Дмитрий Холендро

Кларенс и Джульетта

Маленькая повесть

Не знаю, буду ли я еще раз в Америке и как скоро. Может быть, никогда не буду: очень далеко. Не увижу людных улиц бессонного Манхэттена, не пройдусь по тихим скверам Вашингтона, где белки кормятся с рук, не услышу, как под золоченым куполом Радио-сити, спрятавшем от жары семь тысяч человек, хор девушек поет: «О Америка!»

О Америка, — автострады между городами, обросшие не деревьями, а бензоколонками, уютные газончики у особняков, где счастье кажется одинаковым, как стриженая трава...

Вспомнить еще про калифорнийские пальмы? Не вспоминается. Написать про ледяное сияние стеклянного дома в Чикаго? Не пишется. Рассказать... О чем же?

Как ни велика и пестра ты, Америка, одна маленькая история заслонила твои дома и дороги, и все, что пронеслось и забудется. А она, эта история, случившаяся в те самые дни, когда я был там, на другом краю света, не забудется никогда.

Вот ее-то я и расскажу...

1

Мать кричала:

— Зачем тебе итальянка?

И тихонько и ласково спрашивала его в темноте коридора, когда он поздно возвращался домой:

— Кларенс, зачем она тебе? — И плакала.

Она боялась: это не доведет до добра. И не в том, если признаться, была беда, что Джульетта родилась итальянкой и росла католичкой. Католический бог — тоже бог в конце концов. Уж очень красивой, по словам Кларенса, была она, эта самая Джульетта, дочка хозяина маленькой, на три столика, закусочной в Грэнич Вилэдж.

А красивая девушка, она ведь сама не замечает того, как много требует. Невольно и неизбежно наступает момент, когда она, став перед зеркалом, видит себя в другом платье, с другой прической и даже с другой улыбкой. Некрасивая тоже мечтает, но и только. Вздохнет и забудет. А красивая уверена, что все, чем набиты большие витрины магазинов Гимблса или Мейсиса, должно и могло бы принадлежать ей. И соседи поговаривают об этом все громче. Соседи любят громко сочувствовать чужой неудаче. Они находят в этом облегчение для себя. У красивой девушки словно открываются глаза. Она вздыхает, но не забывает ничего. Она несправедливо чувствует себя обманутой, обворованной. И она становится злой и беспощадной. До улыбки ли тут!

Хорошо, если Джульетта распознает заранее, как мало может дать ей сейчас Кларенс, и оттолкнет его. Ему будет больно, но это проходит. А если и она увлечется беспечно, поверит в случай? Тогда не остановить несчастье. Молодость слепа. Вот почему она бывает смелой, хотя это не смелость, а только безрассудство.

Сестренка Айрин смеялась:

— Наверно, Джульетта хорошо умеет жарить пиццу, мама, вот Кларенс туда и бегает.

Чего бы ей не смеяться, между прочим, Айрин? Ведь она училась в колледже, потому что Кларенс ходил с метлой у отеля «Гамильтон».

А пиццу ел весь Нью-Йорк. Круглый пирог с горячими помидорами, жирным мясом и кусочками сочных сосисок обжигал ньюйоркцам пальцы на Бродвее и на окраинах. И считалось, что итальянцев можно любить только за их особенный пирог, который они перевезли с собой через океан. Когда это было? Год или сто лет назад? Кларенс не знал.

Он не слушал ни мать, ни сестру. Он любил Джульетту просто так. Он любил, потому что любил.

Познакомились они там, в закусочной ее отца, в Грэнич Вилэдж. Закусочная смотрела двумя окнами на тесную, полутемную улицу, далекую от городских гостиниц с галантными портье и гигантскими автоматическими лифтами, от театральных подъездов, пылающих в холодных огнях реклам, и стеклянных баров, просматриваемых насквозь с Пятой на Шестую авеню. В Грэнич Вилэдж с вечера до рассвета, не вспыхивая, держался ровный ночной сумрак. Тихие и узкие тротуары жались к мрачным домам в четыре-пять этажей, словно бы давно покинутым обитателями.

Но жизнь была здесь бессонней, чем на Бродвее. Она гнездилась в подвалах, в каменных закоулках емких домов старой деревни Гринвича, давно ставшей уже и старым городом, но еще сохранившей свое первое название. Правда, Грэнич Вилэдж все чаще называли еще американским Монмартром, потому что где-то здесь собирались бедные художники и поэты. Кларенс их не видел. Наверное, они сидели и втихомолку пили свое виски. Так же, как и все.

У кого не было денег на виски или на вход в дансинг, те стояли возле машин и обтирали их задами, бережно выкуривая сигареты и делая вид, что им либо очень весело, либо невыносимо скучно (как уж сложится вечер или, лучше сказать, ночь!). Они топтались возле чужого пира и улыбались чужими улыбками.

Кларенс с друзьями тоже постоял немного у входа в кабачок, над которым под одинокой лампочкой небрежно, как полусорванный забытый флаг, болталась желтая вывеска с вызывающей надписью: «Ну и что?» Из подвальчика на улицу, как дым сквозь щели, сочилась музыка, распирая тесные стены. Там танцевали. Несколько девочек в цветных брючках чуть ниже колен сидели на корточках у зашторенных окон подвальчика: слушали саксофон, покачивая в такт острыми плечами.

Прекратив ужимки, девочки метнули взгляды на кучку новых ребят. Фрэнк плечом толкнул Кларенса в их сторону. Хорошо бы их пригласить, но вход стоил доллар для каждого, а, кроме того, там, внизу, надо было пить.

Кларенс предложил друзьям лучше пересечь улицу и съесть дешевого пирога в настоящей итальянской пиццерии. И они поднялись по двум сбитым ступеням и вошли в узкую дверь между мутными, слабо мерцавшими окнами.

Видно, сама судьба вела его сюда.

Сели за непокрытый стол, и Джульетта принесла большой пирог на сковороде, величиною чуть ли не с автомобильное колесо. Сковорода заняла всю середину стола. Сбоку Джульетта положила горку бумажных салфеток, заменявших здесь тарелки и вилки.

Пиццу быстро разломали руками.

Толстяк Фрэнк постукал Кларенса по колену и, показывая на Джульетту глазами, шепнул:

— Смотри, какая!

А то бы Кларенс мог и не заметить ее, кто знает.

Кларенс положил на стол бумажку с недоеденным куском пирога.

Джульетта стояла у кафельной стены. У белой кафельной стены. В красном платье. С маленьким белым фартучком в руке. Она только что сняла с себя фартук, собираясь, видимо, кончать работу, и теперь стояла и ждала, когда последние гости съедят свой пирог.

Это красное пятно ее платья на белом кафеле показалось Кларенсу его собственным сердцем.

Он доел пирог и выпил два стакана ледяной воды.

Позже он узнал, что белая кафельная стена была стеной огромной, как вагон, печи, уходящей в глубину кухни. Возле нее каждые сутки далеко за полночь, без конца потея, орудовали отец Джульетты мистер Паоло Догетти и ее братишка Энрике, которого на улице чаще называли Рич.

— Ребята, — сказал Кларенс, — если вы все вместе не пожалеете три доллара и дадите их мне до конца недели, я приглашу ее потанцевать в тот самый кабачок напротив под дурацкой вывеской «Ну и что?».

Для кого-то это было «Ну и что?», а для Кларенса — все на свете.

Через много дней Кларенс спросил Джульетту, почему она тогда пошла с ним. Она сказала:

— Потому что ты меня позвал. С другим не пошла бы.

Они не могли больше нигде встречаться, кроме как в пиццерии, где Джульетта работала. Изо дня в день, из ночи в ночь. И Кларенса, конечно, скоро заметили и мистер Догетти и Рич. После разговора с отцом Джульетта попросила Кларенса никогда не приходить к ней, в Грэнич Вилэдж. Она сама пообещала вырваться оттуда. Но вырваться можно было только совсем. Пусть он возьмет ее.

Кларенс стоял у дверей пиццерии. Джульетта смотрела ему в глаза. Возле печи, в узеньком проходе, ее ждал Рич, помахивая кухонным ножом в длинной руке.

— Хорошо, — сказал Кларенс Джульетте.

— Я не говорю тебе: прощай, — прошептала она. — Пока.

— Жди, — сказал он.

Выйдя из пиццерии, Кларенс оглянулся, увидел за стеклянной дверью худенькую девушку с черными до плеч волосами и почувствовал, что не сможет жить без нее. В тот же миг, как только закрылась дверь, он почувствовал это. И он верил, что будет всегда с ней. И она верила, что будет с ним. Они оба верили.

Мистер Догетти не верил никому. Он хотел положить несколько тяжелых плит на опасные надежды дочери. Как на могилу. Окончив работу, он вышел во двор своего дома и увидел длинную тень там, где лежала груда старых ящиков из-под макарон. То стоял Кларенс. Он, конечно, вернулся, не отойдя и трех десятков шагов от пиццерии. Он был здесь, может быть, час, а может, и гораздо больше. Он смотрел на окно, чтобы увидеть, как Джульетта взмахнет простыней, разбирая свою постель. И только.

Здесь, в Грэнич Вилэдж, был все еще рай для влюбленных. Там, где жил Кларенс, никаких дворов не найдешь и в помине, чтобы спрятаться и стоять вот так. Стены, стены, стены и со всех сторон улицы. Из своего окна он видел тоже только другие окна. Ни за что не сообразишь, где чье.

А здесь было куда проще.

