и добродушие, проявленные им в ходе эксперимента, который помог очистить его от подозрений. Без сомнения, ему это показалось забавным.

Сегодня в час дня я получил телеграмму, где говорилось, что название соуса не упоминалось ни в одной из утренних нью-йоркских газет за вторник. Если Лиггет вылетел в десять утра, нигде не останавливался и ни с кем не виделся до встречи со мной, откуда он узнал название соуса? Значит, с кем-то он все-таки говорил. Он говорил с миссис Ласцио во вторник около половины десятого вечера где-нибудь поблизости от нас, и они сделали приготовления, результатом которых явилось убийство Ласцио.

Мне все это не очень нравилось, потому что со своего места я не мог видеть рук Лиггета – он сидел за столом напротив. Не видел я и его глаз, так как он смотрел на Вульфа. В поле моего зрения были лишь краешек губ да вздувшаяся на шее жила. Ему не видна была Дина Ласцио, но я хорошо видел, как она закусила нижнюю губу. Только это одно и выдавало, что она чувствует себя совсем не так беззаботно, как тогда, когда хлопала Вульфа по плечу.

Вульф снова заговорил:

– В три часа мне позвонил инспектор Кремер. Кроме всего прочего он сказал мне, что работающий на меня Сол Пензер, согласно полученным инструкциям, вылетел в Чарлстон. Затем – я считаю нужным упомянуть об этом – около шести часов была допущена еще одна глупая ошибка. Чтобы отдать справедливость мистеру Лиггету, скажу, что вряд ли это была его идея, подозреваю, что она пришла на ум миссис Ласцио, которая уговорила его попробовать. Он явился ко мне и предложил пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы я убедил мистера Берена занять должность шеф-повара в отеле «Черчилль».

Лизетт Путти снова пискнула. Жером Берен взбеленился:

– В этом воровском притоне? В этой выгребной яме? Да я скорее соглашусь поджарить яичницу на собственных ногтях!

– Именно так. Я отверг предложение. Лиггет сделал глупость, так как я не настолько самоуверен, чтобы опираться только на признания преступника. А предложение этой фантастической суммы было, конечно, признанием вины. Он будет отрицать это, он может даже отрицать, что приходил ко мне с предложением. Это неважно. Я получил другие, более важные доказательства: мне снова позвонил инспектор Кремер. Времени мало, и я не стану утомлять вас всеми деталями, но среди прочего он поведал мне, что, по слухам, мистера Лиггета и миссис Ласцио в течение двух лет связывает взаимная склонность. Он навел справки еще по одному пункту, о котором я просил его. Когда мы ехали сюда в поезде, мистер Берен рассказал мне, как зашел в Курортный зал ресторана отеля «Черчилль», где все официанты одеты в ливреи модных курортов, в том числе и Канауа-Спа. Люди инспектора Кремера выяснили, что около года назад мистер Лиггет заказал дубликат здешней ливреи для себя и был в ней на благотворительном костюмированном балу. Без сомнения, тот факт, что у него имелась ливрея, подсказал ему тактику, которой он воспользовался. И вот, как видите, у меня сложилась недурная картина: мистер Лиггет знал название соуса раньше, чем мог узнать; у него была связь с миссис Ласцио; в его гардеробе висела ливрея служащего Канауа-Спа. Существуют и другие доказательства: например, во вторник днем он ушел из отеля якобы поиграть в гольф и не появился ни в одном из клубов, где собираются игроки. Но мы можем все это опустить. Мистер Толмен будет иметь возможность собрать все факты, когда арестует Лиггета. Теперь лучше перейдем к Солу Пензеру – я не упомянул, что он звонил мне из Чарлстона сразу же после инспектора Кремера. Пригласите его, пожалуйста, он в малой гостиной.

Моултон поднялся и вышел.

– Самая умная ложь из того, что вы сказали, – начал Лиггет спокойно, – это что я пытался подкупить вас. И самая опасная, потому что в ней есть крупица правды. Я действительно заходил к вам и просил, чтобы вы свели меня с Береном. И я думаю, ваш человек первый подтвердит это.

– Прошу вас, мистер Лиггет. – Вульф поднял ладонь. – На вашем месте я не стал бы импровизировать. Вам следовало все обдумать заранее. Здравствуй, Сол. Рад тебя видеть.

– Спасибо, сэр. Я тоже.

Сол Пензер встал возле моего стула. На нем был его вечный серый костюм, брюки давно не глажены, в руке он держал старую коричневую шляпу. Он взглянул на Вульфа, потом заскользил взглядом по лицам, и я знал, что все физиономии в эти мгновения оказались навсегда занесенными в его портретную галерею.

– Поговори с мистером Лиггетом, – произнес Вульф.

– Хорошо, сэр. – Глаза Сола сконцентрировались на мишени. – Как поживаете, мистер Лиггет?

Лиггет даже не повернулся:

– Ба, это просто комедия!

Вульф пожал плечами:

– У нас мало времени, Сол. Сосредоточься на главном. Во вторник днем мистер Лиггет играл в гольф?

– Нет, сэр. – Сол откашлялся. – Во вторник в тринадцать пятьдесят пять он сел на самолет внутренней авиалинии в Ньюарке. Я сегодня летел тем же самолетом с той же стюардессой и показал ей фотографию Лиггета. Он сошел с самолета в восемнадцать часов восемнадцать минут в Чарлстоне, как и я сегодня. Около половины седьмого он появился в гараже Литла на Марлин-стрит и нанял машину, «студебеккер» тридцать шестого года выпуска, оставив задаток двести долларов в двадцатидолларовых бумажках. На той же машине я приехал сюда сегодня: она стоит у подъезда. Я несколько раз справлялся, но так и не узнал, где он останавливался на обратном пути, чтобы смыть черную краску с лица. Я спешил, потому что вы мне велели приехать до одиннадцати. Он снова появился в гараже в четверть второго ночи и был вынужден заплатить десять долларов за помятое крыло. Из гаража он ушел пешком и на Лорел-стрит взял такси, номер «си» три-четыре-два-восемь, водитель Эл Биссел, до аэропорта. Там он сел на ночной рейс, который доставил его в Ньюарк в пять тридцать четыре утра в среду. Дальнейшее мне не известно, но он точно отправился в Нью-Йорк, так как без нескольких минут восемь был в своей квартире и ответил на телефонный звонок Альберта Мальфи. В половине девятого он позвонил в Ньюаркский аэропорт и заказал билеты на самолет для себя и Мальфи, а в девять пятьдесят два…

– Достаточно, Сол. С этого момента он действовал открыто. Ты говоришь, что приехал на той же машине, которую Лиггет нанимал во вторник?

– Да, сэр.

– Хорошо. Это вполне убедительно. И у тебя были фотографии Лиггета, чтобы показывать всем этим людям: стюардессе, служителю в гараже, шоферу такси?

– Да, сэр. Из гаража он ушел белым.

– Без сомнения, он останавливался по дороге и переменил внешность. Это не так уж трудно. Сегодня мы зачернили лицо одному человеку у меня в комнате. Отмываться труднее. Не думаю, чтобы шофер или служитель гаража заметили следы краски?

– Нет, сэр. Я узнавал.

– Так я и думал. Конечно, они не стали разглядывать его уши. Ты ничего не сказал о багаже.

– У него был чемодан среднего размера из темно-коричневой воловьей кожи с латунными застежками и без ремней.

– Все время?

– Да, сэр. И когда приехал, и когда уехал.

– Хорошо. Я думаю, достаточно. Садись на этот стул к стене.

Вульф оглядел присутствующих. Он сумел удержать их внимание во время речи о стряпне, но сейчас это удавалось ему еще лучше. Можно было услышать, как пролетает муха.

– Теперь мы чего-то достигли, – объявил он. – Вы понимаете, почему я сказал, что такие детали, как упоминание Лиггета о весеннем соусе, не имеют большого значения. Ясно, что к такому ужасному преступлению, как убийство, он отнесся невероятно легкомысленно. Но мы должны помнить две вещи. Первое: он полагал, что его отсутствие в Канауа-Спа никто не поставит под сомнение. И второе: он не вполне осознавал происходящее. Он был опоен. Опоен из той чаши, что наполнила для него миссис Ласцио. Что касается Лиггета, с этим кончено. Полагаю, мистеру Толмену остается лишь арестовать и допросить его да подготовить обвинительное заключение. Хотите что-нибудь добавить, мистер Лиггет? Я бы не советовал.