Мистер Догетти подошел к Кларенсу и попросил его сесть на ящик. У мистера Догетти было смятое с одной стороны лицо. То ли раной, то ли болезнью. Впалая щека придавала ему своей неподвижностью какую-то неумолимую жестокость. Мистеру Догетти было легче разговаривать с таким рослым парнем, как Кларенс, когда тот сидел.

— Ты где работаешь? — спросил мистер Догетти.

Кларенс молчал.

— Ты метешь улицу у отеля? — спросил мистер Догетти.

— И мою ее иногда, — сказал Кларенс.

— Ты, наверное, не это хотел делать, Кларенс, а? — спросил мистер Догетти так просто, что у Кларенса перехватило горло при вздохе, и он лишь отозвался:

— Ага.

— Ты мечтал учиться?

— Ага.

— Кем же ты собирался стать?

— Почему-то врачом, — сказал Кларенс. — Но ведь надо заплатить не меньше десяти тысяч долларов, пока учишься.

Теперь мистер Догетти сказал:

— Ага. — И помолчал. — Этого не заработаешь и за год, если даже подметать весь Нью-Йорк.

Он говорил тихо, делая мучительные перерывы между фразами и пожимая плечами. Он не был виноват, что Кларенс родился без счастья.

— Я тоже мечтал... иметь свою макаронную фабрику, — сказал он. — Для этого я приехал в Америку. Здесь я похоронил жену, так и не став фабрикантом. И Джульетта не дождется, пока ты станешь врачом. Лучше приходи потом.

— Я люблю ее.

— Тогда тем более. Прощай.

— Чао! — сказал Кларенс по-итальянски, как говорил Джульетте, и посмотрел на ее окно.

— Кстати, — услышал он, — Рич может убить тебя, потому что тоже очень любит сестру. А я помогу ему. И мы по-своему будем правы. Чао!

Мистер Догетти ждал для дочери совсем другого жениха. Но он никуда не выпускал Джульетту из пиццерии. Да она и сама не отпрашивалась никогда, раз надо было работать. А принцы в пиццерию не заходили.

2

Кларенс пришел к ней на следующую ночь, и она увидела его в окно. Это было перед рассветом, и его фигура обрисовалась на фоне забора, как дерево, которому срубили голову. Он стоял недвижно и безмолвно, будто жалкий ствол без ветвей.

Джульетта улыбнулась и сначала открыла окно и едва заметно помахала рукой. Потом окно закрылось, и скоро Джульетта показалась у двери черного хода в ночной рубашке и коротенькой вязаной кофточке, накинутой поверх нее.

Отец не верил, что Кларенс придет. Брат не верил, что Джульетта без спроса выйдет к подметальщику. Бедняги спали. Натрудившись, они крепко спали, как всегда, на исходе любой ночи, и они прозевали Джульетту.

— Прости меня, — сказал Кларенс, поднимая ее с земли на руки и пряча свое лицо в ее растрепанных волосах.

— Ты не виноват.

— Я подумал, — сказал он, — если человечество все время идет вперед, почему в старинные времена люди находили счастье в золоченых кроватях, на высоких перинах, а теперь — на сломанных ящиках из-под макарон? Скажи мне, Джульетта. Ну, скажи что-нибудь.

— Откуда ты знаешь про перины?

— Я видел в кино. — Кларенс усмехнулся.

— Ты сам смеешься над этими картинами, — сказала Джульетта. — Зачем же спрашиваешь меня?

Они помолчали.

— Я видела, — сказала Джульетта, — как жених увез невесту на яхте. Забыла название картины. Неважно. В кино всегда так красиво!

— На озере Мичиган в Чикаго много яхт.

— Ты был в Чикаго?

— Я искал там работу.

Он рассказал ей, как у темной кромки берега, вдоль которого тянутся густые аллеи старых лип, качаются яхты на Мичигане, и оттуда всю ночь доносятся всплески то музыки, то девичьего смеха. На яхтах нет огней. Ночь окутывает озеро, как тайну.

— Пусть их, — сказала Джульетта. — Мы тоже будем счастливы, Кларенс.

— Если меня не убьет Рич.

— Ты боишься?

— Я улыбаюсь.

— Я люблю тебя, Кларенс.

— Но у тебя не скоро будет яхта, Джульетта!

— Зато у нас уже есть ночь, — сказала она.

— Сейчас рассвет...

— Мне пора, но я потеряла ленту с головы.

— Ты подвязываешь ею на ночь волосы?

— Да.

— У тебя чудные волосы.

— Помоги мне найти ленту.

Пока они искали ее среди ящичных обломков, в комнате Джульетты вспыхнул свет. Она приникла к Кларенсу, а он сильно прижал ее к себе.

— Это отец?

— Не знаю. Он мог попросить кофе. Ночью он пьет горячий кофе, когда у него что-то болит в груди. Я не отозвалась, и он послал Рича проверить.

В ту же секунду Рич высунулся в окно и крикнул:

— Джульетта!

— Идем скорей, — сказал Кларенс.

— Куда?

— Ко мне.

— Нет.

— Скорей!

— Я в одной рубашке.

— Возьмем такси.

Они побежали.

— У тебя есть деньги?

— Да.

Он сказал ей неправду. За такси заплатила мать. Пока он ходил зa деньгами к матери, Джульетта сидела в машине, оглядывая через приспущенное стекло незнакомый район Нью-Йорка. Это была восточная сторона, глядящая окнами на Ист-ривер и Бруклин. Глухие громады домов тянулись в рассветном сумраке каменными ульями. И все они до отказа были набиты людьми. Чем больше были дома, тем меньше казались Джульетте люди. Она опустила глаза и стала молиться богу.

— Он не бросил тебя? — спросил негр, повернув к ней голову и снимая руки с руля.

— Наоборот. Он взял меня к себе.

— Это свадебное путешествие? — засмеялся негр.

Джульетта не ответила.

— Ты часто катаешься в машинах? — спросил он.

— Первый раз.

— Извините, мисс, — сказал негр. — Я желаю вам счастья.

— Спасибо.

— Вероятно, ваш муж живет высоко.

— Я не знаю.

— Вы смелая девочка.

— Он сейчас придет.

— О'кэй!

Через улицу уже бежал Кларенс.

Мистер Догетти явился на четвертый день. Он узнал адрес в «Гамильтоне». Он не пожелал видеть Джульетту, но он разговаривал с миссис Сэер. Это был странный разговор. Мистер Догетти долго сидел молча, и мать Кларенса сказала первой:

— Не надо отнимать у них счастья.

— Нельзя отнять того, чего нет, — ответил мистер Догетти.

— Может быть, им повезет, — сказала мать.

— Конечно, — сказал Догетти, — кому-то должно везти в жизни. Вы гадаете на картах?

— Нет.

Он пристукнул сухими пальцами по столу, покачал головой.

— Хорошо. Погадаю у механической гадалки на Бродвее. Может быть, им повезет.

— Вы верите в гадание?

— Нет. А вы?

— Я тоже не верю.

— Какого ж черта, — закричал мистер Догетти, — вы говорите: может быть, им повезет! Все кончено. Я пришел сказать, чтобы она не возвращалась. У них есть хотя бы кровать? Ну, вот и хорошо. В ее комнате уже живет служанка. Раз они решили биться головой об стенку, пусть бьются покрепче. Может быть, им повезет! Может быть, Кларенс станет президентом Америки! Лично я не мечтал, чтобы моя дочь стала женой президента. Нет! До свидания!

У порога он остановился, худой, злой и сгорбленный, и сказал еще:

— А вы иногда приходите ко мне, попробовать пиццу. Иногда.

3

Президент Америки и не знал, что у него появился такой грозный соперник. Джульетта рассказала Кларенсу про слова отца, подслушанные за дверью, и Кларенс, подметая улицу у подъезда отеля «Гамильтон», все чаще воображал себя президентом. Он не въезжал в Белый дом и не принимал парадов на широкой и зеленой авеню Пенсильвании, не выступал в конгрессе.

Но в его уме без конца рождались самые лучшие решения. И у всех появлялась хорошая работа. Строились дома и мосты, и длинные армии счастливых молодых людей шли утром на работу, приветствуя Кларенса.

Иногда он разговаривал с президентом так:

— Разве я только и могу, что держать метлу? Мне двадцать два года, и я весь налит силой, как молодой зверь. Как человек. Я мог бы доказать это вам, и отцу Джульетты, и самой Джульетте. Я мог бы многое сделать для нее. Пусть меня никогда и ничему не учили, все равно! Дайте дело моим необученным рукам. Я сумею заработать много денег!

Он вспомнил, как однажды в медицинском зале большого научного музея зашел в сердце. Сердце было сделано выше человека, с дверью, как в комнату. Задрав голову, он смотрел изнутри на тонкие стенки, на клапаны и сосуды. Он не разглядел уголка, где помещаются страдания.

Притихнув, он слушал сильно увеличенные резонансом стуки своего собственного маленького сердца, которого ему не увидеть никогда. Вот там они теперь и ютились, его боли, и он был не властен над ними.

Но он должен был приходить веселым домой. И он смеялся еще из-за двери, слыша, как Джульетта бежит открывать ему дом, где они вместе жили. Правда, это была квартира его матери. Но мать совсем изменилась. Она перестала причитать. Она стала очень ласковой. И Джульетта почувствовала, что это ее дом.

Вечером они гуляли по Нью-Йорку. Джульетте все было интересно: она не знала ни Бродвея, ни нарядной Седьмой улицы, ни крошечных скверов с крошечными фонтанами, зажатых небоскребами Рокфеллер-центра.