– Я ничего не хочу добавить. – Голос Лиггета звучал как всегда. – Кроме того, если Толмен проглотит это и начнет действовать по вашей схеме, то ему придется так же плохо, как и вам. – Подбородок Лиггета выдвинулся вперед. – Я знаю вас, Вульф. Слыхал о вас. Бог знает почему вы вцепились в меня, но я хочу это знать, прежде чем покончу с вами.

Вульф с сожалением наклонил голову.

– Ваша реакция естественна. Но я уже покончил с вами, сэр. Я опрокинул вас. Ваша самая большая ошибка – тот выстрел в меня, как раз когда я полностью устранился от дела. Поглядите. – Он сунул руку в карман, выудил оттуда рукопись и развернул ее. – Вот куда попала ваша пуля, прежде чем поразить меня. В мою речь. Мистер Толмен, в вашем штате в состав суда, разбирающего убийство, могут входить женщины?

– Нет. Только мужчины.

– В самом деле? – Вульф направил свой взгляд на миссис Ласцио. Он не смотрел на нее с тех пор, как занялся Лиггетом. – Вам повезло, мадам. Трудно будет склонить двенадцать мужчин к смертному приговору для вас. – Он снова обратился к Толмену: – Готовы ли вы обвинить Лиггета в убийстве Ласцио?

– Да. – Голос Толмена прозвучал твердо.

– Итак, сэр? Вы же ничуть не колебались с Береном.

Толмен встал. Ему пришлось сделать только четыре шага. Он положил руку на плечо Лиггета и громко сказал:

– Вы арестованы, Рэймонд Лиггет. Формальное обвинение в убийстве будет готово завтра утром. – Он повернулся и резко сказал Моултону: – Шериф перед входом. Скажи ему, чтобы вошел.

Лиггет чуть не свернул шею, пытаясь взглянуть в глаза Толмену:

– Это сокрушит вас, молодой человек.

Вульф жестом остановил Моултона и воззвал к Толмену:

– Пусть шериф немного подождет. Не возражаете? Мне он не нравится. – Он снова посмотрел на миссис Ласцио. – Кроме того, мадам, нужно еще решить с вами. Что касается Лиггета, то… вы понимаете. – Он махнул рукой в сторону Толмена, державшего Лиггета за плечо. – Теперь о вас. Вы еще не арестованы. Вам есть что сказать?

Роковая женщина имела бледный вид. Полагаю, она была достаточно изощрена в наложении грима, так что в обычное время только специалист мог бы определить, сколько краски на ее лице, но грим этот явно не был рассчитан на такие потрясения. Все лицо ее пошло пятнами. Искусанная нижняя губа отличалась по цвету от верхней. Миссис Ласцио сгорбилась. Тонким голосом, совсем не похожим на ее обычный грудной тембр, она сказала:

– Нет… только… только это ложь. Ложь!

– Вы имеете в виду, ложь то, что я говорил о Лиггете? И что говорил Сол Пензер? Предупреждаю, мадам, то, что доказано, не ложь. Вы говорите – ложь? Что именно?

– Это все ложь… обо мне.

– А о Лиггете?

– Я… я не знаю.

– В самом деле? О вас? Вы ведь включили радио, не так ли?

Она молча кивнула.

– Не так ли?! – Вульф говорил резко.

– Да.

– А также, случайно или намеренно, задержали Вукчича и танцевали с ним, пока убивали вашего мужа?

– Да.

– А также отсутствовали целый час во вторник после ужина?

– Да.

– А также, раз уж ваш муж мертв, вышли бы замуж за Лиггета, если бы не та досадная случайность, что он тоже скоро умрет?

– Я… – Ее губы задрожали. – Нет! Вы не можете так говорить… нет!

– Прошу вас, миссис Ласцио! Поберегите нервы. Они вам понадобятся. – Голос Вульфа внезапно стал мягким. – У меня нет желания задеть вас. Я прекрасно знаю, что в отношении вас факты допускают два совершенно различных толкования. Одно примерно следующее: вас с мистером Лиггетом тянуло друг к другу. По крайней мере, его тянуло к вам, а вас – к его богатству и положению в обществе. Но ваш муж был из тех, кто цепко держится за свою собственность, и это стало препятствием. Наконец наступило время, когда тяга стала так сильна, а сопротивление настолько упорно, что вы с Лиггетом решились на отчаянный шаг. Оказалось, что встреча пятнадцати кулинаров предоставляет прекрасную возможность для устранения вашего мужа, поскольку там будут трое из тех, кто ненавидит его, – достаточно козлов отпущения. Итак, Лиггет прилетел в Чарлстон, приехал сюда на машине и где-то встретился с вами, как было заранее условлено, во вторник в половине десятого вечера. Только тогда все приготовления были разработаны в деталях, так как Лиггет не мог знать о пари между Серваном и Кейтом и о дегустации весеннего соуса, придуманной, чтобы разрешить спор. Лиггет засел в кустах. Вы вернулись в гостиную, в нужное время включили радио и задержали Вукчича, танцуя с ним, чтобы дать Лиггету возможность войти в столовую и убить вашего мужа. Черт побери, мадам, перестаньте так смотреть на меня! Как я сказал, это одно истолкование ваших действий.