Среди небоскребов зелень казалась хрупкой. Даже немолодые деревья стояли на спичечных ножках. Все выглядело игрушечным, как витрины каких-то больших садов и парков, шумевших где-то на свободе.

Они читали рекламы новых фильмов, каскады огней лились к их ногам, имена артистов взрывались перед глазами разноцветными искрами и гасли. Когда кончались представления в театрах, в яркую и густую толпу въезжали, показываясь из-за углов, калеки на колясках, входили слепые с собаками-поводырями и просили милостыню. Несчастные!

Иногда Кларенс и Джульетта слушали, как где-нибудь у перекрестка духовой оркестр евангелистов играл модную песенку, призывая людей внять проповеди о конце и спасении мира.

От рекламного света ночное небо казалось пыльным. Влажная жара оседала из его бездонных глубин на толпу.

Было душно, и Кларенс угощал Джульетту молочным соком папайи. Ледяной сок пенился на губах Джульетты.

Как-то недалеко от их улицы она спросила:

— Ты не боишься, что возле дома нас поджидает Рич?

— Нет, я сильный, — ответил Кларенс, смеясь. — Хочешь, покажу?

И понес ее на руках в квартиру по темной лестнице, где лампочки были разбиты или вывернуты бродягами, потому что бесплатным квартирантам легче прятаться в темноте.

— Ты устанешь, — сказала Джульетта.

— Значит, ты не веришь, что я сильный?..

— Ты устал, — повторила она выше.

— Мне хорошо нести тебя.

— Отпусти меня.

— Это уже наша дверь. Звони.

Она позвонила с его рук и сказала:

— Теперь я буду бояться за Рича.

И поцеловала его в щеку.

4

Утром, как всегда, мимо отеля со страшным воем прокатилась пожарная машина. Эти шумные парни в касках выезжали на пожар или тренировку. Открылись расписные, как у ларца, створки маленьких дверей церкви святого Франциска через дорогу. Толстый Фрэнк кивнул Кларенсу на бегу и едва протиснулся в щель стеклянной двери-вертушки при входе в «Гамильтон». Фрэнк так опаздывал, просыпая каждый раз, что у него не было времени даже крикнуть: «Как дела?». Ему надо было еще успеть до смены одеться в красный костюм лифтера, чтобы до позднего вечера вносить в лифт чужие чемоданы, подниматься и опускаться по квадратной трубе, пробившей двадцать семь этажей, и на каждом из них, рывком открывая дверь, монотонно повторять: «Вверх», «Вниз». Как он не худел при этом! Его работа требовала терпеливой вежливости. Наверно, это благотворно сказывалось на здоровье.

Насвистывая, Кларенс запер метлу и ведро в уличную кладовочку за телефонной будкой. Вот и все его дело. Недолгое. Теперь он пойдет искать другое. Мимо магазинов и баров, мимо складов и гаражей, мимо фабрик, чьи трубы стоят среди небоскребов, как карандаши, мимо разных мастерских, мимо пристаней на Ист-ривер, обшитых гнилыми досками, где так невыносимо воняет тухлой рыбой, и везде он будет слышать: «Нет, нет, нет». И все же он пойдет.

За телефонной будкой на высоком стуле обычно сидел пуэрториканский юноша Бернардо. Он сидел неподвижно, в напряженно-застывшей позе, натянув на глаза кожаную кепочку, покуривая и сплевывал на тротуар, под ноги прохожих. Через их головы он видел со своего стула, как к отелю подкатывала машина, пружинисто спрыгивал на тротуар и, вручив владельцу машины талон, отгонял ее на стоянку, а владелец шагал в отель.

Кларенс посмотрел и удивился: Бернардо еще не было на своем месте. В первый миг он вздрогнул от радости: вот работа! Он искал ее всюду, а она под ногами! Они будут счастливы, Джульетта сказала правду. Они будут счастливы!

Он кинулся к стеклянным дверям гостиницы, чтобы сейчас же поговорить с административным директором о новом месте. Но вдруг остановился и даже прикусил палец, сунув в рот кулак: надо было подумать. Надо подождать. Мэнэджер еще не пришел, конечно, и Бернардо мог появиться до него. Мало ли что задержало парня на минуту-другую?

Опомнись, Кларенс. Не спеши. Это нечестно. Это будет похоже на предательство. На воровство. Кларенс медленной походкой прошел мимо дверей, решив оглянуться на стул Бернардо через двадцать шагов. Он не выдержал и посмотрел через десять. Стул был пуст. Кларенс вернулся и прошел десять шагов в другую сторону. Стул был пуст.

«О проклятье! — подумал Кларенс. — Я уйду! Правда, этот Бернардо такой надменный! Никогда он не здоровался со мной. Впрочем, как и я с ним.

Пуэрториканцы — все ничтожные гордецы. Бедность пригнала их с родного острова в Нью-Йорк, как будто здесь нет своих бедных. Они забили трущобы на западной стороне, их обманывали в магазинах, потому что многие не знали языка, и все же они не уезжали.

Что я говорю, — подумал Кларенс, — можно провалиться сквозь землю от позора. На что им было уехать, нищим пасынкам гигантского города?»

Кларенс видел раз, как вечером они сидели на ступенях домов семьями и пели свои испанские песни горькими голосами.

«О мадонна, — сказал он словами Джульетты, — помоги мне!»

Любопытно: ждал ли бы его Бернардо, поменяйся они местами?

У подъезда отеля, качнувшись, замер длинный «крейслер». Вышедший из него мужчина с черной папкой в руке и в шляпе с витым шнурком кинул взгляд туда, где не было Бернардо. Кларенс секунду медлил, поэтому он так хорошо разглядел мужчину.

И вот он, бывший подметальщик, уже возле «крейслера».

— Разрешите, сэр. Я позже отмечу время вашей стоянки, сэр. Спасибо, сэр.

Кларенс захлопнул за собой дверцу машины, и она легко тронулась с места. Кларенс Сэер, сын шофера Бернарда Сэера, слава богу, умел сидеть за рулем. Он глубоко вздохнул. Как все хорошо!

Со стоянки он ринулся назад. Второй машиной оказался открытый «форд» самого мэнэджера.

— Где Бернардо? — спросил коротышка с толстыми усами, которыми он безуспешно пытался прикрыть заячью губу и выступающие вперед зубы.

— Его еще нет, сэр.

— Он не пришел?

— Да, сэр. Но пока я отгоняю машины, сэр, чтобы люди не жаловались на «Гамильтон».

— Если он придет, — сказал мэнэджер, нервно дернув заячьей губой, — покажи ему, где лежит метла. И получи у Норы талоны.

Кларенс сел за руль директорской машины, чтобы отогнать ее на стоянку. О мадонна!

5

Они пришли на другой день. Их было трое. Они были такие же черноголовые, как Бернардо. Пришли и остановились, окружив стул, на котором сидел Кларенс.

— Тебе придется слезть, — сказал один.

— Да? — спросил Кларенс и захохотал. — И не подумаю.

Еще никто не занимал своего места так прочно, как он. Он словно прирос к пятачку стула.

— Здесь сидел Бернардо, — сказал второй.

— Когда-то это было, — ответил Кларенс. — Теперь я работаю вместо него, я! Понятно?

— Нет, — сказал первый.

— Ты уберешься отсюда, — брезгливо морщась, процедил второй.

Третий молчал.

— Какого черта вы от меня хотите, ребята? — спросил Кларенс. — Убирайтесь сами, или я позову полицию.

— Все они пугают нас полицией, — сказал первый второму.

— Здесь сидел Бернардо, — повторил второй.

А третий молчал.

— Я скорее умру, чем уступлю вам, — признался Кларенс с улыбкой.

— Возможно, ты улетишь на небо. Если хочешь, — согласился первый.

— Как реактивный самолет, — прибавил второй.

— Вслед за Бернардо, — сказал первый и злобно блеснул глазами.

Кларенс хотел крикнуть, что они его не испугают, но вместо этого спросил:

— Что случилось с Бернардо?

— Его убили ножом.

— Как?

— Ножом.

— Кто убил его?

— Американцы, — сказал первый. — Гринго!

— Такие, как ты, — сказал второй и подступил ближе. — Сразу влез на его место, видали! Хорошо, а?

«Зачем вы приехали в Нью-Йорк? — хотел закричать Кларенс. — Уплывайте на свой остров и там хоть с голоду мрите! Там! А мне до вас нет дела!»

— У Бернардо есть мать? — спросил он.

— Как у тебя, наверно, — недобро усмехнулся первый.

— А отец?

— Давно на кладбище.

— Как у меня, — сказал Кларенс.

— Ты американец, — сказал первый, — ты быстрее найдешь работу.

— Это младший брат Бернардо, — показал второй на того, который с начала разговора не проронил еще ни слова. — Он будет здесь сидеть. Он в профсоюзе.

Мэнэджер, нетерпеливо выслушав Кларенса, ограничился одной фразой:

— Твое дело. Ты видел, что улицу сегодня подметал старый Треси? Он больше не может быть официантом. О'кэй!

О'кэй! Все в порядке? Его вычеркнули из жизни за то, что он пожалел мать Бернардо, убитого в драке? Это называется все в порядке? Он еще не успел даже подсчитать за один день, какие чаевые можно собрать, отгоняя чужие машины на стоянку. И уже не подсчитает. Его выбросили. О'кэй! В одном доме на западной стороне сегодня, возможно, блеснет короткая улыбка даже на похоронах Бернардо. Невидимая улыбка надежды и благодарения богу за младшего сына. Богу, не Кларенсу.