– Но это не так. Это ложь! Я не…

– Позвольте. Не отрицайте слишком много. Допускаю, что в этом есть элемент неправды, так как возможно и другое истолкование. Но примите во внимание. – Вульф нацелил на нее палец. – Доказано, что Лиггет приехал сюда и кто-то рассказал ему о дегустации соуса, что он точно знал момент, когда может, особенно не рискуя, войти в столовую, и был уверен, что Вукчич не войдет и не помешает ему. В противном случае его действия бессмысленны. Поэтому я говорю: не отрицайте слишком много. Если вы попытаетесь настаивать, что не встречались с Лиггетом, что ни о чем не сговаривались с ним, что лишь по случайному совпадению включили радио и удерживали Вукчича в роковые мгновения, тогда я опасаюсь за вас. Даже двенадцать присяжных-мужчин, глядя на вас, вряд ли сумеют это проглотить. Я уверен, что вы, грубо говоря, будете осуждены за убийство. Но я не сказал, что вы убийца. – Тон Вульфа стал почти нежным. – С тех пор как убийство было совершено, вы пытались, по крайней мере молчанием, защитить Лиггета, но сердце женщины… – Он пожал плечами. – Ни одно жюри присяжных не осудит вас за это. И ни одно жюри не осудит вас вообще, вы будете совершенно вне опасности, если удастся доказать, что уговор, который вы заключили с Лиггетом, когда встретились с ним во вторник вечером, был с вашей стороны вполне невинным. Примем это как гипотезу. Предположим, вы считали, что Лиггет затевает не более чем обычную шутку. Для шутки требуется, чтобы он мог провести несколько минут наедине с Ласцио до того, как войдет Вукчич. Это, разумеется, все объяснит: и то, что вы включили радио, и то, что задержали Вукчича, – все объяснит, не делая вас виновной. Поймите, миссис Ласцио, я предлагаю вам не путь отступления. Я только говорю, что, не имея возможности отрицать случившееся, вы способны дать всему объяснение, которое вас спасет. Все попытки спасти Лиггета будут чистым донкихотством. Вы не сможете этого сделать. А раз существует такое объяснение, я не советовал бы с ним тянуть… пока не стало слишком поздно.

Для Лиггета это оказалось слишком. Медленно, словно его шею зажали огромными клещами, он поворачивал голову, пока не оказался лицом к лицу с Диной Ласцио. Она не смотрела на него. Снова закусив губу, она зачарованно глядела на Вульфа. Это длилось целых полминуты, а потом, слава богу, она улыбнулась. Улыбка вышла жалкой, а затем я увидел, что ее взгляд переместился на Лиггета. Стало быть, улыбка должна была изображать вежливое извинение.

Тихим голосом, но без всякой дрожи она проговорила:

– Прости меня, Рэй. О, прости меня, но…

Она колебалась. Лиггет не отрывал от нее глаз.

Она перевела взгляд на Вульфа и твердо сказала:

– Вы правы. Конечно, вы правы, и я ничего не могу сделать. Когда я встретилась с ним в тот день после ужина, как мы договорились…

– Дина! Дина, ради бога…

Толмен, голубоглазый атлет, рывком усадил Лиггета обратно. Роковая женщина продолжала:

– Он сказал мне, что́ собирается делать, я поверила ему, я думала, это шутка. Потом он утверждал, что Филип напал на него, пытался ударить…

– Вы знаете, что́ делаете, мадам, – резко произнес Вульф. – Вы помогаете послать человека на смерть!

– Я знаю. Я ничем не могу помочь! Вправе ли я и дальше лгать ради него? Он убил моего мужа. Когда мы встретились и он сказал мне, что́ задумал…

– Вы, проклятый ублюдок! – взорвался Лиггет.

Он вырвался из рук Толмена, перескочил через вытянутые ноги Мондора и опрокинул на пол Блана вместе со стулом, пытаясь добраться до Вульфа. Я устремился вперед, но Берен уже держал его обеими руками. Лиггет извивался и вопил как безумный.

Дина Ласцио, конечно, не стала говорить в таком шуме. Она потерянно смотрела по сторонам своими сонными глазами.

Глава семнадцатая

– Она теперь уцепится за это, – убежденно сказал Жером Берен. – Сделает все, что позволит ей избежать наказания.

Наш поезд плыл, как чайка, через Нью-Джерси солнечным утром в пятницу и находился уже западнее Филадельфии. Через шестьдесят минут мы будем проезжать туннель под Гудзоном. Я снова был прижат к стене спального пульмановского вагона, Констанца сидела на стуле, а Вульф и Берен занимали места у окна. Между ними стояло пиво. Вульф выглядел весьма неважно, так как, разумеется, не рискнул бы побриться в поезде, даже если бы на нем не было повязки. Но он знал, что через час поезд остановится, и на лице его розовела заря надежды.

– Вы так не думаете? – спросил Берен.

Вульф пожал плечами:

– Не знаю, да мне и все равно. Требовалось пригвоздить Лиггета, доказав его присутствие в Канауа-Спа во вторник вечером. Миссис Ласцио была единственным человеком, который мог нам в этом помочь. Как вы говорите, она, несомненно, виновна не меньше Лиггета, а может, и больше, в зависимости от того, как смотреть на вещи. Я даже думаю, что мистер Толмен попытается обвинить вдову в убийстве. Он арестовал ее вчера, как важную свидетельницу, и не выпустит до завершения дела Лиггета, а может привлечь и как пособницу.

Сомневаюсь, что из этого что-нибудь выйдет. Что бы он ни сделал, осудить ее не удастся. Она принадлежит к особому типу женщин, как сама мне сказала. Даже если Лиггет ожесточится против нее и во всем признается, лишь бы потянуть ее за собой, трудно будет убедить дюжину мужчин, будто казнь – это лучшее, что можно сделать с такой женщиной. Интересно, понимает ли это мистер Толмен?

Берен, набивавший трубку, нахмурился при этих словах. Вульф одной рукой наполнил стакан пивом, так как другая была занята: он крепко сжимал подлокотник кресла.

Констанца улыбнулась мне:

– Я стараюсь не слушать их. Говорят о том, как убивают людей. – Она деликатно поморщилась.

– Сдается мне, вы слишком часто улыбаетесь, – проворчал я. – При таких-то обстоятельствах.

Ее брови взлетели над темными глазами.

– Каких обстоятельствах?

Я только помахал рукой. Берен наконец зажег свою трубку и снова заговорил:

– Это все повлияло на мой желудок. Бедный Росси, видели вы его? Бедняга. Когда Дина Росси была маленькой девочкой, я много раз сажал ее на вот это колено. Она была спокойной, очень хитрой, но хорошей девочкой. Конечно, все убийцы были когда-то маленькими детьми, это всегда кажется удивительным. – Он попыхивал трубкой, и вскоре все помещение заволок дым. – Кстати, вы знаете, что и Вукчич едет этим же поездом?

– Нет.

Берен кивнул:

– Прискакал в последнюю минуту. Я видел его: он мчался, как лев, которого кусают блохи. Он не попадался мне на глаза сегодня утром – пришлось побывать в разных местах. Ваш человек, конечно, сказал вам, что я заходил около восьми?

Вульф скорчил гримасу:

– Я был не одет.

– Так он мне и сказал. И я пришел снова. Мне было неудобно. Я всегда чувствую себя неудобно, когда оказываюсь в долгу. Я хотел выяснить, сколько вам должен, и заплатить. Там, в Канауа-Спа, вы были гостем и не хотели говорить об этом, но теперь вы можете. Вы вытащили меня из скверной истории, возможно, спасли мне жизнь, и сделали это по просьбе моей дочери, оказали мне профессиональную помощь. Это ставит меня в положение должника, и я хочу заплатить. Насколько я понимаю, ваши ставки довольно высоки. Сколько вы берете за день работы?

– А вы?

– Что? – Берен воззрился на него в изумлении. – Великий боже, я не работаю поденно! Я художник, а не чистильщик картофеля.