А что будет в его доме на восточной стороне? Что скажет Джульетта? Еще вчера она мечтала, как они пойдут к отцу, едва только купят ей новое платье, а ему, Кларенсу, костюм.

И вот он идет по городу. Безработный. В этом городе много людей. В нем очень много людей. Они говорят на разных языках и видят сны о разных странах. Но все они живут под одним небом, и сегодня Кларенс уступил свое счастье младшему брату Бернардо, так и не открывшему рта. Пусть говорят, что в Нью-Йорке все живут врозь, рассыпаясь, как горох, если их вытряхнет беда из кастрюльки.

Кларенс, но что ты скажешь Джульетте?

Он остановился, чтобы собраться с мыслями. В конце концов брошена метла. О ней не стоит жалеть. А больше ничего не случилось. Грохот подземки мешал ему придумать надежные слова, когда он ехал домой. Вагон качало из стороны в сторону. На станции, где Кларенс выходил, вдоль лестниц густо лепились, жались друг к другу разномастные лавки, и в них продавалось все: от парижских духов до восточных сладостей. Жизнь удивительно похожа на сон. Но она хуже сна. Смешно!

Кларенс вышел на воздух, пересек свою улицу и, подняв глаза, в нерешительности замедлил шаг.

Перед ним стоял Рич.

6

Он стоял, заложив руки в карманы. Возможно, сжимал в одной руке нож.

— Ты выбрал слишком светлое время для драки, — сказал Кларенс, — и очень плохой момент. Я зол. Я не пожалею тебя, если ты нападешь.

— Я пришел не драться, а помочь тебе, — ответил Рич.

— Врешь, — почти крикнул от неожиданности Кларенс. — Я не верю!

Рич повел его к реке, к лавчонкам, полным месива из зелено-ржавых крабов, к прилавкам, заваленным огородной зеленью, к барам, на дверях которых болтались таблички «Молодым людям вход воспрещается», потому что там играли в азартные игры. Именно это и привлекало сюда молодых людей. А таблички висели только для полиции. Раз есть табличка, полиция даже не заглядывает. Забота о нравственности налицо. Так объяснил Рич у двери бара.

Ах, ладно, Кларенса это нисколько не волновало. Кто хочет, пусть себе играет хоть до смерти.

Рич толкнул дверь, и они вошли. Кларенс вдруг подумал, что Рич обманул его и решил расправиться здесь, где-то в укромном углу. В таких сумрачных, сыроватых барах возле доков было множество укромных углов.

Но Рич сказал, когда они сели за столик для двоих:

— Можно получить сразу пятьсот долларов.

Кларенс безнадежно усмехнулся.

— Может быть, даже тысячу? Или две?

— Можно получить пятьсот долларов, — повторил Рич.

Кларенс снова недоверчиво и раздраженно пожал плечами. Глупость Рича бесила его.

— Как?

— Легко, — сказал Рич.

— Кокнуть бармена? — спросил Кларенс и насмешливо показал глазами на стойку.

— Я познакомлю тебя с ребятами, которым нужна твоя помощь.

— Какая?

— Они хотят почистить магазин.

«Ты подлец и дурак», — хотел сказать ему Кларенс. Но это были бы, наверно, бесполезные слова, и он машинально спросил:

— Какой еще там магазин?

— Я не знаю, — ухмыляясь, ответил Рич. — Достаточно тебе того, что я покажу этих ребят. Им нужна машина. Остальное они скажут сами. Пойдем.

У Рича были узкие глаза и узкий лоб. Только брови — толстые, мохнатые. Сросшиеся в одну черную жирную черту. Как может родной брат до того не походить на сестру, быть совсем другим? Лицо другое, и человек другой. И все же это был брат Джульетты.

— Идем, — согласился Кларенс.

Перешли в соседнюю комнату с низким деревянным потолком, выкрашенным мутной синей краской. В узкие окошки пробивалось так мало света, что плохо различались лица. За большим столом сидело четверо, это Кларенс увидел. Потом глаза постепенно стали привыкать.

— Вот он, Ринальдо, — сказал Рич.

Ринальдо, худой, с косиной в глазах, с костистым носом, придавил сигаретку о дно пепельницы и высморкался в бумажную салфетку.

— Проклятая простуда, — сказал он. — Садитесь.

Кларенсу не терпелось опрокинуть стол на этого Ринальдо. Так и чесались руки. Ринальдо еще поковырялся зубочисткой во рту, присматриваясь к Кларенсу, и наконец указал большим пальцем в сторону своему соседу, плечистому парню с раздвоенным подбородком.

Парень вскочил и включил радиолу, кинув в нее монету.

Тогда Ринальдо быстро заговорил:

— Мне нужна машина. Ты отгоняешь машины на стоянку oт своего отеля. Так? Мы садимся, и ты быстро подвозишь нас к магазину. Ясно тебе? А?

Кларенс смотрел на радиолу и слегка притопывал большим ботинком по полу. Он любил музыку. И особенно, когда играл Джерри Муллиган, как сейчас.

— Ты слышишь?

— Я слушаю музыку, — сказал он с улыбкой. — Что это за магазин?

— Не твое дело. Мы выйдем, а ты уедешь. Вот и все.

— Зачем это нужно?

— Не твое дело.

— Я хочу знать.

— Хорошо, — сказал Ринальдо. — Я приезжаю на одной машине, на другой уезжаю. Она будет ждать меня. Никто никогда не узнает, какую хватать. Понял?

— Он запутывает шпиков, — прибавил Рич.

— Видно, это знатный магазин, если его охраняют шпики, — заметил Кларенс.

Ринальдо улыбнулся тонкими губами.

— Можно подъехать на такси, — сказал Кларенс.

— Мне нужна машина без свидетелей, — рассердился Ринальдо. — Хороший «кадиллак», не вызывающий подозрений. Ну?

— Ты хочешь, чтобы я отвлек шпиков и попался вместо тебя?

— А разве я не плачу тебе за риск пятьсот долларов вперед? Может быть, ты хочешь тысячу или не умеешь быстро ездить? И что у тебя найдут, если даже зацапают? Пустую машину? Ха-ха!

— Я не глупее тебя.

— Он трус, — бросил один из друзей Ринальдо. — Пусть даст хоть ключи от машины.

— Ключей тоже не дам.

— Он много разговаривает, — обронил тот, который включал радиолу.

Кларенс улыбнулся:

— У меня есть время. Сегодня меня уволили с работы.

Ринальдо медленно поправил бантик на шее. Рич побледнел.

— Я не знал, — сказал он.

— Зато он теперь знает слишком много. — И Ринальдо кивнул на Кларенса. — Это плохо. Для него.

— Он издевается над нами, — сказал один за столом.

— Чепуха, — успокоил их Кларенс. — Я не знаю магазина. Поэтому я буду молчать, успокойтесь. Кому нужны слова о том, что несколько молодых итальянцев собираются ограбить какой-то магазин. И так известно, что все итальянцы — бандиты.

— Ты не трус, — быстро сказал Ринальдо. — Но мне тебя жалко.

— Все бандиты в Нью-Йорке — итальянцы, — благодушно поправился Кларенс. — Я не виноват.

— Они тоже! — вскрикнул Ринальдо и встал. — Ведь здесь рай. А в раю не работают. Вот они и резвятся от нечего делать. Зачем ты морочил мне голову? Чтобы показать свою храбрость?

— Нет, — сказал Кларенс серьезно, — Я меняю тебя на Рича. Я не скажу ни слова, если Рич уйдет вместе со мной, и ты его забудешь. Поэтому я и говорю с тобой.

Ринальдо тихонечко засмеялся, глаза его раскосо, удивленно сверкали.

— Ты решил очень дешево отделаться. Хотя стоишь мне уже по крайней мере пять тысяч, — крикнул он. — Их получит полиция. Американская, не итальянская! Я задержу ее. А вы с Ричем будете молчать бесплатно, поскольку тебя деньги не интересуют, как я вижу, а Рич показал себя идиотом! Черт с ним! Мы поедем на одной машине. Bce! Все бандиты — итальянцы? Превосходно! Браво! Я повезу с собой американского простака. Ты будешь сидеть в машине рядом с Ричем, пока мы заглянем в магазин. Если крикнешь, оставишь сестру без брата. Джино! Позвони! Пусть приедет Чезаре. Ты слышишь — это все итальянские ребята! Как ты прав! Но ты поедешь вместе с ними! И уж потом ты не откроешь рта, чтобы говорить гадости! Сволочь!

Удар сбоку оглушил Кларенса на месте, он упал грудью на стол, как мешок, не успев даже простонать. Он обмяк, как будто из него разом вышибли все кости.

Он не понял, сколько времени прошло, пока сквозь тяжелый шум в ушах услышал голоса:

— Ему плохо... Да, припадочный... Сейчас мы отвезем его домой. В машине.

Его голову выставили из автомобиля наружу, и скоро он окончательно очнулся. Его поддерживал Рич.

— Ты подлец и негодяй! — сказал ему Кларенс. — Мерзавец, каких еще не держала земля. И из-за тебя я должен молчать.

— Из-за Джульетты, — сказал Рич. — Я тоже пришел к тебе из-за нее. Я тебя ненавижу.

— Откуда ты узнал, что я отгоняю машины на стоянку?

— От Джульетты. Она приходила вчера ко мне похвастать. И за едой. У нее будет ребенок. К несчастью.

Кларенс промолчал.

— Кто же негодяй? — спросил Рич.

— Тихо, — оборвал их Ринальдо, — эй!

Сначала Кларенсу попалась на глаза реклама магазина Кортье. Уже вспыхнули уличные огни, и по раскаленному колье на обнаженной шее без головы, как на трубе, торчавшей из крыши, бежали зеленые, красные, желтые буквы-самоцветы: «Кортье, Кортье, Кортье». Потом их «олдсмобил» остановился прямо у ювелирного магазина с вывеской «Кортье». Джино, вылезая, кинул в стекло камень или железный болт. Стекло разлетелось вдребезги. Ринальдо сидел за рулем, держал пистолет в руке и, не моргая, смотрел на Кларенса и Рича, пока остальные очищали витрину. Публика вокруг разбежалась как от дождя. Джино заскочил за прилавок, и Ринальдо, рванув с места, едва не унесся без него. Одного продавца пришлось ударить. Это бездумно отметил Кларенс. Продавец сразу кинулся изнутри к разбитой витрине. Возможно, то был сам Кортье.

Сирены завыли, когда «олдсмобил» уже свернул за угол.

— Как нужна другая машина! — простонал Ринальдо.

Все остальные молчали. Они проскочили через мост, промчались куда-то по другому берегу, завернули в тоннель, пересекли реку под землей. И так вернулись на Манхэттен, остров, обросший небоскребами.

Теперь пистолет за спиной Кларенса держал Джино. Где-то, в глухой улице, Ринальдо сказал Кларенсу и Ричу:

— Вылезайте.

Кларенс не сразу догадался, что они были у Гарлем-ривер.

— Ты возьмешь у меня сто долларов? — спросил Ринальдо. — Ты их заработал!

Его друзья засмеялись.

— Нет, — сказал Кларенс. — Не возьму.

Теперь, когда он узнал, что будет отцом, слова Ринальдо показались ему совсем дикими.

— Вот как! — Ринальдо стиснул зубы. — Тогда, пожалуй, проводите его, Джино, Чезаре...

И машина умчалась куда-то в сторону автомобильной свалки, а они остались вчетвером на берегу реки, блестевшей мазутными пятнами.

Они прошли немного.

— Ну, хватит, — сказал Джино, загораживая путь Кларенсу.

И в тот же миг Кларенс понял, что надо бить первым и стукнул Джино ногой в живот. Он ждал самого страшного — удара ножом сзади, но, оглянувшись, увидел, что на Чезаре висел Рич. Джино ползал, отыскивая пистолет на асфальте. Было темно, Кларенс снова замахнулся ногой, но Джино вскочил и тут же побежал прочь. Он не хотел попасться в кулачной драке с Кларенсом или без оружия боялся драться. А Чезаре, вырвавшись, избивал Рича, и Кларенс кинулся выручать его.

Они пришли домой поздно, подождав, пока опустеют большие улицы. Да и шли они долго, потому что у них не было ни цента в карманах на автобус.

— Не зайдем ли мы в полицию? — спросил Кларенс.

— Нет, — огрызнулся Рич. — Мы тоже были у Кортье. Кто поверит, что впустую? А Ринальдо? Если будем молчать, он, может быть, оставит нас в покое. Может быть... Ты во всем виноват.

— У меня есть совесть, что поделаешь. Я не хочу бриллиантов Кортье.

— А мне наплевать на Кортье. И на всех. И на твою совесть. Я не знаю, почему ты родился уродом!

— Я прибавлю к твоим синякам еще один, — сказал Кларенс.

Дверь открыла Джульетта.

— Кларенс! Что с тобой? Что с тобой?

— Ничего.

— Что с тобой? Что с тобой? — повторяла она.

— Там, на лестнице, кто-то ждет, — сказал он. — Позови.

— Рич! — сразу крикнула Джульетта.

Рич поднялся. Он обнял сестру и похлопал ее рукой по спине.

— А ты догадлива, — улыбнулся Кларенс.

— С кем бы ты еще мог подраться? Глупцы! Глупцы! Глупцы!

Она отвернулась, и плечи ее задрожали. В узких глазах Рича вдруг тоже появились слезы.

— Не надо! Это не он, — попросил Рич. — Не сердись на него. Просто Кларенс отказался от хорошей доли в пустяковом деле, которое я ему предложил. Правда, надо было украсть. А он не захотел. Вот и все. Могли еще и убить!

— Ну, что вы, что вы! — крикнул на них Кларенс и осторожно дотронулся до плеча Джульетты. Она все плакала.

— Кто же из нас прав?

— Ты, — просто ответила Джульетта.

— Она свихнулась от любви к тебе, — сказал Рич.

— Я никогда и ничего не крал, — хрипло проговорил Кларенс.

И тогда Рич, смаргивая фиолетовыми веками слезы обиды, показал на сестру.

— Кроме нее.

7

— Джульетта! Джульетта! Ты не спишь? Слышишь?

— Да, Кларенс.

— Я узнал от Рича...

Она молча лежала рядом, и он взял ее за руку.

— Господин президент, — наконец сказала Джульетта, — у вас будет ребенок.

— Даже в такой день ты делаешь меня счастливым. Но почему ты молчала до сих пор?

— Я боялась сделать тебя несчастным.

— Мне хотелось бы подарить тебе столько же счастья, сколько ты даришь мне.

Они помолчали.

Они лежали, взявшись за руки, в своей маленькой комнате на девятом этаже старого дома, боясь шелохнуться, как будто счастье могло взлететь и унестись от них, как пушинка.

— Я не думал, что можно так любить, как я люблю тебя, Джульетта, — сказал Кларенс. — Недавно я смеялся над рассказами товарищей и разными историями, о которых в книгах пишут.

— Значит, пришло наше время, — ответила Джульетта. — Теперь будут другие смеяться над нами. Таковы люди.

— Люди лучше, чем кажутся. Сегодня Рич спас мне жизнь после того, как я сказал, что все итальянцы — бандиты.

— Ваш ребенок тоже будет наполовину итальянцем, господин президент.

— Я люблю итальянцев.

— И пуэрториканцев, — грустно засмеялась Джульетта. — Может быть, мы уедем отсюда, Кларенс?

— Я люблю Нью-Йорк.

— Но я боюсь за тебя. Когда ты завтра уйдешь искать работу... я буду все время думать, что тебя подстерегает Ринальдо.

— Ты знаешь его?

— Нет.

— А я думал, что все итальянцы знают друг друга, — улыбнулся Кларенс.

— Их слишком много в Нью-Йорке... Давай ходить вместе?

— Ни за что. Ничего не случится.

— Давай уедем далеко.

— В Калифорнию? Там хватает своих... Здесь, в Бауэри, кочуют бродяги из Калифорнии. Разве мы можем сейчас уезжать из дома? У нас есть дом. Я убьюсь, но устроюсь.

Джульетта встала на колени в постели, не отнимая своих рук у него.

— Мне сделалось страшно, когда ты сказал: убьюсь.

— Но я, правда, могу умереть для тебя. Попроси меня, о чем хочешь. Хочешь колье из магазина Кортье? Платье из магазина Лорда? «Кадиллак»? Я все могу. Я ведь президент.

— Я хочу, чтобы ты стал католиком, Кларенс, — прошептала Джульетта.

— Почему?

— Мне кажется, тогда отец простит меня. Мы поселимся там и начнем работать все вместе, в нашей пиццерии.

— Он ждал помощника, а не нахлебника, Джульетта.

— Ты послушай меня, Кларенс.

— Хорошо. Я поговорю с мамой. Хорошо.

Она сняла с себя крестик и надела на него, с торжественной плавностью в движениях голых рук.

— Вот я и католик, — сказал он.

А она положила голову на его грудь и, вздохнув, заснула наконец, будущая мать его ребенка.

Утром Кларенс снова пошел по городу. Ему казалось, что надежда прячется за каждым углом. Надо только быть неутомимым. Под вечер он заглянул в маленькую католическую церквушку, вроде той, что была напротив «Гамильтона». Полумрак, теплая духота воздуха, пойманного в стены без окон, заметных глазу, похоронный, свечной запах сначала отпугнули его. Потом он разглядел несколько фигур на стульях в гулкой глубине комнаты и осмелел. Раз были люди, была и тут жизнь.

К Кларенсу подошел немолодой высокий священник.

— Что ты хочешь, сын мой?

— Я хотел бы... я думаю... я, кажется, хочу стать католиком, — сказал Кларенс.

— О чем ты мечтаешь? — Старческие губы священника дрожали.

— Я хочу найти хорошую работу, — сказал Кларенс и впервые подумал, что бог Джульетты должен ему помочь. — Сейчас у меня нет никакой, а мы ждем ребенка.

— Разве ты не получаешь пособия?

— Стыдно быть государственным нищим. И мне мало не умереть с голода, отец.

— Ты строптив, но откровенен, — сказал старик и улыбнулся.

— Мне всего двадцать два года. В этом возрасте грех просить подаяние.

Священник поманил Кларенса за собой.

— Я дам тебе направление в школу. Ты пройдешь катехизис. А потом сдашь экзамен.

— Когда я смогу экзаменоваться, святой отец?

— Спустя шесть месяцев.

— Полгода! — удивился Кларенс.

— Вера хороша, если она крепка!

Через неделю Кларенс получил первое пособие. Он давно зарегистрировался и в бюро по выдаче пособий и в агентстве по найму, но это было безнадежно.

Вдруг неприятный разговор произошел с сестренкой Айрин. Собственно, начала его Джульетта. Утром, перед тем, как ему уйти из дома. Он еще лежал в постели, а Джульетта принесла чистую, выглаженную рубаху и повесила на спинку стула. Запахнув халатик — почти прозрачный от ветхости, но еще живой, — она присела на край кровати и, взяв руку Кларенса, стала перебирать его пальцы, крепко пожимая каждый. В последнее время у нее появилась такая привычка.

— Кларенс, — сказала она с боязливой веселостью в голосе, — на Канкорде открылся новый ресторан!

— Что бы я смог там делать?

— Не ты, а я! Кажется, меня бы взяли туда официанткой.

— Но это ведь в сорока милях от Нью-Йорка!

— Да, дорогой. Придется там и жить. Будут деньги. Все же хоть сезонная работа, пока еще лето.

— Кто тебе сказал?

— Айрин.

Кларенс вскочил и в одних трусах кинулся в комнату Айрин.

— Что ты выдумала про Канкорд?

— Я не выдумала, — сказала Айрин, кидая на столик с зеркалом золоченую палочку губной помады. — Я сама еду туда. Официантка на Канкорде — только дура может такое прозевать!

— Кто тебя позвал туда, Айрин? — Кларенс наклонил голову и сжал кулаки, замерев в боксерской стойке против своего нового неведомого врага.

— Роджер Спитлер, — насмешливо сказала Айрин. — Ты его не знаешь? А я знаю. И чего ты взъярился, как бык? Ты безрог, и тебе это не грозит, Кларенс. Но ведь надо зарабатывать деньги! Мне надоело жрать шпинат и шпинат!

— Ты думаешь, Айрин, так просто зовут девушку на курорт, да еще предлагая место официантки? Ты думаешь, в свободное время будешь играть в теннис с мистером Спитлером?

— Я не думаю.

— Что? — вскрикнул Кларенс, и рот его остался мучительно приоткрытым.

— Не думаю ни о чем, и все, — ответила Айрин, отойдя от него. — А ты думаешь, мы дождемся, пока выиграет лотерейный билет у мамы? И этим я заплачу за колледж?

Он отвернулся, но Айрин обошла вокруг него и встала перед ним:

— Слушай, что я скажу! Отпусти со мной Джульетту! Мистер Спитлер возьмет ее ради меня. Я посмотрю за ней... Я обещаю... Иначе вы пропадете оба, разве ты не видишь?

— Не кричи, как истеричка! — оборвал он сестру. — Услышит Джульетта. Разве я ей не верю? Я не хочу, чтобы и ты ехала туда. Я давно заметил, как ты стала красить губы.

— Ты всегда был очень внимателен ко мне, — грустно сказала Айрин.

Он попросил их подождать два дня. Ибо ведь если на земле случаются чудеса, то должно случиться чудо и с ним. Он не просил чуда для миллионов безработных Америки. Он забыл, что был президентом. Он хотел маленького чуда, только для себя.

8

И через три дня он устроился шофером-грузчиком на маленькой фабричке головных уборов в Пэлэсайдс за Гудзоном. Правда, немыслимо далеко было ездить туда по длинному-длинному мосту Джорджа Вашингтона, но какое это имело значение? Ему платили больше, чем за орудование метлой возле отеля «Гамильтон». Однажды он прошел мимо отеля и даже подмигнул младшему брату Бернардо, сидевшему на высокой круглой табуретке за телефонной будкой, и тот дружески кивнул ему черной головой, обложенной крепкими кудрями. Совсем мальчишка! Кларенс заглянул в отель и поздоровался с Фрэнком. Толстяк, как и прежде, весь день мелькал между этажами в кабине мягкого лифта, вроде китайского дракончика на резинке: вверх—вниз.

— Хэлло, Фрэнк! Как дела?

— А у тебя?

— Отлично! Спасибо, Фрэнк! Пока!

Если бы у них был лишь миг, чтобы обменяться не словами, а только улыбками, то ведь и это совсем неплохо для людей.

В конце второй недели Кларенс взял за руку свою Джульетту и повел ее в «центовку» — дешевый универмаг Вулворта. Но он не сомневался, что ведет ее в сказочный мир, где ото всех людских щедрот вывалено на прилавки столько разноцветного добра, что взрослые радуются, как дети среди рождественских подарков.

В нижнем этаже на прилавках лежали груды всевозможной мелочи: кошельки, сумочки с блокнотиками для автографов знаменитых актеров, очки с темными стеклами и блестящими крапинками драгоценных камней в оправе, рамки для фотографий из толстого золота и морских ракушек, серьги и браслеты в таком числа, что для них не хватило бы всех женщин Америки, и во всем этом ярко сверкающем богатстве рылись, рылись и рылись две-три покупательницы...

Узкий эскалатор поднял Джульетту и Кларенса наверх. Здесь рядами, от стены к стене, тянулись никелированные стойки, и на них висели юбки, юбки и юбки. Гладкие и в клетку, с кружевными полосами и кожаными поясами, все в крупных цветах или в мелких листиках. Разные юбки для разных женщин.

Джульетта была такая маленькая, что пошла выбирать себе юбку в детский отдел. Но ее все же послали к другой стойке, где плотными пачками висели юбки для «юнгледи». Денег на приличное платье у них еще не хватало, и она сразу решила, что лучше купит себе приличную юбку. А из красного платья, того, что было на ней, когда ее увидел Кларенс, она сделает блузку. Вот и выйдет совсем хороший новый наряд, да еще, может быть, останется доллар на белый поясок.

Седая старушка продавала юбки для девушек. Она терпеливо, с улыбкой, снимала и подавала одну за другой Джульетте, а на ту словно нашло затмение: никак не могла выбрать. Кларенс долго ждал, но наконец извинился перед старушкой. Дело в том, что эта юбка особенная... подбирается к блузке... небывалого цвета, алой, как мак на солнце...

— Вам нужна белая юбка, — сказала старушка.

— Белая? Но ведь это же непрактично, — возразила Джульетта.

— Тогда серая?

— А это не скучно? — спросил Кларенс.

— Черная, быть может? — нерешительно спросила старушка.

Джульетта пожала плечом, а Кларенс снова извинился.

— Ничего, — сказала старушка, — если долго выбирают, значит, хотят купить. Не смущайтесь. Вот, посмотрите-ка на эту.

Она разобрала другие юбки, прицепленные к вешалкам, отодвинула их сухонькими руками в сторону и открыла одну, серую с черными полосками поперек.

— Си, — сказала Джульетта по-итальянски, — да!

А старушка приподняла подол юбки и показала под ней белую подкладку из торчащей, точно навоскованной марли.

Джульетта без сожаления рассталась со своими пятью долларами.

— Я купил бы ей все юбки, — сказал Кларенс старушке.

— У вас прекрасный муж, синьора, — заметила та и улыбнулась Джульетте. Она хотела угодить дважды: похвалила Кларенса и назвала Джульетту синьорой, как ее назвали бы на родине.

И Кларенсу показалось, что на Джульетту повеяло счастьем.

Иногда, переехав в своем грузовичке по мосту Джорджа Вашингтона из Пэлэсайдс на Манхэттен, он вылезал где-нибудь на Тридцать четвертой улице гораздо ниже Бродвея и Таймс-сквера и бродил несколько минут вдоль маленьких магазинов. Они теснились тут витрина к витрине, и в каждой было что выбрать: туфли, чулки, платочек, ночную рубашку. О, еще нужно было очень много для Джульетты. Он выбирал только для нее.

Но разве не все было для Джульетты? Разве не для нее стояли дома, росли цветы, уходили поезда с Пенсильванского вокзала, дожидаясь, пока под его серые колонны придет и она с Кларенсом и уедет в золотую Калифорнию?

Этот кусок улицы, куда он часто привозил товар с фабрички, Кларенс назвал улицей Джульетты. Она была самой доброй изо всех улиц. Лето перешло во вторую половину, и на витринах магазинчиков появились надписи: «Сейл!» Хозяева объявляли распродажу сезонных вещей, цены падали, а шансы Кларенса повышались.

Он смотрел на скорбные лица хозяев с улыбкой. Он был в заговоре с судьбой против всех хозяев на этой и других улицах.

Он любил, насвистывая, подъезжать к бензоколонке, закуривать с ребятами-неграми по сигаретке, которые теперь водились в его кармане, и потом мчаться назад, в Пэлэсайдс, за новой партией летних шляп с витыми шнурками, по длинному мосту, висящему на тонких нитях тросов.

Ему нравилось также вставать на рассвете, когда в городе еще мерцали, остывая, ночные огни реклам, и скакать по ступеням сабвэя, опустив монетку в кассу, автоматически открывавшую вертушку в проходе. Серый асфальт платформ был еще пуст и не так загажен мусором — бумажными стаканчиками от молока, мятыми пачками от сигарет и просто рваной оберткой от разной еды, как обычно. Две минуты в ожидании поезда Кларенс читал надписи на бетонных столбах. Влюбленные царапали свои имена ножичками и заколками в пещерах метро, на подземных колоннах, как на деревьях.

Поезд мчал Кларенса к другому концу города, к началу трудового дня.

Он ведь умел работать. И хотел.

В это утро у желтых дверей фабрички толпились люди.

— Что такое? — испугался Кларенс.

— Фабрика закрывается, — сказали ему.

— Дайте мне пройти! — крикнул Кларенс.

— Некуда торопиться.

— Фабрика закрывается. — повторил сбоку человек с тонкими усами и лихорадочным румянцем на щеках.

— А мы? Дайте, я пройду!

— Иди. Может быть, мистер Спарк подарит тебе шляпу на прощание!

Мистер Спарк был хозяин. Кларенс умолк.

Если бы он умел скрывать! Он бродил весь день по городу, сидел у реки и вернулся домой в положенный час, но Джульетта только глянула на него и сразу спросила:

— Что случилось, Кларенс?

Кларенс улыбнулся:

— Ничего.

В черных глазах ее появились незнакомые, недобрые отблески смятенной догадки: он впервые говорил ей неправду. За едой мать рассказывала, сколько ей удалось сэкономить из тех денег, что дает Кларенс и присылает Айрин с Канкорда: пожалуй, они сумеют до холодов отремонтировать квартиру. Мать ничего не замечала.

Под утро Кларенс тихо позвал:

— Джульетта!

Он знал, что и для нее ночь на этот раз на отпустила сна, хотя Джульетта лежала без движения, как мертвая.

Она лежала на спине и смотрела, как светлеет потолок, который она выбелила несколько дней назад своими руками.

— Нет, Кларенс. — крикнула вдруг она. — Нет, нет!

— Хорошо, — сказал он.

Но ведь он не мог обманывать ее и дальше. И уйти на работу, которой у него больше не было. Да и сама Джульетта уже не могла обманывать себя. Он рассказал ей, что случилось.

— Поехала бы я лучше на Канкорд, — сказала она, — увидела бы хоть что-то...

Кларенс приподнялся на локте:

— Ты хотела увидеть?

— Нет, Кларенс, я хотела помочь тебе.

— Ты меня сейчас ненавидишь, как Рич.

— Неправда, Кларенс. Я думала о тебе, когда хотела поехать на Канкорд. Я так хочу помочь тебе! Я даже не думаю о нем...

— О ком?

— О нашем маленьком. Будущем малыше. Я забываю о нем. Только о тебе и о тебе...

— Прости меня.

Джульетта лежала все так же на спине и смотрела в потолок. Глаза ее наполнились слезами, как чашечки цветов наполняются дождем. Слезы перелились и побежали по щекам.

— За что? — спросила она. — За что тебя прощать, Кларенс? Ты ведь не виноват. Если бы у меня попросил прощения президент или хотя бы мистер Спарк...

Они встали поздно, как бездельники, и мать вторично разогрела завтрак. Теперь она не сказала ничего. А, может быть, она говорила, но он не слышал.

«Куда пойти?» — думал Кларенс.

Весь день он бродил по старым улицам и слышал старые слова, Его все время тянуло к дому. И, вернувшись, он увидел то, чего боялся.

Он увидел, как Джульетта уходила по узкому сумеречному тротуару. Она была уже далеко. Он узнал ее спину по красной блузке и юбке, купленной недавно.

Куда уходила Джульетта? Зачем уходила? В гости? В аптеку за покупками? К булочнику? Но он уже знал: она уходила совсем. Она уходила, чтобы помочь ему.

Может быть, отец увидел ее, когда она тайком пробиралась к Ричу за едой, и приказал ей вернуться. Ради маленького, о котором они забыли.

Вот она приостановилась вдалеке. Никак не перейдешь улицу. Разве в этом городе живут люди? Здесь живут машины. Их выпустили на свободу откуда-то, и они бегут, урча, словно хохочут, и чадят в глаза, одевая коричневыми облаками иглы высоких зданий.

Не надо спешить! Так, так, молодец, Джульетта! Но ей стоило подождать хоть немного еще... Он нашел бы превосходную работу и принес бы домой уйму денег. Он еще заработает их и тогда придет за Джульеттой.

Ты бредишь, Кларенс.

Как тень, он проводил Джульетту до Грэнич Вилэдж.

9

Он напился в портовом кабачке. Может быть, он заглянул туда для того, чтобы увидеть Ринальдо. Он ходил от столика к столику и рассказывал, как его прогнали с работы из гостиницы и что мистер Спарк закрыл фабрику.

— Это неинтересно, — отвечали ему.

Тогда он пробовал жаловаться, что от него ушла жена.

— Не надо было жениться, — советовали ему.

— Ах да, вы правы, — говорил Кларенс.

Иногда его угощали, иногда он брал рюмку без спроса и начинал рассказывать все сначала. Надо было заставить выслушать себя. Самое главное было в том, чтобы его выслушали.

Но никто не хотел слушать.

— Ты где будешь ночевать? — спросила его какая-то немолодая, подмалеванная блондинка голосом Джульетты.

Голосом Джульетты? Но ведь Джульетта ушла. И она не вернется. И он никогда не услышит ее голоса. Возможно, никогда. И ничего не будет. И не было. Не было у них счастья.

Нет, было, сказал себе Кларенс. Оно было, только очень короткое. Оно мелькнуло, как искра, вышибленная при ударе камня о камень. Но ей не суждено было разгореться. Она погасла в пустых руках. В четырех протянутых руках.

Говорят, счастье зевают робкие. Он не струсил. Он не был робким парнем. Но искра улетела, как птица со сломанной ветки, на которой не совьешь гнезда.

Эй, Кларенс, не будь размазней, сказал он себе тотчас же. Посмотри, как велик и прекрасен город на рассвете. Как он могуч и богат. Может быть, и тебе еще выкатится под ноги золотая монетка. Только ты устал ждать. Ты сплоховал, когда слез со стула Бернардо ради его младшего брата. Не надо было этого делать. Смешно!

Смешно, а ему хотелось плакать.

Мимо проехала машина, нагруженная бумажными мешками в сизой пыли. Куда-то повезли цемент.

Его отец тоже возил цемент. Он часто брал Кларенса с собой, чтобы приучать к делу. Кларенс помогал ему наваливать мешки из кузова на спину. Когда мешки плюхались на тротуар у дверей склада, там взрывалось облачко серо-зеленого дымка. Отец всегда сильно плевался и кашлял. С большим вкусом.

Однажды они зашли в кафетерий, вот такой, что уже открыл свои двери на улице, номера которой Кларенс не заметил. Он весь утонул в воспоминаниях. За прохладным стеклом на прилавках кафетерия лежали вкусные вещи. Кларенсу хотелось и того и того...

— Подожди, — говорил отец, — дальше, дальше...

И толкал поднос по металлическим стержням вдоль прилавка.

Наконец они дошли до сладкого яблочного пирога.

— Вот.

Они взяли по куску пирога и чашке кофе.

Кларенс запомнил, что пирог лежал в самом конце прилавка. Дальше, дальше... Подожди, Кларенс... Да, да. Надо идти и ждать. Чтобы найти работу еще на пять минут? Ждать? Нечего сказать — ждать! Зачем он уговаривает себя, как священник? А если ждать и не верить? Легко ли это?

А день все ярче расстилался над городом. Светло-синее небо полыхало над улицами, хотя внутри их темнела холодная тень. Небо никогда не опускалось вниз, в улицы Нью-Йорка и в глаза горожан. Небо с солнцем. Крыши и стены зданий держали его высоко, сверкающий блеск природы над колодезной теснотой города.

И Кларенс, один из ничтожных, бессмысленно шел вдоль могущественных громад, лезущих выше и выше. Они сближались, срастались, стены из бетона, стали и стекла. Они стиснули, сплюснули в щель, никогда не знавшую солнца, улицу шириною с долларовый билет. Она словно бы лежала в каменном сейфе города.

Банки, банки, компании... Рядом — биржа. На асфальтовых тротуарах — рои негритянских мальчишек с сапожными щетками в руках и баночками мази в карманах. Эти мальчишки падали голыми коленками на асфальт, к ботинкам идущих мимо людей, и до блеска терли живыми черными руками неживую черную кожу.

В биржевой сутолоке бизнесмены оттаптывали друг другу ноги, а на улице возле них кормились мальчишки, воробьи большого города.

Они ловили ботинки и даже не взглядывали в лица.

О безликая власть в блестящих ботинках! Как она крепко держала свои доллары за бетонными стенами и стальными стенками! Интересно, а как лежат доллары? Стопками? Высокими пачками? В мешках? Что из того! Власть ничего не давала даром. По одной бумажечке за мокрую от работы спину. А безработный потел бесплатно, в страхе за еще неродившегося ребенка.

И Кларенсу стало страшно. Здесь он вовсе никому и ничего не смог сказать. Он ушел, он почти бежал отсюда. Надо было где-то успокоиться, чтобы решить, как жить.

Он шел и шел, через весь город, длинный город, огромный город. На столбах у перекрестков висели кошки с зелеными глазами, предупреждая: не переходи улицу при красном свете, если у тебя нет, как у меня, семи жизней. Семи жизней, вероятно, хватило бы, чтобы дождаться счастья.

Кларенс был голоден. Он просто-напросто еще ничего не ел. Он зашел в какой-то универмаг и напился холодной воды из фонтанчика, вделанного в стену.

Он и сам не знал, как попал на знакомую улицу, полную пестрых витрин и красочных криков: распродажа! Это была улица Джульетты. У Кларенса сжалось сердце. Он прибавил шагу. Город отовсюду гнал его. Большущий город, в котором ему не было места.

Наконец через час-другой город вытолкнул его на мост Джорджа Вашингтона. И тогда Кларенс, точно прозрев, понял, зачем шел сюда. Надо было заставить выслушать себя. Он дошел до первой арки моста, где небо было куда светлее и шире, чем над городом, и открытое солнце стояло в зените. Вдруг, уцепившись за стальную перекладину, Кларенс подтянулся на руках, пока нога не коснулась другой перекладины, и полез вверх по одной из ажурных стоек металлической арки. Дальше, дальше...

10

Город опускался, опускались автобусы на мосту, он уже видел их пыльные скользящие крыши. В головокружительной дали серебрился под мостом Гудзон. Еще, еще... С каждой секундой стихали городские шумы, и Кларенс слышал только одно: как приливами ходит в нем его собственная кровь.

Он остановился и глянул вдоль берегов. Гудзон, точно специально для него, резко раскинул оба берега в сторону. Слева, далеко, курчавились зеленью холмы и обрывы, справа, ближе, вдоль стен с бессчетными окнами, бежали, куда-то спеша, разноцветные букашки автомобилей. Они катились по окружной автостраде, по ее спускам, взлетам и эстакадам равнодушно, непрерывно, с механическим постоянством раз и навсегда заведенной карусель

Кларенса заметили.

Снизу отчаянно крикнули:

— Эй! Эй!

Голос зазвенел и отлетел в пространстве.

Мост Джорджа Вашингтона людный. Кроме автобусных линий, по его висячей плоскости тянутся и тянутся пешеходные дорожки. Скоро внизу собралась толпа. Ему свистели.

Это было то, чего хотел Кларенс.

Люди шумели все громче.

— Эй, не дури! — догнал его тот же голос.

— Я прыгну в Гудзон, — крикнул Кларенс, — если среди вас нет человека, который даст мне работу!

— Работу? — донеслось снизу.

Кларенс утвердительно кивнул головой.

Теперь, когда он открывал рот, его слушали. Шум сразу замирал. Люди прикладывали к ушам ладони. Он добился своего.

— Кто даст мне работу?

Под его ногами была свалка голов, люди высыпали из остановившихся автобусов, любопытные выскакивали из своих автомобилей. Многие бросали их на берегу и бежали на мост.

— Слушай, это глупо, парень, спускайся вниз! — кричал кто-то в сером костюме, сложив руки рупором.

— Дайте мне работу, — отвечал Кларенс, повиснув грудью на стальном перекрестье, — я сойду.

Кто-то с бородкой, придерживая одной рукой шляпу, грозил ему пальцем.

— Ты сорвешься! Это плохая шутка!

Кларенс поднялся выше по арочной стойке и повис на следующей распорке. Ему хорошо было видно, как опрокинутой радугой прогибались, улетая вдаль, от арки к арке, тросы, а от них падали тонкие нити, на которых висел мост.

— Остолоп! Слезай сейчас же! — заорал толстяк в расстегнутом пиджаке.

— А ты дашь мне работу? — спросил Кларенс. — У меня скоро будет ребенок.

Больше он ничего не прибавлял к своим словам. Он повторял одно и то же.

— Заладил! — ругнулись в толпе.

Конечно, вот уже появились и полицейские. Без них не могло обойтись. Одни стали разгонять толпу, но она только колыхалась. Другие властно загорланили в микрофоны своих машин, чтобы Кларенс слезал.

— Ты еще насидишься за решеткой! — грозило ему ревущее радио.

Сзади, за толпой, несколько полицейских в серых рубахах, посвистывая, оттесняли людей с проезжей части и снова пытались рассеять их. Бестолковые короткие свистки напоминали сверху писк всполошенных цыплят.

Мужчина в полосатой тонкой фуфайке растолкал народ и пробился наконец ближе всех к арке, отчаянно работая плечами и кулаками. У него был спортивный вид, и Кларенс подумал, что этот смельчак сейчас полезет за ним.

Но тот взялся одной рукой за стойку, а другой прикрыл свое лицо от солнца и крикнул:

— Эй, побойся бога! Ты какой веры?

«Не полезет», — с облегчением подумал Кларенс и ответил:

— Я католик!

Ведь на нем был крестик Джульетты.

Полосатый спортсмен стал выбираться назад, из толпы, и Кларенс о нем забыл.

Вверх полезли полицейские. Их было двое. Они приближались. Кларенс стал забираться выше. Небо, перечеркнутое сталью, падало, и можно было задохнуться ст его огромности.

Полицейские на миг остановились, и Кларенс остановился тоже. Руки его тряслись, налившись усталостью, было больно в груди. Он с трудом, глубоко вздохнул.

— Ты зачем туда забрался? — крикнул один полицейский.

— Меня нигде не хотели слушать!

— А чего тебе надо?

— Я прошу работы.

— Болван! — заорал полицейский.

— Для этого есть агентства! — прибавил второй. — Слышишь?

— Митинги на месту запрещены! — крикнул первый.

И они снова двинулись за Кларенсом, а у него не было сил лезть выше, и тогда он только перебрался на внешнюю сторону арки, к воде, и, кинув ноги в пустоту, повис на руках. И отпустил одну руку.

— Стой, — заорала толпа полиции. — Назад!

Кларенс закрыл глаза.

Голос по радио тоже сказал: «Стой!» Чертыхаясь, полицейские подчинились. Они постояли немного там, куда добрались, а потом спустились на дорожку. Кларенс уцепился ногами за косую балку. Железо здесь было холодней, чем внизу. Так что же они ему скажут? Они там, на мосту, молчали. Сейчас, вот сейчас чей-то голос прозвучит: «Работу? Сколько хочешь! Спускайся, парень!»

Он не видел, как по пути из Пэлэсайдс остановилась машина, и из нее выскочил толстый Фрэнк. Какая-то дама забыла в лифте подушечку для собаки, и Фрэнку поручили отвезти эту подушечку в Нью-Джерси, куда уехала хозяйка с песиком. Фрэнк возвращался. Толпа привлекла его внимание.

— Что он там делает? — спросил Фрэнк девушку, глядящую вверх из-под ладошки.

— Ищет работу, — объяснил за нее мужчина в темных очках.

Фрэнк узнал Кларенса.

— Он сумасшедший, — сказал кто-то.

— Сам ты сумасшедший, — ответили из толпы.

— Все мы сумасшедшие, если ничего не можем сделать с ним.

Кларенс не слышал этих слов. Он отдыхал, думая о том, что еще заставит людей заговорить. Сейчас они молчат. Но они будут говорить. Пусть молчат и хотя бы смотрят.

— А парень не хочет прыгать, — прозвучало сзади Фрэнка. — Все ждет.

— Конечно.

— Поехали, Бэт. Придется долго торчать.

— Зачем он туда залез?

— Скажите же кто-нибудь, что даете ему работу! — пронзительно закричала девушка, глядевшая на Кларенса из-под пальчиков с сиреневым маникюром.

— У вас есть работа, вы и скажите.

— Надо обмануть его.

— А завтра?

— Завтра он прыгнет, как пить дать.

— Поехали, Бэт. Неужели нам ждать до завтра?

«Кларенс!» — задохнулся Фрэнк. Он даже не прошептал его имени. Он понял, что звать бесполезно. Но была Джульетта! И Фрэнк, барабаня по телам кулаками, начал пробиваться к своей машине.

С крыши автобуса Кларенса снимали кинооператоры. Он опять полез вверх.

«Пусть снимают, — думал он. — Пусть». О нем заговорят в домах, его увидят на экранах кино. Жаль, нельзя будет сказать, но люди и так поймут. Почему человек должен искать работу, а не работа ждать, звать, искать его? Разве уже нечего делать на земле?

Он поговорит с каждым. Даже с президентом. Наконец он поговорит с президентом! Не удастся проститься с матерью, но и мать еще увидит его.

Кинооператоров становилось все больше. Кларенс не слышал, как они переругивались, мешая друг другу, и радовались:

— Хорошо, что солнце!

Но один голос, усиленный радио, долетел и снова остановил его:

— Спустись, сын мой!

Возле крошечной полицейской машины стоял священник. Он держал в руке микрофон. Священника привез тот, в спортивной фуфайке.

— Грех твой никогда не простится богом, — летело над мостом.

Толпа притихла.

— Несчастный! — услышал Кларенс, и несправедливое слово ударило его в самое сердце, как пуля, попавшая в цель.

Несчастный? Нет, он был счастлив, но не мог жить.

— Несчастный, спустись, и бог выслушает тебя. Я посредник между тобой и богом, — звучал голос священника, усиленный полицейским микрофоном.

Красный катерок бежал по Гудзону, точно вприскочку, как детский мячик. Промелькнул и исчез под мостом, пронеся над собой большой фанерный флаг с надписью «В 1961 году вам...». Кларенс не дочитал.

— Спустись и поговори со мной.

«Зачем мне говорить с тобой, — подумал Кларенс, — если через пять минут я поговорю с богом».

Уцепившись руками за ребро балки, он опять повис в воздухе. У него заныло сердце. Он запрокинул голову.

Игрушечный самолет летел куда-то, точно вырезанный из серебра Гудзона. Но он летел отдельно ото всего вокруг. Город жил отдельно. И машины катились по берегу отдельными шариками, падая на виражах. Все рассыпалось. И небоскребы сразу легли вкось, когда Кларенс отпустил руки.

Если бы Фрэнк знал, где Джульетта, может быть, он поехал бы в Грэнич Вилэдж, а не в восточный район. Он застал там одну мать. Но восточный район далеко, как, впрочем, и Грэнич Вилэдж. Когда они вернулись, мост был уже пуст. Он снова стал обычной дорогой автобусов и людей. Они брели с портфелями, вытирая потные лбы, и с удочками, потому что день близился к концу, а вечером с того берега хорошо ловится рыба.

Только мать бежала по мосту, повторяя:

— Кларенс, Кларенс, Кларенс!

11

Вечерние газеты писали о нем. Сообщалось, что причина самоубийства неизвестна. Но уже к утру все прояснилось. Жители города узнали, что виной его смерти была неудачная любовь.

Сентябрь, 1960 г.

Content

Дмитрий Холендро
Кларенс и Джульетта
Маленькая повесть