– И я тоже. – Вульф поднял палец. – Послушайте, сэр. Допустим как предположение, что я спас вам жизнь. Если так, то я готов посчитать это жестом дружеской симпатии и не взять за это никакой платы. Примете вы такой жест?

– Нет. Я в долгу перед вами. Моя дочь обратилась к вам. Нельзя было ожидать, что я, Жером Берен, приму такую милость.

– Хорошо… – вздохнул Вульф. – Если не хотите принять это как дружеское одолжение, воля ваша. В таком случае единственное, что мне остается, это представить вам счет. Это очень просто. Если и можно как-нибудь оценить профессиональные услуги, которые я вам оказал, то цена должна быть очень высокой – соразмерно исключительности услуги. Итак… раз уж вы настаиваете… вы должны мне рецепт колбасок минюи.

– Что? – Берен уставился на него. – Ба! Это смешно!

– Почему? Вы спросили, что́ должны. Я ответил.

– Черт знает что! – прошипел Берен. Он так размахивал своей трубкой, что во все стороны полетели искры. – Рецепт бесценен. А вы просите… Великий боже, я отказался от полумиллиона франков! А вы имеете бесстыдство, имеете наглость…

– Я бы попросил вас, – оборвал его Вульф. – Не стоит поднимать шум. Вы назначаете цену на свой рецепт. Это ваше право. Я назначаю цену на свои услуги. Это мое право. Вы отказались от полумиллиона франков. Если бы вы прислали мне чек на полмиллиона долларов – и вообще на любую сумму, я бы порвал его. Я спас вам жизнь или избавил от неприятных переживаний – называйте как хотите. Вы спросили, что должны мне, и я сказал, что вы должны мне этот рецепт, и я не приму ничего другого. Заплатите вы или нет, решайте сами. Мне доставит невероятное удовольствие, если я смогу у себя дома – думаю, не реже двух раз в месяц – есть колбаски минюи. Но известное удовлетворение я получу и вспоминая – гораздо чаще, чем дважды в месяц, – что Жером Берен мне должен и отказывается платить.

– Ба! – фыркнул Берен. – Это надувательство!

– Ни в коей мере. Я не прибегаю к принуждению и не собираюсь преследовать вас по суду. Я только сожалею, что потратил свои способности, провел бессонную ночь, подставил себя под пули и не приобрел ни дружбы, ни доверия, не получил причитающуюся мне плату. Я считаю своим долгом заверить вас, что не открою рецепта никому, – гарантирую! Колбаски будут готовиться только в моем доме и подаваться только на мой стол. Я хотел бы лишь сохранить право потчевать ими своих гостей и, конечно, мистера Гудвина, который живет со мной и ест то же, что и я.

– Ваш повар, – пробормотал Берен, не сводя с него глаз.

– Он не будет знать рецепт. Я сам провожу в кухне немало времени.

Берен молча глядел на него.

– Его нельзя записывать! – наконец прорычал он. – Его никогда не записывали.

– Я не собираюсь его записывать. У меня хорошая память.

Берен, не глядя, сунул трубку в рот и выпустил клуб дыма. Затем еще немного посмотрел на Вульфа. После долгого молчания он испустил душераздирающий вздох и покосился на меня и Констанцу.

– Я не могу рассказать рецепт при них, – грубо обрубил он.

– Одна из них – ваша дочь.

– К черту! Они должны выйти.

Я встал и вопросительно посмотрел на Констанцу: «Пойдем?» Поезд дернуло, и Вульф вцепился в подлокотник второй рукой. Теперь уже совсем глупо было бы попасть в аварию.

Констанца поднялась, погладила отца по голове и вышла в дверь, которую я придержал для нее.

Я уже думал, что наши каникулы благополучно завершились, однако впереди ожидало еще одно развлечение. Так как оставалось около часа езды, я пригласил Констанцу в салон-вагон выпить. С этой целью она проследовала за мною через три качающихся и подпрыгивающих вагона. В салоне было лишь восемь – десять завсегдатаев, в основном скрывшихся за утренними газетами, и полно свободных мест. Она выбрала имбирное пиво, напомнив мне о старых временах, а я заказал хайбол, чтобы отметить еще один изобретенный Вульфом способ получать гонорар. Мы успели сделать лишь по паре глотков, как вдруг я заметил, что пассажир, сидевший напротив, поднялся, отложил газету, подошел к нам и встал прямо перед Констанцей, глядя на нее сверху вниз.

– Вы не могли поступить так со мной, не могли! – проговорил он. – Я не заслужил этого. – Его голос звучал настойчиво. – Вы должны были видеть… должны были понять…

Констанца обратилась ко мне:

– Вот уж не думала, что папа когда-нибудь даст кому-либо этот рецепт. Однажды в Сан-Ремо я слышала, как он говорил одному англичанину, очень высокопоставленному…

Подошедший сделал шаг, чтобы оказаться между нами, и невежливо прервал ее:

– Привет, Гудвин. Могу я спросить вас?

– Привет, Толмен. – Я улыбнулся ему. – Что за ерунда? У вас в тюрьме двое свеженьких заключенных, а вы здесь…

– Мне надо в Нью-Йорк. Собирать улики. Это слишком важно… Послушайте, я хочу спросить вас, имеет ли мисс Берен право так обращаться со мной? Выскажите беспристрастное мнение. Она не желает говорить со мной. Разве я не обязан был поступить так, как поступил? Разве я мог сделать по-другому?

– Конечно. Вы могли уйти в отставку. Но тогда, разумеется, вы остались бы без работы и бог знает, когда смогли бы жениться. Это была настоящая проблема, я понимаю. Но я не стал бы волноваться. Несколько минут назад я удивлялся, почему это мисс Берен все время улыбается. Теперь я понимаю: она знала, что вы в поезде.

– Мистер Гудвин! Это неправда! Но если она не желает даже говорить со мной…

Я махнул рукой:

– Она будет говорить с вами. Вы просто не знаете, как взяться за дело. Ее собственный метод, как я имел возможность убедиться, дает хорошие результаты. Наблюдайте за мной, и в следующий раз вы сможете это сделать сами.

Я поднял свой стакан и выплеснул половину хайбола ей на юбку, как раз на круглое колено.

Она вскрикнула и дернулась. Толмен полез за носовым платком. Я встал, пожелал им приятно провести время, подобрал оброненную им газету и сел на его место.

Примечания

1

Джон Пирпонт Морган (старший, 1837–1913) – крупнейший американский финансист, промышленник и меценат. – Ред.

2

Предвосхищение основания (лат.). Логическая ошибка, заключающаяся в скрытом допущении недоказанной предпосылки для доказательства.

3

«Вклад Америки в кулинарное искусство» (фр.).

4

«Пятнадцать мастеров [кулинарного искусства]» (фр.).

5

Роньон о монтань – почки по-горски, классическое французское блюдо из почек ягненка, тушенных в бульоне и красном вине. – Ред.

6

Так неловко! (фр.)

7

См. роман Рекса Стаута «Снова убивать». – Ред.

8

См. роман Рекса Стаута «Познакомьтесь с Ниро Вульфом» («Гремучая змея»). – Ред.

9

[Джон] Эдгар Гувер (1895–1972) – бессменный директор ФБР с 1924 по 1972 год, один из самых влиятельных американских политиков того времени, которого нередко обвиняли в злоупотреблении властью. – Ред.

10

Садитесь, пожалуйста (фр.).

11

«Дамы и господа, мои собратья по Обществу пятнадцати поваров. Прошло более ста лет с тех пор, как великий Брийя-Саварэн…» (фр.). [Жан Антельм] Брийя-Саварэн (1755–1826) – знаменитый французский кулинар (а также философ, юрист, экономист, политический деятель и музыкант), автор прославленного трактата «Физиология вкуса». – Ред.

12

Франц Боас (1858–1942) – американский антрополог, лингвист и естествоиспытатель, один из основателей современной антропологии.

13

Пол Лоренс Данбар (1872–1906) – первый негритянский писатель, завоевавший широкую популярность в США. – Ред.

14

Менестрель-шоу – форма американского народного театра XIX века, когда загримированные белые актеры исполняли комические сценки из жизни негров, стилизованные танцы и песни африканских невольников. – Ред.

15

Артишоки баригуль – печеные артишоки, фаршированные грибами и салом. – Ред.

16

Высокую кухню (фр.).

17

«Хорошо сказано!» (фр.)

18

Фамилия Уайт (White) переводится как «белый». – Ред.

Content

Рекс Стаут
Где Цезарь кровью истекал (сборник)

Где Цезарь кровью истекал

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Слишком много поваров

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания