Евгений Некрасов, Мария Некрасова

Большая книга ужасов (сборник)

Оформление серии Натальи Никоновой

© Некрасов Е.Л., 2015

© Некрасова М.Е., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Евгений Некрасов

Армия проклятых

Ранее повесть выходила под названием «Тысяча восставших скелетов»

Часть I. В полнолуние на заброшенной станции

Глава I. Опасный больной

На четвертые сутки пути скучноватая и тесная жизнь в поезде стала совсем привычной. Выходя размять ноги на вокзалах незнакомых городов, мы с Жекой покачивались, как моряки, отвыкшие от берега в дальнем плаванье. Размеренный колесный перестук продолжал звучать в наших ушах.

Поезд шел на восток, а нам хотелось назад, в Подосинки. Там у нас дача. Там Жека играет с поселковыми собаками и ловит кротов, заливая водой их подземные ходы, а я хожу на речку с Варей. Ей тоже четырнадцать, и мы уже два раза целовались. Короче, в Подосинках здорово. Нет места лучше под Москвой. А что ждало нас впереди, мы с братом не знали.

В первую ночь Жека рыдал. Наши попутчицы, две студентки, отвлекали его пирожками. «С вишней? – деловито уточнял Жека. – Нет, с яблоками меня не утешают, поищите с вишней». Уничтожал пирожок и опять ударялся в слезы. В перерыве между рыданиями и обжорством он ангельским голоском пропищал, что мама выродила себе новую дочку, а нас отдала тетке. Потом, размазывая сопли, под страшным секретом выложил главную тайну: Алеша (это я) хочет обменять его на щенка; один раз дельце сорвалось, но опасность остается.

Студентки верили. Наверное, у них не было младших братьев. На меня смотрели, как на злобного идиота, а уж кем считали наших родителей, я старался не думать. Хотя на самом деле нас отправили к тетке из-за Жеки и только из-за Жеки.

Еще под Новый год мама нас обрадовала. Знаешь эти подготовительные разговоры? «Летом у вас появится братик или сестричка. Кого вы больше хотите?» и все такое, словно что-то зависит от нас.

Я-то спокойно смотрю на такие дела. Как на стихийное бедствие: появится, ну и спасибо, что хоть предупредили – успею попрятать ценные вещи. А Жека испугался, что братик или сестричка станет раскрашивать его книжки, френдить с его компа каких-то малолеток из Сыктывкара, ставить на его телефон хрюкающие и пукающие рингтоны – словом, выделывать всё, за что сам не раз получал от меня по шее.

И Жека запаниковал. Сначала он уговаривал маму выродить вместо ребеночка щенка немецкой овчарки. Хотя должен был понимать, что к чему, как-никак уже в школу пошел. Ему объяснили, что у людей, к сожалению, рождаются только люди, а овчарка нипочем не получится. «Так и быть, – разрешил Жека, – но поменяться-то с кем-нибудь всегда можно!».

Это было уже не смешно. Мама плакала после таких разговоров, потому что любила и нас, и еще не родившегося ребенка. Ей хотелось, чтоб мы жили дружно.

Тогда я сказал Жеке, что нашел, где меняют детей на щенков. Только детей там берут подрощенных, с первого класса… Обдумав эту информацию, догадливый братец объявил, что собака нам не нужна. Были б мы скотоводами, тогда другое дело. Собака могла бы стеречь наши стада. А так от нее одно разорение. Гораздо выгоднее держать в доме неприхотливого первоклассника. На одном собачьем корме он за год сэкономит себе на смартфон и новые ролики.

С тех пор, если спрашивали, кого Жека больше хочет, он отвечал: «Обоих оставим – и братика, и сестричку. Где двое, там и четверо. Что ли, мы тарелки супа ребенку не нальем?!» Взрослые умилялись. Они не знали, что у Жеки такая страховка на случай, если мама родит близнецов. Мол, даже четверо детей – еще не так много, чтобы менять одного на щенка.

В начале июня к нам в Подосинки привезли маму с новорожденной Ленкой. Жека заглянул в сверток и сказал: «Ой, косенькая!» И весь вечер пошел насмарку. Папа забыл о приготовленном фотике, мама не спросила, откуда на столе торт, который испекли мы с Варей. Битый час они стукались лбами над Ленкой, разглядывая, косенькая она или нет.

Назавтра Жека придумал новую пакость: «Чегой-то она похожа на монгольца. Мам, а вдруг ее перепутали в родительном доме?» Опять паника, мама с папой выясняют, чьи у Ленки глазки, чей носик. Как будто не привыкли, что недельный младенец похож не на маму, не на папу и даже не на монгола, а на свиную отбивную с пожарной сиреной. Жека был такой же, когда его привезли из роддома: красный, лысый и крикливый.

Каждый день Жека подкидывал нам что-нибудь новенькое. Подойдет молча и с озабоченным видом пересчитает пальчики у Ленки на руках. Разумеется, все бросаются пересчитывать пальчики, убеждаются, что их не четыре и не шесть, а ровно пять, и облегченно вздыхают. А Жека делится очередным открытием: «Мам, у ней головка кривая».

Или еще случай. Утром лежит он в постели, тихий-тихий, держится за живот и слабым голосом говорит: «Алеша, мои маленькие машинки бери себе, а ролики я завещаю Гришке из семисьпятой квартиры». А папа на работе. А маме от Ленки не отойти. А «Скорую» на дачу не вызвать, и остается одно: везти больного в Москву на электричке. Мы с Варей посадили Жеку в садовую тележку и покатили к станции. Жара, дорога никудышная, тележка пылит и застревает. Доплелись, а этот притворщик встал и говорит: «Чегой-то я уже выздоровел».

Потом Жека поджег сарай. Ему приспичило показать, как он катается на велике без рук, а мама не могла выйти, потому что купала Ленку. Тогда он поджег, и мама вышла.

После этого папа отвез Жеку к детскому психологу. И что ты думаешь? Оказалось, братец издевался над нами не просто так. У него тяжелый случай синдрома Боткина-Петкера, осложненный отдельными симптомами Эстергази-Тряпкина. В таком вот духе. По-человечески говоря, Жеке нравится быть младшим в семье, и Ленке он это место не уступит, пока не поймет, что быть старшим тоже неплохо. А для этого надо бы отправить его туда, где Жеку не будут жалеть и опекать. Пускай он там побегает, подерется с мальчишками – в общем, проявит самостоятельность.

Папа знал такое место. За Байкалом, в городке Ордынске, живет его сестра, а наша с Жекой тетка Света. Вот уж кто решительно неспособен жалеть и опекать! По-моему, она и слов этих не понимает. Тетя Света пять лет отслужила прапорщиком в воздушно-десантных войсках. И, хотя с тех пор окончила Московский университет и стала историком, директором краеведческого музея, ее характер ничуть не изменился. Мама за глаза называет ее Терминатором. Провожая Жеку, она плакала.

Так мы с братом оказались в поезде, идущем на восток. Жекин психолог сказал, что сама по себе поездка без взрослых – уже прекрасное лечение. В незнакомой обстановке больному придется проявить самостоятельность. Главное, чтобы я не вмешивался, пока не увижу, что Жекина самостоятельность грозит жертвами и разрушениями.

Всю дорогу Жека изобретательно доставал студенток. По требованию безутешного ребенка они массировали ему спинку и стригли ногти, пели песенки и читали сказки, подсчитывали, сколько часов и минут осталось до Ордынска, и приводили живого моряка.

На моряке Жека прокололся. Тот быстро понял, с кем имеет дело, и увел студенток в другой вагон.

А Жека придумал новое развлечение. Он поминутно бегал к проводнице Гале за чаем, выливал его в окно и возвращался с пустым стаканом за добавкой. Ему нравилось, что симпатичная Галя сама приносит чай, не доверяя кипяток ребенку, и удивляется: «И куда в тебя столько влезает!» Потом-то Галя поняла, что влезает не в Жеку, а в соседнее купе. Там ехали офицеры-пограничники. Все вместе они пошли обедать в ресторан, а когда вернулись, нашли чай у себя в постелях. Его занесло ветром в открытое окно. Если бы не Жекина справка про синдром Пупкина-Губкина, нас бы точно ссадили с поезда. А так Галя пожалела больного, который едет на лечение.

Ладно. Не прошло и часа, как больной опять проявил самостоятельность: залез на верхнюю полку и стал кидаться в меня сахаром. На каждый вылитый за окно стакан Галя давала по четыре куска, так что снарядов Жеке хватало. А когда я хотел снять его с полки, больной поднял такой ор, что полвагона сбежалось выручать невинное дитя из лап брата-садиста.

После этого я перестал с ним разговаривать. Ляпкин-Тяпкин ему брат, а не я. Боясь слезть, Жека тараканил на верхотуре и доставал меня дразнилками, но я не отвечал.

К вечеру он выдохся. Студентки не показывались, беситься надоело, а разумное, доброе, вечное не приходило Жеке в голову.

Россия за окном не кончалась. Включив только желтый ночничок, чтобы свет не мешал смотреть на огни далеких деревень, мы сидели в потемках и кисли.

Тогда Жека и нашел черную тетрадь.

Сейчас-то я понимаю, что шансов у него было не больше, чем у дворовой барбоски получить медаль на кошачьей выставке. Как позже уверяла Галя, хозяин черной тетради перевернул все купе, разыскивая пропажу. Потом еще месяц тетрадь путешествовала из конца в конец России, не попавшись никому на глаза. А Жеке сама свалилась на голову. Ясно, что буйна голова куда-то сунулась и стронула завалившуюся туда тетрадку. Но все равно Жекина удачливость отдает чертовщиной. Как будто ему ворожил кто-то.

А может, и правда ворожил. После всего, что с нами случилось тем летом, я не удивляюсь таким вещам…

Глава II. Последняя тайна потрясателя вселенной

Жека притих на верхней полке, а я размышлял, не грозит ли жертвами такое нетипичное поведение больного. Заснет и спикирует на пол… Может, шугануть его, пока не поздно? Вдруг слышу, он читает:

– Сыно-вья уложи-ли его в гроб из цельно-го дубово-го кря-жа, выло-жен-ный внут-ри зо-ло-том…

Высунулся, тетрадь в руке, весь дрожит от любопытства. Есть у Жеки такая слабость: обожает про гробы.

– Алеша, – говорит он счастливым голосом, – тут сказка!

Я поворчал для порядка: что еще за сказка, слезай, нечего глаза ломать в темноте. А самому тоже стало интересно. Жека перелез ко мне на полку и лег под ночником. За тетрадь он держался двумя руками, не давал полистать.

Первая страница была исписана беглым, но разборчивым почерком. Ни названия, ни своей фамилии хозяин черной тетради не оставил. Рукопись так и начиналась, как прочел Жека: «Сыновья уложили его в гроб…» Дальше стал читать я:

– Руки Великого кагана сжимали рукоять меча. Лук с надломленными стрелами, чтобы охотиться в царстве мертвых, нож, огниво и чаша для питья – все, что возил с собой каждый воин-кочевник, было с ним в последнем походе на Вечное Синее Небо Тэнгри. Двенадцать быков тянули повозку с гробом Потрясателя Вселенной. Тысяча богатырей – багадуров – скакали впереди, убивая людей и зверей на земле и птиц в небе, чтобы весть о кончине владыки не порадовала врагов и не опечалила друзей раньше времени.

Гонцы на быстроногих конях тайно отправились туда, где должен был кончиться земной путь Великого кагана.

По его завещанию рабов заставили углубить протоку Онона и отвести реку в другое русло. Когда вода ушла от подножия скалы, в ней вырубили пещеру и соорудили гробницу, да такой красоты, какой еще не знали люди. Все золото, серебро и драгоценные камни, взятые в завоеванных странах, ушли на ее украшение.

Глубокой ночью гроб с телом кагана положили в гробницу. Вместе с ним похоронили две тысячи его сановников и слуг, чтобы они служили повелителю в потустороннем мире, его любимых лошадей, сотни овец и быков.

На рассвете разрушили плотину. Замурованный вход оказался под водой на дне реки. Рабы и мастера погибли в волнах, а сумевших выплыть поразили отравленные стрелы. Скрывая последние следы, по берегам Онона прогнали табуны лошадей. Доверенная тысяча багадуров перебила охрану. После этого воины снялись со своих постов, построились в сотни и поскакали в Орду к родным очагам. Но каждую сотню встречали другие воины и уничтожали.

В живых не осталось ни одного свидетеля. Только сыновья и внуки Чингисхана знали, где захоронен Потрясатель Вселенной. Могильник его с тех пор называют «Икх Хоринг» или «Великая тайна».

– Ага, Чингисхан! Монголо-татарское иго! – с умным видом заметил Жека. Он любит поторчать у меня за спиной, когда я делаю уроки.

Я сказал, что иго было после Чингисхана. И перевернул страницу.

«Легенда слишком красива, чтобы оказаться правдой, – писал хозяин тетради. – Есть похожая о могиле Аттилы, тоже якобы захороненного на дне реки».

Жека надул губы. Он чувствовал себя обманутым:

– Что еще за Аттила-Годзилла?!

Один будущий второклассник может задать столько вопросов, что сотня мудрецов не ответит. А я и не мудрец. Я старший брат и должен отвечать.

– Ха, Аттила!.. – сказал я, лихорадочно вспоминая. Кажется, мы его не проходили. – Ну, Аттила… Ты что, Аттилу не знаешь?

– Не-а, – легко признался Жека.

– Был такой… Тоже любил конный туризм, – наугад ответил я.

К счастью, Жека не стал выпытывать подробности. Толкнул меня локтем:

– Ты давай читай!

И я прочел:

– Рашид-ад-дин в древнеперсидском «Сборнике летописей» указал, что место захоронения находится в пределах хребта Бурхан-Халдун, из которого вытекают реки Онон, Керулен и Гола. Вот как описывает он выбор места:

«Дело обстояло так: однажды Чингисхан был на охоте; в одном из этих мест росло одинокое дерево. Он спешился под ним и там обрел некую отраду. Он сказал: «Эта местность подходящая для моего погребения. Пусть ее отметят!» Во время оплакивания люди, которые слышали тогда от него эти слова, повторили их. Царевичи и эмиры, согласно его повелению, избрали ту местность для его могилы».

Автор черной тетради по этому поводу написал: «Снова река Онон! Гм, гм…»

Я тоже сказал: «Гм, гм», в смысле, ничего себе! Перед отъездом Жека спрашивал, есть ли у тети Светы лес и речка, и мы с папой нашли на карте город Ордынск. Леса вокруг оказалось хоть отбавляй, целая тайга, рек тоже хватало. А главное-то, главное, одна из них – этот самый Онон!

– Алеша! Алеша! – пихал меня Жека. – Соображаешь?!

Я соображал. Во-первых, река не короткая. Во-вторых, от города до ближайшего берега – воробьиный коготок по карте, а сколько там на деле, сейчас не подсчитаешь. Может, пять километров, а может, и пятьдесят. Но все равно от близости к тайне сосало под ложечкой.

Ниже в тетрадь была вклеена вырезка из газеты.

НАЙДЕНА МОГИЛА ЧИНГИСХАНА?

В Монголии американской археологической экспедицией обнаружен древний могильник, где предположительно захоронен великий монгольский завоеватель Чингисхан. Окончательные выводы можно будет сделать только после завершения раскопок. Об этом заявил в четверг руководитель экспедиции профессор Университета Чикаго Джон Вудс. Могильник, по его словам, расположен в 400 км к северо-востоку от Улан-Батора близ города Батширит.

Создатель империи монголов, протянувшейся от нынешнего Гонконга до Каспийского моря, умер в 1227 году. В могильнике Чингисхана, по мнению экспертов, могут быть собраны уникальные сокровища, поскольку ничего из военных трофеев Чингисхана по сей день не найдено.

РИА «Новости»

Эта маленькая заметка разъярила автора черной тетради. Он понаставил всюду вопросительных знаков и сделал решительный вывод: «ЧЕПУХА!» А сбоку приписал (видно, позже): «Не подтвердилось. Как я и думал!» И нарисовал рожицу с высунутым языком.

– Он сам ищет могилу! – разглядывая рожицу, сообразил Жека.

Я еще раз посмотрел на исчерканную заметку. Больше всего вопросов было в первом предложении: «В Монголии??? Обнаружен?.. Захоронен Чингисхан???» Да, похоже, брат верно угадал. Человеку было обидно, что могилу Чингисхана разыскали без него, и он цеплялся к каждому слову. А потом узнал, что американец раскопал не ту могилу, и обрадовался. Вон какую дразнильную рожу намалевал: «Ага, съели?!»

А рукопись продолжалась:

«Владимир Череванский в книге «Две волны. Историческая хроника» (Санкт-Петербург, 1898 г.) приводит такую версию: «Умиравший выразил желание сказать предсмертное слово. Оно было кратко: «Сыновья и багадуры! Я чувствую, что ко мне идут уже слуги Неба и Земли, и, вот, когда они сделают свое дело, вы возьмите мои останки из мяса и костей и отнесите их туда, куда укажет вам Тули (его любимый сын)»…

Могилу вырыли сыновья и багадуры – под корнями многовекового кедра, опаленного не раз ударами алтайской грозы. Боевой плащ, пробитый во многих местах стрелами, послужил погребальною пеленою этого низвергателя царств и тронов. Седло послужило ему изголовьем…»

– И никаких сокровищ?! – разочаровался Жека.

– Погоди, – сказал я, – видишь, что творится? Одни эту могилу ищут в Монголии, другие пишут, что она в Алтайских горах, третьи – что на речном дне. И с этими сокровищами так же: то ли они есть, то ли нет. Вот найдут настоящую могилу Чингисхана…

Жека лениво перелистывал черную тетрадь. Ему стало неинтересно. Сначала он переворачивал по листу, потом по нескольку… А потом из тетради выскользнула сочная цветная фотокарточка.

Скелет в ржавой кольчуге и боевом шлеме лежал под остатками сгнившего пня. Облезлое седло служило ему изголовьем.

Глава III. Глупая стычка с тяжелыми последствиями

Поезд приближался к Ордынску. В нашем купе витала призрачная тень Чингисхана. Я читал вслух, пока не начинало болеть горло. Тогда черную тетрадь выхватывал Жека и бубнил:

– По бурят-ским предани-ям местечко Дю-лун – родина Чингисхана, находит-ся на Ононе, вблизи совре-мен-ного села Нижний Ца-су-чей. Напро-тив него, на другой стороне Онона, возвышается отвесна-я скала. Река бурлит у ее подножия… Возмож-но, эта леген-да все же имеет ре-аль-ную основу. Усилива-ют это пред-поло-же-ние названия памят-ников приро-ды, рас-положен-ных вблизи от скалы: «Чаша Чингисхана», «Трон Чингисхана»…

Легенд и научных гипотез было множество. Икх Хоринг искали в древности и в наши дни, в Тибетских горах и в Монголии, у подножия Великой Китайской стены и в нашем Забайкалье. Автор черной тетради старательно все записал, не дав ответа на один вопрос: чей скелет на фотокарточке. Может быть, он уже нашел могилу Чингисхана?

Череп в ржавом шлеме скалил щербатые зубы. Он тоже хранил тайну.

В дверь купе постучали.

– Скелет! – охнул Жека и до глаз натянул одеяло.

Второй стук был громче и отчетливее. Дверная ручка задергалась. Я лежал у стены и ленился перелезть через Жеку.

– Отопри, – сказал я. – Это же Галя стучит ключом. Наверное, мы к станции подъезжаем.

– Да, отопрешь, а там скелет! – заныл Жека.

Щелкнул замок, открытый с той стороны железнодорожным ключом. Потрясенный Жека нырнул под одеяло с головой. Дверь с грохотом откатилась. На пороге, грозно уперши руки в бока, стояла проводница.

– Боткины-Шмоткины, Ордынск через три минуты! – объявила она, оглядывая купе. – Я вас давно предупреждала!

Жека уселся к столу и, как ни в чем не бывало, стал уплетать варенье из банки.

– Крышка потерялась, – объяснил он Гале. – Не оставлять же.

Проводница не уходила.

– Ох, и надоели вы мне! – вздохнула она. – Ей-богу, завезла бы вас подальше километров на полтысячи, если б вы мне так не надоели. А ну, живо собирайтесь! – Тут Галя заметила черную тетрадь. – Нашлась?!

Жека, бросив ложку, сцапал тетрадь и молча лег на нее животом.

– Не отберу, не бойся, – улыбнулась Галя. – Ее потерял пассажир, археолог. Так убивался, все купе вверх дном перевернул. А сошел в Ордынске. Я-то вряд ли его увижу, а вы найдете, если захотите. Отдайте ему тетрадку. Город маленький, археолог – профессия редкая и загадочная. Его все должны знать.

– Найдем и отдадим, – поддакнул Жека. Он был готов пообещать что угодно, лишь бы Галя не отняла черную тетрадь.

Я спросил, как зовут археолога, но проводница не помнила. С бородой, сказала, хотя нестарый. Погрозила нам пальцем, напомнила: «Собирайтесь!» – и ушла.

Еще час назад я собрал Жекин чемодан и свой рюкзак. Но с тех пор больному понадобилась куртка, потому что его знобило, мамина фотокарточка, потому что он соскучился, и еще полчемодана всякой всячины, потому что ему хотелось получить по шее. Вещи валялись по всему купе. Я как попало запихнул их в чемодан и, толкая перед собой Жеку, выскочил в тамбур.

Поезд замедлял ход. За окном рваными полосами стлался туман. Большая оранжевая луна висела низко, почти касаясь островерхих елок. Тайга начиналась шагах в двухстах от железной дороги.

Больной оттеснил меня от окна и прилип носом к стеклу.

– В такие лунные ночи покойники встают из могил, – озабоченно заметил он.

– Жека, тебе не надоело? – вздохнул я. – Ты же сам себя пугаешь больше, чем других.

– Просто я знаю, как тонка ниточка, на которой висит человеческая жизнь, – мрачным голосом поведал больной.

Подошла Галя с флажками в руках. За окном проплыл длинный дом с одиноким светящимся окошком, и поезд встал.

– А где же город? – спохватился я.

Галя махнула рукой:

– Там.

Но и там, то есть за окном с другой стороны тамбура, темнела такая же размытая туманом стена тайги.

– До него еще автобусом ехать. Как сойдете, так сразу дуйте на остановку, – сказала Галя, открывая дверь.

Пахнуло сыростью и запахом древесной гнили. Только мерцающий свет в окне говорил, что на станции есть люди. Порог вагона обрывался в темноту. А где перрон?!

Высунувшись за дверь, я увидел далеко внизу асфальтовую полосу на земле. Прыгать с тяжелым рюкзаком было страшновато, сползать – стыдно перед Галей. Пока я раздумывал, щуплая на вид проводница вдруг отодвинула меня легко, как надувного. Нагнулась, повозилась и с ржавым скрипом подняла целый кусок пола. Под откинутым настилом темнели ступеньки.

– После десятого прыжка мозг десантника утрамбовывается до объема бараньего, – назидательно сказала Галя, она любила щегольнуть военными хохмами, подхваченными от пассажиров.

Я сошел и помог спуститься Жеке.

– Счастье какое! Хоть отдохну без вас, Петкеры-Шметкеры! – вздохнула Галя.

– Мы еще обратно поедем, – бодро пообещал Жека. – Не успеете соскучиться!

– Я лучше уволюсь, – ответила проводница.

В тамбур выскочили две тетки с большими сумками. Я их видел и раньше, только не знал, что они едут в Ордынск. Суетясь и толкаясь, тетки сошли на перрон и умчались. С топотом и гиканьем пробежала навьюченная компания из другого вагона, человек шесть. Позади семенил старичок с мешком на тележке, монотонно зудя:

– Ребятки, ребятушки, скажите, чтоб подождал.

Посадка в автобус больше смахивала на бегство.

– Вот так всегда здесь: и несутся, и несутся, – зевая, заметила Галя и спохватилась: – А вы чего думаете, Ломоносовы?! Бегите, другого автобуса не будет!

– За нами тетя приедет на машине, – сказал я. – А почему автобуса не будет?

– Ну, будет через сутки, когда обратный поезд остановится. Тебе от этого легче? – ответила проводница, поднимая флажки.

Поезд сейчас же тронулся. Простучали колеса, промелькнули огни, и тогда мы увидели автобус. Он стоял за переездом, светясь в темноте окнами, как стенка с аквариумами в зоомагазине. Тетки из нашего вагона уже рассаживались. Пассажиров было немного, человек десять. Позади автобуса белел капот легковушки, и я совсем успокоился: машина есть, остается найти тетю Свету. Может, она сидит за рулем и ждет, что мы сами подойдем – это в ее характере.

Мимо пронеслась девчонка в цветастом сарафане. Увидела нас и вернулась:

– Вы что стоите? Автобус!

– А мы трамвая ждем! – прикололся Жека.

– Дурак!

С тех пор, как брат получил справку, он стал крепко обижаться на «дурака». Запыхтел, сжал кулаки:

– Что ты сказала?!

– Пойдемте уже! – Девчонка схватила наш чемодан, но Жека заступил ей дорогу:

– Нет, повтори, что ты сказала!

– Ну, дурак. Дурак, дурак, дурак!.. – очередью выпалила девчонка. – Доволен?

Жека запыхтел громче и стал бить копытом. Девчонка показала язык. Откуда она взялась на мою голову?

– А иди-ка ты, девочка, на автобус, – сказал я, вставая между ними. – Оставь чемоданчик!

– Я из кружка! Я помочь хотела, а вы…

– Мы сами справимся. Иди. Вон, тебя зовут!

На нас глазел весь автобус, многие махали руками. Я так и не понял, с кем была девчонка. Встречала, наверное, кого-то – не в поезде же приехала одна и без поклажи.

Девчонка дернулась бежать к автобусу, обернулась:

– Он же уедет сейчас, идиоты!

Услышав «идиотов», притихший было Жека взорвался. Драться он совсем не умеет, зато напористый. Зажмурился и молотит воздух руками. Я поймал его за шиворот, Жека вырывался и вопил:

– Наших бьют!

– Он у тебя всегда такой психованный или только в полнолуние? – подлила масла в огонь девчонка.

Жека совсем рассвирепел. Он рыл асфальт ногами. Его воротник трещал у меня в кулаке.

Прогудел автобус. Водитель закрыл и снова открыл дверцу, предупреждая, что ждать не собирается.

– Не помогай нам, беги! – закричал я девчонке.

– Я же из кружка! Я – помочь… Да тьфу на вас! – Девчонка швырнула чемодан и рванула к остановке.

Мы с Жекой смотрели, как она, вскочив на подножку, кидается к водителю и что-то ему говорит. Тот еще раз погудел, я в ответ помахал рукой. Автобус тронулся с открытой дверцей, как будто спрашивая: «Не передумали?» Лучи фар скользнули по белой машине. Она была разбита в аварии так давно, что сдутые колеса успели уйти в землю.

Дверца лязгнула, свет в автобусе погас.

Глава IV. Поезд, которого не было

Мы бросились за автобусом, но было поздно. Еще недолго в тумане маячили два оранжевых огонька, а потом и они пропали. Дорога была безнадежно пуста.

– А чё она обзывалась? – несмело сказал Жека. Он чувствовал себя виноватым.

– А чё ты драться полез?.. Я вот думаю, из какого она кружка.

– Из такого, в котором обзываются. И чемоданы тырят! – непримиримо буркнул Жека.

– Позвоним, – решил я. – Наверное, у тети Светы шина спустила или еще что-нибудь.

– Например, авария. Со смертельным исходом.

Мне было муторно и без Жекиного карканья. Тетя Света – военный человек, забывать и опаздывать просто не умеет. Если бы не могла приехать сама, то прислала бы за нами знакомых. А раз не приехала и не прислала, то беда случилась с ней по дороге на станцию. Что с тетей Светой? И как нам теперь выбираться? Идти пешком?.. Но мы не знали, как далеко до Ордынска. Дорога, по которой уехал автобус, упиралась в стоявшую стеной тайгу и пропадала.

Я с умным видом посмотрел на часы. Было без двух минут двенадцать. Наше положение от этого ничуть не изменилось.

– Позвоним, – повторил я и стал искать в рюкзаке мобилку. Ее приходилось зарывать подальше, чтобы Жека не названивал маме каждый час.

* * *

Вдали послышался стук колес. Он приближался с той стороны, куда ушел наш поезд. Мы еще видели на повороте светящиеся бусинки его окон. Скоро они растаяли в тумане.

А колеса встречного стучали все громче. Закрыв глаза, я бы сказал, что до поезда километра два. Но тогда мы заметили бы огни, а их не было. Рельсы блестели в лунном свете. Две рельсы, только две. Задачка из учебника для сумасшедших: «По одноколейной дороге выехали навстречу друг другу два поезда. Как они разъехались, если известно, что столкновения не было?»

– Это наш поезд, – сказал Жека. – Галя высадила нас раньше времени, а потом спохватилась и дала задний ход.

На мгновение я ему поверил. Все же поезд, вернувшийся за потерянными пассажирами, – не такая чертовщина, как два поезда, проехавшие друг сквозь друга. Потом до меня дошло:

– Где-то здесь боковая ветка!

– Какая еще ветка? – не понял Жека.

– Еще одна железная дорога, до города.

– Само собой, – с облегчением сказал Жека, и я понял, что он здорово испуган.

Поезд приближался. Мы слышали тяжелое пыхтение локомотива. И вдруг он свистнул! Не прогудел, как тепловоз, не взвизгнул, как электричка, – свистнул. Паровоз, понял я, хотя видел паровозы только в кино.

Если судить по звукам, поезд был уже в километре от нас. Еще минута – и пролетит мимо. Вихрь бежал нам навстречу, пригибая кусты и взметая мусор с насыпи. НО ПОЕЗДА МЫ НЕ ВИДЕЛИ.

Жека пискляво икнул.

На рельсы упала глубокая тень, совсем не похожая на силуэт идущего без огней поезда. Я бы не взялся даже приблизительно нарисовать ее форму – какая форма у темноты?

Тень уже накрывала нас, когда Жека, не переставая икать, шагнул на край перрона. Я успел поймать его в охапку. Жека вырывался и тянул меня под колеса призрачного поезда. Что-то блестящее вылетело из его кулака и упало на просвечивающие сквозь тень рельсы.

Лица нам обдало горячим паром. Я слышал ход паровозных шатунов и видел, как пустые рельсы прогибаются под многотонной тяжестью. Тень опять свистнула, заставив нас отшатнуться, и помчались призрачные вагоны. В ноздри ударяли запахи то навоза и сена, то печной гари. Ржали кони, метались над перроном взвизги гармошки и обрывки песен. В памяти у меня надолго застрял обрывок «Яблочка», пропетый с варварским выговором: «… куды котисся?» Остальных песен я не знал.

Не знаю, что чувствовал Жека, а у меня мороз бежал по спине, бежал и застыл, как вмерзший в позвоночник ледяной дворницкий лом. Я не мог ни шевелиться, ни думать, а просто стоял, мертвой хваткой вцепившись в Жекины плечи. Вихрь от проносящегося поезда трепал наши волосы. Мы смотрели в упор и видели только пустые рельсы!

Прогромыхал последний вагон, и тогда я услышал Жекин крик:

– Гляди!

Я поднял голову. Тайга, которая полминуты назад ясно виднелась за железной дорогой, исчезла. Перед нами стояла молочная стена тумана. Слева, где еще стучали колеса призрачного поезда, по ней как по экрану ползли тени куцых двухосных вагонов. Тень дыма из паровозной трубы завивалась над ними.

Глава V. А люди где?

– Совсем очумел! – заорал я на Жеку. – Ты куда под колеса лез?!

– Ничего я не лез, а только монетку бросил. Хотел посмотреть, как ее расплющит.

– Посмотрел? – Я тряхнул его за плечи. Жека был вялый, как снулая рыба. – Посмотрел?!

– Это они очумели: без света ездят, – сказал он, уселся на чемодан и заплакал.

– У них авария. Неполадки с электричеством, – успокоил я то ли брата, то ли себя. Других объяснений у меня все равно не было.

Мы поглядели на дом. Окошко в нем погасло.

– И здесь авария? – хлюпая носом, доверчиво спросил Жека.

– Авария по всей железной дороге. И здесь, конечно, тоже. У обходчика же нет своей электростанции. – Я нащупал в рюкзаке фонарик и отдал Жеке. – Свети. Сейчас разыщем телефон…

Жека пощелкал кнопкой – не горит – и рыдающим голосом выдавил:

– Ал-леша! С фонариком тоже ав-вария!

Вот еще новости! Я же сам проверял фонарик совсем недавно, когда укладывал разбросанные Жекой вещи… Вынув батарейки, я поскоблил контакты монеткой, собрал фонарик, включил… Ни проблеска.

– Обойдемся. Луна вон как светит, – беспечно сказал я. Полез в рюкзак и почти сразу наткнулся на телефон. – Сейчас разыщем тетю Свету! У меня оба ее номера вбиты: и мобильный, и рабочий…

Телефон молчал, как булыжник. Я жал на кнопки, но экран оставался черным.

– Приема нет. Наверное, тайга мешает, – соврал я. – Пойду к обходчику, разузнаю, что случилось.

Жека отвернулся и с увлеченным видом стал смотреть на луну.

Я пошел один. Перрон был разбит, как будто его специально долбили ломами. Раньше я этого не заметил.

– Алеша! – окликнул меня брат и замямлил: – Алеш, это… Э-э-э… Помоги мне монетку найти!

Насколько я понял, Жека не мог решить, что страшнее – идти со мной или оставаться. Я отвернулся и через плечо показал ему фигу.

Шагов через пять брат догнал меня.

– Я хотел постеречь вещи, а потом думаю: никто их не возьмет, – сказал он, вцепляясь в мою руку.

Я шел и думал, что Жеке хорошо, у него есть, за кого держаться. Соображать за двоих должен я, потому что мне уже четырнадцать. Хотя сейчас я остро чувствовал, что мои «уже четырнадцать» на самом деле «всего-навсего четырнадцать». Я мечтал, чтобы обходчик оказался незлым, неглупым и не пьяным. И чтобы у него был телефон.

Почему мы решили, что в доме живет обходчик, кто первый это сказал, я уже не помнил. Железная дорога – значит, должен быть обходчик или начальник станции. Словом, взрослый служивый человек, обязанный позаботиться о пассажирах.

Чем ближе мы подходили к дому, тем заметнее становилось, что человек служит спустя рукава. Хоть бы рамы побелил. И название станции не мешало бы вывесить. И расписание поездов.

Из дома не доносилось ни звука. Хозяина ничуть не беспокоило, что свет погас.

– А где стекло? – спросил Жека.

Я сам уже видел, что оконная рама пустая. Ответить было нечего, я только крепче сжал Жекину руку.

Приоткрытая дверь тихо поскрипывала на ветру.

– Я дальше не пойду, там скелеты, – объявил Жека.

– Тогда стой здесь или беги вещи караулить. – Я оглянулся. Чемодан и рюкзак едва различались в тумане. Никто их, конечно, не возьмет. Но я ведь не мог сказать брату: «Ты трус».

– Нет, лучше я с тобой, – вздохнул Жека. От волнения он ковырял ногтями мой большой палец.

– Прекрати, – сказал я.

Дошли до крыльца со сломанной ступенькой. Я шире открыл дверь, и пронзительный скрип ударил по нервам. Жека присел от испуга и гирей повис у меня на руке. Его пришлось втаскивать в дом.

Наверное, здесь и вправду когда-то жил обходчик или сторож. На комнату начальника станции эта каморка не тянула. Свет луны из дверного проема косо падал на большую печку, выходящую задней стеной в другую часть дома. Два окна, некрашеная лавка и на ней остатки валенка, растасканного по норам какими-то грызунами. Вместо вешалки – ряд вбитых в стену деревянных колышков. Убожество, как в спектакле про крепостное крестьянство. Герасим и Муму. Доски с пола были кое-где оторваны, и Жека чуть не кувыркнулся в щель. Я удержал его и посмотрел на потолок. Глаза различали в темени облупленную побелку – и больше ничего. Ни лампочки, ни проводов. Спрашивается, что светилось в окне…

Вторая часть дома была раз в десять больше и уже напоминала станцию. Лавки по стенам, дощатая будка с надписью «Касса» и закрытым фанеркой окошком – зал ожидания. Жека постучался, фанерка упала и провалилась внутрь будки.

– А люди где? – спросил Жека, снова терзая ногтями мой палец. – Я же видел: окно горело!

Посмотрев на потолок, я и здесь не увидел ни проводов, ни лампочек.

– Окно не горело, нам показалось, – твердо сказал я. – Глянь, крыша-то дырявая. Мы через окно увидели дыру, а в дыре – луну, и подумали, что свет горит.

Брат молча принял объяснение. Но сам-то я знал, что задачка с луной, дырой и окном имеет единственное решение: когда все три точки выстроятся в ряд. Сейчас луна справа, дыра слева, окно внизу и посередине. Смотри хоть задом наперед, просунув голову между ног, но треугольник не станет прямой линией.

И еще об одном я смолчал, чтобы не пугать Жеку: в зале ожидания не было мусора. Ни фантика, ни окурка, ни прилипшей жвачки. Пыль была. Мы протоптали в ней две дорожки, одинокие, как следы астронавтов на Луне.

В этом зале ожидания никто не ожидал поезда. Сюда за все лето, а скорее, и за много лет не зашел грибник или охотник, чтобы укрыться от дождя и выкурить сигарету.

ОНИ ЗНАЮТ О ПРИЗРАЧНОМ ПОЕЗДЕ, понял я. ВСЕ. ВЕСЬ ГОРОД. И все молчат. Потому что призраков не бывает. Нормальный человек об этом и спорить не станет. А если находились упрямцы, утверждавшие, что сами видели, верней, не видели призрачный поезд, так они теперь доказывают свое в дурдоме. А остальные притворяются, будто ничего особенного нет. Нормальный водитель не откажется ехать в рейс из-за какого-то призрака, а подгонит автобус к станции точно по расписанию. Нормальные пассажиры пулей полетят кто с автобуса на поезд (на нормальный, разумеется), кто с поезда на автобус. Они рассядутся и уедут, пряча глаза друг от друга, когда вдали загудит невидимый паровоз.

Поэтому и станция заброшена давным-давно. Не такое здесь место, чтобы сидеть и отдыхать.

– Живем, брат! Нас просто высадили на остановку раньше, – соврал я. – Тетя Света подойдет к нашему вагону, спросит у Гали, где мы, и приедет за нами. Она скоро приедет, вот увидишь.

Братец подумал и ляпнул:

– Тетю мы уже не дождемся. Сам понимаешь: ночная дорога, волки… Всякое могло случиться.

– Один будущий второклассник трепался, трепался и по шее получил, – ответил я. – Тетя Света войну прошла! Она здоровенных мужиков, десантников, швыряет, как щенят. А ты скажешь, ее волки съели?

Больной печально вздохнул: так, мол, и скажу, тетю жалко, но истина дороже.

Пока мы бродили по заброшенной станции, туман опустился к земле. Луна ярко светила в безоблачном небе, а перрон был виден шагов на десять. Мы побрели к своим вещам, как в воде: я по шею в тумане, Жека с головой.

Кап! – на руку мне упала теплая слеза. Жека хлюпнул носом. Чтобы отвлечь его, я спросил:

– Как думаешь, чей скелет на фотке – Чингисхана?

Уловка сработала. Жека вытер глаза кулаком:

– Не, в газете же написано: сокровища у него. По мнению экспертов… Алеш, ты ведь хорошо ныряешь!

– Хочешь найти гробницу под водой? – понял я. – Нет, брат, если б все было так просто, ее бы давно нашли. Думаешь, эту легенду один археолог знает? Ей, может, столько же лет, сколько могиле Чингисхана.

– А если с аквалангом? Тетя Света умеет. Приехать в Часуцей… то есть в Цасу… Где Чингисхан родился, и понырять!

Из тумана появилась большая четвероногая тень с поджатым хвостом.

– Овчарочка! – счастливым голосом сказал Жека, сразу забыв о сокровищах.

Мой трусоватый брат совсем не боится собак. Думаешь, почему он мечтал обменять младенца на овчарку? Жила у нас в семье «немка» Данка – старушка, если считать по-собачьи, на два года старше меня. Жеке она была, как бабушка. Сколько раз ловила его на спину, когда он выпадал из кроватки. В позапрошлом году Данка умерла, а Жеке сказали, что потерялась.

Ладно. Жека увидел овчарку и пошел к ней. Пес остановился, молча оскалив нешуточные клыки. На его боку торчал клок линялой шерсти.

– Давно потерялся, одичал совсем, – определил Жека. – Иди ко мне, Шарик! Хорошая собака, хорошая… Рекс! Мухтар! – Жека продвигался короткими вкрадчивыми шажками, боясь вспугнуть пса, и подбирал клички. – Ингар! Ингус!

– Отстань от него, – сказал я. – Ну, приманишь, а потом куда?

– Вымоем, вычешем и отдадим тете Свете музей охранять, – решил Жека. – Сходи за сахаром, Алеш, на сахар он приманится. Жалко же собачку, породистая.

Насчет породистости я как раз сильно сомневался. Скорее пес был метисом. Морда, как у хаски, с подпалинами на бровях, сам крупный, как восточно-европейская овчарка, а хвост… И тут до меня дошло: НИ ОДНА ДОМАШНЯЯ СОБАКА НЕ ДЕРЖИТ ХВОСТ МЕЖДУ НОГ. Поджатый хвост для них – сигнал «я боюсь». И только для волка поджатый хвост ничего особенного не значит, он просто ходит так, и все.

Глава VI. Прятки с волком

– Жека, назад! – зашипел я. – Это волк!

– Да ну, обычная псявка, – отмахнулся собаколюбивый братец.

Волк судорожно зевнул. Сел на хвост, задрал голову к луне и завыл. Жека шарахнулся ко мне. Понял, на кого мы попали.

– Не делай резких движений, – прошептал я, обнял Жеку и стал потихоньку пятиться в туман.

Волк самозабвенно выл, кося горящим в лунном свете глазом. Я не знал его повадок. Может, он созывал подмогу, а может, разминал горло перед ужином. Вот так повоет, повоет и набросится! В одном я не сомневался: убегать нельзя. Убегающий показывает слабость, за ним бросаются даже болонки. Спрятаться? Глупо – учует.

– Алеша, я уже вылечился, – жалким голосом объявил Жека. – Давай сядем на поезд и поедем домой.

– Хорошо бы, – вздохнул я.

Вой оборвался. Волк смотрел на нас, как будто понимал человеческую речь. Мы продолжали пятиться, боясь повернуться к нему спиной.

А ВОЛК ШАГНУЛ К НАМ.

Я попятился быстрее, прижимая к себе Жеку. Волк шагнул еще, еще и побежал за нами трусцой. На каждый наш шаг он делал два, но при этом, казалось, не спешил.

И вдруг моя нога провалилась в колдобину. Я упал, на меня свалился Жека. «Не успеем вскочить… Загрызет!» – ужаснулся я, барахтаясь на разбитом асфальте.

Волк остановился и сел.

Под его немигающим взглядом я встал и поднял Жеку. Волк щерился углом пасти. Казалось, он усмехается.

Теперь я заставил себя идти медленнее. Туман заволакивал неподвижно сидящего волка, пока тот опять не превратился в смутную тень. Еще два-три шага, и ее не стало бы видно… Нет! Волк встряхнулся и побежал за нами.

Играет, подумал я. Или загоняет? Вдруг за перроном, в кустах, нас подкарауливает волчица?! А вот ей шиш! Пускай караулит, а мы спрячемся в доме.

Я представил, как мы с Жекой взбегаем по крыльцу, заскакиваем в дом, наваливаемся изнутри на тяжелую надежную дверь… А волк впрыгивает в окошко, они же без стекол. Перемахнуть через подоконник такой зверюге ничего не стоит. Хоть на потолок от него залезай!

И тут я вспомнил, что есть в доме одно надежное место:

– Спрячемся в кассе!

Волк остановился. Мы отступали, и его силуэт растворялся в туманной дымке, пока не пропал совсем.

И пять шагов, и десять мы прошли в одиночестве. Так далеко волк нас еще не отпускал. Неужели ушел?

Впереди темной глыбой стоял дом.

– Запремся в кассе и будем сидеть до утра, – сказал я. – Тетя Света нас найдет, если приедет. Увидит вещи на перроне, пойдет искать и найдет.

– Если приедет, тогда конечно, – с большим недоверием сказал Жека.

Я приказал себе не гадать, что случилось у тети. От этого только время дольше тянется. Начинаешь высчитывать: если, например, спустило колесо, то ей уже пора приехать, а если серьезная поломка…

– Вон он! – прошептал Жека, впиваясь ногтями в мой палец.

Волк сидел у двери в зал ожидания, отрезая нам путь в кассу.

– А мы через окно, – бодро сказал я.

Волк поднялся и перебежал под окно. Мне стало жутко.

– Обходим дом сзади, – шепнул я Жеке. – Сначала прямо…

Мы как ни в чем не бывало пошли навстречу волку. Дойдя до угла дома, я дернул брата за руку, и мы шарахнулись в сторону. Волк тенью метнулся за нами. Огибая дом, мы с разбегу влетели в кусты, и тут меня как ледяной водой окатило: а вдруг здесь и ждет в засаде волчица?!

Заклацали когти по асфальту – волк догонял нас. Рядом зазывно чернело окно каморки. Я забросил Жеку на подоконник и сам вскочил за ним, каждое мгновение ожидая, что волк вцепится в ногу.

Убежище было ненадежное: два окна каморки смотрели в разные стороны, и в любое мог запрыгнуть волк. У печи я подобрал длинное нетолстое полено. Подходящая дубинка. Если удастся оглушить волка в прыжке – наше счастье. Но я не смогу защищать оба окна. Пока буду караулить у одного, он может прыгнуть в другое. В ближнем бою дубинка мне только помешает… Странно, что волк сразу не кинулся за нами. Соблазнительный для зверя был момент, когда я лез через подоконник, повернувшись к нему спиной.

– Алеша, помоги! – позвал Жека. Он возился у двери, пытаясь загнать в петлю перекошенный крючок.

– Погоди, – остановил я брата, – давай добежим до кассы. Он где-то под окнами, а мы…

– Он уже не под окнами, – перебил Жека и на щелочку приоткрыл дверь.

Волк сидел на крыльце, словно ждал, когда его впустят. От давящего взгляда его желтых глаз у меня волосы встали дыбом. Чуть не прищемив брату пальцы, я захлопнул дверь. Жека поскуливал, боясь плакать в голос, и тыкал в петлю непослушный крючок.

Я выломал из печи кирпич и вбил крючок на место. Так, дверь у нас заперта, остаются окна… Забить их досками с пола? Я поддел половицу дубинкой. Ржавые гвозди поддались с оглушительным скрипом и вдруг – трень, трень – лопнули один за другим. Взлетел оторванный конец половицы, стукнул меня в подбородок. Я упал, дубинка провалилась под пол. Жека взрыднул от неожиданности.

– Все в порядке, – успокоил я брата, ощупывая распухающий подбородок.

Разлеживаться было некогда: в любой момент в окно мог вскочить волк. Иззанозив пальцы, я до конца оторвал половицу и заглянул в щель…

Лунный свет падал неровной полосой, выхватывая из темени дубинку и рядом с ней – свечной огарок. В глубине мерещился едва уловимый зрением серебристый отблеск.

Нож! Большой, с темным вороненым клинком, на котором блестела белая полоса заточки. Я взял его, чувствуя себя, как Маугли, добывший железный зуб на Шерхана. Теперь я не сдамся волчаре без боя и Жеку смогу защитить. Теплая на ощупь рукоятка удобно ложилась в ладонь. Из чего она сделана, я не понял – показалось, что из пробки. На обушке рукоятки было выбито треугольное клеймо или какой-то знак.

– Вот это финорез! – восхитился Жека. – Дай поиграть.

– Некогда! – Я сунул нож за ремень, к спине, чтобы не пропороть себе живот, когда буду нагибаться, и, поднеся к окну, рассмотрел свечной огарок.

Чистенький он был, как из магазина, только с одного бока в натеки стеарина вплавилась пыль. Выходит, свеча еще горела, когда провалилась под пол, и случилось это совсем недавно…

Вот и стало ясно, что светилось в окне. Другой вопрос – почему человек бежал так поспешно, что потерял нож и свечку? Хорошо, если спешил на автобус. А если, наоборот, прятался от пассажиров? Тогда он может в любую минуту вернуться за ножом. Встречаться с ним не хотелось, но и выходить из дома к волку в пасть было бы сумасшествием.

А волк опять завыл, зверюга. Гулко, громко – мороз по коже. Я представил его клыки, и нож показался не таким уж надежным оружием.

От идеи забить окна досками пришлось отказаться – старые гвозди проржавели насквозь, а других не было.

– Алеш, а давай в печку спрячемся! Как Баба-яга, – предложил Жека. Понятно: вспомнил картинку из «Сказок», где Иванушка, перехитрив Ягу, задвинул ее на лопате в печку. Только у здешней печи не было заслонки. Места хватало на двоих, но в тесноте мы не смогли бы отбиваться. Волк выгрыз бы нас, как фарш из миски.

Тут я вспомнил, что печь рассыпается от старости. Я же сам с перепугу голыми руками выломал из нее кирпич, когда нужно было забить дверной крючок. Может, заложить окна кирпичами? От хозяина ножа это не спасет, зато волк не ткнется в прочную на вид стену.

Я сунул в печное жерло дубинку, нажал, и кирпичи обрушились, подняв облако глиняной пыли. Брат понял меня без слов: схватил кирпич, уложил на подоконник и с грязной сияющей физиономией бросился за следующим.

Кашляя, спотыкаясь и сталкиваясь в пылевой завесе, мы таскали кирпичи. Волчий вой заставлял поторапливаться. Жека заложил окно уже на треть, я на своем довел кладку до середины.

В каморке становилось все темнее. Мы сами замуровывали себя. Хотя кладку можно было разрушить одним сильным толчком, у меня опять побежали мурашки.

И вдруг, когда волк переводил дыхание, чтобы снова завести свою лунную песню, мы расслышали далекий скрип, как будто кто-то катил по дороге тачку.

Глава VII. Языкастая спасительница

Бросив работу, мы стали прислушиваться. Волчара гулко выл. На месте человека с тачкой я бы уже стал человеком без тачки и бежал в город. Но когда волк умолкал, мы опять слышали скрип колеса. Звук приближался!

Выглянув из окна, я увидел бодро плывущий в тумане свет маленькой фары. Кто-то ехал по перрону на велике! Вот он остановился у наших вещей. Фара потускнела и погасла.

– Алеша! Женя! – крикнули из тумана. Голос был не тети-Светин, а скорее девчачий.

– Уезжай! – закричал я. – Уезжай, здесь волк!

– Кто? – спросила девчонка, будто не слышала воя.

– Волк, серый! Уезжай!

Фара опять вспыхнула, заскрипело колесо. Велосипедистка ехала к нам!

– Надо прорываться, – сказал брат и взял наперевес дубинку. – Девчонка же, пропадет без нас.

Я здорово удивился. Еще четыре дня назад Жека ненавидел всех девчонок, даже Варю, которая всегда к нему немножко подлизывалась. Похоже, он стал выздоравливать от синдрома Пушкина-Сушкина.

Волк выводил свои рулады. Под шумок мы тихо разобрали Жекину кладку, вылезли из окна и рванули навстречу велосипедистке.

Как мы бежали! Сердце выскакивало из груди, взбаламученный туман вихрился за нами. Ожидая, что вой сейчас оборвется и волк бросится в погоню, я ощупывал нож за спиной. Жека размахивал дубинкой.

Обогнав меня, брат первым подскочил к девчонке, схватился за руль велосипеда и стал его разворачивать. Они опять сцепились. Говорю «опять», потому что девчонка была та самая, которая пыталась затащить нас в автобус.

– Убери своего полоумного брата! – вопила она. – Светлана Владимировна говорила, что у него не все дома…

Церемониться было некогда. Я восстановил мир, отвесив подзатыльник рвущемуся в бой Жеке и заткнув девчонке рот.

– Жека не полоумный, у него нервный срыв, – объяснил я. – Это у всех бывает, даже у разведчиков и космонавтов. Дошло?

Девчонка понимающе мыкнула, и я отпустил ее:

– Что ж ты сразу не сказала, что тебя прислала тетя Света?

– Я говорила, что из кружка, помочь! А кружок у Светланы Владимировны при музее.

– Вот и надо было с этого начинать.

– Я и начинала! А твой… – начала девчонка, и пришлось опять заткнуть ей рот.

– Ты хотела сказать «твой брат Женя»?

– Угу, – подтвердила девчонка и, отковырнув с губ мои пальцы, стала развивать мысль: – Твой брат Женя, идиот и дебил с нервным срывом, как у космонавтов…

Брат Женя тяжело дышал. Даже в мертвящем лунном свете было видно, как его лицо наливается краской. Пришлось остудить больного новым подзатыльником, хотя виновата была девчонка. Учиться на своих ошибках она не желала, потому что не считала их ошибками.

Все это было бы даже забавно, если бы в ста шагах от нас не музицировал волк. Странно, что зверь не заметил нашего бегства. Или он испугался света фары и выл, жалея об ускользнувшей из-под носа добыче?

К велосипеду была прицеплена старая детская коляска для наших вещей. То и другое девчонка взяла в какой-то деревне и вернулась за нами. Ночью, через тайгу по безлюдной дороге. Цены бы ей не было, если бы не поганый язык. Затыкая девчонке рот и отпихивая лезущего драться Жеку, я в три приема выяснил то, что ей надо было сказать с самого начала. Незадолго до нашего приезда обокрали тети-Светин музей; тетя побежала в полицию, а девчонку попросила встретить племянников.

Мы погрузили в коляску рюкзак и чемодан и, толкая велосипед, вышли на дорогу. Впереди сквозь туман темнела частая гребенка елей. Терзающий душу вой смолк, но стало еще тревожнее. Я думал, что волк, может быть, не считает свою охоту законченной. Ведь нам идти по тайге…

Жека угомонился и начал засыпать на ходу. Мы посадили его на велик.

– А ты смелая. Мы от этого волка кирпичами баррикадировались, – похвалил я девчонку. А она вдруг выдала:

– От какого волка?

Если это была шутка, то я не понял.

– От волка, который выл на станции.

– Никто там не выл!

Похоже, девчонка меня дурачила. Злилась, наверное, из-за того, что пришлось за нами возвращаться.

* * *

Дорога из укатанного гравия сменилась грунтовкой с проросшей между колеями травой. Черная тайга обступила нас. Вязнущий в тумане свет велосипедной фары обманывал на каждом шагу. То чудились в нем горящие волчьи глаза, то кривая березка на обочине превращалась в горбуна со вскинутыми вверх руками. Коляска застревала в колдобинах. Казалось, что ее кто-то хватает из темноты. Если бы не девчонка, я повернул бы назад. Велосипедный руль в наших руках выдавал мои страхи, как детектор лжи: я пугался – велосипед вилял. А она шла себе, толкая руль со своей стороны без рывков и остановок, словно в парке среди ясного дня.

– Как тебя зовут? – запоздало спросил я.

– Зойка. То есть Зоя. – Девчонка церемонно протянула мне сложенную лодочкой руку.

– Алеша, – представился я, хотя она и так знала. – Зой, а что у вас за кружок?

– Краеведческий, при музее.

– Интересно?

– Было бы неинтересно, я бы не ходила, – скупо ответила Зойка. Ну, точно: злилась на нас.

На просеке заметался свет далеких фар. Ревя мотором и скача по ухабам, как лодка по волнам, к нам приближалась машина.

– Тетя Света! – вскинулся дремавший в седле Жека.

– Грузовик, – возразил я. – Слышишь, борта громыхают? Спи, брат, мы тебя так довезем.

Грузовик здорово болтало, водитель мог сбить нас нечаянно, потому что колея повела в сторону. Я потянул велосипед к обочине. А Зойка усмехнулась и вышла на дорогу.

– Знакомых узнала? – спросил я.

Поганый язык ответил многословным сравнением московских водителей, которые не чихнут задаром, со здешними, которые обязательно подберут людей на ночной дороге, пусть даже им ехать в другую сторону. Подбоченившись и торжествующе оглядываясь на нас, Зойка махнула рукой грузовику. Старый он был, как анекдоты про Василия Ивановича, вездеход «ГАЗ-66», их еще называют «шишигами». Раньше я видел такие только в кино про Советскую Армию.

«Шишига» перла на девчонку, не снижая скорости. За рулем, выставив локоть в открытое окно, сидел очкарик в клетчатой рубашке. В лунном свете я хорошо разглядел его лицо с тонкими бледными губами.

Зойка растерялась, и мне пришлось, бросив велосипед с Жекой, выдергивать ее из-под колес. Очкарик даже не притормозил.

Поднимая фонтаны грязи, вездеход промчался в двух шагах от нас. На брезентовом тенте скалил зубы грубо нарисованный череп с двумя скрещенными костями.

Грязь обдала Зойку с ног до головы. Она превратилась в негритянку. Я оказался у нее за спиной и получил только на джинсы и немного на щеку. А Зойка долго утиралась ладонями и отплевывалась, зло сверкая на меня белками глаз.

– Гробокопатели фиговы, – с презрением фыркнула она.

– Кто? – не понял я.

– Археологи. Ищут древние могильники.

– С Чингисханом? – подал голос Жека.

Мы обернулись на него и прыснули. Брошенный мною велосипед не упал, а только завалился на кусты, сильно накренившись. Жека сидел на нем в позе гонщика, входящего в глубокий вираж, и дремал с раскрытым ртом.

Толкая велик, мы пошли дальше. Ледок между нами растаял. Зойка хвасталась, какие звезды московского шоу-бизнеса заезжают к ним в Ордынск. Например, Сфинкс. Или Ассоль. Или Ювеналий. Я не знал ни одного имени, а Зойка напевала их песенки. Похоже, что любой победитель районного конкурса, добравшийся до Ордынска, становился местной знаменитостью. На его концерт шел весь город.

Я спросил о краже в музее, но Зойка уже рассказала все, что знала. Стащили что-то ценное, тетя Света была сама не своя, а времени на разговоры у них не оставалось – Зойка спешила к автобусу.

Между прочим она сказала, что до Ордынска пятнадцать с лишним километров. Зато до деревни было, как уверяла Зойка, совсем чуток, километров пять. Там живет ее дядя Тимоша, у которого мы переночуем, если тетя Света не подберет нас по дороге.

– Я думала, что дядь Тимоша нас подвезет на мотоцикле. У него «Урал» с коляской, всех бы взял, – поделилась Зойка.

– А что же не подвез?

– Так ведь ночь какая, – туманно объяснила она.

– Какая? – уцепился я за слово. Мы-то с Жекой знали, какая сегодня ночь. Видели на станции после того, как жители города Ордынска улепетнули в автобусе. Но мне хотелось, чтобы Зойка первая заговорила о призрачном поезде. А то получится, как с волком: выложишь ей все, а она – «Никакого поезда нет, ничего не знаю».

– А я сказала «ночь»? Нечаянно, наверно: посмотрела вокруг и сказала. У дядь Тимоши мотоцикл сломался, – вывернулась Зойка и надолго замолчала.

Мы шли в тишине, нарушаемой только скрипом коляски да время от времени хлесткими ударами веток, цеплявшихся за велосипед. Совсем заснувший Жека навалился мне на плечо. Я снова закинул удочку:

– Странно, что на станции не было железнодорожников.

– А зачем? Билеты и в городе купить можно… А вы на станцию заходили? Прямо в дом?

Зойкин голос звенел от любопытства. Ох, не просто так она спросила! Стараясь не показать, что мне этот разговор еще интереснее, чем ей, я медленно сосчитал до пяти и кивнул. Руль велосипеда впервые дрогнул в Зойкиной руке.

– Как там?

– Обычно. Сначала горел свет, а когда мы подошли, уже не горел. А электричества там нет. – О найденном под полом свечном огарке я решил не говорить. Пускай будет потаинственней.

– Зря вы туда заходили. Нечистое место, – многозначительно сказала Зойка.

– Это как?

– Не понимаешь, что ли? Нечистое место, – понизив голос, повторила она. – В старые времена сказали бы, что там нечистая сила, а сейчас – что аура черная или геопатогенная зона.

По спине пробежал холодок. Я сразу ей поверил.

– А откуда ты знаешь? Кто-нибудь видел что-то странное?

– Многие видели, только говорить не любят. Прошлой зимой у лесорубов сломалась машина, как раз у станции. Шофер стал чинить, а еще двое пошли в дом греться. Занавесили окна брезентом от машины, отломали доски с пола и сидят, печку топят…

– Да, пол там сломанный, – подтвердил я.

– Стала бы я врать! – хмыкнула Зойка. – Слушай, что дальше было. Шофер повозился, повозился на морозе и тоже пошел в дом. Видит, печка горит, колбаса на газетке нарезана, эти сидят, вроде закусывают. И не шевелятся. Шофер им что-то говорит, а они как манекены. У одного бутерброд в руке – до рта не донес, так и замер. Хорошо, что шофер не испугался, выволок их на платформу. Тут они отошли да как побегут! Он уже у Белок их догнал, когда починил машину. Спросил, конечно, что случилось, а они врут: «У печки угорели»… Белки – это деревня, в которую мы идем, – добавила Зойка.

– А что с ними было? Может, правда угорели?

– Оно и заметно, что ты из Москвы, – фыркнула Зойка. – Прикинь, голова: от угара люди вялые. Им кислорода не хватает. Я сама раз угорела, так еле выползла из дому. А эти бежали по тайге, как олени. Нет, на них морок напал.

– А это еще что такое?

– Морок-то? Вроде гипноза. Только мороки разные, и наводят их по-разному, – как о самом обычном деле сказала Зойка. – Про тех лесорубов на станции рассказывают, что нашли они старую оленью рукавичку да от большого ума и бросили в огонь. А рукавичку не простой человек потерял. Вот она и шарахнула по мужикам, чтоб не портили чужие вещи.

– А что за «непростой человек»?.. Моротизер? Как называется тот, кто наводит морок?

– Ведьмы его наводят. И колдуны. Давно их у нас не было, а теперь завелся кто-то, – мрачно ответила Зойка.

Глава VIII. Загадочный дядя Тимоша

По еловым верхушкам скользнул свет далеких, еще невидимых фар. Минуту спустя мы услышали приближающуюся машину. Это снова был грузовик.

– Разъездились, – удивилась Зойка. – Здесь иногда за весь день машины не увидишь. Грибы среди дороги вылезают.

Судя по басовитому урчанию мотора, машина была побольше, чем «шишига» археологов. И шла медленнее. Скоро мы разглядели ныряющий по ухабам допотопный «ЗИЛ» и, помня грязевой душ из-под колес, отошли на обочину.

Машина остановилась.

– Ребята, здесь грузовик не проезжал? – высунулся из окошка водитель.

– Минут двадцать назад, – подтвердила Зойка. – Вездеход археологический.

Водитель этого не знал.

– Слышь, Толик, она говорит, археологический, – сказал он кому-то в кабине. Луна блестела на ветровом стекле, и я не видел пассажира.

– Уже не зря ехали, – отозвался Толик. – Теперь запросто их найдем. А точно археологический?

– Ага, – подтвердила Зойка, – с черепом. Я очкастого узнала, он продавал талисман из могильника. В музей заходил, а после к дядь Тимоше, только у него никто не купил.

– Это к какому Тимоше?

Зойка усмехнулась:

– Их много, что ли?

– А ты ему правда племянница? – заинтересовался водитель. Похоже, дядя Тимоша был известным человеком.

– Нет у него родственников, он одинокий, – сказал из кабины невидимый Толик.

– А вот и неправда! – возразила Зойка. – Я его двоюродной сестры внучка, получаюсь – двоюродная внучатая племянница.

– Поворачивай, Петя, – скомандовал Толик. – Надо ребят отвезти, а этих поганцев мы еще достанем.

Зойка смотрела на меня с торжеством: видал, какие у нас водители?!

Толик нам уступил место в кабине и держал сонного Жеку, пока мы с Зойкой усаживались. Жеку он передал мне на руки, а сам устроился в кузове с вещами.

Раскачиваясь и скрипя, «ЗИЛ» тронулся в обратный путь. Дорога была совсем никудышная. В глубоких колеях стояла тухлая вода. Когда колеса разбрызгивали лужу, в открытое окно врывался запах болота.

– От города за ними гнались, – крутя рвущуюся из рук баранку, сказал Петя. – Устроили, понимаешь, драку на танцах.

– Археологи? – удивился я.

– Из них археологи, как из меня балерина, – сравнил Петя.

Покосившись на его внушительные плечи, я мысленно согласился, что балерина из него не получится. А две – запросто.

– Что я, археологов не знаю? – продолжал Петя. – Они второй год у нас копают. Культурные, образованные люди: по субботам – в баню, по воскресеньям – в кино, а так сидят у себя на раскопе, косточки выковыривают из могил. Конечно, мерзость. Но чтобы драться или там спирт пить не разбавляя, этого у них нет. А вот их землекопы – просто шваль. Нормальный-то, семейный мужик не пойдет за гроши жить в палатке и могилы раскапывать.

Мне этот разговор не нравился с самого начала. У нас в Подосинках тоже местные ходят на танцы бить морды москвичам, а москвичи – местным. И у всех одна веская причина: «Они первые начали!»

– Пускай, они хулиганы, – сказал я, – а вы зачем их догоняли, нормальные, семейные? Хотели конфетку дать?

– Нет, мы дружинники, полиции помогаем, – без обиды ответил Петя. Мне стало неловко, и я вернул разговор к археологам:

– А чьи могилы они раскапывают?

– Кочевников. Здесь разные народы жили задолго до русских: тунгусы, буряты, хамниганы…

– Монголы, – подсказал я.

– Само собой. Чингисхан родом из наших мест, с реки Онон.

– А что, археологи у реки копают? – Я так спросил и напрягся, как будто ждал удара в живот. Почему-то ужасно не хотелось, чтобы они копали у реки. Ведь можно добраться до замурованной под водой гробницы и с берега, пробив шахту…

– Нет, за «железкой», прямо в тайге.

– Значит, они не Чингисхана ищут? – вырвалось у меня.

– Да кто ж их знает! – равнодушно сказал Петя. – Здесь в каждой деревне тебе скажут, что могила Чингисхана от них в десяти верстах, а поди проверь.

– В десяти верстах – это чтоб на правду было похоже, – ввернула Зойка. – Типа, если бы врал, то сказал бы, что совсем рядом… А на самом деле никто не знает, где могила Чингисхана.

Петя сказал:

– По мне, так некрасиво это. Человек специально приказал свою могилу затоптать конями, чтоб воры не разорили. А через восемьсот лет приходит дядя и говорит: «Я археолог, мне можно». Памятник на кладбище украсть – уголовное преступление, а ему можно? С какой стати?

Жека заворочался у меня на коленях и объявил, еле ворочая языком со сна:

– Я могил не боюсь.

– А чё их бояться! – согласился Петя. – Бояться надо живых.

Это житейское рассуждение почему-то не понравилось Зойке. Она фыркнула и сказала взрослым голосом:

– Когда в Самарканде вскрывали гробницу Тамерлана, тоже так думали!

– А что? – не понял водитель.

– А то, что вскрыли ее 21 июня 1941 года!

– Не знал! – покрутил головой Петя. – Это кто тебе сказал?

– Дядь Тимоша. И Светлана Владимировна, директор музея. Только Светлана Владимировна говорит, что это просто совпадение. Фашисты же не за одну ночь собрались воевать.

– А Тимофей Захарович что говорит? – посерьезнел Петя.

Машину качало и встряхивало. В кузове позвякивал велосипедный звонок.

– Он примерно как вы говорит: нечего в чужих могилах ковыряться, – не сразу ответила Зойка.

– А как он сам, все хворает?

Зойка вздохнула:

– Хворает.

– Вот ведь судьба у человека! Всех лечит, а себя не может, – жалостливо сказал Петя.

– Может. Не хочет просто, – возразила Зойка. – Боится силу потерять.

Я перестал понимать разговор. Кто этот дядя Тимоша – врач? И почему он потеряет силу, если вылечится?

– Это что же, условие у них такое? – спросил Петя.

– Да нет, по-моему, он сам придумал. Помыслы, говорит, должны быть чисты от своекорыстия.

– Какое ж это корыстие – себя вылечить? – удивился Петя. – А если доктор самому себе пропишет рецепт, разве он корыстный?

– Я его заморочек не понимаю, – призналась Зойка. – У доктора-то дядь Тимоша лечится. И травы себе заваривает. А, скажем, пошептать на себя ему нельзя.

– Как пошептать? – спросил я.

Зойка хрюкнула:

– Я с него торчу! Москвич, а как будто из тайги вышел. За кибиткой кочевой.

– Ты это зря, – вступился за меня водитель. – В Москве своя жизнь, у нас своя. Они не обязаны все знать. Спросил человек – объясни, а зубоскалить не надо.

– Ладно, ладно, поняла. Не дура, – ответил на замечание поганый язык. – Объясняю для москвичей: пошептать – значит, зубы заговорить или там кровь, если палец порезал.

– Твой дядя маг, что ли? – сообразил я. – Как в рекламе, «черная и белая магия, от ворот поворот», то есть «отворот, приворот»?

Петя неодобрительно покачал головой, как будто я оскорбил знаменитого дядю.

– Вот и объясняй ему, – сварливо сказала Зойка.

Я отвернулся и стал смотреть в темное окно. Не хотят говорить, и не надо. Перебьюсь как-нибудь.

– Обидели парня, – заметил Петя.

Зойка фыркнула:

– Да ну его! Подумаешь, принц на гороховом супе.

– Нет, надо сказать.

– Вот вы и скажите.

Они словно нарочно тянули время, чтобы подразнить меня.

– Он ведьмак, – многозначительно произнес Петя и замолчал, как будто все было сказано. А я тогда и слова этого не знал. Догадался, что ведьмак – вроде ведьмы, только мужчина, а расспрашивать не стал. Спасибо, что хоть это сказали.

Петя покосился на меня, оторвав взгляд от скачущей за ветровым стеклом дороги. В зеленоватом отсвете приборов он был похож на киношного мертвеца.

– В Москве своя жизнь, у нас своя, – повторил Петя после долгого молчания. – Может, и не надо тебе вникать. «Вечерка» вон каждую неделю пишет, что это суеверие и мракобесие. И тебе лучше так думать, потому что все равно не поймешь ни черта! – закончил он с неожиданным отчаянием.

Нет уж, я вникну, мысленно пообещал я Пете. Мне надо разобраться, потому что…

На «потому что» меня затормозило. По правде говоря, я до сих пор не знаю точно, почему ввязался в эту историю. Только не из простого любопытства. Из любопытства ходят в кино смотреть ужастики и попкорн есть. А я еще слишком хорошо помнил, как совсем рядом проносилась по рельсам ревущая тьма, и Жека рвался у меня из рук с невероятной в его маленьком теле силой. НЕ САМ ОН РВАЛСЯ, вот что я скажу. Жека – паникер известный, даже от маминой швейной машинки отсаживается подальше. По своей воле он бы и на край платформы не встал… Но ведь встал же! Ведь лез под самые колеса призрачного поезда! И выходит, что воля была НЕ ЖЕКИНА!

Шел третий час, как мы приехали, а развеселые каникулы у тетушки уже дважды чуть не стоили нам жизни. Я понимал здешних жителей. Зачем рисковать, когда можно просто не пойти в дурное место, вовремя уехать с опасной станции, почитать в газетке про суеверие и спокойно заснуть. И я мог бы так прожить месяц-другой. Что-то позабудешь, что-то не расслышишь, куда-то не сунешь нос, а там и каникулы кончатся. Езжай себе домой и мучайся потом. Непобежденный страх остается навсегда. Это все знают, только не каждый признается, что просыпался от стыда за давнюю трусость. Может, я и решил во всем разобраться, потому что хотел победить свой страх?

Тайга кончилась внезапно, как расступилась. Только что справа и слева поднимались вековые ели, и вдруг оказалось, что грузовик едет по берегу, и его фары отражаются в реке.

Туман рассеялся. Вдали за рекой мерцал огнями город, маленький и красивый, как тортик. Можно было разглядеть фонарики взбегающих на пригорок улиц и белокаменные особнячки.

Потянулись деревенские заборы, где аккуратные, из досок с фигурно вырезанными верхушками, где кривые и серые, кое-как сляпанные из горбыля. Залаяли собаки, высовывая из щелей разноцветные носы. Ни одно окошко не светилось в домах.

На отшибе, отвернувшись от всей деревни, стояла черная от старости изба с просевшей посередине крышей. Вид у нее был сказочный, как на картинке из Жекиной книжки. Я бы не удивился, появись из темноты добрый молодец в расшитом кафтане: «Избушка, избушка, встань к тайге задом, а ко мне передом!» Другое дело, что хлипкая избушка скорее развалилась бы, чем повернулась.

Грузовик проехал еще немного и остановился. Фары осветили некрашеную дверь, подпертую поленом от кур и кошек. Других запоров на жилище ведьмака не наблюдалось.

– Рассвет скоро, а его нет, – забеспокоилась Зойка. – Петя, подождите минутку, пока я занесу велик и коляску.

– Не вопрос, – ответил водитель. – Так вы в город? А я думал, к нему.

– Нет, дядь Тимоша не любит, когда без него хозяйничают в доме.

Я заметил:

– Не любит, а у самого даже замка нет.

Зойка и Петя промолчали, как будто я сморозил глупость.

Оставив спящего Жеку на сиденье, я вышел помочь Зойке. Хотелось посмотреть, как живет ведьмак. Но Зойка не пошла в избу, а оставила велосипед и коляску в сарае. Я не особенно жалел, потому что нашел там подтверждение силы ведьмака: целую гору костылей и тросточек. Если это был рекламный ход, то просто великолепный.

– Больные оставляют, – гордо сказала Зойка.

– Я понял. В Москве бы такой целитель давно забабахал себе клинику в два этажа. И ездил на «Порше».

Зойка свысока улыбнулась:

– Ни шиша ты не понял, москвич. Приводи своего брата, дядь Тимоша его полечит. Не бойся, расплатиться сумеешь.

Больше мы не говорили о ведьмаке. Когда грузовик уже колыхался по деревне, я вспомнил, что ни во дворе, ни в сарае у дяди Тимоши не было мотоцикла. А Зойка говорила, сломался…

Между тем деревенские собаки сходили с ума. Лай, которым нас встретили, был колыбельной песенкой по сравнению с нынешним гвалтом. Звеня цепями, глухо брехали волкодавы. Заливались дворняжки, потявкивали щенки. Но почему-то ни одна шавка не выскочила со двора.

Выезжая на дорогу, Петя резко затормозил. Я успел обнять спавшего Жеку, а сам, защищая его, больно ударился локтями. В лучах фар мелькнула тень с поджатым хвостом.

– Волк, – виновато сказал Петя. – Надо же, в деревню зашел.

– Это собака соседская. Я ее знаю, дядь Петь, она правда на волка похожа, – затараторила Зойка.

Петя не удивился:

– Наверно, папаша у нее волк. Спутался с деревенской собачонкой – бывают такие случаи.

Поехали дальше. Я поглядывал на Зойку. Маленькая она была, на целую голову ниже меня. Подвинув мешавшего смотреть Жеку, я начал сползать, пока глаза не оказались вровень с Зойкиными. Две трети ветрового стекла заняло небо, густо посыпанное удивительно яркими звездами. А дорогу стало почти не видно, только далеко впереди маячила цепочка фонарей. Все, что ближе, заслонил капот «ЗИЛа», как будто ставший длиннее.

Зойка не могла заметить собаку.

Она многозначительно посмотрела на меня и повторила:

– Собака!

Глава IX. Про нашу десантную тетю и город Ордынск

Тетя Света не похожа ни на кого в нашей семье. Она вообще не очень-то похожа на обычных людей.

У нас в Москве тетя объявляется осенью или зимой, когда обычные люди давно вернулись из отпусков, и как на работу ходит по театрам и музеям. В промежутках она успевает накупить чемодан книг и обойти московских знакомых. Никогда не угадаешь, что тетя делает в гостях. Я раз напросился с ней из любопытства. В квартиру набилось человек десять приглашенных специально «на Свету». Целый вечер эти чудики слушали народные песни, которые она записала в деревнях у старух.

Вместе с тетей в доме появляются удивительные и бесполезные подарки. Нож древнего человека (обколотый по краям камень). Бубен шамана (кусок вонючей кожи на кольце из прутьев). Или позапрошлогодний хит: прялка девятнадцатого века. Отличная прялка, на ходу, хоть сейчас садись и пряди. Только зачем?.. Хотя все равно приятно, особенно когда гости спрашивают, что это за штука, а ты небрежно говоришь: «Прялка девятнадцатого века».

О прялку все спотыкаются, переставляют ее в другое место, и там на нее налетает кто-нибудь еще. Она блуждает по квартире, подкарауливая нас то на кухне, то в прихожей. Кажется, что мы живем в прядильном цехе. На наши осторожные жалобы тетя Света отвечает: «Варвары! Это же уникальный экспонат ручной работы. Я спасла ее от гибели, тащила на себе из брошенной деревни». В конце концов уникальный экспонат переезжает на чердак в Подосинках. А через год тетя привозит деревянный ткацкий станок, занимающий полкомнаты, и все повторяется.

Чуть не забыл о зарядке. О таком кошмаре хочется забыть, но тетя не дает. Еще дома, собираясь в Ордынск, я не сомневался, что каждое утро буду просыпаться от знакомого крика: «Инвалидная рота, подъем!»

– Инвалидная рота, подъем! – кричала тетя Света.

Нет, нельзя, нельзя брать женщин в армию и особенно – в десантники!

Я открыл глаза и увидел рамку с пожелтевшей гравюрой «Геройский подвигъ Кузьмы Крючкова». Геройский Кузьма с Георгиевским крестиком на гимнастерке пришпоривал коня и протыкал пикой сразу двух немцев в касках с острыми шишаками. Сзади с винтовкой наперевес набегал третий. У него было обеспокоенное лицо, как будто немец боялся, что не успеет проткнуться.

На столе, на подоконниках и на полу стояли самовары – желтые и медно-розовые, пузатые и грудастые, а один, маленький – кубиком. Уникальных прялок тоже хватало, так же, как и уникальных коромысел, уникальных комодов и уникальных сундуков. На одном из них, размером с ящик от рояля, лежал я. Потолок заметно наклонялся к окну. Похоже, мы были на чердаке, в запаснике музея.

Жека вчера выспался по дороге и теперь скакал на кровати с визгливыми пружинами. Чувствовалось, что это увлечение надолго. Дома у него диван с одним поролоном, на нем так не поскачешь. С кроватной спинки успел пропасть блестящий шарик.

– А я сон видел, – поделился брат.

Я знаю его подходцы, поэтому сразу предупредил:

– Не все сны сбываются. Скажем, про мороженое или чипсы – это вещий сон. Если слушаться будешь. А про планшетник лучше даже не смотри – или, наоборот, смотри во сне, потому что наяву нам с тобой денег мало дали.

– Я про поезд.

– А про поезд сбудется в августе. К школе вернемся в Москву, не волнуйся.

Жека перестал скакать.

– Алеш, я не прошу ничего, а просто видел сон. Как будто еду в поезде, а тебя нет.

– Страшно было?

– Не, там пассажиры добрые. Странные только.

– Я тоже с утра добрая. Была, – тетя Света нависла над Жекой, как сенбернар над мышонком. – Марш в туалет, пока я не стала оч-чень странной!

Жека пискнул и рванулся было выполнять приказание. Поймав его за шиворот, тетя безошибочно вынула из кармана Жекиной пижамы кроватный шарик и стала приворачивать на место.

– Свободен! Через пятнадцать минут выбегаем!

Сегодня десантница нас баловала: уникальные ходики на стене показывали без четверти девять. Вот это щедрость с ее стороны. Просто буйство доброты. Так тетя Света поднимает нас в половине восьмого (каникулы и выходные во внимание не принимаются) и выгоняет на зарядку все семейство, включая папу и маму. Новорожденную Ленку она еще не видела. Могу поспорить, что тетя и ее выгонит, лишь бы к тому времени Ленка научилась ползать.

Я лежал, смакуя последние секунды покоя. Десантная тетя подошла, но вместо крика: «Ты что валяешься?!» я услышал удивленное:

– А это у тебя откуда?

Нож! Большой, острый, взрослый. Вчера я забыл его спрятать. А теперь он оказался у тети Светы в руках, и было ясно, что прапорщик запаса не оставит детям холодное оружие.

– Это наш, – соврал я. – Папа дал в дорогу, колбаски порезать.

– Вот уж не знала, что мой брат – колдун, – с иронией заметила тетя. – Алешка, где вы нашли нож?!

Я тянул время:

– Теть Свет, мы в музее, что ли?

– Всё заспал! – улыбнулась тетя. – А помнишь, как мы с Зоей вытаскивали тебя из кровати купеческой дочки?

Последнее, что я хорошо помнил – как ехали в старом грузовике и разговаривали с водителем Петей о могилах в тайге и всяких необъяснимых явлениях. А Зойка орала мне в ухо: «Скоро приедем! Не спи! Замерзнешь! Москва!» Откуда здесь Москва? Или это я – «Москва»? И зачем орать? Мы же потом пошли в гости к семье безголовых людей, значит, я не спал… Еще запомнил, как бродили по темным комнатам, в которых жили безголовые, и тетя знакомила меня с их главным, заставляла пожать его холодную руку… Но дочки там не было. Кажется… Хотя отнимали же у меня атласную подушечку! До сих пор жалко – удобная была, мягкая, как облако. Девчачья, одним словом… Выходит, я правда залез в чужую кровать?!

– А она что? – спросил я.

– Дочка-то? Глафира Африкановна? Думаю, обрадовалась. Такой завидный женишок на старости лет… Ей же, дочурке, за сотню давно перевалило! – Тетя уже открыто смеялась.

Тьфу ты! А ведь я почти поверил…

– Еще при царе в этом доме жил купец Большаков Африкан Саввич со всем семейством, – стала объяснять тетя. – Известно о них только то, что мы разыскали в церковных книгах: когда крестились, когда венчались… А мне хотелось устроить все в музее, как будто Большаковы по-прежнему здесь, только вышли на минутку. Старинных вещей у нас много, но ведь нельзя выставлять все без разбора. Скажем, у Жеки в комнате собаки и супергерои, у тебя – плакат с танком, и можно сразу сказать, что здесь живут мальчики, и ты – старший брат… А что у людей, которые здесь жили? И мы с Таней-экскурсоводом придумали им характеры. Африкан Саввич увлекался охотой – повесили ему на ковер два ружья. Глафира мечтала выйти замуж за офицера – для нее собрали альбом с портретами героев Первой мировой войны… В общем, сам увидишь, – заключила тетя. – Музей под нами, а мы на бывшем чердаке, теперь это моя служебная квартира. Еще вопросы будут?

– Будут. Почему ты сказала, что папа колдун?

– Потому что нож колдовской. – Тетя присела ко мне на сундук. – Вот этот значок – Всевидящее око, древний божественный символ. Синий клинок символизирует воду, белое лезвие – ветер, весь клинок целиком – огонь, потому что сталь без огня не куют, а берестяная рукоятка – землю, потому что деревья растут на земле.

– Берестяная? – Теперь я увидел, что рукоятка и вправду набрана из пластиночек бересты, нанизанных на штырь. А вчера думал, она пробковая.

– Вообще, рукоятка может быть из любого дерева, а берестяная – это местная особенность. Она даже в мороз теплая на ощупь. – Тетя Света насупила брови: – Так я жду!

И я признался:

– Мы его нашли на станции, в пустом доме. Он за половицу провалился.

– Зачем вас туда понесло?! – ужаснулась тетя. Мне показалось, что сейчас она скажет, как Зойка: мол, место там нечистое. Но десантная тетя не верила в нечисть. – Он же прогнил насквозь, этот дом. А если бы крыша на вас обрушилась?

– Мы ждали, что нас встретят, – объяснил я. – А на станцию ходили тебе звонить. Не сразу разглядели в тумане, что дом пустой.

Тетя не поняла намека. Она считала, что поступила правильно, послав за нами бестолковую Зойку. Подумаешь, племянников чуть волк не загрыз. Кража в музее важнее. Поглаживая рукоятку ножа, она сказала:

– Ты представить не можешь, Алешка, насколько это ценный экспонат. Я семь лет охочусь за таким ножом, с тех пор, как сюда переехала. Так и думала: валяется он в каком-нибудь заброшенном доме… Говоришь, вы его под полом нашли?

– Под полом. Там еще свечка лежала. Теть Свет, по-моему, их недавно кто-то потерял: нож не заржавел совсем.

Тетя повертела нож в руках:

– Мне больше нравится думать, что его спрятал какой-то колдун, когда их гнали на поезд. А если нож потеряли недавно, то новый хозяин просто не знал, чем владеет.

Меня как пружиной подбросило:

– НА КАКОЙ ПОЕЗД?!

– Ты что вскинулся? – удивилась тетя. – На позорный поезд. Из теплушек с колючей проволокой на окнах. В двадцатые годы собрали всех здешних попов, бурятских шаманов, колдунов и сослали в лагеря, чтобы они людям головы не морочили. До этого при царе Алексее Михайловиче колдунов и ведьм сжигали живьем, а потом в России много столетий не было такого варварства…

Я почти не слушал. В глазах стояла ночная картина: луна, молочный туман и скользящие по нему тени коротких вагонов. Товарные вагоны с печкой, чтобы возить людей – теплушки. Сейчас таких не делают. Это история, кино: «Залазь, казачок, в теплушку».

– …Особенно пострадали буряты, – говорила тетя. – Шаманы были для них и лекарями, и предсказателями погоды, и хранителями народных преданий.

– А колдуны? – спросил я.

– А зарядка? – Тетя встала. Нож она не выпускала из рук. Все время на него поглядывала. – Ценнейший экспонат! Алешка, можешь просить за него все, что в моих силах.

Я и попросил:

– Зарядку не делать.

Через пятнадцать минут мы бежали по городским улицам. Не делать зарядку было выше тети-Светиных сил.

Утренняя зарядка в исполнении бывшего прапорщика воздушно-десантных войск – это пятикилометровый кросс в любую погоду. На каждой встречной лавочке нужно десять раз отжаться, причем не от лавочки, а от земли. На лавочку кладутся ноги, чтоб рукам тяжелее было.

Мы бежали и отжимались. Отжимались и бежали.

Ордынск был похож на город только в центре. Под ногами асфальт, дома старинные, в два, в три этажа; по окнам видно, что стены толстые, как в крепости. На широких подоконниках где горшок с геранью, а где большая дымчатая кошка или сразу две. Но стоило чуть отбежать по переулку, как мы оказались среди одноэтажных домишек сельского вида. На кустах за невысокими палисадами завязались мутно-зеленые ягодки. (Крыжовник, наверное. Или калина? Разберусь, когда созреет.) Посреди улиц росла трава. Паслись гуси, неохотно разбегаясь от редких машин. Тротуары были деревянные, представляешь? Километры дощатых помостов. Я понял, что в дождливое время улицы развозит от грязи.

В темпе пробежав еще немного, мы попали уж вовсе в деревню без тротуаров, с некрашеными серыми избами. Тетя Света посадила уставшего Жеку себе на шею. Задыхаясь, я смотрел на нее и стыдился свой немощи.

Под обрывом блестела река. Я спросил:

– Это не Онон?

– Нет, его приток. Онон дальше… Салаги отдыхают, старослужащие – на тот берег и обратно, – приказала тетя Света, прыгая вниз по вырубленным в глине ступеням.

– Я плавки не взял. Предупреждать надо было, – сказал я с большим удовольствием, потому что еще не простил тетиного коварства. Кто ее за язык тянул: «Проси, что хочешь»?! Наобещала с три короба и не выполнила.

– В трусах искупаешься! – отрезала тетя Света.

Я стал раздеваться. Спорить с ней бесполезно. Не успеешь раскрыть рот, как уже будешь плавать в чем есть, не снимая кроссовок… Тетя скинула сарафан и баттерфляем крейсировала вдоль берега, дожидаясь «инвалидную роту».

Вода была холоднющая. С огородов на нас глядели старухи в темных платьях и повязанных по брови косынках. Пока мы плавали за реку, одна подошла к Жеке. Я, понятно, не слышал, о чем они говорили. Но догадался, когда старуха объявила тете Свете, что может пристроить нашего лишнего «рабенка» в хорошую семью. «Рабенок» с торжествующим видом грыз подаренное старухой яблоко.

– Я подумаю, – ответила тетя Света.

Жека, ожидавший, что его будут уговаривать: «Не покидай нас, останься!» – с воплем шарахнулся от старухи и улепетнул так резво, что мы догнали его только через две улицы.

– Растешь, Евгений, – похвалила его тетя. – Вижу, ты можешь сам пробежать всю дистанцию.

И на обратном пути ни разу не взяла его на шею, хотя Жека еле волочил ноги.

В квартале от музея тетя на бегу бросила мне ключи:

– Позавтракайте чем найдете. Мне надо зайти по делам. – И свернула к двери с вывеской «Интернет-кафе».

«Чем найдете» – это в ее духе. Мама до сих пор не доверяет Жеке даже газ под чайником зажечь. А мне только чайник и доверяет.

Мы сразу пошли прогулочным шагом. Ну его, этот кросс. Набегались.

Жека стал рассказывать свой сон про поезд. Как пассажиры ели кашу из общего котелка, а у него не было ложки… Я оглядывался, не догоняет ли нас десантная тетя, Жека тянул за рукав и ныл, что я не слушаю. Смотрели мы куда угодно, только не вперед, и нос к носу столкнулись с плешивым дядькой в измятом костюме с галстуком. Мы вправо, и он вправо. Мы влево, и плешивый туда же. Я взял Жеку за руку и встал. Пускай плешивый хорошенько все обдумает, авось и разойдемся с третьей попытки.

– Алексей и Евгений! – сказал он строго, как будто объявил: «Вы арестованы!»

Глава X. Странный стоматолог

Нет, ты понял?! Мы шли не по Москве и не по дачным Подосинкам, а по городу Ордынску в Забайкалье. Это очень далеко. Всех наших здешних знакомых, включая Жекину старуху, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И вдруг этот плешивый называет нас по именам! Ведьмак, решил я и сильно разочаровался. Мне представлялось, что ведьмак высокий, худющий, седобородый, с огнем в звериных желтых глазах.

– А мама не велит нам с чужими разговаривать, – сообщил мой бдительный брат. – А почему на вас пиджак мятый, вы от жены убежали? А хотите, я вас научу? Купите себе утюг по телику, позвоните прямо сейчас и получите картофелечистку в подарок.

Плешивый вдруг бесцеремонно схватил Жеку за подбородок и заставил раскрыть рот.

– Дырочка в правом моляре! – заметил он осуждающим тоном. – Думаешь, если зуб молочный, то его пломбировать не нужно? Да у тебя во рту рассадник микробов! Они заразят остальные зубы.

Жека поспешно выплюнул микробов.

– Не поможет, – понял его плешивый. – Только пломбирование! Приходите ко мне, и как можно скорее. Мой кабинет отсюда в двух кварталах.

И плешивый всунул мне визитку:

ЗУБЫ

Лечение, протезирование,

исправление прикуса

кандидат медицинских наук

Скорятин Борис Михайлович

Если на ведьмака Борис Михайлович не тянул, то в зубные врачи годился как нельзя лучше. Он был самый обыкновенный, а это важно, когда ты садишься в кресло и стоматолог заносит зудящее жало бормашины. От мрачного старика со звериными глазами я бы удрал.

– Я, собственно, хотел спросить, когда откроют музей, – сказал стоматолог, еще раз удивив меня. Надо же, какая тяга у человека к истории родного края. С утра пораньше – в музей.

– А у тети Светы чегой-то своровали! – выложил Жека.

– Да-да, я уже слышал. Какое варварство! – стал сокрушаться Борис Михайлович. – И ведь наверняка сплавят вещи за бесценок. В нашем городе их некому продать: настоящих ценителей антиквариата мало, и они не станут связываться с ворованным. Я бы лично не стал.

– А вы настоящий? – бестактно спросил Жека.

– Смею надеяться. У меня самая большая коллекция икон в городе.

Сказав это, стоматолог вспомнил, что пора открывать кабинет, распрощался и ушел.

На душе было муторно, как будто нам впарили подпорченный товар.

Если подумать, в эффектном появлении Скорятина не было ничего подозрительного. Город маленький; собиратель икон, конечно, знаком с директором музея и мог слышать, что к ней должны приехать племянники Алеша и Женя. Увидел на улице нездешних ребят, подошел… Только зачем? Спросить, когда откроют музей? Вряд ли. Ведь Жека ему не ответил – понес про кражу, а Скорятин не переспросил. Наоборот, он сам оборвал разговор и ушел, как будто добился своего.

Я так и не понял, что ему нужно.

Глава XI. Шаманы, колдуны, волхвы и волхитки

Завтракали без тети Светы. Она пришла, когда Жека, наевшись, устраивал на клеенке пруд из чая. Оказалось, что в интернет-кафе тетя сочиняла пояснение к ножу. Заставив Жеку осушить пруд тряпкой, она прочла нам уже отпечатанную на цветном принтере страничку.

НОЖ КОЛДУНА применялся для срезания трав, а также для изгнания нечистой силы, снятия заговора и других магических действий.

Нож – проводник силы, которую колдун черпает из четырех стихий: Земли, Ветра, Огня и Воды. Считалось, что колдун, потеряв нож, утрачивает значительную часть своих магических способностей до тех пор, пока не сделает себе другой. Впрочем, он легко находил потерю, так как ощущал магическую связь с ножом. Если же этот символ колдовского ремесла присваивал непосвященный человек, его ждали беды и болезни.

Жека послушал, сделал выводы и объявил:

– Я ножик не трогал! Даже смотрел не очень внимательно.

– Да ты предатель, Евгений! – изумилась тетя Света. – Нож вы нашли вдвоем, а беды и болезни одному Алешке?

– Ладно, вот сейчас я заболею с братом за компанию. А про маму ты подумала?! Что ли, ей легче будет, если у ней два сына загнутся?! – возмутился Жека. Он легко покупается на розыгрыши, хотя сам большой обманщик.

Тетя Света нехорошо улыбалась:

– А, так ты ради мамы?

– Ради, – согласился Жека.

– Значит, подтверждаешь, что нож ты не находил?

Чуя подвох, Жека помялся и неохотно кивнул:

– Подтверждаю.

– В таком случае подарок достанется одному Алешке.

– Какой еще подарок?! – басом взревел Жека.

– Ценный, – безжалостно сказала десантная тетя. – Я еще не решила, какой.

Для Жеки это был потрясающий удар. Если, например, мне отрежут кусок торта с розочкой, а ему с листиком, розочка будет со слезами вытребована и в конце концов останется на блюдце, потому что Жека не любит крема. Он борец не за розочки, а за справедливость.

На клеенку часто закапало. Больной дул губы, готовясь зареветь в голос.

– Я надеюсь, это слезы радости за брата? – грозно поинтересовалась тетя.

Жека с шумом втянул сопли и подтвердил:

– Ага. Они самые.

Чтобы подсластить пилюлю, тетя предложила измерить Жекин рост. Он обожает эту процедуру. Стоит у дверного косяка, тянется на цыпочки, а его осаживают, и прикладывают к макушке линейку, и чертят на косяке карандашом. «Готово?» – спрашивает Жека. Отходит, придирчиво смотрит на карандашную черточку и замечает: «Чтой-то низковато. Маленький я еще».

Ладно. Тетя отметила его на косяке, написала: «Жека», число, год, и мы пошли в музей выставлять колдовской нож. Мне уже было не жалко с ним расставаться. Пускай люди смотрят.

Музей назывался: «Купеческая усадьба начала XX века» (а во дворе была еще «крестьянская усадьба» – перенесенная из брошенной деревни старая изба со всей обстановкой). Скучно, доложу я тебе, жили купцы. На первом этаже лавка с товарами, на втором комнаты. Мебель так себе, в основном сундуки да комоды. Из развлечений – самовар и балалайка. Безголовые манекены донашивали купеческие костюмы и платья с желтыми от старости кружевами.

Куда интереснее было в зале под названием «Народные обычаи, верования и суеверия». Я там не знал простейших вещей, как будто попал на другую планету. Скажем, вчера было седьмое июля, обычный день. А для наших предков – двадцать четвертое кресеня, праздник Ивана Купалы, которым закончилась русальная неделя.

В настенной витрине красовались вещи бурятской шаманки: бубен и рогатая шапка, обшитая монетками. При ходьбе они звенели, распугивая злых духов. Сама шаманка глядела со старинной фотокарточки. На шее у нее вместе с бусами в два десятка ниток висела крышка от консервной банки.

Разогрев над огнем бубен, шаманка плясками и заклинаниями вызывала духов, чтобы вылечить больного, наладить погоду или навредить врагам. Магия магией, но шаманы прекрасно знали целебные травы, умели соединять сломанные кости и останавливать кровь. Они появились в доисторические времена, а исчезли за несколько лет. Если бы шаманка просто лечила, без духов и плясок с бубном, ее, наверное, оставили бы в покое. Но без духов и плясок она не умела и за это погибла в лагерях. А бубен, шапка и фотокарточка достались тете Свете от ее правнучки.

Тысячу лет назад на Руси были похожие люди – мудрые волхвы и волхитки, служители языческих богов. Так же как шаманы, они занимались врачеванием и хранили древние тайны. В былинах волхвы предсказывают будущее и оборачиваются то волком, то соколом или мотыльком.

Потом Русь крестилась. Языческих идолов побросали в реки, а волхвы и волхитки со временем стали деревенскими колдунами и ведьмами, знахарями и бабками-зелейницами. Как и прежде, их ремесло обставлялось всяческой магией и просто выдумками. Пропало у коровы молоко – значит, ведьма его сдоила. Хорошенько разварив черную кошку, можно добыть из нее косточку-невидимку. Если горсть земли с того места, где дрались петухи, бросить между твоими врагами, они перессорятся.

Надзирал за этой компанией ведьмак – мрачная личность с хвостиком и двумя душами, человеческой и бесовской. Он делал много хорошего: лечил, находил потерянные вещи, оберегал народ от козней колдунов и ведьм. Некоторые видели, как на безымянных могилах он дерется с мертвецами и всегда побеждает. Но тех, кто его рассердит, ведьмак мог лишить зубов или зрения. Люди боялись одного его взгляда.

– А ты сама в это веришь? – спросил я тетю Свету.

– Нет, конечно. Это часть нашей культуры, образованный человек должен ее знать.

С ножом в руке тетя остановилась у витрины с оберегами, ладанками, расшитыми поясками, которые должны были охранять от нечистой силы. В углу стояла дворницкая метла. Половину витрины занимала сложная конструкция из горшков и трубок. В ней перегоняли ведьмовское зелье.

Жека сунулся к витрине:

– А метелка зачем?

– Помело. Летательный аппарат ведьмы. Действующая модель, – пошутила тетя, отвинчивая с витрины стекло.

А Жека углядел, что по бокам стекол нет, и засунул в щель руку, чтобы потрогать ведьмин летательный аппарат. Само собой, уронил. Иначе это был бы не мой отправленный на лечение брат, а кто-то другой. Падая, помело своротило с подставки горшок, и он вывалился тете Свете на ногу.

– Красивые витрины, а неудобные, – пожаловалась она, устанавливая Жеку в угол. – И пыль в них летит, и некоторые шаловливые экскурсанты трогают экспонаты.

– Это непедагогично. Если меня наказывать, я вырасту безынициативным, – заметил из угла шаловливый экскурсант. Он этих слов нахватался у детского психолога.

Тетя Света даже не взглянула в его сторону. Нож как самый ценный экспонат она повесила в середину витрины, подвинув для этого ведьмовские горшки. Попробовала, можно ли дотянуться до него рукой сбоку, убедилась, что нельзя, и стала приворачивать стекло на место.

– А дядя Тимоша… – начал я.

– Уже слышал про него? – не удивилась тетя Света. – Тимофей Захарович – очень сильный народный целитель, а все остальное – досужая болтовня. Он сам не говорит: «Я ведьмак». Правда, и не спорит, когда его так называют.

– А почему?

– Потому что больного легче вылечить, если он верит в чудо. В этом, кстати, один из смыслов магических заклинаний: колдун говорит непонятно, а больной думает: «Ну, этот все тайны знает!»

– А другие смыслы?

– Например, засекать время. Варишь лекарство и читаешь заклинание. Прочитал – готово, снимай с огня.

– И никаких чудес?

Тетя Света ответила не сразу. Отойдя от витрины, она полюбовалась ножом, перешла к фотокарточке шаманки и долго смотрела в ее черные глаза.

– А что такое чудеса? – спросила она и сама ответила: – То, что мы не можем объяснить. Для нее чудом был паровоз. Для нас – то, что деревенский дядя Тимоша ставит на ноги больных, от которых отказались врачи.

Я не заметил, как исчез Жека. Минуту назад он чинно-благородно стоял в углу. И вдруг из-за приоткрытой двери в соседний зал послышался вопль, и в то же мгновение зазвенело разбитое стекло. Мы с тетей бросились на помощь.

Жека сидел на полу среди осколков и ревел, посасывая сбитый кулак:

– Он первый начал!

Картину можно было бы назвать самой обыкновенной, если бы обидчик, на которого указывал дрожащий Жекин палец, не умер сотни лет назад. Его коричневые кости лежали в стеклянном гробу с разбитой крышкой. Ржавый боевой шлем, седло под головой – все, как на фотокарточке, выпавшей из черной тетради.

Глава XII. Когда шевелятся скелеты

Жекины ранения оказались несерьезными: он только сбил костяшки пальцев, ударив кулаком в стекло. Даже не порезался. Тетя Света прижгла ссадины йодом, выдала нам по венику и заставила убираться. Сама она с величайшей осторожностью вынимала осколки, просыпавшиеся в гроб. Оправдываясь, Жека пискнул, что скелет погрозил ему пальцем. Тетя ответила тяжелым неверящим взглядом, и он замолчал.

Выметая осколки, я оглядывался. У тети все по-армейски четко: каждая витрина, каждый экспонат надписан. Этот зал назывался «Народы Забайкалья», и – вот они, народы. Кочевник в меховой шапке с лисьим хвостом, в халате, в остроносых сапожках позирует для фотографа, сидя на низкорослой лошадке и до уха оттянув тетиву лука. Снимок старинный, наклеенный на картонку с надписью: «Фотографiя Берга въ Чите». Другие фотки цветные, недавние: старухи и девушки в национальных костюмах. В витринах конские уздечки, сабли, луки со стрелами. Сразу видно, что люди всю жизнь проводили в седле, а не в лавке, торгуя мукой и гвоздями.

Над стеклянным гробом Жекиного обидчика скелета висел стенд «Раскопки в нашем районе». Тоже все четко. Карта, на которой я узнал Ордынск-город и Ордынск-станцию; за железной дорогой, посреди тайги, обозначено место раскопок. Археологи открыли там целый некрополь – город мертвых. На фотографиях скелеты древних воинов лежали в ряд, сжимая костяными пальцами рукоятки сабель. Судя по всему, и скелет в стеклянном гробу был оттуда.

Одна фотка сразу бросилась в глаза. Точно такую же мы нашли в черной тетради! Правда, музейная была вчетверо больше, но я бы поспорил, что это увеличенный отпечаток того же снимка.

Все это приходилось разглядывать урывками, выметая стекла, поэтому я не сразу прочел на стенде:

МОГИЛА ЧИНГИСХАНА

ЛЕГЕНДЫ, ПРЕДАНИЯ, ГИПОТЕЗЫ

Думаешь, как начиналась первая легенда? «Сыновья уложили его в гроб из цельного дубового кряжа, выложенный внутри золотом»…

Мне стало грустно. Вчера в поезде, когда мы с Жекой до хрипоты читали вслух черную тетрадь, я волновался, как будто нашел старинную карту с кладом. Конечно, я не надеялся, как Жека, добыть сокровища, поныряв у скалы. Но при случае обязательно съездил бы к ней посмотреть. А теперь оказалось, что легенда не просто известна нескольким ученым, а отпечатана большими буквами и выставлена в музее. Все мое волнение пропало. Тайна стала не интереснее, чем параграф из учебника.

Закончив уборку, я отдал черную тетрадь тете Свете. Было ясно, что и бородатый археолог, и тетрадь ей знакомы. А то бы откуда она слово в слово списала легенду?

Суровая тетя обрадовалась, как девчонка, и рассказала нам целую историю. Оказывается, древние могилы нашла она!

О скелетах в тайге тетя слышала с тех пор, как поселилась в Ордынске. Здесь каждый с детства знал эту страшилку. Говорили, что местный охотник решил закоптить какую-то дичину в яме, накрытой сырыми ветками. Стал копать и отрыл череп в шлеме. Попробовал в другом месте и угодил на второй. У человека, в одиночестве бродившего по тайге, заиграли нервы, и… Дальше сочиняли кто во что горазд. То ли охотник сошел с ума. То ли подался в монахи и принял обет молчания. То ли его погубило древнее проклятье…

Таких баек у меня самого вагон и маленькая тележка. В Подосинках как соберемся с ребятами вечером, чтоб потемней и пострашней, и давай рассказывать. И про скелеты, и про красные перчатки, и про гроб на колесиках. Так что – верить всем, что ли?.. А тетя поверила! Стала дальше расспрашивать по деревням, и в одной… Нет, могилы ей не показали. Зато предупредили, что есть место на таежной дороге, которое надо проскакивать на третьей скорости, а пешком там лучше вообще не ходить. А то бывали случаи… Какие? Да разные… Привыкай, женщина, здесь тебе не Москва. В тайге бывает всё! А если чего не бывает, то, скорее всего, на самом деле оно бывает, только мы не знаем.

Тетя стала затемно приезжать на опасную дорогу и, дождавшись рассвета, прочесывать тайгу с выпрошенным у военных старым миноискателем. К десяти утра ей нужно было возвращаться на свою главную работу в музее, да и высыпаться иногда нужно даже десантникам. Казавшееся несложным дело затягивалось. Осенние дожди и поздние рассветы замедлили поиски, а зима заставила прекратить их вовсе. Весной тетя вернулась в тайгу, разыскала на кедровых стволах свои прошлогодние зарубки, успевшие заплыть смолой, и провела еще одно лето, лазая по буреломам, наводившим ужас на местных охотников. А потом еще одно. Таежной жути, которой ее пугали в деревне, тетя так и не обнаружила, а могилы нашла. Однажды надоевший писк в наушниках миноискателя поднялся до визга, показывая скрытое под землей железо. Маленькой пехотной лопаткой тетя откопала первый скелет…

– Откопала ты, а главный теперь – этот… Растерях тетрадный! – бестактно заметил Жека.

Тетя улыбнулась:

– Антон Антонович его зовут, а для своих – Тон-Тон… Я на него не в обиде. Между прочим, его экспедиция подарила музею скелет, с которым ты подрался. А за тетрадь я у него выпрошу еще две-три сабли в хорошей сохранности!

На радостях тетя легко простила Жеке разбитое стекло, правда, с условием, что мы сходим в строительный магазин за новым.

Мы уже собрались идти, как вдруг явился полицейский с чемоданчиком снимать отпечатки воровских пальцев. Жека напросился посмотреть, как он работает.

Обворованная комната изображала кабинет купца: конторка (это вроде трибуны; за ней писали стоя), счеты, обязательный сундук, лампадка в пустом углу, где недавно висели иконы. От украденных экспонатов остались одни таблички: «Чернильный прибор (малахит, бронза). Урал, XIX век», «Самовар (серебро). Тула, XIX век». «Троица. Подражание Андрею Рублеву, XIX век».

Помимо «Троицы» воры унесли еще четыре иконы в окладах из серебра с речным жемчугом. Для маленького Ордынска это была без преувеличения кража века.

Изучая место преступления, Жека прикоснулся ладонью к стене, и нас мигом выставили на улицу. Музей был закрыт по случаю кражи. Тетя отперла нам дверь.

– Жду вас через час, не раньше, – объявила она, вручая мне запасные ключи, деньги на стекло для скелета и бумажку с размерами.

Магазин мы разыскали быстро, но стекло пока не купили, а пошли куда глаза глядят, чтобы убить время.

– А чего полицай заругался?! – ныл Жека.

Я стал объяснять:

– Он же отпечатки пальцев снимал. Видел порошок с кисточкой? Порошок пристает к отпечаткам, потом их переносят на липкую пленку. А когда найдут подозреваемого, отпечатки сравнят с его пальцами. Теперь главный подозреваемый – ты.

– Это почему? – не понял Жека.

– А потому что нечего было за стену хвататься. Ты же оставил отпечатки.

Жека с опаской посмотрел на ладони:

– Я руки мыл!

– Неважно, порошок все равно проявит отпечатки. Возьмут тебя за шкирку: «Где чернильный прибор (малахит, бронза)?»

– Разберутся, – сказал Жека.

– Конечно, разберутся. Недельку тебя подержат, пока наш поезд не поедет обратно в Москву. Тогда Галя подтвердит, что мы сошли в двенадцать часов ночи и не могли обворовать музей.

Жека подумал и решил:

– По справедливости нас обоих должны за шкирку. Мы же братья!

За час мы обошли весь центр города. На нас глазели. Жека одевается, как жертва землетрясения, сброшенная с постели толчком в девять баллов: бейсболка козырьком назад, рубаха расстегнута, майка висит, штаны болтаются. Такая мода у них в первом классе. А здесь по улицам шатались засупоненные пацаны в помятых костюмчиках. Встречая знакомых, они не орали за километр: «Хаюшки! Какие люди без охраны!» – а здоровались за руку и выдавали ценные наблюдения. К примеру, «Неслабо клевал чебачок сегодня на зорьке. Я полведра взял на пареный горох». Их взрослая степенность забавляла Жеку. Он влезал в чужие разговоры и передразнивал, нарываясь на заслуженный пендель. Но аборигены не снисходили до драки. Оценив разгильдяйский вид чужака, они отворачивались.

В магазине стройматериалов нам вырезали стекло и налепили на него бумажки, чтобы не порезать руки. Мы несли его вдвоем, Жека – впереди. Всем встречным он кричал шагов за пять:

– Может, вы думаете, что мы идем просто так, а у нас тут прозрачное стекло! Между нами нельзя проходить, только сбоку!

Стекло было толстое и тяжелое. Даже я намаялся, а у Жеки от усталости разжимались руки. Один раз он упустил стекло, но у самой земли поймал, подставив кроссовку. Я и съязвил:

– Несправедливость какая! Стекло разбил скелет, а таскать приходится тебе.

– Стекло разбил я, – серьезно сказал Жека, – но, Алеша, он правда тянул ко мне руки!

– Час назад он тебе пальцем грозил, – напомнил я. – А завтра что ты скажешь?

– Я так и думал, что мне никто не поверит, – печально вздохнул Жека, и у меня дрогнуло сердце: а вдруг?! Я же знаю своего братца. Чем отчаяннее он врет, тем сильнее обижается, если не верят. Однажды подрался с лучшим другом Гришкой, доказывая, что видел говорящую собаку…

Мы шли по центру города. Вовсю палило солнце. На крышах домов торчали спутниковые «тарелки». Ночные страхи были далекими и ненастоящими, как сон. Даже призрачный поезд сейчас казался обманом зрения, оптическим фокусом тумана, темноты и лунного света. И я решил, что Жека, скорее всего, не врет, но мог ошибиться. Померещилось ему, что скелет шевельнулся, вот и все.

Глава XIII. Загадка на загадке

На крыльце музея, подперев кулаком щеку, с терпеливым видом сидела Зойка. Прикнопленная тетей Светой записка «Закрыто по техническим причинам» еще белела на двери.

Жека заторопился. Его распирали знания, полученные сегодня в музее. Допыхтев до крыльца, он опустил на ступеньку свой край стекла и со всей прямотой будущего второклассника ляпнул:

– А правда, что у твоего дяди хвост?

Зойка не удивилась вопросу:

– Подглядывала я за ним, что ли? Люди говорят, должен быть хвост, а на хвосте четыре волоска. Ведьмакам так положено. Только люди ведь и фигню часто говорят.

Меня начали здорово раздражать чудеса города Ордынска. Вчера Зойка болтала про морок и заколдованное место, сегодня тетя добавила про шаманов, колдунов и ведьм. Неудивительно, что после таких сказочек у Жеки скелет зашевелился!

– Зойка, – сказал я свысока, – а ты сама-то думаешь, что говоришь? Ведьмак! Скажи еще, что твой дядя дерется с мертвецами.

– Не видала, не знаю, – пожала худыми плечиками Зойка. – Я одно скажу: когда люди говорят про то, в чем не соображают, всегда получается ерунда.

Вот так отбрила! Кажется, в Зойкиных глазах я был ничуть не лучше сочинителей небылиц про ведьмачий хвост. Они считают дядю Тимошу слишком необыкновенным, я – слишком обыкновенным. Но у обыкновенных людей в сарае не валяется гора костылей. Наверное, и у самых лучших врачей редко бывает, чтобы человек приковылял хромым, а ушел здоровым. Нет, надо посмотреть на ведьмака.

Тут как по моему заказу Зойка напомнила:

– Вы лечиться-то у дядь Тимоши не раздумали?

– Не раздумали, не раздумали! Когда поедем? – загорелся Жека. Ему льстило, что загадочный ведьмак будет лечить его синдром Разлюли-Малинина.

– А хоть сегодня, – не стала ломаться Зойка. – Надо только достать вам велики, а то пешком идти замучаетесь. Тебе я дам свой маленький, а ты, Алешка, проси у Светланы Владимировны. У нее в музее настоящий «Пежо», французский.

У меня аж слюнки побежали. «Пежо»! Как же, знаю. Видел через витрину: продается в автомобильном салоне и стоит, как «Жигули». «Выпрошу. За нож тетя Света даст покататься», – решил я, не подумав, почему такой велик оказался в краеведческом музее.

А Зойка сказала, что вообще-то пришла на занятия в кружок, но, раз мы собрались к дяде Тимоше, то надо ехать скорее. И побежала за велосипедами.

Мне и в голову не пришло, что она ждала нас нарочно, чтобы затащить к ведьмаку.

Мы с Жекой открыли музей тети-Светиным ключом и пошли по залам. Иначе было не попасть в квартиру. Когда купец двести лет назад строил себе дом, он ведь не думал, что на чердаке у него поселится директор. Вход на чердак был из самой дальней маленькой комнатки; в старину там жила кухарка.

Отнесли мы стекло, вставили в грубоватую металлическую раму гроба. Пока он был открыт, в зале появился слабый душок сырой земли и гнили. Жека старался не смотреть на скелет.

– Ну что ты, в самом деле! – сказал я. – Смешно даже. Это уже не человек, а просто косточки, они не могут двигаться без мышц, сухожилий…

Жека слушал, кивал и не верил. В конце концов я устал его убеждать и просто повел дальше.

Из обворованного купеческого кабинета слышались голоса. Брат потянул меня за руку: он хотел еще разок посмотреть, как снимают отпечатки, но боялся строгого эксперта.

Ладно. Заглянули мы в кабинет. Эксперт со своей кисточкой добрался до окна, в которое влезли воры. Пока нас не было, появился оперативник в штатском. Он допрашивал тетю Свету, быстро черкая в большом блокноте. На вид ему было лет восемнадцать. Я бы поспорил, что его костюмчик и желтый галстук, как у Незнайки, куплены на школьный выпускной вечер.

Мы тихо встали в дверях, и нас не заметили. Тетя Света перечисляла каких-то людей, оперативник записывал, уткнувшись в блокнот. Тетя называла его то младшим лейтенантом, а то вдруг Виталиком, и тогда он розовел, но поправить десантную тетушку не решался. Иногда младший лейтенант Виталик уточнял:

– Это какой Афанасьев?

– Тот самый, прокурор города, – говорила тетя, и Виталик с несчастным лицом записывал прокурора.

– Ну и, наконец, Скорятин, – закончила она.

– Зубной? – удивился младший лейтенант. – Он тоже?

– Не тоже, а в первую очередь. Он крупнейший знаток икон в районе, а может быть, и в области.

Я понял, что это за список, в который попали прокурор и стоматолог: тетя назвала Виталику коллекционеров антикварных вещей.

– Светлана Владимировна, а почему вы сказали: «Наконец, Скорятин»? – уцепился за слово младший лейтенант. – И вспомнили его последним… У вас неприязненные отношения?

– Отношения у нас официальные. Он проводил экспертизу нескольких икон из фондов нашего музея, я ему платила, – неохотно сказала тетя Света.

Виталик не отставал:

– И все-таки вы Скорятина не любите! Почему?

– Дело-то давнее… – мялась тетя. Младший лейтенант глядел выжидающе, и она стала рассказывать: – Когда я приняла этот музей, здесь не было предметов культа. Я обратилась к городским коллекционерам. Объяснила, что восстанавливаю обстановку купеческого особняка, нужны иконы, лампадки, ведь раньше они висели в каждой комнате. Многие почли за честь подарить музею экспонаты из своей коллекции. Я, разумеется, указала на табличках: «Дар Афанасьева», «Дар Смирнова». – Тетя повела рукой, показывая в соседний зал, и увидела нас. – Вернулись? Идите, почитайте что-нибудь, я скоро.

Младший лейтенант и раньше косился на нас поверх блокнота, но помалкивал, а теперь спросил:

– Кружковцы? В мое время вы не взяли бы такого малыша.

– Племянники, – коротко объяснила тетя. – Так вот, о Скорятине. Он принес две испорченные иконы. Какой-то неумеха начал смывать с них потемневшую олифу и повредил красочный слой. По совести такие вещи не дарят, а выбрасывают. Я ему и высказала: «Вы что же, Борис Михайлович, дурочкой меня считаете или побирушкой? Я ведь никому руки не выворачивала: жалко вам хорошую икону – не дарите ничего. Зачем же обманывать?!» Он как в русской народной сказке, и с подарком, и без подарка. – На этих словах тетя обернулась к нам и рявкнула командным голосом: – Вы еще здесь?!

Пришлось уйти. Впрочем, самое важное я услышал: отношения у Скорятина с тетей не такие, чтобы стоматолог радовался, встретив ее племянников. Выходило, что не к нам он подошел на улице – не к Алеше и Жеке, а к глазам и ушам тети Светы. С ее характером она, может, и слушать не стала бы обманщика. А когда племянники скажут, что к ним приставал незнакомый дядька, тетя обязательно их расспросит, каждое дядькино слово велит повторить. Мы и выложим, как Скорятин возмущался: «Варварство!», как сказал: «Я лично не стал бы связываться с краденым». Он спешит показать, что не имеет с ворами ничего общего.

Я так размышлял и шел с Жекой по музею, не подозревая, что совсем скоро и загадки стоматолога, и кража покажутся мне обыденными, вроде покупки кефира. Потому что в следующем зале нас ждала настоящая тайна.

Глава XIV. Самостоятельная жизнь колдовского ножа

Колдовской нож был перевернут. Я отлично помнил, как тетя Света пристроила его на витрине: вбила два гвоздика, загнула кверху и положила нож острием к окну и чуть наискось – рукоятка выше клинка. А сейчас острие смотрело в другую сторону, рукоятка оказалась на нижнем гвоздике, съехала и уперлась в горшок для варки ведьмовского зелья. Если бы не горшок, нож выпал бы из витрины. И это за стеклом, в запертом на все замки музее!

Я, конечно, сразу подумал о тете Свете. Могла она перевесить новый экспонат по-другому? Могла. Только не сейчас и не так. Чтобы добраться до ножа, нужно отвинтить четыре шурупа и снять стекло. Возни довольно много, а ведь тетя была занята с полицейскими. Да и нож по-новому висел не сказать, чтобы красиво. Скорее было похоже на то, что его пытались достать из витрины, подталкивая чем-то через щель за стеклом.

Жека ничего не заметил. Я отвел его в тетину мансарду и оставил прыгать на кровати. А сам нашел в кухонном столе отвертку, вернулся в колдовской зал и повесил нож, как раньше. Потопал, потолкал витрину – нож не шелохнулся. Попробовал дотянуться до него через щель под стеклом – нет, рука не доставала. Зато помело ведьмы стояло с краю, я вынул его и уже помелом столкнул нож с гвоздиков. Как я и думал, рукоятка перевесила; нож соскользнул, перевернулся и застрял, упершись в горшок. Пришлось опять отвинчивать стекло, чтобы положить нож, как надо. Зато теперь я знал, что его пытался свистнуть не призрак старого хозяина – колдуна, а обычный человек. Другое дело, кто и зачем.

Тете Свете я решил ничего не говорить. Хватит ей головной боли из-за вчерашней кражи.

Только я вернулся на кухню и убрал отвертку, как вошла тетя. Я полез в холодильник, чтобы не вызывать лишних вопросов. Пустынный, скажу я тебе, ландшафт открывается в холодильнике женщины-директора. А тетя сразу:

– Ты что тараканишь, голодный? Придется, вам, Алешка, сходить на рынок, а мне пора музей открывать.

Могла бы сказать час назад, а то я уже настроился ехать к ведьмаку, ждал только Зойку.

Тетя Света без моих просьб выкатила велосипед, тот самый «Пежо». Я как увидел это чудо технической мысли, так и остолбенел. В общем, обычный дорожный велик, только сразу видно – старинный. Руль рогатый, главная звездочка вырезана в форме снежинки, пружины под седлом – вроде корабельных канатов, свитые из отдельных проволочек.

– Это подарок одного старичка, участника велопробега Чита – Хабаровск 1938 года, – с гордым видом объявила тетя. – Я собираю экспозицию «Спорт в нашей области», только экспонатов еще мало. Бери пока.

– А старичок не обидится? – спросил я. – Он же отдал велосипед не мне, а музею.

– Нет, ему только приятно будет. Он сам сказал: «Я уже не могу, так пускай твои племянники катаются».

Кажется, о нашем приезде знало полгорода.

Поехали с Жекой на рынок, и тут исторический велик показал характер. Как только я с музейного крыльца вскочил в седло, витые пружины разразились визгом задавленного насмерть щенка. Любую выбоину в асфальте они отмечали пронзительным скрипом. На ровной дороге скрип утихал до стонов, звучавших каждый раз, как я чуть переносил вес, нажимая на педали. А когда асфальт сменился булыжной мостовой, опять включились щенки. Проехав метров десять, мы передавили целую стаю. На нас глазела вся улица. Пришлось слезть и катить музыкальный велосипед руками.

Половину рынка словно перенесли в Забайкалье с московской окраины: пестрые палатки; виноград, апельсины, бананы и киви с заморскими наклейками. Зато вторую половину можно было бы включить в тети-Светин музей и водить по ней экскурсии. Дощатые прилавки под навесами строили еще, наверное, на закрытом в прошлом веке Обозном заводе. Чугунные весы-качели, судя по виду, давно отпраздновали столетний юбилей в компании с ржавыми гирьками. Торговки с обветренными крестьянскими лицами ставили на одну чашку весов гирьки, на другой воздвигали шаткую гору из овощей. Чашки уравновешивались, и тогда торговка щедрым жестом добавляла покупателю лишнюю картофелину или морковку.

Пока я покупал продукты по тети-Светиному списку, Жека отирался рядом с пожилыми торговками, выкладывая им историю своей безвинной ссылки. Дитя жалели и одаривали кто яблочком, кто огурцом, кто маленькой головкой бурятского сыра. Пресечь вымогательство я не смог. Жека отбегал и, пока я с неповоротливым велосипедом добирался до него, успевал обработать еще одну торговку.

Однажды мне удалось достать его пинком, потому что руки были заняты, и на меня закричали со всех сторон. Я уходил как оплеванный. Жека семенил рядом, искательно заглядывая мне в глаза. Он чувствовал, что переборщил. Пакет со съестными доказательствами человеческой доброты оттягивал ему руку и черкал по земле.

– Тебе не стыдно? – спросил я.

– А че? Я не просил, они сами сували.

– Город маленький, – напомнил я, – о нас уже все знают. Завтра станут говорить, что у директора музея племянники ходят попрошайничать.

– Я не просил, – упрямо повторил Жека.

– Просить можно по-разному.

Жека выбросил пакет в урну. Подарки для него ничего не значили, он добивался жалости.

– Достань, – приказал я.

– Вот уж фиг! Там наплевано.

Иногда мне хочется так отделать своего ласкового братца, чтобы память осталась на всю жизнь. Но возьмешь его за плечики, увидишь торчащие ключицы и голубую жилку на шее, и вся злость пропадает. Он правда еще маленький.

Я достал из урны пакет и, смахнув прилипшие окурки, повесил на руль велосипеда.

– Знаешь про пастушонка, который кричал: «Волки!»?

– Ага, всех наколол, – с гордостью за пастушонка ответил Жека.

– А потом, когда волки вправду напали, никто не прибежал к нему на помощь.

Жека насторожился:

– Ну и что?

– А то! Вот заболеешь или потеряешься и будешь ныть. А люди привыкнут, что ты обманщик, и никто тебя не пожалеет.

– Людей много, а я один. Кто-нибудь пожалеет, – резонно возразил Жека.

Я не знал, что сказать, и отвесил ему подзатыльник.

На крыльце музея ждала Зойка с двумя великами, для себя и для Жеки.

– Погнали, – сказала она, – со Светланой Владимировной я за вас договорилась. Продукты бери с собой. Сегодня заночуете у дядь Тимоши, а там – как лечение пойдет. Некоторые у него по неделе живут.

И Зойка с решительным видом взялась за руль велосипеда.

– Ты куда? – удивился я. – Нам же вещи надо взять.

– Поехали! – заторопилась Зойка. – Какие тебе вещи! Если вечером будет холодно, дадим вам по ватнику.

– И чистые носки дадите? – не слушая Зойку, я прислонил велосипед к стене и пошел собираться.

Музей уже открыли для посетителей. Я вошел под звон дверного колокольчика и попал в супермаркет начала двадцатого века. Подпускать народ к товарам тогда опасались – все добро выставляли на полках за прилавками. Зато чего там только не было! И керосиновые лампы, и связки баранок, и дамские сапожки на пуговках. Похоже, если не было чего-то, значит, это просто не изобрели к тому времени. Автомобиль вот изобрели, и пожалуйста: «Рено», «Даймлер», «Бенц», еще не ставший «Мерседесом». Хит сезона – «Пузырев-А 28–40» с шестилитровым движком (слышал о такой марке? Вот и я нет). Весь автосалон занимал витринку чуть больше развернутой газеты, но фотки на рекламках были четкие; технические данные, сроки доставки – все как в интернет-магазинах. «Пузырева» обещали подогнать через неделю – мы в Москве дольше ждали машину.

За прилавком с билетами и сувенирами молодая женщина вязала крохотный розовый ботиночек. Наверное, Таня-экскурсовод – тетя Света о ней говорила.

– Твоей сестричке, Алешка, – улыбнулась она, не отрывая взгляда от часто мелькающих спиц.

– Угу. Спасибки, – кивнул я на ходу.

Кажется, мы со всем Ордынском дружим семьями, только меня об этом не предупредили…

Торопясь, я почти бегом пролетел купеческую половину и сбавил обороты у колдовского зала. Оттуда слышались голоса. Тетя Света разговаривала со стареньким бурятом, и я не стал их отвлекать. Проходя мимо, глянул на витрину с ножом…

А НОЖА-ТО И НЕ БЫЛО!

Глава XV. Чудеса только начинаются

Исчезла и пояснительная табличка. Горшки зельеварного аппарата сдвинулись на прежнее место, закрывая пустоту. О ноже напоминала только крохотная дырочка от выдернутого гвоздика.

Тетя Света как будто не заметила пропажи. Стояла в двух шагах от витрины и расспрашивала бурята: «А скажите, Жигжитжаб Доржиевич…», «Жигжитжаб Доржиевич, а если…». Может, она сама убрала нож?

Самое странное, что я ничему не удивился и сразу перестал думать о ноже. Собрал пожитки для себя и для брата, на ходу попрощался с тетей и поехал к ведьмаку.

Как только мы сели на велики, Зойка начала болтать. В каждом доме, который попадался нам на глаза, жил ее знакомый или знакомый знакомых, и обо всех ей было что сказать. Эти истории, то совсем простые, то долгие и путаные, как сериалы про любовь, она вываливала без разбора и без перерыва. Если становилось скучно, можно было отключиться и глазеть по сторонам, Зойка не обижалась.

– Написали Василию в армию, что Алена выходит замуж, он и говорит командиру: «Товарищ командир, отпустите меня в Ордынск на один день, на один час, а не то я сам убегу», – на одном дыхании молола она. – Командиру это не понравилось, он и посадил его под арест, а Василий убежал и приходит к Алене на свадьбу…

За городом Зойка притомилась и молчала иногда целые километры. Тянулись поля с чем-то сельскохозяйственным (я тогда не мог отличить даже рожь от пшеницы), поскрипывал музейный велосипед. Иногда я вспоминал о ноже, но эти мысли ускользали, сверкнув, как рыбки в быстрой воде. Оставалось чувство, что я не то потерял, не то забыл сделать что-то важное…

На обочине дороги пестрело дерево, разукрашенное, как новогодняя елка, привязанными к веткам лентами, платками и цветными тряпочками. На некоторых было что-то написано непонятными значками. Подъезжая, мы спугнули стаю птиц. Оказалось, что под деревом полно сырных и творожных крошек. На земле валялись пуговицы, спички и сигареты; блестели мелкие монетки.

Жека издал радостный вопль и уже было свернул к чудо-дереву, но Зойка его догнала и, не слезая с велосипеда, поймала за ухо:

– Не тебе оставлено!

– А кому, – возмутился Жека, – воробушкам, что ли?! У них карманов для денег нету!

– Эжинам, Москва дремучая! – Зойка тянула больного за ухо, заставляя ехать дальше.

– Каким еще жинам?

– Э-жи-нам. Скорее всего, богине Этуген. Или Ульген Эхэ – в общем, духам Земли. Буряты в них верят, ну и русские, кто здесь давно живет, обязательно что-нибудь бросят на всякий случай. – Сказав это, Зойка, наконец, отпустила Жеку и, размахнувшись, ловко бросила под оставшееся позади дерево монетку.

В огороде ведьмака копошились согнутые фигуры: кто поливал, кто вскапывал, кто выпалывал сорняки. Изумляя деревенских собак, на плетне красовался желтый галстук; подъехав ближе, я разглядел младшего лейтенанта Виталика. Мокрый от пота и несчастный, он орудовал тяпкой, поправляя под пиджаком съезжающий пистолет.

– Больные, – сказала Зойка, – вот так и расплачиваются с дядей Тимошей, а денег он не берет.

Она свернула к плетню и закричала:

– Сегодня приема не будет! Завтра приходите, после обеда!

Дверь избушки была подперта поленом, как прошлой ночью. Похоже, хозяин с тех пор не возвращался. Но откуда Зойка взяла, что ведьмака не будет до завтра?

Больные стали расходиться. Судя по всему, они хорошо знали Зойку. Кто-то завел трескучий мотоцикл и уехал, пыля, по деревенской улице. Остались младший лейтенант Виталик и старуха. Они подошли к плетню и начали переговоры с Зойкой. Старуха как полола огород, так и разговаривала, согнувшись крючком.

– Спина у меня, – пожаловалась она.

– Ясно, – с понимающим видом кивнула Зойка. – Рубаху для бани взяли?

– Взяла, дочка.

– Ну и приходите завтра к вечеру, когда баня истопится. Дядь Тимоша вас быстро выпрямит.

– А сегодня нельзя? Издалека я, – просящим голосом сказала старуха.

– Сегодня он уехал травы собирать. Идите вон в тот дом с голубой крышей, – распорядилась Зойка. – Спросите Анастасию Петровну, она вас покормит и ночевать пустит. Платить не надо, просто скажите, что вы от Тимофея Захаровича.

– А сам-то не осерчает? – с опаской спросила старуха.

– На вас ему серчать не за что, а мне сегодня он все простит, – с непонятной уверенностью сказала Зойка.

– Дай Бог тебе здоровья и мужа хорошего, – посулила старуха и, подхватив сумку с пожитками, засеменила по улице.

Младший лейтенант стоял, вцепившись в плетень, как будто собирался вырвать кол и обороняться.

– Мне надо сегодня, – упрямо сказал он.

– Вы же слышали, уехал дядь Тимоша, – ответила Зойка, глядя на пистолет у него под расстегнутым пиджаком.

– Мне надо сегодня, – повторил Виталик, – по государственному делу.

До меня дошло:

– Хотите, чтобы ведьмак нашел воров?

Виталик надулся:

– Это служебная тайна!

– Со служебной тайной иди на службу. Ты че, Виталя, совсем важный?! – возмутился поганый язык. У Зойки был талант не просто говорить гадости, а говорить гадости неожиданно.

Младший лейтенант залился краской. Помолчал, прокашлялся и еще помолчал. Свесился через плетень и посмотрел Зойке в лицо:

– Ты из нашей школы, что ли?

– Дорогая редакция, я торчу! – всплеснула руками Зойка. – Как большой пистолет и ма-аленькая звездочка меняют человека! Когда он босой ногой наступил на змею…

– Зойка! – узнал младший лейтенант. – А ты почему здесь командуешь?.. Погоди-погоди, ты та самая Зоя? Его помощница?

– Ну, это громко сказано, – поскромничала Зойка.

– И ничего не громко! Тебя все так называют, – заверил Виталик и с видом завзятого сердцееда разгладил пух на губе, который считал усами. – Зой, а как ты похорошела! Совсем невеста.

Зойка расплылась. Все-таки девчонки наивные. Понятно же, что Виталик искал подход к ведьмаку, а то и не узнал бы Зойку. А она порозовела и – томным голосом, глядя в землю:

– Ну, что тебе?

– Не могу я уйти ни с чем, – горячо заговорил младший лейтенант. – Ты пойми: вещи из музея антикварные, такие не продашь кому попало. Скорее всего, их украли по заказу коллекционера. Вот у меня список – твоя тетя дала, спасибочки. – Виталик одарил меня недобрым взглядом, как будто я был виноват, и прочитал: – Афанасьев – городской прокурор, Бирюков – полковник в отставке, Доржиев – персональный пенсионер, бывший директор музея, Скорятин – всему городу зубы лечит… Это не то что пацаны скутер угнали. Как мне таких людей проверять? Прийти к прокурору и сказать: «Николай Сергеевич, выдайте мне постановление на обыск в вашей квартире»? Нет, здесь без колдуна никак! – сокрушенно закончил он.

– Дядь Тимоша не колдун, а ведьмак, – поправила Зойка. – Ведает много, то есть знает.

– Вот и сказал бы, если знает, – буркнул Виталик. Он краснел и маялся. Было понятно, что младший лейтенант, как тетя Света, не верит ни в колдунов, ни в ведьмаков, но жизнь заставляет.

– Если ты думаешь, что будет как в сказке: «Золотое блюдечко, наливное яблочко, покажи, кто музей обокрал», то зря, – заметила Зойка.

– Но ведь находил же он краденое! – с отчаянием сказал младший лейтенант. – Не знаю, с яблочком или с арбузиком, но находил. Я раньше думал – слухи, болтовня пустая. Только наш подполковник на слухи не повелся бы, он же помнит все кражи в городе за последние десять лет. «Иди, – говорит, – к Тимофей Захарычу. Копай ему огород, коли ему дрова, но без результата не возвращайся»…

– Да найдет он, – успокоила младшего лейтенанта Зойка. – Он и без вас нашел бы, потому что не любит, когда иконы воруют. Только завтра, а раньше никак не получится. Можешь подполковнику передать – завтра.

Виталик снял с плетня желтый Незнайкин галстук и стал неумело завязывать.

– Стильная вещь, – не удержался я. – Девчонки, наверное, в обморок падают.

– Правда стильная? А я стесняюсь, броский очень. Невеста подарила, – не разгадав подначки, спроста поделился младший лейтенант.

Когда Виталик уходил, Зойка с горестным видом глядела ему в спину:

– Невеста… Галстуки дарит.

– Жених и невеста тили-тили тесто! – влез Жека и показал Зойке язык, давая понять, что дразнилка относится к ней.

– Будем лечить! – объявила Зойка и щелкнула его по лбу. А мне с вызовом сказала: – Ну, нравился. Он с Наташкой гулял, а я, дурочка, пряталась в кустах и мяукала… Я тогда только пришла в кружок – четвертый класс, а он после девятого учился в полицейском колледже. Беретик набекрень, нашивки золотые, ботинки высокие… А теперь еле вспомнил, как меня зовут.

– А что вы там делаете, когда по кустам не мяукаете? – спросил я.

– В кружке-то? Много всего. Зимой реставрируем экспонаты, какие можем, а летом ходим по деревням. Бывает, стоит ничей дом, заброшенный. Пошаришь и обязательно что-нибудь найдешь. Саблю булатную видел в музее? Семнадцатый век, а ею курятник чистили.

Рассказывая, Зойка взяла прислоненный к плетню велик и покатила во двор. Мы с Жекой шли за ней. Я спохватился:

– Слушай, а зачем ты нас притащила сюда, если дядя Тимоша будет только завтра?

– Увидишь, – с загадочным видом бросила Зойка.

Велосипед она оставила у сарая. Предупредила:

– Ничего не бойтесь и ничего не делайте, пока я не разрешу. Без разрешения можно только дышать. – И распахнула дверь.

В углу,

за горой костылей и тросточек,

у миски с какой-то кашей

лежал волк!

Я узнал его сразу по вылезшему с одного бока клоку линялой шерсти.

– Принесла, – сказала Зойка.

И достала из сумки нож колдуна.

Глава XVI. По волчьей воле

На меня напал столбняк. Вспомнилось, как мы с Жекой шарахались по станции, а волк терпеливо загонял нас в каморку обходчика. Теперь Зойка принесла волку нож из той каморки. ВОЛКУ. КОЛДОВСКОЙ НОЖ. А дядя Тимоша пропал, и вчера Зойка не знала, когда он вернется, а сегодня знает и командует больным: «Приходите завтра к вечеру»… Все было ясно, как дважды два, но я даже в мыслях не смел высказать свою догадку, потому что так не бывает.

Жека, не мучаясь размышлениями, подсел к волку и стал вычесывать его своей расческой. Линялая шерсть слезала клочьями. Волк благодарно постанывал. Когда Жека добрался до пуза, он, как довольная собака, начал валяться с боку на бок, подставляя зудящие местечки. Если расческа больно дергала спутанную шерсть, волк зубами прихватывал Жекину руку. Для тех, кто не держал крупную собаку, картина была жуткая: рука целиком скрывалась в пасти.

Младший лейтенант Виталик определенно не держал крупную собаку. Я и забыл про него, а он вдруг вошел, заранее виновато улыбаясь – извините, мол, я вот еще о чем забыл спросить…

Улыбка примерзла к губам Виталика. Он увидел детскую руку в волчьей пасти. Запястье казалось тоненьким, как спичечка, а зубищи огромными и безжалостными, как нож бульдозера.

– Не двигаться, – еле шевеля губами, процедил младший лейтенант и скрюченными пальцами стал выцарапывать из-под мышки пистолет.

Я бросился наперерез, понимая, что не успеваю. Надо было что-то крикнуть, но как я мог за секунду до выстрела объяснить Виталику то, во что сам не очень-то верил?

С хрустом открылись застежки-липучки на мягкой кобуре. Виталик схватил рукоятку… И застыл.

Как будто кино остановили. Младший лейтенант замер с перекошенным лицом, наполовину вытянув пистолет из кобуры. Одна нога осталась поднятой, чтобы переступить на удобное для выстрела место.

Прошло с полминуты. Виталик не шелохнулся.

Я прочистил горло и сказал:

– Э-э-э…

– Это и есть морок. Дядь Тимоша навел, – невозмутимо сообщила Зойка. – Закрой дверь, а то с улицы увидят.

Я повиновался, как робот, ни о чем не думая и ничего не чувствуя.

Младший лейтенант стоял у порога; дотягиваясь до дверной ручки, я прикоснулся к нему. Он был, как гипсовый, даже рукав пиджака показался мне затвердевшим.

– Ты за плечи, я за ноги, – бодро скомандовала Зойка, примериваясь к застывшей фигуре.

– И куда его?

– На сено – типа, спит. Здесь иногда больные так ночуют.

Неровная гора сена занимала половину сарая. Затащив негнущееся тело подальше от входа, мы укрыли его старым одеялом.

Когда я вспомнил о Жеке, оказалось, что брат как ни в чем не бывало расчесывает волка. Он даже не глянул в нашу сторону. Я еще не мог связно разговаривать и вопросительно уставился на Зойку.

– Ему не нужно это видеть, он и не видит, – объяснила племянница ведьмака. – Ты все понял, или надо разжевывать?

– Понял. Надо, – выдавил я.

Зойкин рассказ был прост и невероятен. Ведьмак страдает какой-то мучительной кожной болезнью и для облегчения иногда перекидывается в волка. По непонятной Зойке причине это делается в полночь на станции. Вчера перекидывание закончилось тем, что нож и свеча, у которой не было никакой особенной роли, упали за оторванную доску в полу. Достать нож было задачей не для волчьих лап, а без него ведьмак не мог перекинуться в человека. Вот и загнал нас с братом в каморку обходчика, рассчитывая, что мы найдем нож, а еще лучше – играя, воткнем его в пол. Для перекидывания нож должен торчать в деревяшке. Тогда волку осталось бы только перепрыгнуть через него.

Я спросил:

– А откуда ты про все узнала? Разговаривает он, что ли?

– Не, из тайги такие не выходят – только из Москвы дремучей!.. Волки не разговаривают, у них голосовые связки не так устроены, – свысока ответила Зойка. – Просто я вчера увидала, в каком виде дядь Тимоша вернулся, и с утречка приехала сюда. А понять его легко. Смотришь на что-нибудь неинтересное – вон, на гвоздик в стене, – смотришь долго, и все мысли уходят, а на свободное место приходят дядь-Тимошины. Только не словами, а вот захотелось мне нож, и хоть тресни. Я уже ладонью чувствовала, какой он тяжеленький, рукоятка теплая…

– А потом? – не отставал я. – Как ты его добыла? В музее полиция…

– Так дядь Тимоша всем отвел глаза. Светлана-то Владимировна не хватилась ножа?

– Не хватилась, – подтвердил я. – В двух шагах от витрины стояла.

– Ну вот, сам видел, а сомневаешься!

Я не знал, верить или не верить. Спросил, как волк сумел отвести глаза тете и другим – неужели бегал в город?

– Может, бегал, может, прыгал… А может, на сосне сидел и флажками семафорил! – пробурчала Зойка, косясь в угол, где под Жекиной расческой блаженствовал волк.

Я понял, что она сама не все знает, а приврать при «дядь Тимоше» стесняется. Замороченный Виталик лежал на сене как доказательство ведьмачьих чудес. Под одеялом топорщилась поднятая нога.

– А когда Виталик очнется?

– Да хоть сейчас, – ответила Зойка. – Вытащить его на солнце, и морок спадет. Только Виталя настырный – боюсь, попрется за нами на станцию. Лучше мы завтра его поднимем. Пускай думает, что ночевал в сарае и все заспал.

Глаза у помощницы ведьмака затуманились. Только что разговаривали, вдруг – раз! – и она уже сама не своя. Лицо сонное, губа отвисла; глядит вроде на меня, а не видит. Словно между нами упала невидимая занавеска, нет, целая бронеплита, как в кино, когда на звездолете авария, и все коридоры – бум, бум! – закрываются этими плитищами в метр толщиной.

Сказать по правде, мне стало жутко. Жека в углу расчесывает волка и ничего вокруг не видит. Виталик с задранной ногой изображает упавшую статую футболиста. А теперь и Зойка отключилась, и остался один я нормальный человек…

Я помахал руками, Зойка – ноль внимания. Подошел, наклонился так, что мы почти коснулись носами.

– Ты че?! – отшатнулась Зойка.

Ожила!

Ох, и легко же стало на душе! Ничего я Зойке не ответил, боясь попасться на поганый язык. Только стоял и улыбался.

А она оглянулась на занятого волком Жеку и крепко зажмурила глаза:

– Ладно, давай!

«Что давай-то?» – чуть не ляпнул я.

Зойка тянула губы трубочкой, слепо тычась в воздух.

Я подумал про подосинковскую Варю: если узнает, ведь не простит… Но Зойка тоже не простит, если не поцелую! Она мне доверилась, и теперь поздно мямлить, мол, ошибочка вышла.

Я нагнулся. Щеки у Зойки были конопатые, как перепелиные яички.

– Му! – поторопила она, не разжимая губ.

Поцеловал. А что делать?

Зойка на ощупь оттолкнула меня и только потом открыла зажмуренные глаза.

– Тормозной ты, Алешка. А еще москвич! – упрекнула довольным голосом. – Ладно, давай укладываться. Надо поспать, а то ночью вареные будем.

– Спи, – сказал я, – и Жеку заставь, если сможешь. А я лучше на речку пойду.

Зойка помотала головой:

– Алеш, надо. Дядь Тимоша велел!

Стало понятно, кто уронил бронеплиту от звездолета: дядя передавал племяшке свои мысли. Хорошо, что все сразу заметно: застыл, глаза не видят – значит, ты на связи с ведьмаком. А если б он умел тайком нашептывать?! Можно было бы с ума сойти, гадая, какие мысли твои, а какие ведьмак тебе впарил!

Но спать я не лягу. Не на того напали! Да меня родная мама не заставила спать днем!

Вообще-то «тихий час» на время каникул установили для Жеки, чтобы отдохнуть от него хоть немного. Но больной мигом сообразил: он будет спать, а мама – с Ленкой развлекаться?! И устроил час капризов: то пить, то писать, под одеялом жарко, под простынкой холодно, с занавеской душно, без занавески солнце в глаза. Тогда мама решила, что я как старший брат должен личным примером… А у меня Варя некупаная! И желающих проводить ее на речку – считай, каждый второй поселковый парень!

Короче, я не сплю днем. И точка!

Я покосился на волка. Вот как с ним объясняться? Как обратиться хотя бы? «Дядя Тимоша… А почему у вас такие большие уши?»

Хихикнул я про себя да и вышел из сарая.

На улице был поздний вечер.

Малиновые облака купались в неподвижной, как стекло, реке. Солнце почти скрылось за далекими игрушечными домиками Ордынска, а в темно-синем небе взошла бледная луна.

Это что же выходит, деревенский ведьмак управляет временем?! Вот так сказал заклинание… Хотя говорить он сейчас не может – волк же. Значит, повел так руками… Нет, волк – не дирижер, чтобы лапами размахивать… Ладно, неважно. Серый то ли зверь, то ли человек захотел и сделал из дня вечер. Наверное, Землю провернул на лишние четверть оборота. За тот миг, когда я открывал дверь сарая…

– Выметайся! – подтолкнула в спину Зойка. – Семейка тормозов! То вас не уложишь, то не добудишься!

Не добудишься?! Это же совсем другое дело! Выходит, дядя Тимоша всего-навсего усыпил меня. Да пускай бы и морок навел. Подумаешь! Видал я морок: вон, Виталик лежит замороченный…

Музыкальный «Пежо» был тяжеловат в ходу. Днем я сам не заметил, как натрудил ноги, и теперь езда стала мучением: все мышцы болели, и каждая по-своему – где ныло, где кололо, где дергало. Жека тащился за мной, еле ворочая педалями. Он дрейфил, но оставаться в сарае ведьмака показалось ему еще страшнее.

Въехали в тайгу, и стало темнее. Луна бежала за нами, то и дело прячась за черными верхушками елей, и тогда мы катили почти вслепую, едва угадывая дорогу по отблескам стоявшей в колеях воды.

На три велика была одна фара – у Зойки, но та почему-то не спешила баловать нас электрическим освещением. Ехала и оглядывалась. Позади, в конце просеки, маячили деревенские огни. Если нам их видно, сообразил я, то из деревни тоже могут заметить свет на дороге.

Просека понемногу забирала в сторону, огни один за другим исчезали за деревьями, пока не погас последний. Тайга сомкнулась за нашими спинами в непроглядную черную стену.

Зойка включила фару. Впереди как два маленьких фонарика вспыхнули волчьи глаза: ведьмак ждал нас на обочине, обежав деревню по краю, чтобы собаки не подняли лай. Когда мы подъехали, он затрусил рядом с Зойкой, изредка оглядываясь на нас с братом.

Пытаясь сохранить здравый смысл, я уговаривал себя, что все это – большой, но несложный розыгрыш. Заснуть в сарае я мог и так, от усталости. Нож Зойка могла и без отвода глаз взять у тети Светы, Виталик мог притвориться. Все они – одна компания. И ручной волк не редкость… Но, глянув на эту зверюгу, которая гнала нас вчера в тумане, а сейчас мирно бежала у колеса, я опять верил Зойке. Интересно, как случится превращение. Как в ужастиках про вервольфов, когда волчья шкура трещит, лопается, и в крови и слизи из-под нее появляется голый человек? Или как в старом клипе Майкла Джексона, где он то начнет обрастать шерстью, то станет обычным человеком, и все – с песенкой?

Бежавший ровной трусцой волк вдруг сбился с шага, дернул ушами, прислушиваясь, и стал отжимать Зойкин велосипед к обочине. Пришлось остановиться. А волк обернулся, приглашающе повел головой, и, не задев ни листка, шмыгнул за придорожный куст. Зойка вломилась за ним вместе с великом, только ветки затрещали. Потом и Жека полез в кусты. Сроду он так не слушался ни меня, ни родителей. Сперва сто вопросов задаст: и как, и почему, и зачем оно надо, и что ему будет, если не послушается, и не удастся ли выклянчить какую-нибудь награду за то, что послушается… А тут смотрю, прет мой Жека напролом. Велик цепляется, ветки хлещут, он ойкает, но лезет.

Морок это ведьмачий, понял я. А вот назло не поддамся!

Зойка с Жекой повозились за кустом и притихли. Тогда я расслышал, что вдалеке гудит-подвывает автомобильный мотор.

Стало одиноко и жутко среди огромной темной тайги. Я попытался уговаривать себя – подумаешь, мотор, не «Мессершмитт» же там летит с фашистом. Вспомнился вчерашний очкарик за рулем «шишиги» с намалеванным черепом – ведь чуть не сбил Зойку и ухом не повел… На всякий случай я отошел подальше на обочину, к самому кусту. Зойки с Жекой не было ни видно, ни слышно, и мне почудилось, что их уже нет – заблудились, пропали! Хотел позвать, но горло перехватило. Я засипел, рванулся, таща за собой застревающий «Пежо» – и сам не заметил, как очутился за кустом.

Протестующе пискнула Зойка – в потемках я чуть не наступил ей на голову. Вся компания лежала, как партизаны в засаде, глядя на дорогу, по которой уже метался свет приближающихся фар. Бросив велик, я лег рядом на колкую подстилку из сухой хвои. Волк ткнул меня носом в бок и насмешливо фыркнул.

– Автобус, – объяснила Зойка. – Он сегодня на час раньше возвращается.

– Почему? – не понял я.

– Потому что ты Москва дремучая! Сообрази: поезда же идут в разные стороны! Вчера автобус встречал московский, сегодня – обратный, из Читы, а он приходит на час раньше.

– А прячемся зачем?

– Мало ли… Вот остановился бы шофер: «Куда вы да зачем, а давайте я в город вас отвезу»… Или кто увидит, что мы ночью едем на станцию, и тоже попрется – на спор там или смелость испытать.

Сегодня автобус не скакал по дорожным ухабам, а с достоинством переваливался. Водитель не спешил и берег рессоры. В салоне горел свет. Компания школьников горланила и кукарекала в открытое окно; у другого бабка жевала огурец. На вчерашнее бегство это было совсем не похоже. В полночь, когда является призрачный поезд, все будут дома.

Мы встали, отряхнулись от приставшей к одежде прелой хвои, подняли велосипеды и вышли на дорогу. Зойка проводила автобус завистливым взглядом – ясное дело, пассажирам сейчас лучше, чем нам.

Вдали заревел тепловоз – какой-то поезд подал сигнал, подъезжая к заброшенной станции, и без остановки простучал дальше.

– Владивостокский, двадцать три двадцать, – сказала Зойка. – Времени у нас навалом, а ехать осталось всего ничего. Теперь не торопимся. Попадем на станцию минут за пять до полуночи, вот и будет в самый раз. Чего зря торчать в нечистом месте!

Соглашаясь с племянницей, дядя Тимоша повилял хвостом.

Глава XVII. Ведьмачьи тайны

Мы шли по ночной тайге, толкая велики.

Фару, наш единственный свет, Зойка, судя по всему, одолжила в музее. Там даже аккумулятора не было: колеса крутятся – горит, не крутятся – гаснет. На скорости пешехода из фары выдавливался чахлый лучик, способный только намекнуть, что где-то в далекой галактике есть осветительные приборы.

Жека попытался ехать, но, боясь темноты, крутил кренделя вокруг Зойки, пока не влетел в лужу. Притих и поплелся самым последним, хлюпая промокшими кроссовками.

На миг заслонив луну, в небе промелькнул крылатый силуэт, упал на обочину, и там послышался писк.

– Сова мышкует, – заметила Зойка. – Алеш, я все хочу спросить, что вы на станции видели.

– А ты не знаешь? – удивился я.

– Откуда? Без дела я бы нипочем туда не пошла. На тех, кто видел, порча нападает. Они сразу бегут к дядь Тимоше. А какие не бегут, у тех начинается: от кого жена уйдет, кого с работы выгонят.

– И поэтому ты нас бросила?

– Не бросила, а переждала и вернулась!

– А тебе не странно так жить? Порча, морок, ведьмак… – спросил я, поглядывая на трусящего рядом волка.

– Не странно или не страшно? – не расслышала Зойка.

– И то, и другое.

– Нет, это разные вещи. С дядь Тимошей странно, а я его люблю. Он бабушку вылечил, когда она умирала совсем. А вот на станции страшно. Вам Светлана Владимировна рассказывала про шаманский поезд?

– На котором их в лагеря увезли? Рассказывала.

– Они все и наколдовали. Туда, на станцию, собрали и священников, и бурятских шаманов, и наших русских колдунов. Все понимали, что живыми не вернутся. Священники молятся, шаманы камлают, колдуны колдуют. Вот так все вместе они прокляли наши места. Ты спроси у Светланы Владимировны, сколько народу жило тогда в Ордынске, а сколько сейчас. Меньше четверти осталось. У нее-то свое объяснение: экономика, обозный завод закрыли – был у нас такой давным-давно, делал телеги для всего Забайкалья. Только ведь на заводе можно делать, скажем, лодки деревянные, раз телеги больше не нужны. Так что еще неизвестно, то ли народ разъехался из-за того, что завод закрыли, то ли наоборот: завод закрыли из-за того, что народ разъехался.

– Это дядя Тимоша так говорит? – спросил я.

– Люди. А дядь Тимоша говорит мало и не всегда понятно. Скажет, а ты полдня расшифровывай. Так что там, на станции? Ты не сказал, – напомнила Зойка.

Впереди уже виднелся конец просеки, залитый лунным светом.

– Увидишь, – пообещал я.

– Нет, мне дядь Тимоша запретил. И вам тоже. Будем сидеть в доме и носа не высовывать.

– Там проезжает старинный поезд с паровозом, только его не видно. Тень одна и звуки, – сказал я, чувствуя в спине знакомый холод.

Но Зойку эта картина не впечатлила:

– А говорили-то! – хмыкнула она.

Мы успели вовремя. Достали из-под пола свечу, нашли по натекам воска, где она стояла, зажгли, капнули на доску, прилепили. Нож воткнули в старую отметину. В разбитые окна уже врывались шумы приближающегося поезда. Волк от нетерпения перебирал лапами.

Зойка отошла к разрушенной печке и нас потянула за собой. Вихрь бежал по придорожным кустам. В эту ночь он был сильнее, и лязг паровозных шатунов звучал громче. Пыльная лента перрона серебрилась под луной, а рельсов я со своего места не видел. Жека забился в угол. Я положил руку ему на плечо и почувствовал, что он дрожит.

– Ты что, брат?

Он мотнул головой: все в порядке.

Тень упала на перрон. Сегодня она была шире и гуще; в глубине мне чудились мерцающие искры. Зойка отвернулась в угол, а я смотрел. Ну и пусть порча, мы со вчерашнего дня порченые.

И вдруг Жека, вывернувшись у меня из-под руки, бросился к окну и рыбкой нырнул на перрон. Я еще чувствовал пальцами его тонкое плечо, а брат, держась за разбитую коленку, ковылял к рельсам.

Не помню, как я выпрыгнул за ним. Саднило руки; я катился по шершавому, как наждак, асфальту. Жека уходил, прихрамывая, и до рельсов ему было ближе, чем мне до него.

– Жека, брат! – закричал я, перекрикивая стук колес.

Он обернулся, такой маленький, и помахал мне рукой. Потом шагнул на край, но я уже бежал, я успел сбить его с ног и накрыть собой. Паровоз оглушил свистом, и поехали вагоны. Как из-под воды слышался грохот колес. Сегодня в призрачном поезде не пели. Асфальт гарцевал под нами, как бешеная лошадь, и норовил сбросить под невидимые колеса. Я держался, ломая ногти, пока кто-то не рванул на мне рубашку:

– Очумели, Москва дремучая! Вставайте, все прошло!

Я осознал, что на самом деле прошло, и колесный стук удаляется, а брат – вот он, дрыгается подо мною, как лягушонок, и кричит:

– Алешка, задавишь!

* * *

Когда мы вернулись в каморку, волк сидел в углу. Свеча не горела. Неглубоко воткнутый нож выпал из доски, только на этот раз не провалился под пол.

Не удалось, подумал я.

Кусты на задворках дома раскачивались, там стукало и булькало. Похоже, кто-то бил ногой по железке, заводя мотоцикл. Волк беззвучно скалил клыки. Косясь на нас одним глазом, он попятился для разгона и выпрыгнул через подоконник.

Мотоцикл наконец завелся и, подминая кусты, выехал на перрон.

Тут началось всеобщее ликование, Зойка с визгом бросилась дяде на шею, Жека, взяв нож в зубы, танцевал вокруг них лезгинку. Он с самого начала по-свойски держался с ведьмаком. Еще бы, ведь Жека расчесывал ему шерсть, когда дядя Тимоша был в шкуре волка.

Да, превращение оказалось не такими эффектным, как в кино. Разум ведьмака (или душа, или, может, личность – я не мог подобрать слово) как-то вселялся в настоящего волка. Судя по всему, человеческое тело на это время замирало и дожидалось хозяина где-нибудь в коляске мотоцикла.

Кстати, волк убежал недалеко. Я разглядел его в редком кустарнике за домом. Волк обнюхивал себя, встряхивался и по-кошачьи вылизывал шерсть, избавляясь от человеческого запаха. Едва ли он понимал, что произошло.

Меня знобило от любопытства, как Жеку под елкой с еще не развернутыми подарками. На языке вертелись десятки вопросов. Но ведьмак быстро меня остудил. Я спросил про морок, он ответил: «Скажу, что колдовство, – не поверишь, скажу, что нейрогипнотическое программирование, – кивнешь с умным видом и не поймешь». То же и с волком. Попросту говоря – переселение душ, по-научному – это самое программирование.

Теперь-то я понимаю, что ведьмак, может, и рад был бы ответить, да только многое не передашь на словах. Как ездят на велосипеде? Инженер тебе напишет формулы, объяснит про гироскопический момент. Но формулы еще никого не научили кататься на двух колесах, и наоборот: миллионы людей катаются без формул и не падают.

Ладно, это я сейчас такой умный. А тогда обиделся. Ах, так, думаю, не хотят со мной разговаривать? И не надо! Я в друзья не набиваюсь. Тоже мне, светило народной медицины. Видал я, как это светило блох из шерсти выкусывало!

А Жеку ведьмак посмотрел в ту же ночь и сказал, что лечить его синдром не надо, все само пройдет. То есть можно сделать из моего брата примерного мальчика. За пять минут можно – тем же программированием. Только это будет уже не Жека, а маленький робот. Хорошего человека воспитывают годами, и ускорять это дело – все равно, что дергать за хвостик морковку, чтобы она побыстрее росла.

Остаток ночи мы провели на сене с замороченным Виталиком. Его мертвецкая неподвижность и особенно рука на пистолете под мышкой здорово давили на нервы. Жека с Зойкой давно сопели, приткнувшись друг к другу под теплый бок, а я смотрел в дырявую крышу сарая с просвечивающей луной и боялся.

Из распахнутой двери тянуло холодом и ночной сыростью. Дверь оставила открытой Зойка, чтобы с первыми лучами солнца Виталик отошел от морока… Допустим, отойдет. А что потом? Продолжит с того места, где остановился вчера: станет волка убивать. Пистолет в руке, палец на спусковом крючке, только сам стрелок почему-то валяется в сене, и волка не видно… Пальнет? Легко. От неожиданности или чтобы пугнуть волка, но пальнет, а тут Жека и Зойка… Я перелег, заслонив их от Виталика. Стало еще страшнее, зато легче на душе. Один я бы ушел ночевать во двор – там есть стожок сена. И Жеку бы отнес на руках, не спрашивая. Но Зойка без оглядки верит в «дядь Тимошу», который все знает наперед и, конечно, заморочил Виталика по-хитрому, чтобы тот даже не кашлянул в нашу сторону. Зойка со мной не пойдет, а я не умею бросать своих.

Светало, из тьмы за дверью проступил сбегающий к реке луг в блестках росы. В сарае немного развиднелось; я огляделся и понял, что смогу подстраховаться. Тетя Света рассказывала, что в бою затыкала за ремень лопатку, чтобы защитить живот. А здесь лопат хватило бы на взвод толстых солдат. Толстых, потому что лопаты были не маленькие пехотные, а полноразмерные садовые и даже совковые.

Сено под нами лежало горой в мой рост, черенок лопаты уходил в него полностью. И я отгородил Виталика двойным барьером, втыкая лопаты вверх ногами. Сам вооружился пустым черенком, чтобы, если успею, врезать ему по руке с пистолетом.

В такой крепости я перестал бояться и уснул, хотя собирался посмотреть, как с Виталика спадает морок.

Разбудило меня шарканье, как будто наждачкой чистили кастрюлю. Младший лейтенант яростно тер ладонями небритые щеки и гримасничал. Когда он закончил, на лицо вернулась застывшая со вчерашнего дня кривая улыбка.

– Это зачем? – кивнул Виталик на мой лопатный барьер.

– Защита. Вы за пистолет хватались во сне, – ответил я почти правду.

– А почему не разбудил?

– Не смог.

– Все от нервов, – решил Виталик, снова принимаясь тереть щеки. – Я ж, считай, сутки был как на иголках из-за этой кражи. Ну и перегорел. Как в колодец провалился: ничего не помню!

Виталик не сводил с меня глаз, словно ждал подсказки. Я сообразил, что волка он точно не помнит. А меня помнит. Стало быть, вчерашний день закончился для него разговором с Зойкой у огородного плетня или чуть позже, когда младший лейтенант пошел за нами в сарай. Ай да ведьмак! Он же не только людям головы морочит, но и память умеет стирать как ластиком!

Я только раз видел, как человек теряет сознание. Один дачник на пляже сидел рядом с нами, читал, и вдруг – кувырк лицом в газету… Его водой отливали.

– Тепловой удар, – подсказал я.

Виталик охнул:

– Точно! Я же огород вскапывал в пиджаке, чтоб пистолет не светить. Запарился…

Вчерашняя кривая улыбка на лице младшего лейтенанта выпрямилась и расползлась еще шире. Он подхватил охапку сена и подбросил вверх, устроив салют, а сам откинулся на спину и разбросал руки.

– Хорошо!

– Что хорошо – тепловой удар?

– Ага, – сияя, подтвердил Виталик.

Только тогда я понял, какой ужас его грыз: крепкий парень, не пьяный и не стукнутый по голове, забыл полсуток жизни. С такими тараканами не служат в полиции, а в обитой поролоном палате ведут беседы с покладистым врачом: «… и в ямку закопал, и надпись написал»… Ох, не зря ведьмаков боялись в старину. Да и сейчас, конечно, боятся, только не все. Для большинства-то дядя Тимоша – сельский знахарь: травки собирает, хромых лечит… И может сотворить с тобой что захочет, а ты и не вспомнишь ничего. Жутко даже думать о таких вещах. Сразу чувствуешь себя маленьким и беззащитным.

Ведьмак не вышел проститься с нами. Крикнул Виталику в окно, что воры сами себя окажут, и – общий привет. Я даже лица его не разглядел. Ночью он был в надвинутой до бровей кепке, козырек на носу. И пилил на мотоцикле со скоростью наших великов, задрав голову, как слепой. Чудом не скатился в кювет.

Потом-то я узнал, что всемогущий ведьмак просто стеснялся: его кожная болезнь заползла на лицо.

Глава XVIII. Прибавление в нашем семействе

Никто не заметил, когда Жека успел приманить чужую собаку.

В деревне мы задержались минут на десять, пока Виталик пытался запихнуть наши велосипеды в приехавший за ним «уазик». По-моему, он тянул время, надеясь, что ведьмак выйдет и скажет о ворах что-нибудь внятное. Ведьмак не вышел, велики не поместились, и Виталик укатил на четырех колесах, а мы – на двух.

За деревней оглянулись – здрасьте! Бежит рядом с Жекой псинка. Не большая и не маленькая, хвост бубликом, глаза разные: правый льдисто-голубой, левый золотистый (у лаек это не редкость). А морда деловитая! Увидишь такую морду, и на ум приходят полицейские словечки: «гражданин Собакин, находясь при исполнении»… Кто сказал «с целью облаять велосипед»?! Как только вам в голову пришло такое?!

Я решил не вмешиваться. Пусть больной проявит самостоятельность. Объяснит десантной тете, откуда прибавление в нашем семействе, узнает, что она думает о краже собак…

Километров пять мы проехали молча. Зойка оборачивалась, надеясь, что Гражданин Собакин отстал, но тот с независимым видом трусил у колеса. Наконец, Зойка остановилась и преградила Жеке дорогу.

– А че я-то?! Она сама ко мне подошла! – сразу заныл больной.

Гражданин Собакин, воспользовавшись моментом, обнюхал Жеку, покрутился у его ног, лег и умиротворенно вздохнул. Так он вздохнул, что всем стало ясно: пес признал хозяина, и ничего с этим не поделаешь.

– Ты хоть понимаешь, что подставил меня и дядь Тимошу?! – обрушилась на Жеку Зойка. – В деревне никому не интересно, кто ты такой – Женя из Москвы или Арчибальд из Бердянска. Ты – тот пацан, которого Зоя привела к Тимофей Захарычу! И за это… – Зойка ткнула пальцем в Гражданина Собакина, тот лениво огрызнулся, – за это, мой голубь сизокрылый, спросят с нас! Хотя и тебе накостыляют.

– Не накостыляют, – бодро пообещал голубь сизокрылый. – Она же сама!

– Она собака, а ты человек! Должен соображать, что у нее хозяин есть!

Жека начал краснеть:

– Не хозяин, а бабушка! Подошла и говорит: мальчику нужен друг!

– Какая щедрая бабушка! – изумилась Зойка. – Сама подошла и собаку подарила!

– Не-а, только на время дала, – вздохнул Жека. – Пока я не уеду.

А ведь не врет, сообразил я. При Жекином таланте растапливать старушечьи сердца ничего не стоит выклянчить собаку, тем более на время. Когда вчерашняя бабка у реки взялась подыскать «рабенку» приемную семью, это было покруче.

Зойка еще не верила:

– А фамилию ты у бабушки спросил? Кому собаку возвращать будешь?

– Не спросил… Ее фотка висит в музее, я и подумал, что она тети-Светина знакомая… А про собаку бабушка сказала, чтобы я ее отпустил, и она сама вернется.

– Эта вернется, – подтвердила Зойка. – Ты хоть знаешь, какая собака тебе досталась?

– А то ж! Я все породы знаю, – похвалился Жека. – Это лайка. Или правильно «лайк»? Пацан. Будет музей тете Свете охранять.

– Москва дремучая, ничего ты про лаек не знаешь, кроме названия, – махнула рукой Зойка. – Ладно, погнали. Но бабушку на фотке ты мне покажешь!

И мы погнали. Гражданин Собакин, освоившись в компании, стал гоняться за музыкальным «Пежо» и взлаивать, когда пружины особенно громко визжали на колдобинах. Зойка гадала, какая такая щедрая бабушка раздает собак будущим второклассникам. Она помнила все музейные фотографии старух в национальных костюмах и замучила нас разговорами: «Как же ты не заметил бабушку Дамдинову, она из калитки на нас глядела, а на фотке снята в парчовом дэгэле и гуталах из далембы».

Только на полпути к городу мне удалось подкинуть Зойке задачку поважнее. Что значит «воры сами себя окажут»? Сами вернут украденное? А может, выкинут какую-нибудь штуку, которую нельзя будет не заметить? Мы ехали и гадали.

Жека выдвигал ценные предположения вроде: воры выйдут на улицу, снимут штаны и будут кричать: «Кукареку!» Потом притих и стал отставать. Я обернулся. Руля одной рукой, больной трогал щеку. Полез в рот пальцами, покачал зуб… «Опять начинается!» – понял я.

– Чего он? – спросила Зойка.

Я сказал:

– Синдром Боборыкина-Переплюйского, не обращай внимания. Ему хочется поныть, а мы чтоб танцевали вокруг.

Жека со злостью налег на педали.

Продержался он минут пять, а потом вдруг соскочил с велика, упал и прижался щекой к теплому Гражданину Собакину. Мы бросились его поднимать. Жека поскуливал. Щека у него и вправду опухла.

– Застудил, – определила Зойка. – Ночь была сырая.

– Форча, – уголком рта выдавил Жека.

– Да нет, порчу с вас дядь Тимоша снял. Ему только глянуть – и готово.

Жека опять запустил пальцы в рот. Пощупал, подумал и доложил результат обследования:

– Микробы вылазят из засадника.

– Откуда?! – не поняла Зойка.

Оттянув мизинцем губу, Жека показал дырявый зуб.

– Ага! Микробы прятались в засаде, а теперь вылазят и вот-вот начнут бросаться на прохожих!.. И после этого ты будешь говорить, что твой брат не идиот?! – уперев руки в бока, насела на меня Зойка.

– Это ему Скорятин сказал…«Рассадник»! – вспомнил я. – Он говорил, что в зубе рассадник микробов, а не засада.

– Какая разница! – убито вздохнул Жека. – Главное, они добираются до мозга.

– Не доберутся. Они заблудятся в пустоте, – утешила больного Зойка.

Молча стерпев оскорбление, Жека поудобнее примостился щекой к обезболивающей собаке и закрыл глаза.

– Ты ночевать устраиваешься, что ли?! Эй! Инвалид с ампутацией мозга! – не унялся поганый язык.

Жекин психолог обязательно нашел бы у Зойки болезнь со звучным названием вроде Синдром Девичьей Мечты Получить в Бубен.

Я сказал:

– Странно, что вы сегодня еще не подрались. День пропадает зря.

– Это потому что я умираю, – объяснил больной. – А так бы я давно ей врезал!

Сгоряча Зойка обхватила его под мышками и попыталась рывком вздернуть на ноги. Жека вцепился в шерсть на псином брюхе, и досталось Гражданину Собакину. Тот красноречиво ляскнул зубами в сантиметре от Зойкиной ноги.

Зойка села на корточки, подперев кулаком подбородок.

– Какая же ты скотина, Жека! Нашел время выпендриваться… У меня дома бабушка старенькая, за ней ухаживать надо.

Жека совсем закручинился:

– Вот так всегда: одни доживают до старости, и за ними девушки ухаживают, а я…

– И ты доживешь. От зубов не умирают, – отмахнулась Зойка.

– А я не от зубов. Я от микробов. – Жека, раздвинув пальцы, измерил опухшую щеку и показал, как опухоль поползет выше, до мозга. – Потерпите, ребята. Мне уже недолго осталось…

До Зойки начало доходить:

– Алеша, он это взаправду?

– Нет, шучу. Что может быть смешнее смерти второклассника… – сварливым голосом ослика Иа проскрипел больной.

Рядом с нами притормозил грузовик. Водитель посмотрел – отдыхаем, искалеченных не видно – и прибавил газу. Потом остановился старичок на «Волге»:

– Молодые люди, помощь нужна?

– Ехайте, – махнул рукой Жека, – мне уже ничем не поможешь…

Помочь от его синдрома мог бы подзатыльник, но применить это верное средство не давал Гражданин Собакин. Завтра, когда он поест из моих рук и переночует в моем логове, мы станем одной стаей. Может, еще повоюем за место вожака, но по-семейному, не насмерть. А пока Гражданин Собакин признал своим только Жеку. К нам с Зойкой он еще присматривался. Отвесив брату подзатыльник, я был бы зачислен во враги, а у собак это надолго, если не навсегда…

– Эх, а мог бы жить! Вот же невезуха! Главное, совсем чуть-чуть не дотянул до Скорятина! – Я подмигнул Зойке, и она подхватила:

– Да, Скорятин рвет зубы прямо с микробами. Чик – и готово… Но ты, Алеш, не убивайся. Не один же остаешься. У тебя еще сестричка растет…

– ЧТО У НЕГО РАСТЕТ?! – побагровел умирающий.

– Сестричка. Очаровательная кроха… Алеш, я тебе точно говорю: сестра лучше брата. Подрастет, и будешь с ней играть…

Жека закряхтел и встал, дрожа в коленках, как Илья Муромец, пролежавший на печке тридцать три года:

– Поехали!

– Гагарин! – одобрила Зойка.

Чтобы облегчить Жеке боль, Зойка предложила накинуть Гражданина Собакина на плечи, вроде воротника. По-моему, издевалась, но брату понравилась идея. Жеку взгромоздили на велосипед, Собакина уложили. Он висел, не ерзая, только деликатно отворачивался, чтобы не дышать Жеке в лицо. Им даже удалось проехать шагов пять, но потом у Жеки подогнулась спина, и пирамида полетела на землю.

– Тяжелый, – объяснил Жека, опять приникая к Собакину.

В конце концов Зойка своей косынкой привязала больному к щеке нагретый солнцем ком засохшей земли. В таком виде Жека поехал, то и дело останавливаясь, чтобы сменить остывшую землю под повязкой.

Щека раздувалась и раздувалась. Пока добрались до города, Жека с одного профиля стал похож на поросенка. Он еле крутил педали, шарахаясь по всей ширине дороги и заставляя сигналить обгонявшие нас машины.

Я взял брата на раму и помчался к Скорятину. Зойка ехала впереди, показывая дорогу. Маленький Жекин велосипед она бросила за чей-то забор, сказав, что со двора не уведут.

Еще за квартал до кабинета стоматолога на стенах начали попадаться таблички без знаков препинания: «ЗУБ врач техник». Жека подвывал от нетерпения. Мы с Зойкой жали на педали, по-гонщицки привстав с седла. Собакин старался не отставать. Вываленный язык трепетал за ним, как розовый слюнявый флаг.

Глава XIX. Как воры себя оказали

У подъезда двухэтажного жилого дома красовалась вывеска с номером квартиры Скорятина и часами приема. Под ней кто-то налепил скотчем записку: «Сегодня приема не будет». Соскочив с багажника, Жека влетел в подъезд, только дверь бухнула.

Мы догнали его уже у квартиры. Больной не переставая жал на звонок. Из глаз у него текли слезы. Записка «Приема не будет» была и здесь; Жека успел порвать ее в клочки.

– Пошли в поликлинику, – вздохнула Зой-ка. – Ничего, что ты нездешний, с острой болью примут.

Продолжая трезвонить, Жека отчаянно замотал головой. У него не было сил терпеть.

Наконец дверь открылась. Женщина в белом халате и марлевой повязке начала:

– Написано же…

– Гав! – вынырнув между наших ног, Гражданин Собакин подскочил так высоко, что хвост-бублик мазнул меня по подбородку. Женщина отшатнулась, и Жека прорвался в коридор. Оттеснив хозяйку, мы бросились догонять больного. Гражданин Собакин неторопливо клацал когтями по паркету, прикрывая наши тылы.

В глубине квартиры за раскрытой дверью виднелась спинка зубоврачебного кресла. В нем и нашли Жеку. Исстрадавшийся больной успел повязать себе на шею салфетку и невнятно орал:

– Руите!

Это не все. Кресла было два, и во втором лежал Скорятин Борис Михайлович. Я узнал его только по лысине и мятому пиджаку на вешалке. Жекина распухшая щека выглядела жалким прыщиком по сравнению с двумя дынями Скорятина. Щеки его были шире плеч. Глаза и нос утонули в них, как гвоздики в диванной обивке. Из отверстия в этой невероятной харе торчала трубка. Насосик, чавкая, выбрасывал в сток розоватую от крови слюну. В плевательнице валялись три вырванных зуба. Я не заметил на них ни червоточинки: образцовые были зубы, отбеленные, как сахар.

Мы с Зойкой переглядывались, немо разевая рты. Вошла женщина и договорила:

– Написано же, приема не будет! А вы ломитесь, да еще собаку привели!

– РУИТЕ!!! – взревел Жека.

– Гав! – потребовал Гражданин Собакин.

Я попросил:

– Рваните вы ему этот зуб. Молочный же, секунда – и готово. Дольше будете нас выпроваживать.

– За молочный двести рублей, – предупредила женщина.

Я полез по карманам. А женщина, оглядываясь на Скорятина, пшикнула Жеке в рот из баллончика, взяла щипцы и вынула зуб легко, как семечко из подсолнуха.

– Погоди. – Она отвела мою руку с деньгами. – Звонок отключить сможешь?

Я сказал:

– Конечно. Если кусачки найдете.

Она дала зубоврачебные, жуткие на вид. Обернув их большой салфеткой, чтобы не ударило током, я встал на стул и перекусил проводок.

– В расчете, – кивнула женщина, выпроваживая нас за дверь.

Щелкнул замок. Мы слышали, как она громко сказала:

– Борик, если не поможет супрастин, я вызову «Скорую»!

Весь визит к стоматологу, включая разглядывание Скорятина и перекусывание проводка, уложился минуты в две. Мы еще плохо соображали, что произошло. Жека молчал – с замороженным ртом не поговоришь.

– Легче тебе? – спросил я.

Брат пожал плечами. Его поросячья щека не стала меньше. Кожа на ней натянулась, и нос уехал набок.

Про Скорятина Зойка авторитетно сказала:

– Аллергия. Некоторых от укуса пчелы так раздувает, что могут задохнуться.

Я сомневался. У Жеки аллергия на шоколад, а он все равно нет-нет да и налопается конфет. Пока сидишь с ним в очереди к врачу, насмотришься на всяких аллергиков: и на сопливых, и на слезливых, и на распухших. Но таких рож, как у Скорятина, просто не бывает. Разве что в мультиках. Нет, что-то здесь другое…

У меня еще тряслись поджилки после бешеной езды. На велосипед было противно смотреть, а не то что садиться. Зойка, похоже, чувствовала то же самое. Не сговариваясь, мы пошли пешком, и это спасло нам жизни.

Я не преувеличиваю. Как тут еще сказать, когда во двор на приличной скорости влетает грузовик?!

Он промчался у самой бровки тротуара, сигналя и дребезжа бортами. Окажись мы на пути, снес бы… С выгоревшего на солнце тента скалился знакомый череп с костями. «Шишига» археологов! У людей в кабине были странно большие головы; казалось, что они в розовых гоночных шлемах, закрывающих лица.

Сворачивая к подъезду Скорятина, «шишига» влетела на газон, сломала молодое деревце и остановилась, с отчетливым стуком ударившись в стену. Водитель и пассажир вывалились из кабины, оставив дверцы открытыми. Поднимались они по стеночке.

– Опять пьяные! Они доездятся, – с презрением сказала Зойка. И охнула.

Я уже рассмотрел, какие там «шлемы». Щеки нарушителей были видны со спины. Когда один повернулся в профиль, оказалось, что у носа он держит очки. Дужки не налезали на распухшую физиономию. Тут на глаза ему попалась записка «Приема не будет». Воя и невнятно ругаясь, очкастый разорвал бумажку и стал топтать клочки.

Мы с Зойкой переглянулись.

– Как думаешь, Алеша, это считается оказали себя?

Я сказал:

– Похоже. Но при чем тут Жека?

Больной негодующе замычал, всем видом показывая, что он тут совершенно ни при чем. Но у меня на этот счет уже были кое-какие соображения.

– Выворачивай карманы, – приказал я.

Жека замотал головой и попятился. Понятно, теперь жди беготни с воплями, а в карманах может и не оказаться ничего важного. Как же братец достал меня со своим синдромом!

Я похрустел пальцами, как профессор Мориарти, и медленно пошел на брата. Жеке скорчишь рожу, и без всякой компьютерной графики со звуковыми эффектами он уже в игре: покраснел, запыхтел, глаза шальные – а вдруг это не я, а монстр? Нет, он знает, что монстры только в ужастиках, он видит, что перед ним брат. НО ВДРУГ?..

– Отдаш-ш-шь? – прошипел я.

Жека в ужасе пискнул, и…

Раз! – что-то дернуло меня сзади за пояс, и я больно плюхнулся копчиком на асфальт.

Два! – та же непонятная сила толкнула в грудь. Я упал навзничь, мелькнуло небо, и надо мной, капая слюнями, нависла оскаленная морда.

– Фу! – не растерялся Жека. – Ффой! Аёфа ффой!

Я ничего не разобрал, кроме команды «фу!». Гораздо важнее то, что ее понял Гражданин Собакин. Слез с меня, напоследок больно даванув лапой под ложечку, и уселся – пасть до ушей.

– Ну, Москва дремучая, видите, какой это пёс? – хихикала Зойка.

– Фто-оже-ой? – предположил Жека.

– Не сторожевой и не ездовой. Глянь, холка чистая, шерсть густая. Этот пес ошейника не знал, в упряжке не ходил. Он охотничий! Медвежатник.

– Прямо-таки медвежатник? – Я посмотрел на Гражданина Собакина. Мелкий он был. Не внушительный. И хвост этот бубликом…

– Кто тут сомневается, великий нанайский охотник Дерсу Узала? – съехидничала Зойка. – Забыл, как тебя только что валяли?.. Лайки так хватают медведя за окорока и заставляют сесть.

– А защем шажать ведведя? – не понял Жека.

– Чтобы не убежал или на охотника не бросился, Москва дремучая!

Потрясенный героизмом Гражданина Собакина, Жека притих и позволил обшарить себе карманы. Я выгреб пригоршню блестящих шариков, отвинченных от музейной кровати.

И в тот же миг у меня заломило зубы.

Глава XX. Собака с неправильной кличкой

Я не стал дожидаться, когда мне разнесет щеку, как брату, и разжал руку с шариками.

Щелк! – один шарик скатился с ладони и упал на асфальт. А мне в коренной зуб, в самый нерв, как будто ввинтили штопор! Уй-я-а! Меня-то за что?! Понял, понял уже: держать у себя шарики – больно, а выбросить – НЕСТЕРПИМО больно. Верну их в музей. Сейчас и верну. Ага, немедленно! Мухой!

Я так сжал в кулаке оставшиеся шарики, что вырвать их можно было, только разрубив пальцы. Нагнулся за упавшим (штопор тем временем досверливался до мозга)… Шарик откатился к Жеке – в аккурат под правую ударную ногу. Сообразив, что сейчас будет, я бросился спасать музейное имущество.

Успели оба: Жека пнул изо всей силы, но мгновением раньше я грудью упал на шарик.

Блаженство… Подумаешь, влетело по ребрам кроссовкой. Главное-то, главное – штопор остановился! Зубы ломило, но терпимо – так бывает, когда в жару хватишь воды из холодильника.

Жека оттопырил губу, готовясь получить подзатыльник и зареветь, а я лежал на пыльном асфальте и улыбался.

– Я знаю, в кого у тебя брат ненормальный, – сообщила Зойка и, чтобы не было сомнений, показала на меня пальцем.

– Нормальный брат, – ответил я, вставая и отряхиваясь. – Маленький просто.

Шарики я бережно ссыпал в задний карман джинсов и застегнул на «молнию».

В музей возвращались обычным порядком: я на «Пежо», Зойка – на своем велике. Безлошадный Жека устроился пассажиром у нее на багажнике.

Отдав наворованные шарики, больной пошел на поправку. Поросячья щека на глазах сдувалась и обвисала, превращаясь в бульдожью, потом кожа на ней подтянулась, и Жека стал как новенький. Не прошло и пяти минут, как он вовсю зачирикал оттаявшим языком, опять о чем-то споря с Зойкой.

А у меня все сильнее и сильнее ныли зубы. Казалось, что их медленно выкорчевывают каким-то пыточным инструментом. Я крутил педали, как заводной, не обращая внимания на крики отставшей Зойки.

Домчался, бросил велосипед у музейного крыльца и рванул по залам, не разбирая дороги.

В глазах стояла кровать, ждущая свои шарики. Ветхая, неуклюжая, больная ржавчиной, разъедающей изнутри пружины и трубки… Да еще Жека украл последнее старушечье украшение. Я жалел ее.

Первый шарик я достал еще на бегу. Редкие экскурсанты шарахались, как от взбесившегося грузовика, когда я проносился мимо длинными прыжками, вытянув далеко вперед руку с зажатым в кулаке шариком.

По лестнице в тети-Светину мансарду я, кажется, не взбежал, а телепортировался. Подскочил к заждавшейся кровати и сразу стал прикручивать шарик на место.

Не знаю, как я понял, что шарик не отсюда. Выглядели они одинаково, но кровати было не все равно, и я стал подбирать шарики к тем прутам, на которых они сидели раньше. Кровать довольно пела пружинами.

В тот миг, когда я затянул последний шарик на последний оборот резьбы, боль как отрезало. Я пощелкал зубами – нормально. Пошатал кровать – железка железкой, смешно, что я относился к ней, словно к живой…

Сковырнув кроссовки, я рухнул на свой спальный сундук и закинул руки за голову. Красота! Только болят натруженные педалями ноги. И ребра там, куда пнул Жека. И копчик – это меня Гражданин Собакин уронил. И подбородок… Чем и когда меня стукнуло в подбородок, я забыл, но прилетело знатно. На ощупь челюсть казалась здоровенной, словно к ней прилепился пирожок. Будет у меня теперь мужественный подбородок…

В открытый люк мансарды доносился негодующий Зойкин голос. Ага, добралась и сразу же зацепилась с кем-то поганым языком. С Жекой, с кем же еще… А вот не встану! Без меня разберутся.

Заскрипела деревянная лестница, и над срезом люка показалась растрепанная Зойкина голова:

– Ты знаешь, что опять учудил твой брат?!

– Не знаю, – сказал я и стал рассматривать гравюру с геройским казаком Кузьмой Крючковым.

Кузьма не суетился, а спокойно себе протыкал пикой немцев. На нем отдыхал глаз. Вот занят человек делом: протыкает уже сто лет подряд и будет протыкать, пока гравюра не рассыплется от старости. И никто никогда не станет орать: «Ты знаешь, что опять учудил Кузьма Крючков?!»

– Эй! Тебе неинтересно, что ли?! – опешила Зойка.

– Интересно. Расскажи.

– Нет, ты должен сам видеть!

– Кому я должен, всем прощаю.

– Расслабился! На постель в грязной одежде… – с завистью сказала Зойка. Вылезла из люка и уселась у меня в ногах.

Кряхтя, словно маленький старичок, в мансарду поднялся Жека, за ним клацал когтями Гражданин Собакин. Оба как вошли, так и упали: Жека на кровать, Собакин – рядом, на пол.

Я спросил:

– Что еще ты успел натворить, чудовище?

Жека пожал плечами, Гражданин Собакин вильнул хвостом.

– Он показал портрет бабушки, – наябедничала Зойка.

– Рожи корчил, что ли? – не понял я.

– Да нет, портрет бабушки, которая лайку ему одолжила.

– Обещал и показал, – буркнул Жека.

– Скажи, ЧТО ты показал! – насела Зойка.

– Портрет!

– Чей?!

– Бабушкин!

– Шаманки портрет он показал! – рявкнула Зойка. – Старинный, в зале народных обычаев. Прикинь, Алеш! Я сперва подумала: ошибся, бывает… Веду его к другим фоткам, поновей: здесь бабушку ищи! А он – опять к шаманке… Чучело, ты хоть понимаешь, что ее сфотали еще до революции?!

Жека покладисто кивнул: до революции так до революции.

– …А потом всех шаманов увезли на поезде!

Жека и на это кивнул: увезли так увезли.

– …Ну! Разве она могла тебе собаку дать?!

– Дала же, – развел руками Жека.

– Но как?! Она же давно МЕРТВАЯ!!

– Сама ты мертвая! – обиделся за шаманку Жека. – Что я, мертвых не видал? Они в лохмотьях; глаза тухлые, волосы растрепанные, на пальцах ногти дли-инные, потому что волосы и ногти после смерти еще растут. – Жека понизил голос до таинственного полушепота: – И этими длинными-длинными ногтями… они…

Зойка доверчиво наклонилась, чтобы лучше слышать, и мой братец не упустил такой замечательный случай.

– …ВПИВАЮТСЯ ТЕБЕ В ГОРЛО! – проорал он со всей мочи, выбрасывая навстречу Зойке скрюченные пальцы.

Не достал, но ей хватило. Побледнев, Зойка пискнула, как придавленный котенок, и схватилась за сердце. Впечатлительная.

– Алеша, – отдышавшись, начала Зойка, – в детстве я думала, что москвичи – отдельный, сказочный народ. Вроде эльфов, только не все ушастые. Взять Светлану Владимировну. Она идет – и за квартал видать, что москвичка. Тащит с помойки какой-нибудь стул обшарпанный – все равно москвичка! Дама!.. Я думала, что все москвичи такие, и это справедливо, потому что в столице должны жить необыкновенные люди… А потом я встретила это сопливое недоразумение в вечно спадающих штанах! – Зойка театральным жестом указала на Жеку. – Этого собачьего вора и тупицу, неспособного даже складно соврать…

Поганый язык вошел в рабочий режим. Поняв, что это надолго, я ушел в ванную. Умылся. Прижег йодом ссадины и царапины. Заглянул в нашу комнату – Гражданин Собакин дрых, задрав лапы кверху, Жека наслаждался Зойкиным вниманием, а сама ругательница клевала носом от усталости. Поганый язык молол, не снижая темпа, как будто внутри у Зойки играла запись «Избранные ругательства и оскорбления».

– Зой… Извини, что перебиваю. Может, чаю попьем? – предложил я.

– Ага, счас… Если бы твой брат учился в нашей школе, то специально для него пришлось бы открыть класс «Ю» с единственным учеником, потому что второго такого идиота не найти ни в Ордынске, ни во всем районе! – выпалила Зойка. – Алеша, ставь чайник, а я пока умоюсь.

И она удалилась с победным видом.

– Класс «Ю» – это все-таки не «Я»! Как считаешь, она дает мне шанс на когда вырасту? – задумчиво спросил Жека. «Идиота» он пропустил мимо ушей, а ведь вчера рвался поколотить Зойку за такие оскорбления.

– Ты о чем, брат?! Влюбился, что ли?!

Жека тяжело вздохнул:

– Она пойдет в седьмой класс! Между нами пропасть…

– Влюбился… Значит, шаманку ты придумал? Хотел Зойку подразнить?

– Не-е, – замотал головой Жека, – шаманка всамделишная была. Точь-в-точь как на фотке.

– А почему мы с Зойкой не видели?

– Так вы мой велик дяде Тимоше сували!

Я аж растерялся от такого нескладного вранья. Вот на фига мы стали бы сувать, то есть совать ведьмаку детский велик, из которого выросла даже щуплая Зойка? Чуть погодя до меня дошло: а ведь было дело! Ночью, когда возвращались со станции, Жека напросился к ведьмаку на мотоцикл, а велосипедик мы с Зойкой запихинули в коляску. Долго провозились. Мешался руль; я хотел ослабить его гаечным ключом и развернуть вдоль рамы, а Зойка полезла приматывать велик веревкой и путалась под ногами. Пока мы с ней цапались, Жеке успели бы подарить свору собак. Но все равно в истории с псом и шаманкой оставались непонятные места.

– Это ночью было, – сказал я, – а Собакин к нам пристал только утром.

– Значит, гулял, – пожал плечами Жека. – Мало ли какие дела у охотничьего пса!

– Допустим, – не сдавался я. – А дядя Тимоша видел шаманку?

– Ну… Он как бы смотрел в нашу сторону… Только мы с ней за кустик отошли… – замямлил Жека.

– Ты боялся, что она попросится на мотоцикл, – понял я.

– В общем, да, – со вздохом признал мой хитромудрый братец. – Но я не в том смысле боялся, в каком ты подумал!

– А в каком я подумал?

– Откуда мне знать, это же ты подумал, – вывернулся Жека.

– Я подумал, что свинья ты, братец! Бабулька к тебе со всей душой, вон какого пса дала, а ты ее за кустик, чтоб дядя Тимоша не видел. А то вдруг бы он решил подвезти старую женщину! Пришлось бы тебе освобождать коляску от своего велика и педали крутить!

Жека с оскорбленным видом поджал губу:

– А может, я не поэтому! Может, я за нас за всех боялся! – Он таинственно понизил голос. – Алеш, она ПОЯВИЛАСЬ, шаманка. Никого рядом не было! Дядя Тимоша у мотоцикла, вы с Зойкой с другой стороны, велик в люльку заталкиваете. Я смотрю – лайка, и отошел поиграть. Думал, приманю, нечего ей здесь рядом с волком. Сел на корточки, а тут сапожки, подол вышитый…

– Лайка превратилась в шаманку? Ой, сочиняешь!

– Нет, лайка отдельно – я ей за ухом чесал. Поднимаю голову – здрасьте: шаманка. Близко, дотронуться можно. А ШАГОВ Я НЕ СЛЫШАЛ!

– Да ты ничего не слышишь, когда возишься с собаками. Тебя зовешь: «Жека, Жека!» А Жеке хоть из пушки пали!

– Это смотря куда зовешь, а то, может, мне интересней с собаками. Но слышать – я все слышу, – открыл секрет Жека и заключил: – Короче, мутная она типиня.

– Кто-кто?

– Ну, или типка. Шаманка эта. Вот что она делала ночью на станции?

– А мы что делали?

– Мы – другое дело. Мы дядю Тимошу выручали. А она?!

Больше всего мне хотелось есть, но было лень вставать со спального сундука. Так что – нет, больше всего хотелось валяться, и чтобы Зойка принесла чаю с баранками (могут же и у нее случаться благородные порывы?). А еще сбросить пропыленную одежду, вымыться, рассмотреть в зеркало свой стукнутый подбородок… Обсуждение шаманки занимало в списке желаний место примерно между поездкой на Гаити и получением водительских прав. Я ведь только сегодня утром первый раз увидел настоящую шаманку, и то на столетной фотке. А раньше только фэнтези о них читал. Много я наобсуждаю с Жекой, который еще «Конька-Горбунка» не осилил? Может, у шаманов такой обычай – приходить в полнолуние на железную дорогу и махать платочком призрачному поезду. Или шаманка сама призрак. Или Жека ее выдумал и теперь верит. Чудес-то за эти сутки было столько, что и мне крышу рвет, а брат еще маленький и впечатлительный.

– На нашем месте я бы ей не доверял! – заявил Жека, уловив заминку.

– А мы на нашем?

– На самом нашем. Нашее нашего места не бывает! – заверил Жека.

– Значит, не доверяем шаманке?

– Нипочем!

– А собаку ее взяли!

– Ну и что? От собаки еще никому не было плохо. А от незнакомых попутчиков – сплошь да рядом! – Жека нагнулся c кровати и почесал пузо Гражданину Собакину: – Шаргай… Шаргайка!

Пес довольно заурчал.

– Отзывается, – удивился я. – Когда ты успел кличку подобрать?

– Я не подбирал. Шаманка сказала…

За открытой дверью на кухню что-то грохнулось на пол, и к нам влетела Зойка с выпученными глазами:

– Москва дремучая, откуда ты знаешь это имя?!

– Какое имя?! Не знаю я никакого имени! – на всякий случай отказался Жека.

– Не крути! Шаргай-нойон!

– Шаргай… на что?

– Нойон! Светлана Владимировна тебе сказала?!

– А еще говорит, что я дурак! – возмутился Жека. – Да ты сама мозги включаешь три раза в день, чтоб ложкой в рот попасть!.. Откуда тете Свете знать имя чужой собаки?! Мне бабушка сказала, шаманка! И никакой не ноён, а просто Шаргай!

Зойка вздохнула и уселась на сундук в позе Аленушки у омута. Еще ни разу я не видел ее такой растерянной.

– Вообще нойон – это князь по-монгольски. А Шаргай-нойон – божество, сын Вечного Синего Неба. Защитник здешних мест от захватчиков и всякой нечисти. Когда бурят призывают на войну, они молятся, чтоб Шаргай-нойон спустился на землю и помог. Очень его уважают… И в этом весь кошмар! – заключила Зойка.

– Почему кошмар? – не понял я.

– Потому что собак не называют Шаргаями, – просто сказала Зойка, даже не добавив «Москва дремучая».

В наступившей тишине со стоном зевнул Гражданин Собакин, окончательно проснувшийся из-за того, что люди на все лады повторяли его кличку. Потянулся, отклячив зад в лохматых шароварах. Сел и замел хвостом по полу.

– Объясни! – в один голос потребовали мы с Жекой.

Зойка понуро махнула рукой:

– А что непонятно?.. Если кто молится богу, он уж, наверное, не назовет его именем собаку. И другим не даст! У дядь Тимоши в Белках народ бы в очередь вставал, чтоб настучать по репе за такой креативчик. Это ж наполовину бурятская деревня.

Я молча показал на Гражданина Собакина – вот же он. Отзывается на «Шаргая», и никакие рассуждения не превратят его в Бобика. Хотя…

– Бобик! – позвал я. – На, на!

Бывают бродячие собаки, которые отзываются на любую кличку, лишь бы покормили.

Гражданин Собакин отвернулся с презрительным видом. Мне показалось, что он усмехается.

– Да Шаргай он, – сказал Жека. – Его бабушка Шаргаем называла. Почему вы не верите?

– Я и своим глазам уже не верю, – вздохнула Зойка. – Сама себе дурой кажусь и все равно не верю! Это как… как цирк! Тебе показали полет человека, но люди не летают, и весь сказ!

Вот и пойми эту Зойку. Призрачный поезд ей по барабану: зажмурилась, переждала и забыла. Что собственный дядя перекидывается в волка, и вовсе обычное дело. А собака с неправильной кличкой для нее почему-то кошмар.

– Не парься, Зой, – сказал я. – Мало ли кто мог назвать пса Шаргаем! Горожанин какой-нибудь, который ни в богов, ни в чертей не верит… А Шаргай потерялся на охоте. Он потому и приблудился к нам, что бегал без хозяина.

Зойка покачала головой:

– Ты не понимаешь, что говоришь. Городские собаки в ошейнике росли, у них всегда след на холке. А этот – деревенский, полудикий. Летом такие неделями живут в тайге, сами себе добывают пропитание. Хозяева их и не кормят… Тайга для него второй дом. Ты потеряешься дома между кухней и ванной?.. То-то!.. А сезон охоты, кстати, откроется только в августе – сперва на медведя, потом на птицу…

– Не приблудился, а бабушка дала! – запоздало вставил Жека.

– Вот! – подхватил я. – Бабушка, шаманка. Конечно, не та, что с портрета, а просто похожая. Зой, ЭТО ЕЕ ДЕЛО, КАК НАЗВАТЬ СОБАКУ! Ты не можешь знать, что на уме у шаманки!

Зойка насупилась:

– Шаманы хранят традиции! Что нельзя простому буряту, то шаману тем более нельзя… И если была шаманка… – Зойкин голос упал до шепота. – И если она, несмотря ни на что, назвала пса Шаргаем… Значит… Значит… – еле слышно прошелестела она и совсем замолчала.

Мы с братом переглянулись, не веря, что у поганого языка села батарейка. Подождали. Зойка только по-рыбьи шевелила губами.

– Значит, шаманка тебя не спросила, как собаку назвать! – бестактно закончил Жека.

Глава XXI. Заклятие ведьмака

Так мы и не узнали, что хотела сказать Зойка. Спрашивали-спрашивали – Жека даже орал ей в уши, – но Зойка только отворачивалась. Мы и отстали. По правде говоря, нас этот Шаргай-нойон интересовал куда меньше, чем Шаргай с хвостом. Чужое божество – да их даже тетя Света не всех знает!

А скоро нам стало и вовсе не до собачьей клички. Потому что в музее началось такое!

До сих пор жалею, что не видел это шоу с самого начала. Зато слышал: у тети Светы же голосина! Командный, стрельбу перекрикивать. Мы на кухне ждали, когда закипит чайник. И вдруг откуда-то как рявкнет:

– Прекратить!

Зойка просыпала заварку.

Жека выдернул палец из носа.

Гражданин Собакин подавился колбасой.

Мне и то захотелось немедленно что-нибудь прекратить, хотя ничего особенного я не делал.

– Это в музее, – сказала Зойка. – Здесь такая слышимость, как в рояле сидим. Дом же деревянный.

– Посмотрим? – предложил я.

– Нечего там смотреть: Светлана Владимировна экскурсантов строит. Без нас обойде…

– Встаньте сейчас же! – крикнула тетя Света.

Я решил, что без меня точно не «обойде». Вообще, Зойка права: тетя и без посторонней помощи могла бы навалять целому автобусу экскурсантов. Но сейчас ее голос звучал без обычной уверенности. Хотелось посмотреть на человека, заставившего растеряться несгибаемую десантницу.

По лестнице из мансарды я ссыпался, как подводник при срочном погружении, и помчался по залам. Стекла в витринах опасно дребезжали от моего топота. Пришлось сбросить скорость, а то еще разобьются.

Тем временем у тети Светы творилось что-то невообразимое. Два раза она выкрикнула «Встаньте!», а потом сразу: «Не прикасайтесь ко мне!» и «Кто вы такой?!» Получалось, что хулиган расселся в музейном кресле и к тете пристает, а она ругается, но почему-то не отходит и вроде даже не прочь познакомиться.

В «Кабинете купца» дежурила Таня, которая вчера вязала ботиночки для нашей Ленки. Сейчас пакет с раскатившимися клубками валялся на полу, а сама рукодельница, забыв обо всем, подглядывала у двери в соседний зал.

– Кто там? – спросил я.

– Не поверишь… Синьор Помидор! – И Таня приоткрыла дверь пошире, чтобы обоим было видно.

Да, это был Синьор Помидор, к тому же обращенный в вампиры: багровые щеки-подушки клонили голову книзу, лысина потно блестела, с раздутых губищ, похожих на сардельки, тянулись нити кровавой слюны… Скорятин. Стоя на коленях, он бойко ползал за тетей Светой и двумя руками, как хлеб-соль, протягивал маленький серебристый кейс. Десантная тетя прятала руки за спину, словно первоклассница, которой суют лягуху. Синьор Помидор норовил загнать ее в угол, тетя Света пятилась и ускользала.

– Отстаньте… Что вам нужно?! – бормотала она потерявшим командную сталь голосом.

Синьор Помидор жалобно плямкал и тпрукал сарделечными губами, подвывая от досады, что его не понимают.

– Это Борис Михайлович, – вмешался я. – Принес украденное.

Тетя всмотрелась, пытаясь узнать старого недруга:

– ЭТО?!

Скорятин издал все утвердительные звуки, доступные его речевому аппарату, и опять сунулся с кейсом, но тетя Света успела отскочить. По ее лицу было ясно, что уж теперь она точно не возьмет из скорятинских рук даже иголки. Одно дело – непонятное ЭТО (может, оно и родилось таким уродом?). И совсем другое – старый знакомый мерзавец, явно подцепивший какую-то заразу. Заразы тетя боялась. Потому что совсем не умела извлекать удовольствие из своих болезней.

Поняв, что кейс всучить не удастся, Скорятин застонал.

– Откройте, – подсказал я.

Жулик протестующе мякнул. Судя по всему, он даже взглянуть не смел на спрятанную в кейсе штуку… Икону, сообразил я. Скорятин же иконы собирает…

– Знаете что, Борис Михайлович? А давайте вызовем вам «Скорую»! – бодренько предложила тетя Света.

Несчастный похититель взвыл и бухнулся ей в ноги, шлепнув щеками об пол. Руки с кейсом он умоляюще протягивал выше головы.

Тетя Света лишь отступила еще на шаг.

Я не забыл, как ломило зубы от музейных шариков, но делать нечего – пошел к Скорятину. Не помирать же человеку, хоть он и жулик.

– Алешка, не смей! – крикнула тетя Света, но я уже взял кейс.

По синьор-помидорной роже похитителя разлилось блаженство. Лысина бледнела на глазах, возвращаясь к нормальному цвету. А мне – ничего. Икона вернулась в музей, и заклятие ведьмака перестало ее охранять.

Я подождал – нет, не болят зубы – и открыл кейс…

Старинные иконы покрыты вместо лака олифой. Поначалу прозрачная, с медовым оттенком, она постепенно темнеет, и лики святых погружаются во мглу веков, как говорит тетя Света экскурсантам. А сказать попросту, иконе словно убавляют яркости, пока не останется черная доска.

Если смыть старую олифу, краски под ней засияют как новенькие. Но лишняя капля растворителя может навсегда погубить икону, ведь краски замешивались на той же олифе. Поэтому смывать надо нежно и медленно, со скоростью растущей травы (тоже тети-Светины слова).

Икона из кейса выглядела не очень старой: сквозь «мглу веков» на ней ясно проглядывали три силуэта у стола с одинокой чашей. Все в длинных одеждах, над головами нимбы – значит, святые или ангелы. Двое склонили головы перед третьим; на его лике Скорятин успел расчистить от старой олифы один глаз. Такой это был глаз, что я запомнил его сразу и навсегда. Он смотрел прямо в душу – печально, мудро и с пониманием. Так мама смотрит, когда думает, что мы с Жекой не замечаем, и то нечасто.

– Троица, – узнала тетя Света. – Подражание Андрею Рублеву, девятнадцатый век.

Скорятин покачал головой:

– Шестнадцатый. В девятнадцатом ее только подновили, – вымолвил он почти внятно. – Это подлинник, Светлана Владимировна. Настоящий Рублев.

Сейчас у тети Светы больше сотни журналов и альбомов с картинками «Троицы». Одни она купила сама, другие прислали знакомые, а чаще – незнакомые люди со всего мира. Некоторые и не прочтешь: там иероглифы. С латиницей проще – Жека и тот научился разбирать «Ordynskaya Troitca» и нашу с тетей Светой фамилию – Teteryn. Ордынской или Малой тети-Светину «Троицу» называют, чтобы отличать от большой, которую Андрей Рублев написал для Троице-Сергиева монастыря. Это самая знаменитая икона, сейчас она выставлена в Третьяковке. А тети-Светина точь-в-точь такая же, только вчетверо меньше. Ученые спорят, была ли она эскизом к большой, или мастер-монах повторил свою работу, чтобы повесить у себя в келье.

В Забайкалье «Троица» попала, скорее всего, со старообрядцами (железные были люди: триста лет прятались в глухомани, чтобы никто им не мешал креститься двумя пальцами и вообще жить по-своему). Тетя Света со своими кружковцами нашла ее в брошенном доме и показала Скорятину. Хоть и не любила его тетя, а лучшего знатока икон в городе не было. «Девятнадцатый век, подражание Рублеву», – определил стоматолог, обесценив «Троицу» в тысячи раз. Он сразу решил прибрать ее к рукам и не хотел поднимать шум из-за драгоценной находки.

Скорятин долго не решался на кражу. Помог случай. У него лечили зубы два землекопа из археологической экспедиции – очкарик и его приятель. После их визита Скорятин обнаружил, что ключи в его кармане испачканы чем-то жирным. Слепки он делал сотни раз (не с ключей, конечно, а с зубов), поэтому сразу все понял и только подивился ловкости воровских пальцев.

Договориться с «землекопами» было нетрудно. Скорятин сказал, что мог бы сдать их полиции, но ищет специалистов для одного дела… Да, признались воры, мы те самые специалисты и есть, скрываемся в тайге от «уголовки».

Музей они обворовали мастерски. Поехали в городской клуб на танцы, затеяли драку. Десятки свидетелей могли подтвердить, что хулиганы весь вечер были на виду, а их грузовик стоял во дворе. И никто не припомнил, как они выходили «покурить», никто не заметил спрятанного в кузове мотоцикла…

Виталик, изучивший старые дела воров, говорит, что раньше они не блистали изобретательностью. Похоже, что все хитрости придумал Скорятин. Вот ведь пройдоха: сам не рисковал, а получил главный приз… А как он сообразил вернуть икону в музей! Конечно, все врачи Ордынска наслушались от больных о ведьмачьих чудесах, но что называют чудесами? Дядя Тимоша поставит на ноги больного – чудо, потому что без гипса и таблеток. Настоящих чудес, волшбы, как говорили в старину, от него не ждут и никто в них не верит. А Скорятин как увидел раздутые физиономии подельников, так все и понял. Умный дядька. Жалко, что негодяй. Потом еще сочинил историю для полиции, как воры заставили его нарисовать, где в музее самые дорогие экспонаты, а он за это выпросил «Троицу», чтобы спасти бесценное произведение искусства. Хоть орден ему давай вместо тюремного срока.

Кстати, орден за блестящее расследование получил начальник городской полиции, а младшего лейтенанта Виталика произвели в целые лейтенанты. О дяде Тимоше никто и не вспомнил. Он был только рад.

Конечно, полицейские награды и всемирная слава города Ordynska не в один день свалились с неба.

Сначала городская «Вечерка» напечатала в двух номерах детектив с продолжением: «Последняя гастроль читинской шайки». Сочинивший его местный журналист Фома Неверный изо всех сил подражал настоящим писателям-детективщикам. Поэтому люди у него поступали не как на самом деле, а как надо. «Не теряя ни секунды, дежурная следственно-оперативная группа бросилась по машинам» – это про то, как через полсуток после кражи Виталик пешком пришел в музей. «Оперативник успокоил взволнованную женщину» – это про нашу десантную тетю (три ха-ха!). Успокоенная тетя почему-то больше всего убивалась по серебряному самовару…

О «Троице» Фома Неверный упомянул одной строчкой, но понимающие люди не пропустили. На следующий день к тете Свете приехал корреспондент из Читы, потом съемочная группа новостей, и в музей началось паломничество. По-моему, это слово происходит от «ломиться» и «ломать». Пока тетя не взяла двух дополнительных экскурсоводов, напиравшая толпа три раза выставляла двери.

Сверкали фотовспышки. Сновали джинсовые телевизионщики с треногами для камер и катушками черных кабелей. Священники в золотых ризах служили молебны, размахивая кадилами со сладким дымом. За священниками ходил пожарный и приговаривал:

– Полегче… Полегче… Перекрытия деревянные, полыхнут, как порох…

Мелькали шитые золотом звезды на погонах. Полицейские начальники рассказывали в телекамеры, как в результате разыскных мероприятий были выявлены фигуранты. Виталик скис и потерялся среди высоких чинов. Заходил в своем штатском костюмчике с Незнайкиным галстуком, как обычный экскурсант, и жаловался, что про него забыли.

Досталось славы и тете Свете, и даже Скорятину. Первые дни он прямо сиял оттого, что ничего не болит. Телевизионщики просили его сделать физиономию попостнее, а то главный подозреваемый выглядел идиотом.

Недели через две, когда «Троицу» показали по английскому телеканалу Би-би-си, в музей вплыли Самые Большие Генеральские Звезды. Их носитель указал пальцем на икону и пророкотал:

– Почему вещественное доказательство не изъято?

Генерала окружили, начали просить, чтобы «Троица» осталась в музее.

– Не положено! – отрезал он и пошел к выходу. Люди ворчали, но расступались.

Какой-то майор уже снимал «Троицу» со стены.

И тут дорогу генералу заступил Жека с Гражданином Собакиным. Генерал молча наехал животом, пытаясь оттереть нахалов. Гражданин Собакин экономно приподнял губу, показывая сахарный клык.

– Тебе чего, мальчик? – остановился генерал.

В наступившей тишине Жека сообщил на весь зал:

– А я тоже кой-что в музее своровал. – Потрогал щеку и доверительно добавил: – Чуть без зубов не остался!

Кто-то хихикнул, и опять стало тихо. Только скрипел старинными половицами майор с иконой, пробираясь к начальнику.

– Я не ворую, мальчик. Я соблюдаю законность! – веско сказал генерал.

– Мое дело предупредить, – пожал плечами Жека и освободил путь.

Пока генерал вышагивал по залам, я обогнал его черным ходом. Сел на крыльцо и стал ждать.

Первым показался майор с иконой. Распахивая перед генералом тяжелую дверь, он переступил порог музея и сразу сморщился, словно откусил от лимона. Заклятие ведьмака продолжало действовать!

Вышедший следом генерал аж зашатался, так его накрыло. Постоял, резко выдохнул и пошел к ожидавшему его черному джипу с мигалками. Майор держался чуть позади шефа, но у машины забежал вперед, чтобы открыть дверцу. Ни тот, ни другой не схватился за щеку, хотя руками дергали, я заметил. Все-таки служба вырабатывает сильную волю. Уважаю.

Не знаю, кого еще успело приголубить заклятьем (генерал ведь собирался, как положено, сдать икону в городскую полицию). А только ночью под окнами музея замигал синий маячок и на всю улицу зашепелявил мегафон:

– Гжажданка дижектож, выйдите, пожалуйшта, для пжиемки мужейного экшпоната!

Судя по всему, говорившему сводило челюсти от боли. Я не пошел смотреть. Зачем? Видел уже Синьора Помидора в исполнении Скорятина.

Глава XXII. Ордынская жизнь

Наутро Жека, обнаружив «Троицу» на своем месте, установил у музея боевое дежурство с Гражданином Собакиным. Спелись они удивительно. Сидят на крыльце в обнимку, физиономии у обоих каменные, как у индейцев. Время от времени одинаковым движением поворачивают головы – сначала по сторонам, контролируя обстановку, потом друг на друга: «Порядок, Гражданин Собакин? Порядок, гражданин Жека!»

Увидев эту картину в первый раз, я подумал, что брат заболел или готовит очередную пакость. Он же не умеет просто сидеть. Он вертится, ерзает, болтает ногами, задирает коленки, раскачивается на стуле, чешется, ерошит волосы, ковыряет в носу, болтает, а когда болтать нельзя или не о чем, вздыхает, кряхтит и корчит рожи. Жекин психолог говорил: «Гиперактивный ребенок, надо набраться терпения и постепенно приучать его к дисциплине»… А Гражданин Собакин построил нашего гиперактивного в два счета. Ведь он психологии не обучался. Зверюга! Чуть что не по нему – рыкнет, а то и зубами прихватит кожу до синяков.

А Жека счастлив. С его синдромом все равно, рычат на тебя или по головке гладят – главное, внимание.

В музее Гражданин Собакин прижился так, словно в нем и вырос. Бродил по залам, приглядывая за посетителями, молча оттаскивал за штаны норовивших присесть в музейные кресла. Когда тетя Света вела экскурсию, она и про него рассказывала: вот, мол, отличный экземпляр восточносибирской лайки. И Гражданин Собакин позволял всем гладить себя, хотя обычно огрызался на чужих.

А Шаргаем мы его больше не называли. Зойка отсоветовала: мол, услышит какой-нибудь бурят и обидится. Только, по-моему, не в бурятах дело. Зойке самой не нравилось, что собаку зовут именем здешнего божества. Боялась она чего-то…

Надо еще сказать про Жекин синдром, ведь мы из-за него приехали в Ордынск. Тут борьба шла с переменным успехом: то больной победит синдром, то синдром положит больного на обе лопатки и еще сверху попрыгает.

К примеру, послал Жека домой настоящее бумажное письмо с настоящей бумажной фоткой. Снимал какой-то фотокорреспондент, приехавший в Ордынск из-за «Троицы». А наряд себе Жека сам подобрал из музейных запасов.

Поверх любимой футболки с Бэтменом затянул портупею о двух плечевых ремнях – на одном командирский свисток в кожаном кармашке, на другом компас. На поясе кобура с «наганом» и подсумки для винтовочных патронов. От винтовки Жека благоразумно отказался, у нее длина со штыком – полтора будущих второклассника. Зато вооружился шашкой и заткнул за пояс кинжал – пригодится, когда рука устанет шашкой махать. Фляжка, чтобы глотнуть водицы – и с новыми силами в бой. Бинокль – чтобы первым замечать противника. Футболочного Бэтмена и не видно. Он отдыхает на Жекиной груди.

У ног супер-Жеки скалится Гражданин Собакин, клык белоснежный пускает зайчик в объектив.

Геройская фотка.

А подпись! Тонким фломастером, с завитушками: «Сестриджьке Лене от братика Жене».

Тетя Света похвалила: «Растешь, Евгений!» Экскурсовод Таня провела с Жекой воспитательную беседу на тему «Вот видишь, быть старшим братом совсем не страшно». Для закрепления материала она прикармливала больного его любимыми пирожками с вишней. Жека лопал и поддакивал.

А когда мы возвращались с почты, отправив письмо заказным, чтобы не потерялось, братец вдруг выдал:

– Ну, теперь она точно поймет!

– Кто? – не сообразил я.

– Мама, конечно. Не Ленке же я фотку посылал на самом деле. Она и читать не умеет… А мама глянет и поймет, кто ей настоящий ребенок, а кто – так, подгузники пачкает!

В общем, рецепт детского психолога сработал только наполовину: самостоятельности у Жеки прибавилось, но глупая ревность к сестре не прошла.

Тоскливо мне стало. Братец и без самостоятельности всех извел, а что теперь будет?..

Потом звонила мама и допытывалась, кто надоумил Жеку сделать сестренке такой подарок – неужели сам? Больной почуял опасность: вдруг мама решит, что синдром у него прошел, и нам пора домой?! А как же тогда Гражданин Собакин?! Взять его в Москву Жека и не мечтал – он же собачник и понимает, что таежный пес зачах бы в большом городе. Душа пошла на разрыв: половинка к маме летит, половинка вцепилась в Собакина… И Жека разревелся в телефонную трубку. Это убедило маму, что больной на пути к выздоровлению, но лишний месяц под надзором десантной тети ему не повредит.

* * *

По правде говоря, надзора как раз и не было. Наоборот, никогда раньше мы не знали такой свободы, как в то лето. Если сказать, что тетя относилась к нам, как к своим солдатам, ты подумаешь: «Строго!» – и это действительно так. Ей ничего не стоило заставить нас мыть полы в музее (тысячу квадратных метров!), когда уборщица неделю гуляла на свадьбе у родственников. Но, с другой стороны, солдатам не командуют: «Мой руки!», «Доедай кашу!» Солдатам не запрещают ходить, куда глаза глядят – главное, чтобы они к сроку вернулись из увольнения.

Словом, с тетей Светой было нетрудно ужиться, особенно если наловчишься не попадаться ей на глаза. А я постепенно стал таким виртуозом сматывания удочек, что по утрам исчезал прямо с улицы во время пробежки. Тетя догадывалась, что в проходном дворе меня ждет Зойка с великами, но ни разу нас не поймала. Да и зачем? Километры, которые я накручивал на музыкальном «Пежо» по пути в деревню, стоили пропущенной зарядки. А что я целыми днями пропадал у ведьмака, тете даже нравилось. Она только просила не забывать о музее, когда Тимофей Захарович начнет делиться со мной древними наговорами и прочей народной мудростью. Я и пообещал. Ага. Как только, так сразу. Чтобы тайные наговоры вывесили в музее, и каждый балбес мог по-ведьмачьи устроить соседу зубную боль?! Только этого не хватало.

Часть II. Они просыпаются

Глава I. Обыкновенный случай с Фомой Неверным

– Вьюнок! – подсказала Зойка.

– Вижу. Цветок выгорел, я не пойму, белый он или пурпурный.

– А какая разница?

– Белый – на удачу, пурпурный – на мир и счастье в доме, – отбарабанил я.

– Нет, давай по порядку!

– Род – мужской, планета – Сатурн, стихия – Вода.

– Сносно. А как применяют?

– Заваривают и пьют, – ляпнул я наугад.

– А если подумать?

Я только руками развел.

– Он же ядовитый, Москва дремучая! – хрюкнула Зойка. – Семена – под подушку, чтоб кошмары не мучили, корешок носят с собой на удачу и для денег!

Мы валялись на стожке во дворе ведьмаковой избы. Зойка, не глядя, вытягивала из сена засохшие травинки, я должен был о них рассказать. За прошедший месяц мы перебрали стожок сверху донизу, отдельные травинки я помнил «в лицо». Опротивели они хуже варенья столовыми ложками. Видно, поэтому я и проваливал Зойкины экзамены. Но если мне доверяли составить лечебный чай, я ничего не путал и вдобавок чутьем понимал, какие травы помогают друг другу, а какие, наоборот, убивают всю пользу в травах-соперницах.

– А это что? – Зойка показала фиолетовый чуть увядший стебелек.

– Базилик. Род – мужской, планета – Марс… – начал я. – Погоди, а откуда в сене базилик?

Зойка отвернулась, но вспыхнувшее ухо ее выдало. Ясно: сама сорвала базилик в огороде. Магических свойств у него много, но главное – пробуждать любовь. Я поддразнил Зойку:

– Сушеный – от беды, сок – для полетов…

– Ну! Дальше!

– Чегой-то не помню, – пропищал я Жекиным голоском. – От глистов?

Зойкино ухо раскалилось докрасна.

– Для любви и умиротворения, Москва дремучая!

Схватив травник в очень твердом переплете, она стала бить меня куда попало, приговаривая:

– У-миро-творения! У-миро-творения!

Травник был старинный, взятый у тети Светы в музее под честное-пречестное слово. Я отобрал ценную книгу и для сохранности сунул себе под живот.

– Скоро ведь уедешь! – всхлипнула Зойка.

Ну почему девчонки не умеют просто дружить? Вообразят себе рыцаря, влюбятся, а ты давай пыжься, доказывай, что такой и есть, весь в железе с перышками… Причем у Зойки влюбленность не отменяет тычков локтем. Никогда не угадаешь, чем одарит.

– Мы с Жекой приедем на будущее лето, – неуверенно пообещал я.

Зойка отворачивалась:

– Все ты врешь!

– Конечно, вру. – Мысленно попросив прощения у подосинковской Вари, я чмокнул Зойку в горячую щеку. Она заслужила. Сколько возится со мной, учит…

Оглушительно звенели кузнечики. Тихо и плавно несла воды свои речка-переплюйка с непроизносимым бурятским названием. На огороде копались, отрабатывая лечение, скрюченные старухи – основные пациентки ведьмака. У старух от крестьянского труда смещались позвонки. Дядя Тимоша распрямлял им хрупкие спинки, и вылеченные шли домой колоть дрова и носить воду из колодца, пока их снова не скрючивало. Огород ведьмака был всегда лучший в деревне.

– Фома, – толкнула меня в бок Зойка.

По деревенской улице пылил розовый скутер, как будто угнанный у куклы Барби. Седока можно было узнать за километр по пятнистому фотографическому жилету с множеством карманчиков для объективов. Читателям ордынской «Вечерки» он был известен как Фома Неверный, а в жизни носил мужественное имя Андрей и неблагозвучную фамилию Кишкин. Если не считать тети-Светиных кружковцев, Неверный-Кишкин ходил в музей чаще всех жителей Ордынска. Он останавливался в колдовском зале, расспрашивал тетю о каком-нибудь амулете, а после разоблачал суеверия в субботних выпусках газеты.

– До дядь Тимоши добрался, – охнула Зой-ка. – Как он в том году его ругал! «Шарлатан», «куда смотрит полиция?» Все переврал, напутал…

Тем временем Фома Неверный остановился и заговорил с кем-то через забор. Судя по всему, спрашивал, где живет дядя Тимоша. Разоблачитель ведьмака никогда у него не был.

– А давай приколемся! Сделаем вид, что мы посторонние, – сказала Зойка.

Мы спрыгнули со стожка, перебежали через двор и уселись у ворот на скамейку. Когда Фома Неверный подъехал, мы озирались, пихались и нервно хихикали, как первоклассники в очереди на укол.

– А вы здесь что делаете? – удивился Фома. Он часто видел нас в музее и здоровался, подозревая, что мы не обычные экскурсанты. А об остальном понятия не имел.

– Ждем ведьмака. Мы от Светланы Владимировны. – Зойка показала свою ладанку. У меня такая же, только в нее зашиты травы с мужским знаком.

– Это что? – спросил журналист.

– Оберег от ссор и бедности, от неудач и нечисти. Светлана Владимировна велела узнать, какие в нем травы.

– Травы? – Фома Неверный нашарил в кармане диктофон и подсунул Зойке к губам. – Ага, знахарь торгует мешочками с травой?

– Он ведьмак, – не сдержалась Зойка.

Фома отмахнулся:

– Какая разница! Все это жульничество, ребята, использование человеческого легковерия для наживы. Почем он продает эти мешки с сеном?

Я наступил Зойке на ногу. Раз журналист настроился писать о дяде Тимоше только плохое, то хорошее пропустит мимо ушей. Лучше вообще молчать. Но Зойка таких вещей не понимает. Она и выложила: денег ведьмак ни с кого не берет. Больные копают ему огород, стирают, готовят – словом, делают все по дому, пока он кого-то лечит.

– Вот так, рабским трудом, и создаются богатства теневых дельцов! – провозгласил журналист, указывая на кривобокую избушку дяди Тимоши.

Я спросил:

– А вы зачем приехали? Пригвождать?

– Вот именно! – подхватил Фома Неверный. – Каленым железом к позорному столбу! И разоблачать, разоблачать! – Он погрозил невидимому ведьмаку диктофоном.

Зойка еще раз попыталась вступиться за дядю:

– А если он правда лечит?

– А если калечит?! – с азартом заспорил Фома. – Если вон той бабульке нужна срочная операция? Врач бы разобрался и мигом ее на стол! А знахарь пошепчет, снимет боль, она и пойдет домой помирать… Погодите, я этого мракобеса выведу на чистую воду! – пообещал журналист, шаря по карманам. Достал сложенную бумажку и показал нам издалека: – Вот! Острая форма туберкулеза, мне осталось жить полгода.

– Правда?! – ужаснулась Зойка. У нее хоть и поганый язык, но сердце доброе.

– Нет, конечно, – усмехнулся Фома. – Это проверка. Интересно, как он будет меня лечить с такой справочкой и что за это потребует!

Фома даже не подозревал, насколько это интересно. В старину не зря считали, что у ведьмаков две души. Дядя Тимоша и лечит, и находит пропажи, и, к примеру, днем разгоняет облака над своей деревней, а ночью позволяет дождю полить огороды. Но может наказать безжалостно и ничего не объяснить. Многие и не поймут, что наказанный сам виноват… Словом, Фома Неверный играл с огнем.

– Если он вас раскусит, будет плохо, – заметила Зойка.

Фома усмехнулся:

– У меня самая опасная профессия после военного и шахтера. Наш брат-журналист должен хоть в кратер вулкана залезть, если нужно. А ты меня пугаешь сельским знахарем!

Зойка пожала плечами, мол, я предупредила.

– А где он? – спросил Фома Неверный.

– Баню топит, старухам косточки вправлять.

Спрятанный было диктофон впорхнул журналисту в руку со скоростью ковбойского кольта:

– Ага, с девочками в баню! Неплохой матерьяльчик начинает собираться.

– Да вы что?! – вспыхнула Зойка. – Бабкам по сто лет, и он их в рубахах парит.

– Ты еще всего не понимаешь. Ведь он тоже не юноша, – многозначительно заметил Фома. Огляделся, распознал в огороде баньку с дымящей трубой и пошел к ней.

– Все перевернул! Я только хорошее говорила, а он… – стала оправдываться Зойка.

Я сказал:

– Молчать надо было. Я тебе жму на ногу, жму, а ты мелешь и мелешь!

– Так я думала, что ты в другом смысле жмешь!

– В каком другом?

Зойка не ответила. Мы сидели, повесив носы. Ничего себе прикололись!

По улице косолапил пятилетний деревенский Костик. В одной руке он держал горбушку, в другой огурец и откусывал по очереди, не сводя глаз с розового скутера Фомы. Костик доел огурец до половины, скривился и бросил – горько. Косясь на скутер, он стал с занятым видом пинать огрызок. По всему было видно, что Костик собирается залезть в седло, но боится нас.

– Может, послушаем, как дядь Тимоша отбреет Фому? – предложила Зойка. По-моему, ей хотелось, чтобы Костик что-нибудь отломал от скутера.

Журналист шагал через двор, озираясь и заглядывая то в дверь сарая, то в окно ведьмачьей избушки. Искал матерьяльчик. Время от времени он поднимал к глазам фотоаппарат.

Пригибаясь за плетнем, мы с Зойкой бросились в обход. Добежали до задворков бани, перемахнули через плетень и затаились.

Было слышно, как ведьмак то со стуком набирает в охапку дрова, то, войдя в баню, бросает их в топку и шурует кочергой. В котле пела закипающая вода.

Продолжалось это долго. Не понимая, куда делся Фома, мы высунулись из-за угла.

Журналист неподвижно стоял у поленницы. Сначала мне показалось, что ведьмак навел на него морок, но этот нахал и врун просто оробел. Будто не замечая его, дядя Тимоша возился с дровами.

Фома прокашлялся. Дядя Тимоша понес дрова в баню.

– Э-э-э… Любезнейший! – окликнул его Фома Неверный.

– Уходи. С обманом пришел, от обмана и претерпишь, – не оборачиваясь, отрезал ведьмак.

С жалкой улыбкой Фома достал свою справку и попытался объяснить, какой он больной. До него не доходило, что дяде Тимоше не нужно ни справку читать, ни осматривать симулянта – он уже раскусил обман. Ведьмак ушел в баню и закрыл за собой дверь. Зная его характер, я не сомневался, что наказание будет скорым. Журналист еще что-то лопотал, а мы помчались на свое место у ворот.

Само собой, Костик оседлал скутер. Отважный гонщик фыркал, тарахтел и крутил все, что поворачивалось, но, к Зойкиному разочарованию, отломать ничего не успел. Во дворе показался Фома разъяренный. Фотоаппарат подскакивал у него на животе, в карманах прыгали объективы. Костика как ветром сдуло с седла.

Зло зыркнув на мелкого, Фома оседлал скутер, привычно ткнул ключом в замок зажигания… Не знаю, что там накрутил Костик, только полуигрушечная розовая тачка взревела раненым динозавром, взвилась на дыбы и вырвалась на волю. А Фома остался стоять с растопыренными коленками, хватая воздух на месте уехавшего руля.

Смешливая Зойка прыснула и зажала рот руками, чтобы не расхохотаться в полный голос. Беглый скутер сразу же заглох и упал, так что журналист отлично слышал Зойкины стоны и хрюки в ладошку. Красный от злости и унижения, он шагнул к скутеру, и тут на глаза ему попался брошенный Костиком огуречик. Фома занес ногу…

Удар сделал бы честь нападающему сборной. Такими ударами забивают мячи с центра поля. Нежный овощ разлетелся в брызги, а под ним обнаружился блестящий металлический штырек. Мне потом пришлось его выкапывать, чтобы другие не сбили ноги. Штырек оказался болтом, торчащим из ушедшей в землю огромной тракторной детали.

Секунду или две Фома Неверный хватал губами воздух, задохнувшись от боли, и вдруг рявкнул, как электричка, и повалился на землю. Туфля журналиста раскрыла рот, из разорванного носка криво торчал большой палец, быстро наливаясь багрянцем. Костик отбежал подальше и с напуганным видом смотрел на Фому. Было ясно, кто надел огурец на штырек.

– Перелом, – определила Зойка и в паузе между воплями хладнокровно спросила Фому: – Отвести вас к мракобесу? Он починит.

Бледный от боли журналист поднялся, допрыгал до скутера и уехал.

У меня было тревожно на душе.

– Как бы в полицию не заявил.

– На Костика, что ли? – улыбалась Зойка.

– А то ты не понимаешь! Если бы Костик не нашкодил, Фома бы наступил на первую же доску с гвоздем или свалился в ближайшую яму. Это морок. Программа на сбор неприятностей.

– Москва ты дремучая, – любовно сказала Зойка. – Да как же Фома заявит, что на него навели морок, если сам всю дорогу писал, что ничего такого не бывает?!

Глава II. Вредные подарки

Тот суматошный день еще не закончился наказанием Фомы Неверного. Ведьмак разогнул старушек, починил коленку трактористу, смешал желудочный сбор из трав для пожилой женщины, а девушке, собиравшейся замуж за какого-то Федора, сказал: «Не стоит».

Вечерело, и мы сели пить чай с медом и пирогом. Пирог испекла желудочная женщина, пока ждала своей очереди, а кто принес мед, я не заметил. У ведьмака всегда так. С утра на кухонной полочке одиноко стояла пачка слежавшейся в камень соли, а в обед Зойка уже кормила приехавших издалека больных борщом и гречневой кашей. Откуда что взялось и как этим распорядилась Зойка, дядю Тимошу не интересовало. Я вообще не понимал, как он живет. С едой-то ясно: кур, яйца и сало ему дарят, овощи в огороде растут. С мотоциклом ведьмака возятся пациенты: и помоют, и отрегулируют, и заправят. Но за электричество платить надо? Одежду покупать надо? А дядя Тимоша денег с больных не берет. Нельзя ведьмакам, и все тут.

Ладно. Сидим, пьем чай. По двору бродит девушка и жалобно кричит в форточку, что Федор ее любит. Ведьмак и ухом не ведет: он свое сказал.

Зойка послала меня успокоить невесту. В таких случаях мы всем говорили: «Делайте, что хочется, Тимофей Захарович вам не запрещал. Это как прогноз погоды: вас предупредили, а дальше уж сами думайте, брать ли зонтик или, может, вовсе из дома не выходить».

Я проводил девушку до калитки. В избе тем временем занавесили окна, и я подумал, что мы будем ворожить. Но когда вернулся, Зойка раскладывала на столе снимки разрытых могил.

Мне эти фотки были знакомы. Только позавчера их принес начальник археологов Тон-Тон – ага, который посеял в поезде черную тетрадь. Другое дело, как снимки попали к Зойке и зачем она показывала их дяде. Спрашивать я не стал. Если ведьмак разрешает что-то сказать, она сама сболтнет, не удержится. А есть вопросы, на которые и у него, и у Зойки один ответ: «Лучше травы учи».

* * *

С полчаса ведьмак молчал, то собирая фотографии в стопку, то снова раскладывая, как загадочный пасьянс. По своему обыкновению, сидел он спиной к свету, в засаленной кепочке, надвинутой на самый нос. Лицо его казалось черным, и только на щеке, куда падал свет, краснел полумесяц глянцевой, как будто ошпаренной кожи. Смотрел он, смотрел на черепа эти коричневые, на ржавые шлемы и кривые сабли, на гнилые кедровые стрелы в колчанах, надломленные по обычаю, чтобы охотиться в царстве мертвых. И вдруг сказал тоскливо и удивленно:

– Проглядел!

Пойми, ведьмак был не обычный человек, от которого только и слышишь: «Мне жарко», «Нога чешется», «Ах я, дура такая, забыла свет выключить!» Он вообще говорил мало, а о себе – никогда. Его короткое «Проглядел!» стоило многих криков.

Дядя Тимоша молча вышел, и у крыльца зазвякал рукомойник. Я прикинул: если он просто сполоснет руки Водой и на Ветру высушит, это еще ничего. А если сперва коснулся Земли и будет сушить руки над Огнем…

Зойка, глядя в потолок, поливала медом пирог с капустой. Ее мысли тоже были далеки от чаепития.

– Он что-то чует оттуда, – шепнула она, показывая в сторону железной дороги. – В том году ездил к археологам: подарит огурцов или яблок, они его и пустят раскопки поглядеть. Потом вроде успокоился. А вчера опять хотел ехать, но больных было много. Я и сказала, что фотки привезу.

Ведьмак вернулся с охапкой дров и начал растапливать печку. Значит, совсем плохо. Такая темная сила в этих фотографиях, что к ним и прикасаться опасно.

Зойка сообразила, к чему идет, и вскинулась:

– Ой, дядь Тимош, не жгите! Мне их вернуть надо.

Скорее всего, ведьмака остановила не Зойка, а простое соображение, что фотографий можно сколько хочешь напечатать. Настоящая-то, страшная сила – не от них, а от мертвых костей. И дядя Тимоша убрал фотографии в шкатулку из бересты. Береза – чистое дерево, может снять несильный наговор и даже порчу.

– Еще есть? – спросил он.

Мы сказали, что есть у археологов и в музее, на стенде в рамочках. А ведьмак:

– Ну-ка, Зоюшка, почисти мне пиджак и сходи к соседям, попроси гуталина. Завтра поедем в город.

Мне было пора домой. Но трудно встать и уехать, когда тайна у тебя под носом, лежит на столе в берестяной шкатулочке. Зойка ушла за гуталином, а я остался с ведьмаком.

Конечно, дядя Тимоша понимал, что я сижу не просто так, а хочу спросить, какая опасность в фотографиях и, главное, в древних могилах. А раз он понимал, то я и не спрашивал. Разговоры с ним часто состояли из таких игр в молчанку: ты понимаешь, что он понимает; он понимает, что ты понимаешь, что он понимает… В конце концов он, может быть, и ответит на незаданный вопрос.

– Сколько ножек у стола? – раздвинул губы ведьмак.

Я сказал, что четыре, хотя чувствовал подвох.

– Не у любого, а у этого.

Я посмотрел и опять сказал:

– Четыре.

– Плохо смотришь.

Тогда я поднял свисающую скатерть, нагнулся и заглянул под стол. Одной ножки не было. Ведьмак задвинул стол в угол, вот он и не падал.

– Думай до завтра, – одной фразой закончил урок и попрощался дядя Тимоша.

Я сказал:

– До свидания, Тимофей Захарович. – И медленно-медленно пошел к двери. Может, ведьмак сжалится, добавит хоть одну подсказку? Или самому спросить? Коротко, в его стиле: «Это и могил касается?».

– Да, – бросил он мне в спину.

Читать мысли дословно, как газету, не умеет никто. Уж поверь мне. Зато ведьмак тонко чувствовал настроение, а это все равно, что знать, о чем думает человек. Ведь как он раскусил Фому? Почувствовал обман – и все. А что собирался сказать журналист, какую справку подделал – это уже мелочи. Словом, я не сомневался, что дядя Тимоша угадал мой вопрос. Оставалось угадать, что означает его ответ.

До города, если не торопиться, был час езды на музыкальном велике. К концу пути я начал кое-что понимать. Мы всегда видим только часть вещи, а остальное воображаем. Глядим на стол: ага, не падает, значит, под ним четыре ножки. Глядим на чайник: ага, можно в нем воду вскипятить. Хотя ножек не всегда четыре, а чайник может оказаться дырявым…

А ведь, пожалуй, ведьмак преподал мне основы своего нейрогипнотического программирования, а точнее, раздела «отвод глаз». Только неясно, какая тут связь с древними могилами… И вот еще вопрос. В прошлом году ведьмак ездил на раскопки, посмотрел и успокоился. А теперь говорит: «Проглядел». Это что же выходит, прошлогодние скелеты были лучше? Миролюбивее, что ли?

Купеческая усадьба утопала во мраке, как писали в старинных романах. Окна светились только в директорской мансарде. Так надо из-за пожарной опасности или, наоборот, безопасности – тетя Света объясняла, но меня почему-то не увлекло. Главное я и сам видел: кто из музейщиков уходит последним (уборщица чаще всего), дергает рукоятку на боку железного ящика, и во всех залах вырубается электричество. Можно не беспокоиться, что где-то горит забытая лампочка или грозит пожаром заискрившая розетка. Другое дело, что добираться до мансарды приходится в потемках. Тетю это не напрягало, а кроме нее в мансарде никто и не жил до нашего с Жекой приезда.

Мне, на случай если задержусь у ведьмака, был доверен ключ от черного хода. Что племянник может бояться темноты, тете и в голову не пришло. Еще чего – в четырнадцать лет!

Я и не боялся. Но воображение играло.

Отпер я дверь и отшатнулся – в маленькой прихожей кто-то был!

Свет фонаря с улицы падал на рукав и полу какой-то длинной одежды из грубого сукна. Солдат в шинели?.. Я прикинул, что, если он бросится, успею захлопнуть дверь и повернуть ключ.

Силуэт у стены не шевелился. Глаза привыкали к темноте, я уже разглядел, что головы у него нет – одежда просто висит на крючке. Подошел. «Шинель», узкая в талии, неимоверно расширялась книзу, словно ее шили на снежную бабу. Воздух в прихожей отдавал тухлятиной. Ясно: тетя Света раздобыла уникальный то ли армяк, то ли зипун и повесила проветриваться…

Еще одно маленькое приключение – уйти из прихожей. Она ж без окон. Аттракцион «Сбор шишек в темноте».

Я распахнул дверь пошире и при свете уличного фонаря вставил ключ с внутренней стороны. Оглянулся, нацеливаясь на следующую дверь (шесть шагов до нее, отмеренных не один раз). Захлопнул за собой черный ход и очутился в кромешной тьме. Запереть замок, ключ – в карман. Шаг, второй, третий… Запах тухлятины от армяка-зипуна стал сильнее. Четвертый, пятый, ше… Вытянутая рука наткнулась на стену. Промахнулся… Нашарил дверь, распахнул и оказался в кладовой купеческой лавки.

Здесь хотя бы окна имелись – под самым потолком, узкие, словно пулеметные амбразуры, чтобы не соблазнять воров. За пыльными стеклами розовело закатное небо. Освещение так себе, но можно что-то разглядеть, а что-то угадать в густой тени.

Я удачно разминулся с десятком ушатов, висевших на столбе как виноградная гроздь аккурат на высоте лба. Обошел прикрепленные к потолочной балке огромные весы коромыслом и зацепился ногой за пудовую гирю. (Ага, чугунный шар, сверху ручка петлей. Это сейчас такие гири – спортивные, а вначале их придумали для торговли). Ступня угодила прямо в ручку, я кувыркнулся через гирю и лицом упал в мешок с мукой. На вкус мука оказалась мелом. (Понятно – чтобы мышей не кормить. Вон, связки баранок на стене нарочно покрыты самым вонючим паркетным лаком, а все равно их грызут помаленьку.)

Небо за окнами темнело, и я заторопился. Отплеваясь и выковыривая из глаз комки мела, приставным шагом скользнул мимо ящиков с гвоздями (вот будет пирсинг, если споткнуться и упасть). Далеко обошел флотилию чугунных утюгов, немножко врезался в полку с керосиновыми лампами, замер… Лампы звякнули, но устояли. Остался совсем темный угол, зато с вениками – на них в случае чего и падать приятно. Прошуршал в потемках, нашарил дверь, открыл – всё! Считай, первый уровень пройден.

Я стоял в лавке купца. Торговый зал маленький – группе в десяток экскурсантов уже тесно. По трем стенам буквой «П» – полки с выставленным товаром и широкие прилавки; в четвертой стене входная дверь и по бокам от нее витрины. Свет уличных фонарей за ними с отвычки казался таким ярким, что приходилось щуриться.

Вход в лавку был и парадным входом в музей – прямо отсюда начинались экскурсии. Все здешние экспонаты я видел не меньше двух раз в день, когда выходил из дома и возвращался. А однажды сам торговал за прилавком билетами и копиями старинных открыток с видами Ордынска. Не задерживаясь, я нырнул в дверь среди полок и поднялся на второй этаж, в жилые комнаты, ставшие музейными залами.

Идти по музею при свете меркнущего заката было не веселее, чем по кладбищу. От пронзительного скрипа половиц под ногами замирало сердце; зловеще отблескивали кинжалы и сабли на стенах; манекены в длинных купеческих сюртуках казались притаившимися ниндзя.

На зубах еще скрипели остатки мела, и я зашел умыться к Глафире Африкановне. У нее в спальне настоящий Мойдодыр, как в мультике: умывальников начальник и мочалок командир. Нос – блестящий бронзовый кран, брови – полочки для мыла, на месте мозгов – бак, и в нем свежая вода. (Тетя Света любит показывать экскурсантам, как открывается кран и льется вода – и все удивляются, словно ничего подобного не видели.) Я умылся, почистил рубашку столетней щеткой, стряхивая остатки мела, и повертелся перед зеркалом. Не сказать, что много разглядел, но хоть успокоился: вроде чистый, не насмешу брата и тетю белой клоунской физиономией…

В зале народов Забайкалья я заставил себя остановиться над стеклянным гробом воина. Под шлемом чернели пустые глазницы, отблескивал крутой изгиб скулы – кажется, кости покрыли лаком. Я не чувствовал опасности, но верил ведьмаку: невидимая и смертельная, как радиация, от скелета струилась темная сила. Может, он и вправду тянул руки к Жеке? Но тогда почему не тянет ко мне?

Еще с лестницы я услышал тети-Светин голос:

– Крылатая пехота!

– Это мы! – кряхтел в ответ Жека, словно штангу поднимал.

– Наш девиз…

Жека – уже чуть слышно:

– Если не мы, то кто-о-о?

Дверь в нашу комнату была распахнута, и на ней, как на турнике, висел брат. Красный, на глазах слезы – сразу видно, что держится из последних сил. Тетя Света стояла рядом и вместо того, чтобы гнать племянника в постель, занималась психологической подготовкой:

– Не спрашивай, сколько врагов!

– Спрашивай, где они, – стонал Жека.

– С неба…

– …в бо-ой!

Проблеял так, и руки разжались. Упал мой Жека, но сразу вскочил и – к дверному косяку. Встал спиной, выпрямился. Тетя приложила линейку ему к макушке и объявила:

– Мало висел.

Над линейкой чернела карандашная черточка, поставленная месяц назад, наутро после нашего приезда. Жекина макушка не доставала до нее сантиметра три.

Брат стал расти вниз.

Глава III. Про младших и старших

Тетя Света быстро успокоилась. Решила, что в прошлый раз измеряла племянника в кроссовках или он встал на цыпочки. Уложенный спать Жека хлюпал в подушку и клялся, что ничего подобного не было.

Отмахнувшись от мелкого, тетя начала строить меня:

– Алексей, я сегодня примерно с обеда пытаюсь понять: ты неустрашимый таежный первопроходец или редкий сачок?

Ничего себе вопросик!.. И почему – с обеда, если мы с утра не виделись? Может, Фома наябедничал?.. Нет, Фома из деревни помчался к врачу. Не в музей же со сломанным пальцем…

– Не могу до тебя дозвониться, – налюбовавшись моей растерянностью, продолжала тетя. – Постоянно «абонент недоступен». Вот я и гадаю: то ли ты бродишь по тайге со своим ведьмаком, то ли отключаешь трубку, чтобы тетка не припахала тебя в музее?

– Аккумулятор в мобилке сдох, – объяснил я.

– А… Трамвай сошел с рельсов и упал дверями вниз!

– Что, правда? Почему меня не позвали?! – влез Жека. Вот любопытный – даже плакать перестал.

– Мы так в универе отмазывались. Мобилки тогда были редкостью, а трамваев полно, – объяснила тетя.

Я промолчал. Аккумулятор перестал держать заряд после нашей встречи с призрачным поездом, но кто в это поверит? Покажешь мобилку тете, она скажет: «Сам забыл зарядить», – и опять я буду виноват. Нет, лучше не оправдываться.

– Меня ждут на раскопе, – сообщила тетя. – Тон-Тон присылал за мной машину. А я отправила ее назад, потому что не знала, когда ты вернешься и вернешься ли вообще.

– Они там вырыли главного скелета, – вставил Жека.

– Чингисхана?! – охнул я. Вот отчего беспокоился ведьмак!

Тетя пожала плечами:

– Вряд ли. Просто хана какого-то, их командира…

– А тебя зачем вызывают?

– Сама удивляюсь! Тон-Тон – целый доктор наук. У него в помощниках аспиранты и студенты. У него деньги, чтобы всем платить. А я всего-навсего краевед, спасаю старые комоды с помоек… Почему он приглашает меня на все важные находки?.. – Тетя удивленно развела руками и подмигнула нам с Жекой. – Может, потому, что захоронение в тайге открыла для науки я?!

Думаю, что про себя тетя кричала и плакала от обиды. Ведь сколько лет искала эти скелеты, сколько сил угробила! Наконец нашла! Ура! Откопала!.. Посмотрела, пофоткала карманной «мыльницей» и… снова закопала.

А что было делать? Бросать на раскопки весь личный состав музея: экскурсовода Таню и уборщицу?.. Допустим, подтянула бы тетя своих кружковцев – они вряд ли хуже студентов, которые сейчас помогают Тон-Тону. Но у Тон-Тона еще и специалистов полно. Целый доктор наук занимается только тем, что отмачивает в вонючих растворах древнее оружие. Оно неплохо сохраняется в слежавшейся за века земле, но с бешеной скоростью ржавеет на воздухе. Растворы консервируют историческую ржавчину и не дают ей расползаться. А у тети ни доктора, ни денег на растворы…

И пришлось ей звать на готовенькое Тон-Тона (кажется, они учились вместе). Тот уже напечатал в научном журнале статью о прошлогодних раскопках. В самом начале поблагодарил директора Ордынского краеведческого музея С. В. Тетерину – вот и весь тетин след в большой науке.

Тон-Тону было неловко, что тетя Света оказалась в стороне от собственного открытия, он и приглашал ее на раскопки. А она ездила и клянчила экспонаты для музея. Такая хомячиха!..

Тетя посмотрела на уникальные ходики (их в директорской квартире восемь штук, но мы заводили только одни), подумала и вынесла решение:

– Сегодня ночуете втроем!.. А где Собакин?

– Мышковать отпросился, – сказал Жека.

– Жаль. Единственное разумное существо в вашей шайке… Ладно, есть у меня робкая надежда, что вы и без собачьего присмотра не устроите пожар, наводнение и землетрясение. Часов до пяти утра продержитесь?

– Больше терпели, – мужественно сказал Жека.

– Вот и ладно. Пять – крайний срок, а так постараюсь вернуться пораньше. Надо же поспать перед зарядкой…

Отменять зарядку десантная тетя не собиралась.

Как только она ушла, Жека бросился к отметине на дверном косяке. Тетя сказала ему, что вечером люди становятся немного ниже, оттого что хрящи в позвоночнике сжимаются. А полежишь в постели, они разожмутся.

Жека измерил себя ладошкой – нет, отметина все равно выше. Мало лежал, наверное. Он повисел на двери, чтобы позвоночник вытянулся. Повторил измерение – то же самое. Тогда Жека сказал серьезно-серьезно и грустно-грустно:

– Я знаю, вы не верите. А что, по-твоему, это? – И показал дырку от вырванного зуба. Там виднелся крохотный белый зубок и на нем, в том же месте, где было дупло, – черная точка.

– Коренной растет, – ответил я, – уже зараженный. Тебя Скорятин предупреждал, что надо вовремя пломбировать.

Жека вздохнул:

– Нет, Алеша, зуб тот самый, какой был. У меня еще два молочных шатались, а теперь не шатаются – обратно приросли.

Походил туда-сюда без штанов, подумал, надел новые джинсы и влез на стол:

– Помнишь?

Еще бы не помнить, когда из-за его джинсов мы чуть не опоздали на поезд. Жека раскапризничался – длинные, и мама, поставив его на стол, подшила джинсы точно по росту. Теперь штанины сморщились гармошкой, да и в поясе джинсы стали шире – собрались под ремнем складками… Я сам сколько раз вырастал из штанов, но чтобы штаны вырастали из человека, такого не бывает!

Я вспомнил трехногий стол ведьмака. Его урок можно было истолковать и так: «Верь только своим глазам». Глаза говорили, что брат стал меньше. Здравый смысл подсовывал простое объяснение: когда мама подшивала джинсы, Жека их подтянул. Я заставил его надеть прошлогоднюю куртку, и здравый смысл был посрамлен. Куртка еще осенью врезалась ему под мышки, а теперь стала впору. Вывод был неутешительный: Жека укорачивался быстрее, чем раньше рос.

Улеглись – я на сундук, Жека на кровать с памятными блестящими шариками. Спать не хотелось, а сказать мне было нечего. При Жекиной колдовской болезни не поможет никто, кроме ведьмака (да и тот неизвестно, справится ли). Но дяде Тимоше завтра будет не до лечения. Борец с нечистью подбирается к скелету в витрине, а десантная тетя, конечно, станет защищать ценный экспонат, как последний колодец в пустыне. Ох, и полетят клочки по закоулочкам!..

– А я сон видел, – поделился брат. – Как скелеты за нами гнались на конях, стреляли из луков. А нам и отстреливаться нечем! Хоть бы винтовку старую, как у нас в музее…

– Догнали? – Я обрадовался, что нашлась тема для разговора, потому что молчать было невыносимо.

– Да нет, где им за паровозом угнаться! Они поезд хотели поджечь.

– Стрелами?

– Ага, на всем скаку! Один зажигает целый пучок, другой хватает и – вжих, вжих, вжих! Как из автомата.

– …А стрелы втыкаются в стены и горят с черным дымом?

– Ага, с черным …А ты откуда знаешь? – вскинулся Жека. – Мы с тобой видели один сон?!

– Кино мы с тобой видели. Про индейцев. Они всегда за паровозом скачут.

– То индейцы! А у меня скелеты, и не индейские, а как в музее, – возразил Жека.

– Вот в музее ты на них и насмотрелся. Уборщице тоже скелеты снились, она даже уволиться хотела… – И я ввернул фразу, нечаянно подслушанную в разговоре уборщицы с тетей Светой: – Сон – небывалая комбинация былых впечатлений.

– ЧЕГО?! – опешил Жека.

– Это значит, что во сне ничего новенького не показывают. Все ты видел на самом деле или в кино, а во сне оно перемешалось, и получилось необычно.

– Хорошо бы так… А то страшно, Алеша, – глухо сказал Жека. – Они ж совсем обнаглели, гады. Дедушку Гэлэга подстрелили…

– Кого?

– Бурята одного. Он старенький, по-русски ни бум-бум, но добрый. Лошадку мне вырезал деревянную с полной сбруей.

Я представил, как бурятский дедушка вырезает лошадку из чурки, а Жека пускает слюни от нетерпения… Да, такое только во сне увидишь. А братец окончательно потряс меня, добавив:

– Удила типа пелям, но с псалиями.

– Это ты на каком языке сказал? – поинтересовался я.

Жека подумал…

– Не знаю, может, некоторые слова бурятские… Алеш, на самом деле все просто. У пеляма грызло ходит, чтобы лошадь не могла закусить, но есть опасность порвать ей рот. А если с псалиями, то не порвешь!

Я только и смог выдавить:

– Надо же, какой умный дедушка!

– А то ж! Полное имя у него знаешь, какое? Дансаран-Гэлэг – «Осчастливленный Мудростью»!

Нет, пелям с псалиями – определенно не та штука, которая снится будущим второклассникам. Похоже, дедушка был из тех одиноких стариков, которые часто дарят музею свои награды и памятные вещи. Скелеты его подстрелили, конечно, во сне. А наяву деду очень качественно запудрил мозги ласковый Жека. Если они уже грызло обсуждают, то не сегодня завтра старик попросит увнучерить мальчонку, чтобы вырастить из него настоящего багадура… А куда смотрит тетя Света?!

Жека вертелся, скрипел кроватными пружинами. И вдруг спросил:

– Алеша, ты будешь меня в детский садик водить?

– Перебьешься! – отрезал я (а сердце сжалось – так он спокойно говорил о своей колдовской болезни. Смирился уже)… – Тоже, придумал – в детский садик! Уроки делать неохота?

– Уроки – фигня, – вздохнул Жека. – Меня же в школе задразнят. А я стану ма-аленький, никому и в бубен зарядить не смогу.

– Можно подумать, что ты раньше мог, – пробурчал я. – Всю жизнь за меня прячешься!

– А зачем еще старшие братья? – резонно заметил Жека.

– Ты и сам теперь старший брат.

– Я?! Это с какой радости?!

– С такой, что теперь у нас Ленка самая младшая. А ты должен ей помогать.

– Это… Это что, КАКАШКИ ЕЕ МЫТЬ?! – ужаснулся Жека.

– Не какашки, а сестру твою родную. Только ты ж криворукий, еще уронишь ее… – Я вспомнил, как сам возился с маленьким Жекой, и добавил: – Но ты мог бы поиграть с ней, чтобы мама хотя бы днем выспалась. Сам видел, как она устает.

– Раньше надо было думать. Когда ребенков заводила! – мстительно отрезал Жека и отвернулся.

Мы долго лежали молча. В окно семафорила бледная луна, то прячась за набегавшими облаками, то показываясь криво обрезанным боком. Завтра бока станут одинаковыми. Будет полнолуние, как в ту ночь, когда мы сошли с поезда на заброшенном полустанке, и я дал себе слово разобраться в здешних чудесах. Теперь я знаю больше многих коренных жителей Ордынска, но только сильнее запутался…

– А когда я уменьшусь до меньше Ленки, небось она будет считаться старшей сестрой! – выдал итог долгих размышлений больной. Отвернулся от надоедливой луны и ровно засопел.

– Жека! – окликнул я.

Брат спал. Я не видел его лица, только оттопыренное ухо высунулось из тени под лунный свет.

Он младше на шесть лет. Его игры слишком просты для меня, а мои для него сложны. Мы не можем дружить, а нянчиться с ним мне совсем не нравится. Самые счастливые дни для меня – когда болею, и Жеку переселяют к бабушке, чтобы не заразился. Но в ту ночь, глядя на просвечивающее детское ухо брата, я понял, что без него мне будет плохо. Не понимаю, почему, но – плохо.

А если дядя Тимоша откажется его лечить? Отправил же он к врачам читинского футболиста с выбитой коленкой, хотя другим залечивал такие травмы за две недели. Почему – даже Зойка не знает. У ведьмака свои правила и соображения: скажет нет, и ты хоть лоб расшиби об его ворота… Вот это бесит страшно – когда вся надежда на чужого дядю, у которого неизвестно что на уме. А я-то как же? Валяюсь в постели, здоровый, почти взрослый, а рядом брат загибается. И Я НИЧЕГО НЕ МОГУ ДЛЯ НЕГО СДЕЛАТЬ!

Пойти, что ли, найти Собакина? Жека обрадуется. Может, и мне станет полегче, а то хочется врезать кулаком по железному углу сундука, чтобы в кровь – лишь бы отвлечься от черных мыслей…

Я встал и начал одеваться. Эх, не вовремя убежал Гражданин Собакин! Иногда он пропадет на день или два; вернется – морда довольная, на кончиках усов, где языком не дотянулся облизнуть, – подсохшая кровь. Скучно ему без охоты, вот и бегает наш медвежатник мышковать [1].

Если бы узнать про Жекину болезнь вчера, я бы попросил Собакина остаться. Он все понимает куда лучше, чем обычная собака. Данке, бывало, скажешь: «Ищи Жеку!» – она обежит поселок и найдет. А Гражданин Собакин может кивнуть за окно: мол, что его искать, вон он, во дворе гоняет… Иногда кажется, что внутри него сидит свой ведьмак или скорее столетний китайский философ. Сочиняет свои мудрые трактаты, а перед нами уши врастопырку, хвостом метет…

…А вдруг он уже вернулся? Сидит на крыльце, ждет?..

Если Собакина нет на крыльце, схожу на «Крестьянское подворье» – он, бывает, прячется там под домом от надоедливых экскурсантов.

Чего не хватало в музее, это фонариков. Уникальных-то была целая коллекция: и керосиновые, и под свечку, и ацетиленовые, о которых я раньше даже не слышал. (Бросаешь в бачок с водой похожие на сахар кусочки карбида, они сразу шипят, воняют газом. Тогда бачок надо завинтить и поджечь горелку. Светит не слабее автомобильной фары, хотя всего с полчаса – пока не кончится карбид.) Но открытый огонь в музее запрещен пожарными правилами. Даже в лампадах у икон фитильки с маслом давно заменили светодиодами. А обычный аккумуляторный фонарик был один, и его взяла тетя Света. Ей же не только на машине ехать, но и шагать до раскопа по ночной тайге. А нам с Жекой полагалось спать. Фонарик для этого не требуется.

Открытый люк в полу пугающе чернел. У нас в мансарде даже темнота посветлее – здесь большие новые окна, а внизу, в доме – слепыши с газетный лист. Так раньше строили, чтобы в морозы не выстуживать жилье.

Всего час назад я ходил там без фонарика. Но тогда и солнце не совсем еще зашло, и здесь, в мансарде, была тетя Света. Я не стал бы звать ее из-за глупых страхов. Но то, что железная десантница могла прибежать ко мне за полминуты, добавляло уверенности.

Я стоял над люком и трусил. Хотелось захлопнуть крышку и для надежности задвинуть сундуком. Если бы я был один, без Жеки, то, скорее всего, так и сделал бы. Лежал бы в постели, прислушиваясь к шорохам и скрипам старого дома… Получается, что Жека мне чего-то добавляет. Не смелости, это точно. Какая смелость, когда меня тошнило со страха.

Я зачем-то набрал в грудь воздуху, как будто собирался нырять, и быстро спустился по лестнице, словно в черный колодец.

С отвычки темнота в комнатах показалась абсолютной. Луна как назло ушла за тучу, и, только приглядевшись, я смутно различил окна с черными крестами переплетов. Так и побрел по крестам, шаря перед собой руками и натыкаясь на косяки распахнутых дверей.

Тишина стояла такая, что я слышал свое дыхание, а скрип старинных половиц под ногами звучал, как громкие сварливые голоса. Если в мире и были другие звуки, они не проникали сквозь толстые стены.

За четвертой дверью рука, скользнув по косяку, вдруг что-то задела. В тот же миг из кромешной тьмы меня стукнуло по голове. (Палка? Откуда?) Я отмахнулся, палка улетела назад, во что-то врезалась, и оно сбило еще что-то… В конце концов два «чего-то» рухнули мне на ноги, прямо по пальцам, и раскатились в стороны. Палка повторила нападение из темноты, на этот раз чуть не оставив меня без глаза.

Я отскочил. Бешено колотящееся сердце рвалось из груди. Из-за туч мелькнула луна и осветила поле битвы. У моих ног валялось помело! Летательный аппарат ведьмы, действующая модель… Выходит, я сослепу влез рукой в витрину – сбоку, где стекла нет.

Два «чего-то» оказались горшками от зельеварного аппарата. Убрав их с дороги, чтобы не спотыкаться на обратном пути, я пошел дальше.

Зловредная луна успела скрыться, подготовив мне новую засаду.

Бумс! Опять из темноты, да в ту же бровь.

Вторая встреча с потусторонним миром прошла куда веселей. Я представил, как смотрелась со стороны моя битва с метлой и горшками, хихикнул про себя и нашарил противника. Ага, распахнутая дверь. Прошла между вытянутых рук и встретила меня торцом в лоб… А когда нам, джедаям, было легко?

Потирая бровь, я шагнул в следующий зал… Где-то скрипнуло или мне послышалось? Не под моей ногой и вообще не половица – звук был другой…

Я замер. Вот, снова. Тихо, но отчетливо: б-з-з-ы! Как гвоздиком по стеклу. Долгая пауза и опять: б-з-з-ы!

На этот раз я засек, где скреблось: звук шел из стеклянного гроба!

Глава IV. Ночь в музее

Сам удивляясь, что не трушу, я подошел и стал смотреть.

Ну, скелет. Ну, лежит. Насквозь ржавая кольчуга лоскутами сползла с ребер; днем в дырах видны бурые кости, а сейчас только тьма. Сабля на груди, правая рука вцепилась в рукоятку, левая, ниже, придерживает сгнившие в труху деревянные ножны.

Когда Жека разбил стекло, скелет наполовину рассыпался, и тетя Света заново собрала его на резиновом клее. Косточки он держит плохо и стирается пальцами, как жвачка. Но как раз в этом и фишка: скелет всегда можно разобрать и склеить заново, уложив в другую позу.

И вот я стоял над этим скелетиной на резиночках и ждал, когда он снова бзыкнет. А он – ни в какую. Затаился и не бзыкает, оккупант чингисхановский.

Это мыши, сказал я себе. В музее же полно мышей! И они бзыкают. Наверное. Скажем, забралась мышь в гроб – погрызть седло под головой у скелета… Грызла, грызла и бзыкнула зубами по стеклу. Увлеклась. А когда я подошел, затаилась… Так чего я жду, еще одного бзыка? Что ли, этот звук настолько дорог моему сердцу? А кроме него, не будет ничего новенького, в гробу ведь не разглядеть ни шиша.

Я стал потихоньку пятиться. Поворачиваться к гробу спиной категорически не хотелось. Ведь я выдумал ее, мышь. На самом деле под стеклянную крышку комарику не пролезть. Мне ли не знать, ведь мы вставляли ее вместе с Жекой… С другой стороны, чего я боюсь? Не вскочит же скелет? Не рявкнет, чтобы меня попугать, не снимет на телефон, как я ору, не выложит в Интернет! Надо просто повернуться и уходить… Но я и так ухожу, а что задом наперед, это неважно. Перейду в другой зал и повернусь.

Луна снова затеяла прятки. За окном во дворе ни ветерка, березка у гаража свесила тонкие ветки. А в небе настоящий ураган, мчатся рваные тучи. Луна то скроется, то выглянет в просвет, и тогда на стене в рамках с фотографиями отражаются десятки маленьких лун.

Гроб отблескивал тусклее, чем рамки, а должно быть наоборот: большое стекло больше блестит. И еще я заметил, что когда луна показывается из-за туч, в гробу светлеет не сразу. Словно лунный свет в нем включают постепенно, как в кинотеатре…

Б-з-зы! Я аж подпрыгнул. В гробу, точно в гробу!..

Луна скрылась наглухо, даже окна еле различались в кромешной тьме. Я решил, что теперь пятиться глупо, все равно же не видно ничего. Повернулся, и рука сразу нашарила холодное стекло. Ага, витрина с оружием! Еще бы чуть, и я врезался спиной… Зал раскопок, считай, пройден, шагах в трех будет кабинет купца. Теперь осторожнее, а то как бы опять не забодать лбом раскрытую дверь.

Я думал о Жеке. Если не могу помочь брату, то хоть найду ему Гражданина Собакина, пускай отвлечется… А на душе муторно, потому что уходить от брата, когда в гробу бзыкает, это неправильно… Но ведь я быстро? Наверняка Гражданин Собакин уже вернулся, ждет на крыльце музея или дрыхнет под домом в «Крестьянской усадьбе». Мне только выйти и свистнуть. Да и не факт, что бзыкал именно скелет. Мало ли какие чудеса бывают в столетних домах. Вон, у дяди Тимоши есть угол, в котором тикает. Пациенты украдкой щупают стену, ищут часы ведьмачьи, невидимые. А на самом деле в бревне поселился жук-древоточец. Не знаю, дерево ли он грызет, или песни у него такие, только тикает этот жук точь-в-точь как часы…

Между тем света прибавилось, я уже различал дверь впереди и за ней проступающий из темноты безголовый манекен в купеческом кафтане. Обернулся… А в гробу черным-черно, словно краски налили, и только под крышкой, изнутри, светлеют две костяные пятерни!

Б-з-зы! Б-з-зы! Б-з-зы! – Пальцы зашевелились, упираясь в крышку и отвратительно скрипя по стеклу.

Я пнул ногой дверной косяк. Больно. Не сплю. Гроб чернеет, желтые, с бурым оттенком гнили пальцы скребутся, пытаясь сдвинуть крышку…

– Стой! – Я дернулся к гробу – навалиться сверху, не пускать!.. И отскочил в кабинет купца. Испугался.

Выглянул из-за косяка… и тут луна спряталась.

Темнота.

Я стоял, вцепившись в дверь, и только слышал, как, подступая к горлу, колотится сердце. Глаза понемногу привыкали к темноте, вот и окна проступили на черной стене. В городе не бывает полной тьмы, как в ночной тайге. На соседней улице горят фонари, свет отражается от стен, слабеет, но чуточку всегда остается… А луны совсем не видно – нырнула в тучу… Нырнула, и скелет притих! Интересно…

Я пялил глаза в темноту – вдруг скелет потихоньку выбирается наружу?! Нет-нет. Во-первых, стеклянную крышку бесшумно не сдвинешь, уж я-то знаю. А во-вторых…

– МНЕ ПРОСТО ПОКАЗАЛОСЬ! – Я сказал это вслух и прислушался, как будто ждал возражений.

Лунный свет блеснул за окном. Луч добрался по полу до гроба, проник за стекло, на мгновение я увидел скелет, лежавший, как всегда, с руками на сабле… И опять его залило чернотой. Под стеклом всплыли руки без мышц и суставов, нажали… От пронзительного скрежета волосы встали дыбом и заныли зубы. Крышка стронулась с места и поползла по железной раме гроба.

Я шарахнулся назад, налетел на безголовый манекен купца и как маленький вцепился в него двумя руками: выручай, Африкан Саввич! Ты ж православный, ты не потерпишь, чтобы такое в твоем доме творилось!

Оглянулся. Темно. Луна опять ушла за тучу. И тихо.

Сколько я ни прислушивался, из зала раскопок не доносилось ни шороха. Ага, лунный свет ему нужен! Нечисть просыпается в полнолуние, это все знают… А полнолуние только завтра, вот скелету и не хватает сил. Столько бзыкал, примерялся, чтобы крышку поднять.

Я эту крышку тащил из магазина целый километр… Считается, что вдвоем с братом, но сам-то я знаю, что Жека только придерживал свой конец. Я тогда взял стекло близко к середине, так что большая часть веса пришлась мне на руки.

Выходит, я сильнее скелета. Вот пойду и набью костяную морду, чтоб знал, как пугать честного меня!

Я оторвался от манекена и поддернул рукава… С другой стороны, он воин, и у него сабля, а у меня под рукой только счеты Африкана Саввича. До помела, и то не добраться… Но идти надо – прямо сейчас, пока темно. Придавлю крышку чем-нибудь тяжелым, скелет и не выберется. Сундуком придавлю, он тут, в углу кабинета!

Тресь!

– Уй-аа! – Это сундук познакомился с моей коленкой. Терплю, охать некогда. Нашарил в темноте ручки на сундучных боках, рванул… Тяжело! В зал дотащу, но до крышки гроба не выжму, она мне по грудь. И лишнее из сундука не выкинешь – он заперт на замок…

Замок нащупывать не пришлось, я его хорошо видел – опять за окном высунулась луна. Упустил я время. Профукал на обнимашки с манекеном, на сундук дурацкий, да еще и коленку отбил… Как там скелет, что поделывает?

Скелет неподвижно лежал в гробу. Ура!.. То есть упс! Пока я хромал к нему, гроб снова затопила темнота, всплыли костяные пятерни и с визгом и скрежетом сдвинули крышку на самый край.

Я понять ничего не успел, как оказался рядом и поймал готовое упасть стекло. Оживший скелет все еще проходил у меня по разряду снов и киношных спецэффектов в 3D. Больше я боялся тетю Свету, которая ведь обязательно вздрючит за разбитое имущество. Хотя скелет по-настоящему вонял гнилью и с громким доминошным стуком выпрыгнул из гроба. Костяная рука недвусмысленно сжимала рукоятку сабли. Воин коротко и резко тряхнул клинком, об пол брякнулись остатки развалившихся ножен.

Я прислонил стекло к стене и предупредил:

– Если кокнем, никому мало не покажется!

Лохмотья кольчуги уныло звякнули, когда он шагнул ко мне уверенной походкой солдата. Ржавая сабля в его руке выглядела жалко, но только до тех пор, пока не взвилась ввысь. Я глянул снизу на хищный клинок и очень хорошо осознал: это оружие. Настоящее. И убивает по-настоящему, быстро и надежно. Треснет по макушке и рассадит меня на двух Алешек…

Тут бы и бежать, но я глаз не мог отвести от сабельного клинка. Смотрел, как загипнотизированный, пятился и вслепую шарил руками. Попалась какая-то фотка в рамке, я сорвал и метнул. Дзынь! – Он отбил саблей, стекло разлетелось в брызги, зато кусок разрубленной рамки угодил в голову. Бам-м! Аж загудело в пустом черепе, а со шлема посыпалась ржавчина. Ага, не понравилось! Лови еще, у меня много!

Он был крутым бойцом. Ржавой саблей рассаживал тяжелые гипсовые рамки, как яблоки. Получалось даже лучше, чем ему надо, потому что обломки продолжали лететь, куда я целился, не заметив сопротивления клинка [2].

Три раза я попал в голову. Череп гудел, ржавчина со шлема облетала, обломок рамки застрял в пустой глазнице, но скелету было по барабану. Видно, его скрепляло что-то понадежнее резинового клея, а то бы я снес ему голову еще первым попаданием. Я перенес обстрел на тонкие скелетьи ноги, надеясь сломать полусгнившую кость, и стал чаще промахиваться. Мертвый воин рубил даже те рамки, которые летели явно мимо. Кажется, ему это нравилось!

Пока он расправлялся с рамкой, я успевал сорвать со стены еще две и отступить. Скелет напирал, я бросал следующую рамку. Так и держал его на расстоянии. Страха у меня убавилось, соображалка включилась. Куда идем мы с Пятачком? Я – на улицу за Гражданином Собакиным, скелет – за мной, и это неплохо, потому что мы уходим от Жеки. Совсем хорошо было бы заманить его в комнату Глафиры Африкановны, там окна на другую сторону, и не видно луны. Правда, и дверь там одна. Если скелет может подзаряжаться лунным светом, комната станет для меня ловушкой… Проверим?

Я метнул рамку вверх и в сторону. Скелет, вошедший во вкус, достал ее клинком в прыжке и приземлился в тени от простенка. Пошатнулся, но устоял на ногах и торопливо вышел под лунный свет. Так и есть, подзарядился!

Теперь вся картина ясна. В прошлое полнолуние скелет восстановил сдохший аккумулятор (или что там у него), и Жека увидел, как он шевелит пальцами. Ну и что же, что утром, а не ночью. Это в сказках нечисть замирает после первых петухов, а на самом деле кто знает! Вдруг для скелета важнее луна? Она и днем бывает на небе, только не видна из-за солнца… Сегодня скелет до самой полуночи только и мог, что скрестись в стекло. Слабый еще был. А как поднакачался лунным светом, сдвинул крышку гроба. Пять минут прошло, и он уже скачет, как баскетболист! А у меня болит коленка, рука устает бросать и рамки на стене кончаются.

Пора приводить в действие план «Б» – заманивать его к Глафире. Тем более что планов «А» и «В» у меня все равно нет.

Одну за другой я бросил в скелета три накопившиеся в руках рамки, сорвал со стены последнюю и побежал… на месте. Опорная нога почему-то заскользила назад, я грянулся на пол грудью, аж дыхание перехватило. Вскочить! Скорее! Нога опять уехала, это же осколки стекла от рамок разлетелись по всему полу, я и поскальзываюсь. А скелет уже совсем близко клацает по паркету пятками. Почему он босой, без сапог хоронили?.. Еще один шаг костяной ноги. Поскуливая от ужаса, я перекатился на спину, чтобы хоть видеть, когда он рубанет…

Глава V. Схватка с мертвым воином

Хрясь! – сабля ударила в то место, где только что был мой затылок.

Трах-тарарах! – теперь на стекляшке поскользнулась костяная нога, и мой убийца рухнул рядом со мной, лицом к лицу.

Рука с воткнувшейся в пол саблей отвалилась и повисла на рукоятке, кости рассыпались по полу… и сразу начали стягиваться вместе. Как будто кто-то невидимый и очень быстрый собирал скелет заново. Далеко отлетевший позвонок подкатился, растолкал другие и встал между ними. Потом две пары ребер поменялись местами.

Я встал и, разинув рот, смотрел на этот мультик в 3D. А надо было хватать череп и прямо сквозь стекло выбрасывать за окошко!

Невидимка не дал мне времени опомниться, он работал со скоростью автомата, пекущего пончики: раз-два-три-четыре-пять – скелет зашевелился. Шесть, семь – стал подниматься. Когда обвисшая на сабле рука, дрожа от натуги, потянулась к своему месту на костяке, я драпанул.

Эх, если бы не Жека в мансарде! Бежал бы я до Глафириной комнаты. Задвинул бы дверь комодом, и пускай скелет бесится. Двери у купца дубовые, саблей не возьмешь. Правда, не запираются из-за пожарных правил, но мне и не надо. Скелет хоть и воин, а весит как сумка костей. Фиг он сдвинет комод, особенно если я упрусь со своей стороны.

Главное, что я для него случайный противник. Нет между нами ни родового проклятия, ни кровной вражды. Я подозревал, что как только скроюсь из виду, скелет обо мне забудет. Голова-то пустая, запоминать нечем. И тогда, как любой нормальный солдат, отставший от войсковой части, он пойдет искать своих.

Мое дело проследить, чтобы он искал в нужной стороне, то есть в любой, кроме той, где Жека. Поэтому нельзя прятаться, пока скелет бродит по музею. Надо изображать живую приманку – пускай лучше бегает за мной, чем за братом.

Я встал у входа в кабинет купца, попробовал, как ходит дверь. Петли были смазаны и подтянуты с тети-Светиной армейской аккуратностью, тяжеленная дверь поддавалась толчку пальца. Ну, подходи, мой костяной друг, я вас познакомлю: «Скелет, это Дверь. Дверь, это Скелет»…

У костяного что-то не ладилось. То ли сабля застряла в паркете, то ли потерянная рука не прирастала. Луну опять затянуло тучами, но сквозь дымку все же пробивался слабый свет. И скелет выглядел слабым. Возился в темноте, клацал пятками. Что же твои аккумуляторы не работают?! Потратил заряд, собирая разлетевшиеся кости?

Луна вспыхнула, как будто сдернули покрывало. Приободрившийся скелет легко выдернул из пола саблю и шагнул ко мне. Ну, подходи ближе, я готов!

Он сделал всего полшажка (дверью я его пока не доставал, мог только захлопнуть ее перед дыркой носа). Неуверенно поднял саблю… Я с опозданием сообразил, что клинком он дотянется, и не входя в комнату. Если только не прищемить дверью саблю в тот миг, когда она будет опускаться мне на голову.

Ох, не успею!

Бежать? Догонит!

Захлопнуть дверь, сейчас же, пока не рубанул? Нельзя, он ведь к Жеке пойдет!

Оставалось ждать удара. Либо он меня убьет, либо я дверью сломаю ему саблю, а еще лучше руку.

Я не сводил глаз со вздернутого ввысь клинка. Ржавчина с него пооблетела, когда скелет рубил гипсовые рамки, и обнажилась темная окисленная сталь со звездочками свежих зарубок. Всю жизнь буду их помнить: три в середине клинка и одна, самая большая, у кончика. Если бы скелет ударил оттуда, где стоял, то как раз кончиком и достал меня по голове. Была бы еще одна зарубка. Точно была бы. Сейчас я не понимаю, на что надеялся. Сабля легче двери, тренированный боец быстрее школьника. Он бы развалил меня напополам раньше, чем я успел дернуться.

Не развалил. Потоптался, опустил саблю и стал пятиться!

Я тогда не сообразил, что это моя верная смерть отступает, клацая костяными ногами. Огорчился. Эх, если бы он рубанул! А я дверью – р-раз! А сабля пополам – дзынь! А я распахиваю дверь и за руку его дерг! А сам дверью навстречу – тресь! А что останется, подмету в кулек, и десять Невидимок не соберут как было!

Тем временем скелет повернулся через плечо и уходил все дальше нетвердой походкой, сутулясь и волоча саблю по полу. С досады я запустил ему в спину счетами купца. Попал. Он даже не оглянулся.

Это что же, воин Чингисхана испугался восьмиклассника?.. Смахивает на заголовок из развлекательной газетки. Даже не смешно.

Стоп, а если как раз смешно, просто я не все знаю? Как в комедиях: слабак вдруг начинает побеждать силачей и влет сбивать мух из пистолета. Воображает себя круче Гималаев! А на самом деле за спиной у него…

Я обернулся.

Как будто нарочно подгадав момент, луна спряталась, и за спиной у меня оказалось единственное светлое пятно: лампадка с крохотным светодиодом вместо фитиля. Освещенная красноватым огоньком, из темноты проступала икона с ликом покровителя торговли Иоанна Сочавского.

Короткая борода не скрывала богатырскую шею, крест в могучей руке казался сделанным из прутиков. Чувствовалось, что святой человек мог врезать, не задумываясь. Он же был купец. В древности это значило – воин, мореплаватель, путешественник, а часто и разведчик. Самая боевая профессия.

Вот перед кем отступил древний воин!

Кишка у него тонка против святого. А может, районы поделены: ты не лезь ко мне, я не полезу к тебе. Факт тот, что скелет даже не пытался войти в комнату с иконой. Как я теперь понял, он и меня не срубил, потому что не смел проникнуть за порог хотя бы кончиком сабли.

То-то скелета корежило! Морда вниз, сабля волочится. Непобедимый багадур сдался без боя! Великий воин не посмел зарубить мальчишку!

…И теперь уходит прочь, в глубь музея, а там Жека!.. Прямо сейчас далеко не уйдет, пока луна за тучами. Успею!

Я бросился к Иоанну Сочавскому.

* * *

Просто снять икону со стены было неловко. Ей лет полтораста, сотни людей на коленях перед ней молились, а я схвачу и побегу скелета гонять?!

Для начала я совершил преступление: пододвинул в угол с иконой кресло Африкана Саввича и влез на него с ногами. Даже не представляю, какое наказание придумала бы мне тетя Света, увидев такое варварское отношение к музейному экспонату. Скорее всего, там было бы число сто: сто раз отжаться, сто раз помыть полы… Ох, тетя моя несгибаемая, тебя бы сюда, и не с голыми руками, а с маленькой пехотной лопаткой, которой десантники дерутся, как черти. А нам с Жекой попкорна и кресла в первом ряду.

Ладно. Стоя в кресле, я оказался лицом к лицу со святым. Наверное, надо было прочесть молитву, поблагодарить его за спасение. Но я знаю только «Отче наш» не до конца, а Иоанн-то – не «Отче».

– Спасибо, что спасли меня, – зашептал я, глядя в пронзительные глаза святого. – Теперь надо брата выручать! Скелет вас боится, так я возьму икону, а потом назад верну!

Хотелось прихватить и лампадку, чтобы не тыкаться в темноте, но в окна опять заглянула луна. Где-то в залах музея ожил скелет, а я путался в цепочках и крючочках, на которых лампадка висела. Оторвать? Обойдусь, я и так достаточно погромил сегодня.

И, схватив икону, я побежал за скелетом.

Его вид не понравился мне еще издали. Плечи распрямил, голову в шлеме вздернул, саблей водит перед собой, готовый и отражать, и рубить. Походка уверенная, шаг тяжелый, как будто в кости залили свинец. Такая походка бывает у тех, кто знает, куда идет.

А шел он прямиком к самой дальней комнатке. При Африкане Саввиче там жила кухарка, а когда уже в наше время над музеем надстроили мансарду, почти всю комнатку заняла лестница.

Я догнал его в двух шагах от входа. Другого пути оттуда не было, кроме как в комнатку и оттуда наверх, в мансарду, где спит себе Жека и видит сны про скелетов… Вот пускай и видит их только во сне!

Скелет обернулся, то ли услышав меня, то ли почуяв икону. Получается, что я с Иоанном Сочавским прямо на Жеку его гоню. А что делать?

ЧТО ДЕЛАТЬ?!

Вспискнув от ужаса, я выставил икону перед собой и кинулся на прорыв, обходя врага сбоку. Рисковал отчаянно. Я ведь знал только то, что скелет не вошел в кабинет купца. Может, он боится святого, а может, просто уважает как солдат солдата. Иоанн же погиб геройски. Его заставляли стать предателем, забивали насмерть колючими палками из шиповника. А он только ругал врагов… Так вот, одно дело – не вламываться с оружием в дом к уважаемому человеку. И совсем другое – когда надоедливый пацан стащил портрет этого человека и прикрывается им, как щитом. Скелет мог прикончить меня чисто из уважения к святому, чтобы вернуть икону на место.

Но – обошлось. Он только проводил мой отчанный рывок нацеленным острием сабли.

Я встал между ним и братом, перекрывая ход на лестницу, и, торжествуя, вскинул икону над головой… Треснула ткань, это я в потемках зацепился рукавом за угол витрины. Икона выскользнула из рук, проехала по витринному стеклу мимо шарахнувшегося скелета и остановилась так далеко, что мне жизни не хватило бы добраться.

Глупо, как же глупо умереть от руки того, кто сам давно умер! Интересно, какое объяснение придумает не верящая ни в Бога, ни в нечисть тетя Света, когда найдет меня зарубленного древней саблей?

Я зажмурился и ждал, ждал, ждал смертельного удара…

Глава VI. Неожиданная помощь

Над ухом просвистело и с костяным грохотом обрушилось на пол в шаге от меня. Скелет. Сам поскользнулся, что ли?

В руку мне ткнулся мокрый нос, Гражданин Собакин горячо выдохнул, щекоча ладонь. Другой бы пес набросился и облизал с головы до ног, а он сдержанный, как дворецкий у английского лорда.

– Явился! – буркнул я. – Тут скелеты шляются, а ты пропадаешь неизвестно где!

Таежный охотник вздыбил шерсть на холке и повернулся к врагу.

Просвет в тучах на этот раз был особенно ясный, без дымки, за окном звезды россыпью, луна прожектором. Скелет бодро вскочил и от избытка силы закрутил саблей восьмерку.

– Ры! – прокомментировал Гражданин Собакин тоном артиста, который двадцать лет играет бесконечно надоевшую роль пса и даже не делает вид, что старается.

Скелет шагнул к нам.

Собакин ужом скользнул мимо и повторил охотничий прием, от которого у меня, помнится, долго болел копчик.

Раз! – пес вцепился в подол кольчуги.

Два! – скелет с размаху сел на пол.

Толкать его в грудь Гражданин Собакин поостерегся, опасаясь получить саблей. Но мне и так хватило времени, чтобы добраться до иконы…

Ну, вот, опять. Ссутулил плечи, повесил пустую голову и стал уходить, царапая паркет волочащейся саблей. Обидели деточку, не позволили себя зарубить…

Гражданин Собакин обогнал его в два прыжка и преградил путь. Я бежал следом, схватив икону.

С двух сторон мы загнали врага в дверной проем. Гражданин Собакин вертелся под ногами, кусая древние кости, я просто стоял, высоко подняв Иоанна Сочавского. Скелет отворачивался от святого лика и даже не пытался рубануть наседавшего Собакина.

Пожалуй, так мы продержим его до утра, а там вернется тетя Света и всех разгонит… Я уже прикидывал, какие последуют выводы и дисциплинарные взыскания. Нормальный директор без десантной подготовки вообще наградил бы нас с Собакиным за победу над скелетом. От тети наград не дождешься, но, может, хоть не накажет меня за порубленные рамки…

Размечтался!.. Скелет без замаха ударил саблей Собакина, тот успел отскочить, и на дверной коробке из дубового бруса появилась зарубка. Вот это удар! Как будто не легким клинком, а топором лесоруба! А если бы попал в Собакина? Представить страшно… Да тьфу на него, морду костяную! К брату я его не подпущу, а на выход – пускай проваливает, лишь бы Собакина не убил.

Я попытался отозвать пса, но тот не слышал. Таежный охотник вошел в боевой раж. Он был одновременно везде и нигде. Вопьется в костяную ногу, рванет; в голову ему сразу летит клинок, но проваливается в пустоту, а пес уже рвет другую ногу!

Был бы скелет живым человеком, уже валялся бы, истекая кровью. А так великолепная атака превратилась в танец с саблями. Пес не успевал перегрызть кость, скелет не успевал его зарубить. Оба красиво наскакивают, финтят, уворачиваются, а результата никакого. Результат будет, когда Собакин ошибется, а ошибется он обязательно. Живой же. И я хочу, чтобы он жил и дальше.

– Назад! – заорал я, наступая на скелет с иконой. – Собакин, фу! Брось каку!

Пес отскочил, огрызнулся на мелькнувший мимо клинок и, уже не торопясь, отошел в сторону.

Тут и луна спряталась. Скелет еще дергался, но с каждым движением тормозил все заметнее… Застыл. Батарейка кончилась.

«Чего ждем?» – обернулся ко мне Гражданин Собакин и первым пошел обнюхивать противника.

Я отложил Иоанна Сочавского на пол, в дверной проем, чтобы в случае чего не пропустить к Жеке скелета. Обхватил его сзади под мышками и поволок. Косточки вихляли и постукивали, чувствовалось, что их держит один резиновый клей. Хрупкий, черт! Сломаю ведь, тетка мне голову оторвет и нипочем не поверит, что я за ним полночи гонялся по музею!

Сабля в руке скелета опасно болталась у моей ноги, подошвы с хрустом давили осколки стекол и гипса от рамок.

Вот и гроб! Поблескивает в лунном свете. Сейчас ляжем, накроемся крышкой и бай-бай!

Косточки скелета перестали болтаться у меня в руках, их опять скрепляла неведомая темная сила. Взметнулась ржавая сабля, я отскочил рыбкой, поехал по полу, полосуя ладони осколками стекла. Скелет не устоял – рухнул на спину и сразу начал подниматься. А у меня, как в прошлый раз, нога поскользнулась на стекляхе. Иоанн остался охранять дорогу к Жеке, Собакин отстал – ему с босыми лапами трудно идти среди осколков.

Повторялась моя первая схватка со скелетом. Вот и он подходит, выписывает восьмерки саблей, а я копошусь на полу, все руки изрезал. В прошлый раз я удрал в кабинет купца под защиту иконы, но сейчас Иоанн у дальней двери, не успею!

Перескочив через меня, метнулась серая молния. Гражданин Собакин целил в шею. Воин подставил клинок, принимая летящего в прыжке пса на острие. Я зажмурился. Гад, гад! Молотком буду дробить кости твои гнилые, в пыль смелю, сожгу в печи, а золу брошу в болото!

Кости застучали по полу, звякнула кольчуга, с лязгом откатился шлем… А это когти клацают, я же собачник и с закрытыми глазами слышу, что пес бодро скачет на всех четырех. Посмотрел – так и есть, все, как я представлял: скелет валяется, Собакин с подскока бьет его передними лапами в грудь, не давая подняться… Он же прямо на саблю летел брюхом! Как сумел извернуться?!

Размышлять было некогда. Я встал и пошел помогать.

Мы еще повоевали. До скелета дошло, что с двоими ему не справиться, и он рванул на прорыв через кабинет купца. Подбегал к окнам, тыкался в стекло костяными пальцами и застывал, подняв к луне безглазое лицо.

Пока воин махал саблей, он казался не глупее нас с Гражданином Собакиным. Ведь несколько раз подлавливал, чуть не убил – значит, соображает. А тут стало ясно, что в пустом черепе не больше соображения, чем в программе, написанной еще при жизни древнего кочевника. Не видел он оконного стекла – всё, программа зависла. Будет снова и снова тыкаться в пустую на вид раму.

Но дрался он будь здоров, не подпускал нас к себе.

Вернуться за иконой я не успевал – скелет раньше добрался бы до первого этажа, а там удрал бы на улицу, и гоняйся за ним по городу. Мы укротили его, набросив покрывало с Глафириной кровати. Полностью скелет не отключился, но если навалиться обоим сверху, становился вполне себе тихим. Вонял только. В паузах, когда луна пряталась, я понемногу подтаскивал его назад к гробу.

Я не чувствовал времени. Тащил, давил, иногда, если луна открывалась надолго, задремывал от усталости, лежа на вяло копошащихся костях. Гражданин Собакин так и вовсе бесстыдно храпел, проваливаясь в сон при каждом удобном случае. Но спал таежный охотник чутко. Когда скелет попытался высвободить руку, пес ответил быстрым и безжалостным укусом. Рука моментально вдернулась под покрывало. Мне даже послышалось, что скелет ойкнул, хотя этого быть не могло.

А потом прочный костяк под нами вдруг опасно затрещал и стал прогибаться. Гражданин Собакин встал и ушел.

За маленькими окнами купеческого особняка играли рассветные краски. Луна скрылась, а может, зашла на другую сторону дома. Скелет опять стал хлипким и неопасным – музейным экспонатом, костями, скрепленными резиновым клеем. Я уложил его, как было, и стал прибираться в зале.

Однако широко мы погуляли! Битых стекол и обломков рамок пришлось вынести три ведра. Потом еще долго разлетевшиеся осколки находились в самых неожиданных местах: за батареями, в люстрах и в закрытых витринах.

На первый взгляд могло показаться, что мы полмузея разгромили. А в действительности самым серьезным ущербом была сабельная зарубка на дверной коробке. Рамки обходились музею не дороже гипса, из которого их отливали тетины кружковцы. Стекла для них вырезали из крупных осколков, набранных по стройкам… В мансарде был целый ящих этих рамок с уже вставленными фотками, только прошлогодними. А так все одинаковое: скелеты в таежных могилах, старухи в национальных костюмах.

Развесив их на старые гвоздики, я огляделся и понял, что разницу заметят разве что тетя Света да экскурсовод Таня, и то не сразу.

Можно открывать музей. Где ты, тетя? Докладываю: ночь прошла без пожаров, наводнений и землетрясений! Не молодец ли я, и не вынести ли мне благодарность перед строем Жеки и Гражданина Собакина? Только сразу, пока ты не заметила зарубку и подмененные рамки.

Я вышел на улицу. Гражданин Собакин чинно сидел на крыльце в позе фарфорового песика.

– Интересно, – сказал я, – как это некоторые ходят в запертые двери? То в музей, то из музея…

Этот артист отвернулся с безразличным видом.

Я устроился у теплого мехового бока. От пса пахло таежной хвоей; чистая шерсть ласково щекотала руки, как будто над ней поработал собачий парикмахер. Хотя мыть себя с шампунем он не позволял. Только купался вместе с нами по утрам, когда тетя Света устраивала пробежку до реки.

Рассвет подкрашивал улицу розовым и отражался в оконных стеклах. Казалось, что в каждом доме включили цветной прожектор.

Я подумал, что и сто, и тысячу, и много тысяч лет назад на пороге своих жилищ точно так же сидели люди с верными псами, глядя на рассвет. И что человек без собаки глубоко несчастен, только не все это понимают.

Глава VII. Новое превращение ведьмака

Из-за вчерашних волнений мы с Жекой даже не удивились, что тетя не подняла нас на зарядку. Заглянули к ней – нет тети. Посмотрели в окно – во дворе стоит мотоцикл ведьмака. Мы побежали в музей и наткнулись на Фому Неверного.

Бледный, в гипсовом валенке и с костылем под мышкой, журналист стоял в кабинете купца. Вокруг увивалась Зойка и задавала дурацкие вопросы:

– Вас, наверное, на улице узнают?

– Случается, – с достоинством отвечал Фома.

– А на войне вы были?

– Не посылают. Но журналист должен быть готов ко всему!

Нам Фома Неверный сказал:

– Газета не ждет. Можешь хоть умирать, а пятьсот строк в номер дай!

Я сообразил, что писать про ведьмака он побоялся и нашел другую тему. Ведь на следующей неделе будет суд над Скорятиным и его подручными, весь город этого ждет. Фома еще раз поговорит с тетей Светой о счастливой находке «Троицы», вытянет что-нибудь новенькое из великого сыщика Виталика – вот и готова субботняя колонка в газете… Только непонятно, почему Зойка добровольно находилась в одном помещении с Фомой да еще и лезла с вопросами. Она же терпеть его не могла.

Я исподтишка толкнул Зойку: «В чем дело?» А она, продолжая охмурять Фому, ввинтила мне каблук в пальцы – даже через кроссовку больно! Ага, подумал я, мотоцикл под окнами, тети Светы не видно. Выходит, они с ведьмаком разговаривают, а Зойка отвлекает некстати пришедшего журналиста.

И я повел Жеку дальше. Зойка таращилась и грозила кулаком, но за нами не побежала, боясь упустить Фому.

Тетю Свету и ведьмака мы застали в разгар спора, если это можно так назвать. Ведьмак-то, как всегда, больше молчал, а тетя ему выговаривала:

– Тимофей Захарович, я знаю, с каким уважением к вам относятся люди, знаю, что среди врачей ваши методы имеют своих сторонников. Да что там, я родного племянника отпускала к вам с легкой душой, считая, что вы дурному его не научите. А теперь вижу, что прав Фомушка наш недалекий: мракобес вы, Тимофей Захарович!

Разговор шел над скелетом, лежавшим как ни в чем не бывало в стеклянном гробу. Я пригляделся и охнул: вот это засада…

На всех фотках с раскопа воины держат саблю правой рукой. Так их похоронили восемьсот лет назад, и так же до вчерашней ночи лежал музейный скелет. Из гроба он выпрыгнул, уже схватив саблю левой, и не выпустил рукоятку, когда все кончилось. А я плохо соображал от усталости и даже не подумал отнимать саблю у мертвеца. В какой руке держит, в такой и надо.

А сейчас мой промах лез на глаза, как в журнале с картинками для дошкольников: погляди в гроб, погляди на фотки над гробом и найди десять отличий…

Чудо, что тетя Света до сих пор ничего не заметила! Доказывая что-то свое ведьмаку, она то и дело цепляла скелет невнимательным взглядом и морщила лоб. Но мысль ускользала, и тетя снова переключалась на ведьмака:

– Вы хотя бы понимаете, что я не могу зарыть эти останки в землю, даже если бы захотела?! – (Еще один взгляд на останки. Тетя зависает, морщит лоб – нет, не вспомнила! – И распаляется пуще прежнего.) – Помимо исторической ценности у скелета есть еще и денежная! По всем документам этот экспонат является собственностью государства! Мне просто не позволят зарыть его в землю!

Ведьмак не раскрывал рта, но это не успокаивало десантную тетушку, а заставляло подыскивать новые возражения:

– Да меня уволят за самоуправство! Шутка ли, археологи собирали экспедицию, тратили деньги и силы, а вы требуете все зарыть в землю, и почему?! Это же старушечья болтовня: духи, привидения… Извините, но я верю только в то, что видела сама. Смерть я видела в достаточных количествах, а вот духов и привидений не наблюдала!

– А если я скажу, что Бадам Хатан, который посвятил жизнь поискам могилы Чингисхана, категорически против того, чтобы ее вскрывали?! – вымолвил ведьмак. – Найти и охранять – вот чего он хочет!

– Какой еще Бадам?! Если вы про того монгольского ясновидца…

– Нет, – перебил ведьмак, – ясновидца зовут Дашцэрэн. А Бадам Хатан – тоже монгол, профессор. Кстати, учился в нашем университете у Герасимова.

– Ну и пусть… – начала тетя Света и прикусила язык. До нее начало доходить. Представляешь, стоит деревенский дядя Тимоша в кепочке, рубашка без галстука застегнута на верхнюю пуговку, пиджак пахнет бензином – наверное, Зойка им пятна отчищала. И говорит про монгольского профессора, про наш университет…

– Это в каком смысле наш? – пискнула тетя Света. Никогда я не видел ее такой растерянной.

Ведьмак по своему обыкновению держался в тени, спиной к окну. И вдруг снял кепку и вышел на свет. В глаза мне бросилась красная, лопающаяся кожа на щеке. Ко лбу она темнела и превращалась в серую корку. Но половина лица у дяди Тимоши была чистая, посмотришь в профиль – другой человек. Этой чистой половиной он повернулся к тете Свете.

– Тимофей Захарович! – охнула она. – ПРОФЕССОР, Я ЖЕ САМА ВАС ХОРОНИЛА!

Глава VIII. Три жизни профессора Епанчина

Болячка прицепилась к Тимоше Епанчину еще в студенчестве. Сначала краснела и шелушилась кожа на локтях, потом краснота доползла до запястий. Во всем остальном выросший в деревне Тимоша был крепок и здоров, как молодой кедр. Врачи разводили руками: зловредных грибков или вирусов у пациента не обнаружено, стало быть, болячка не угрожает жизни. Но чтобы ее вывести, надо знать причину. Может, организм так реагирует на московский воздух, отравленный выхлопами автомобилей. Или ему не хватает микроэлементов… Короче, студент: делай повязки с вот этой мазью, но многого не жди – она скорее для облегчения, чем для лечения. А что раздеться неудобно, так вот тебе освобождение от физкультуры и не раздевайся.

Студент Епанчин стал аспирантом Епанчиным, потом доцентом Епанчиным. Болячка росла. Врачи по-прежнему утверждали, что угрозы жизни нет, а к неудобствам надо привыкать. И он привыкал в самую жару носить рубашки с длинными рукавами, привыкал сидеть дома, когда приятели шли на пляж или на стадион. Труднее было смириться с тем, что девушки его уважали, а замуж выходили за других. «У меня есть наука», – утешал себя Епанчин.

К тридцати пяти годам он стал профессором, а болячка заползла на щеку. Выходя на кафедру читать лекции студентам, Епанчин чувствовал на себе сотни взглядов. Были среди них брезгливые, были сочувствующие, были любопытные. Не хватало внимательных. Чем больше разрасталась болячка, тем реже замечал их профессор. Болячка отнимала у него последнее – науку. Ученый без учеников смешон, печален и не нужен никому, кроме самого себя.

На сорокалетие профессора собралось меньше половины приглашенных. Стулья рядом с юбиляром остались пустыми. Гости говорили заздравные речи, не поднимая на него глаз.

Через неделю он улетал за границу на научную конференцию. Как обычно, профессор взял побольше картинок для проектора, чтобы весь доклад читать в темноте. Он знал, что в конце соберет аплодисменты, а потом настанет момент, когда включат свет, и аплодисменты смолкнут. Все забудут хлопать, разглядывая болячку. Ученые – народ воспитанный, оправившись от изумления, они захлопают вдвое сильнее. Но это секундное молчаливое замешательство отравляло душу профессора Епанчина.

Он зарегистрировался на свой рейс, сдал чемодан в багаж… И не полетел.

Несколько часов Епанчин просидел в аэропортовском кафе, прикрываясь газетой от любопытных взглядов. Надо было выручать свой чемодан – опять куда-то идти, объясняться с незнакомыми людьми, которые станут глазеть на болячку… Епанчин думал, как хорошо было бы уехать в родную деревню и жить одному, ни с кем специально не встречаясь. Соседи привыкли бы к болячке, а чужие там бывают редко.

Потом бармен прибавил звук в телевизоре, и профессор услышал, что его самолет разбился при посадке. В катастрофе не уцелел никто. Среди погибших числился и Тимофей Захарович Епанчин.

У него в кармане был паспорт и кредитная карточка. Прямо из аэропорта он поехал на вокзал и купил билет до Ордынска…

Неизвестно, что хоронили в закрытом гробу, за которым шла студентка профессора – наша тетя Света. Скорее всего, только вещи из его чемодана. Авиакомпания, как полагалось, вернула прах пассажира на родину, и не ее вина в том, что от некоторых не осталось и праха.

Жизнь профессора Епанчина закончилась, и началась жизнь деревенского дяди Тимоши. Не жалея об оставленной в Москве квартире, он поселился в доме умерших родителей, разыскал родственников и был почти счастлив. Пытка взглядами кончилась. Иногда он целыми неделями не встречал никого, кроме ближайших соседей, которые гнулись на своих огородах.

Кто-то подсказал, что километрах в сорока, в деревне Белки, живет чудной старик. Откуда пришел – неизвестно, говорит непонятно, а только лечит всякие болезни травами и нашептыванием. Терять дяде Тимоше было нечего, и он поехал в Белки.

В деревне было сумрачно и тревожно, как перед грозой. Собаки сидели на цепях. Детей не выпускали со двора. Зайдя в первый попавшийся дом, дядя Тимоша узнал, что старик уже неделю помирает. Подходить к нему боятся. Говорят, что старик только и ждет, кому бы передать свою бесовскую душу. Смельчаки заглядывают в окна и докладывают: еще жив.

Больше половины своей жизни профессор Епанчин изучал этнографию – обычаи разных народов от древности до наших дней. Он легко догадался: старика считают ведьмаком. Оставалось только удивляться, что кто-то еще верит в такие замшелые легенды. Скорее всего, решил профессор, сам старик и заморочил головы всей деревне, а до его появления здесь вряд ли даже слышали слово «ведьмак».

«Он же вас лечил. Как не стыдно!» – сказал дядя Тимоша и пошел помочь умирающему.

Старик жил в брошенной кем-то покосившейся избе. Тогда дядя Тимоша не знал ведьмаковского правила: «Если тебя зовут к богатому и к бедному, иди сначала к бедному и не требуй много за труды». Он подумал, что старика перехвалили, а на самом деле не так уж он хорошо лечил, раз не скопил денег, чтобы поправить дом.

Внутри изба выглядела не лучше, чем снаружи: закопченные бревна, облупленная печь, колченогий стол да пучки трав на стенах. Умирающий лежал на матрасе, набитом сеном. Увидев дядю Тимошу, он счастливо засмеялся.

– Возьмешь? – спросил старик.

В дяде Тимоше проснулся ученый. Он знал, как отвечать, и шагнул к постели старика:

– Возьму.

Их руки соединились.

«А что дальше? – успел подумать профессор. – Чем он меня угостит – настойкой дурмана, мухомором или шаманским грибом? Ведь мы оба должны впасть в транс, а потом…»

Это была последняя мысль ученого, который знал камлания шаманов, наговоры ведьм и заклинания колдунов – и ни секунды не верил ни в то, ни в другое, ни в третье.

Он потерял сознание, а очнулся ведьмаком.

Сначала дядя Тимоша решил, что провалялся на полу всю ночь. Ведь он заходил к старому ведьмаку в сумерках, а теперь в избе как будто прибавилось света. Только странный это был свет. Он падал в самые дальние углы, не оставляя теней. Дядя Тимоша с изумлением обнаружил, что может разглядеть крохотные лепесточки цветов в пучке тысячелистника, висевшем под самым потолком, и микроскопических прозрачных муравьев, которые облепили кусок сахара на полке.

Под полом пищали мышата, он различал их голоса и слышал, что пятеро лежат в гнездышке из шуршащего сена, а шестой выполз и перепугался.

Дядя Тимоша чувствовал себя так, будто провел жизнь связанным в темном чулане, а теперь путы слетели, и он вышел в мир, полный красок и звуков. Разве это дьявольский дар?! Он посмотрел на старика. Тот лежал замертво с улыбкой на окоченевших губах. Теперь дядя Тимоша знал, что легенда о второй, дьявольской душе ведьмаков – не что иное, как испытание. Дар получает тот, у кого жалость к умирающему сильнее страха.

За окном, расплющивая носы о стекло, сопели деревенские смельчаки. Один трусил, другой смутно думал о каком-то дереве – не то собирался по древнему обычаю вбить осиновый кол в сердце умершему ведьмаку, не то без затей ухайдакать поленом дядю Тимошу. Темнело, и смельчаки считали, что их не видно.

«Брысь», – мысленно приказал дядя Тимоша.

Трус убежал сразу, а злой был то ли пьян, то ли настолько глуп, что не понял угрозы. Пытаясь бороться с внезапным приступом страха, он кинулся к дровам, чтобы вооружиться поленом. Дядя Тимоша не стал церемониться и послал его искать полено на соседский двор к будке цепного пса.

Новому ведьмаку было некогда. Уверенно, как будто сам ее прятал, он достал из тайника в стене рукописную книгу в кожаном ветхом переплете и стал читать.

Коричневый оттенок чернил подсказывал, что варены они из дубильных орешков; мелкие брызги на бумаге оставило мягкое гусиное перо. По всему, книге было лет двести, но переписали ее с более древнего источника, где переводя, где оставляя слова и целые фразы на старославянском языке.

«Ведьмак не токмо зла не творящее, но тщащееся быть полезным: он ведьмам препятствует делать зло, возбраняет ходить мертвецам, разгоняет тучи. А ежели он корысть, а паче того гордыню допустит в сердце, так, Силу потеряша, уготовлен жить слеп и безгласен, аки червь», – читал дядя Тимоша, оглядываясь на мертвого старика. Вот чему он радовался: нашел себе смену. Теперь новый ведьмак обязан продолжить его дело. «Возбраняет ходить мертвецам» – это как понимать?!

Он читал всю ночь, заучивая наизусть важные места, а иногда пропуская целые главы, чтобы вернуться к ним позже.

На рассвете новый ведьмак вышел во двор и шуганул смельчаков, которые таки вырубили осиновый кол и околачивались за плетнем, не решаясь подойти. Гроб лежал в сарае. Старик сделал его сам из толстых дубовых досок. Никого не спрашивая, дядя Тимоша разыскал в подступающей к деревне тайге маленькое кладбище и стал рыть могилу.

Человек пятнадцать смельчаков явились требовать, чтобы старик был похоронен за оградой. Дядя Тимоша отвел им глаза, и смельчаки долго объяснялись с березовым пнем. Не добившись ответа, они стали драться, разойдясь на пары, и каждый считал супротивника ведьмаком.

Дядя Тимоша один принес гроб с высохшим телом старика и опустил в могилу. Притомившиеся смельчаки тем временем зализали раны, посовещались и решили пойти на мировую.

– Лечить будешь? – спросили нового ведьмака.

Ох, как не хотелось дяде Тимоше отвечать «да». Какой из него лекарь? Ведьмаки – борцы с нечистью. Но людям их дела непонятны и подозрительны, поэтому лечить больных приходится, чтобы снять подозрения и оправдать свои чудачества.

– Мне положено, – сказал он, понадеявшись на старинную книгу и свое умение учиться.

– Тогда оставайся, – не то разрешили, не то попросили смельчаки, и дядя Тимоша остался.

Глава IX. Десантники тоже плачут

Мы пили чай у тети на кухне. Ведьмак опять сидел против окна, в надвинутой на нос кепке. Он расспрашивал об университетских знакомых, тетя рассказывала, что знала. Жека складывал крошечные лодочки из конфетных фантиков и пытался запустить их в блюдце с чаем, но лодочки ложились на бок. Зойка с коровьей вдумчивостью жевала печенье. Это продолжалось без конца: он складывал и запускал, она жевала. Тетя не удивлялась: взрослым нравятся тихие дети. Я-то видел, что здесь не обошлось без ведьмака. Скорее всего, Зойка и Жека не слышали его рассказа. Оставалось непонятным, почему дядя Тимоша разрешил послушать мне.

Не думай, что обстановка за столом была такая уж благодушная. Ведь разговор о мертвых костях не закончился. Я понимал, что ведьмак со своего не свернет. Но и тетю Свету можно было понять: прожила тридцать пять лет, привидений не видала, в духов не верила. И вдруг кто-то, пусть он хоть трижды профессор, объясняет ей вещи, которые по большому счету объяснить невозможно, в них можно только верить или не верить…

Но пока разговор шел вполне мирный. Только вот к чаю Тимофей Захарович не притрагивался, а тетя, наоборот, пила чашку за чашкой и долго стучала ложечкой, когда сахар уже давно растворился.

– А вы это серьезно? Про то, что не даете ходить мертвецам? – напряженным голосом спросила она. Похоже, наша десантная тетушка решала про себя, не свихнулся ли профессор от переживаний.

– Не всем, – коротко ответил ведьмак и выложил на стол могильные фотографии. – Заметили, как лежат? Как будто в шеренгу построены. И у каждого под головой седло. Когда их лет восемьсот назад хоронили, то по обычаю повесили на деревья набитые сеном шкуры лошадей. Чтобы им по первой команде вскочить в седло и – на Вечное Синее Небо Тэнгри.

– Мне Тон-Тон рассказывал. Он археолог, начальник экспедиции, – объяснила тетя Света. – А вчера нашли их командира, я ездила смотреть.

– Я почувствовал, что нашли, – вздохнул ведьмак.

– А дальше? – поторопила тетя Света. – Я еще не услышала четко и ясно причину, по которой их надо зарыть в землю. Вы считаете, что среди них Чингисхан? Как по легенде: «Не тревожь прах воина, это принесет беды твоему народу»?

Ведьмак покачал головой:

– Нет. Я раньше так думал, только не сходится. Чингисхан по всем параметрам – Тэнгрин, небожитель. Фигура, конечно, кровавая, как и любой владыка тех времен, но для монголов положительная. А вот солдатиков… – короткий ноготь ведьмака указал на снимок со скелетами. Они лежали в ряд, и правда как солдатики в коробке, – солдатиков крепко обидели. Это доверенная тысяча Чингисхана. Та самая, которую убили, чтобы никто не выдал тайну его могилы. Обратите внимание, у всех голова отдельно от туловища. Им не дали умереть в бою, а рубили головы, как преступникам. И это – за верную службу. В полном смысле смертельное оскорбление!

– Интереснейшая гипотеза! Надо Тон-Тону рассказать, – искренне восхитилась тетя Света. – А он-то ломал голову, почему они казнены, как преступники, а похоронены, как воины.

– Наверное, кто-то из сыновей Чингисхана перестарался, – сказал дядя Тимоша. – Если бы дал им погибнуть в бою, то ничего бы такого не было.

– Да что же такого? – спросила тетя Света. – Опять ходите вокруг да около!

– Вы были неплохой студенткой, Светлана Владимировна, – заметил ведьмак, – я думал, вы уже поняли. После такой обиды эти воины не на Синее Небо поскакали, а под землю к Эрлик-хану. Они теперь заяны, демоны ада. Сегодня будет полнолуние, командир их свободен – сильная была личность, я думаю, какой-нибудь хан из обедневших. Заяны вернутся в свои телесные оболочки, вернее, в то, что от них осталось, и пойдут на город!

В наступившей тишине стало слышно, как Зойка по-мышиному часто хрупает печеньем. У тети Светы затвердели скулы:

– До свидания, Тимофей Захарович! Приятно было побеседовать.

Опустив голову, ведьмак поболтал в чае ложечкой и разжал пальцы. Ложечка продолжала крутиться, как будто ею водила невидимая рука.

– Слабенько, профессор! – фыркнула тетя Света. – По легендам, шаманы девятой степени посвящения взлетали выше деревьев да еще вместе с конями. А у вас уровень провинциального фокусника.

– Не летали они, – буркнул ведьмак. – Гипнотизерами были мощными, на уровне Вольфа Мессинга и Кашпировского, а может, и посильнее. И это, конечно, тоже гипноз…

Ложечка взлетела над столом, завязалась в узел и лопнула, как мыльный пузырь. Тогда стало видно, что она по-прежнему торчит в чашке.

– Ну а эта вещь вам знакома? – Ведьмак показал свой нож с вороненым лезвием и берестяной рукояткой.

– Нож колдуна! – восхитилась тетя Света, как будто видела его впервые. – Тимофей Захарович, миленький, для музея…

Ведьмак достал из кармана сложенную вчетверо бумагу, расправил и подвинул по столу к тете Свете. «Нож колдуна, – прочитал я вверх ногами, – применялся для срезания трав…»

– Он уже был у вас в музее. Это пояснение вы составили и отпечатали месяц назад.

Тетя дочитала бумагу до конца, как будто это было важно, и, глядя в глаза ведьмаку, разорвала ее пополам.

– Что ж, вы доказали, что владеете техникой гипноза и, пожалуй, сможете убедить десяток-другой свидетелей в том, что они видели ходячие кости. Но это же… я слов не подберу! Омерзительно! Подло! Такими методиками психиатры лечат сумасшедших. А вы чего добиваетесь? Хотите здоровых людей свести с ума? Или экспериментируете из любви к чистой науке, не думая о том, что ломаете человеческие жизни?! – Вскочив, тетя Света указала на дверь. – Уходите! Я гордилась тем, что была ученицей профессора Епанчина, а теперь мне стыдно за вас!

Ведьмак одним движением пальца усадил тетю на место и склеил ей губы:

– За случай с ножом извините. Я тогда не имел возможности объяснить, что он мой и очень мне нужен. Сегодня я пришел к вам как раз потому, что не хотел шарить у вас в мозгах, вытряхивая нежелательные воспоминания. Поверьте, мне этот шаг дался нелегко. Уже десять лет я дядя Тимоша. Снова превращаться в профессора Епанчина, хотя бы для вас одной, было весьма мучительно. Я рассчитывал на понимание. А скелет могу и так забрать.

Тетя Света беззвучно плакала. Дрожали губы, скованные ведьмаковским заклинанием.

– Вы как ребенок: играете с гранатой да еще и обижаетесь, что отняли! – безжалостно сказал ведьмак. – Прощайте. Алешку я заберу до завтра, он мне будет нужен.

Тетя Света замотала головой и стала хватать меня, но через стол не дотягивалась, а встать не могла. На пол посыпались Жекины лодочки. Брат как ни в чем не бывало сунул в рот конфету и стал из фантика складывать еще одну лодочку. У Зойки кончилось печенье, она просто сидела, глядя перед собой. До тети наконец дошло, что с детьми что-то не так, и она заплакала совсем уж как маленькая, навзрыд, по-девчачьи замахиваясь на ведьмака прямой рукой.

– А хотел как лучше, – виновато сказал он, опуская ладони тете Свете на голову.

И за столом опять воцарился мир. Зойка рассказывала, как Фома Неверный пнул огуречик, Жека быстренько разбил чашку и стал выметать осколки. Тетя со счастливым и немного влюбленным видом держала за руку своего воскресшего профессора и спрашивала:

– Так чем же вам, Тимофей Захарович, не понравился наш скелет?

– Чисто гигиенически, Светлана Владимировна, – отвечал ведьмак. – Надо вызвать санэпидемстанцию и все продезинфицировать.

Никто не вспомнил, что люк на директорский чердак открыт. Никто не подумал, что Фома Неверный, не дождавшись тети, пойдет ее искать.

Позже я узнал, что дядя Тимоша почувствовал чужого человека и навел на него морок, видимо, не желая отвлекаться от важного разговора. Но того, что в кармане у журналиста будет работать диктофон, не мог предвидеть даже ведьмак.

Глава X. На древних могилах

У чудо-дерева, из-под которого Жека хотел утащить брошенные для духов монетки, ведьмак остановился. Расстелил салфетку на мотоциклетной коляске, лущил яйца, резал хлеб и огурцы, не забывая кинуть по крошке эжинам. Я оставил им рубль. Ценность жертвы эжинам не важна. У них, как в песне: «Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь».

– Он шел к своим. Из-за этого и поднялся до полнолуния, – сказал дядя Тимоша, как будто продолжая неоконченный разговор.

А ведь я ни слова не успел сказать о ночном приключении… Интересно, откуда он узнал? Я бы не удивился, если бы оказалось, что ведьмаку наябедничал скелет. Мол, иду я к друзьям-однополчанам, никого не трогаю, и вдруг налетают: пацан и псявка! На меня, багадура! Вот вы, Тимофей Захарович, стерпели бы?!

– Я его упокоил, больше не встанет. Но уничтожить было бы вернее и легче, – сообщил ведьмак и захрустел огурцом, давая понять, что считает законченным разговор о скелете.

Под чудо-деревом возились птицы, склевывая жертвенные крошки. Ветер трепал хадаки – ленточки с молитвами, написанными вертикальным старомонгольским письмом.

Я спросил:

– Тимофей Захарович, а какая вера правильная?

– Любая, если она не требует человеческих жертв, – сказал он. – Эжины, заяны – всего лишь названия. Можно назвать их ангелами и чертями. Или информационными полями. Один мой знакомый профессор верил, что у него в макушке чакра, и через нее получал из космоса чистую энергию, как из крана. А его мама за тем же самым ходила в церковь, только называла энергию Божьей благодатью. Так он смотрел на нее снисходительно, мол, старушка, темнота… Ты что не ешь?

– У тети наелся, – немного соврал я. Разрезанные пополам и присоленные огурцы пахли свежо и соблазнительно; по правде говоря, только что я собирался поесть с ведьмаком за компанию. И вдруг понял, почему он взял не Зойку, а меня. Она в сто раз лучше знает и ворожбу, и травы, она по-настоящему помогает дяде, а я только путаюсь под ногами. Один у Зойки недостаток: она девчонка. Ведьмак перед смертью не сможет передать ей свою силу.

Тут уж стало не до огурцов. Я исподтишка посмотрел на дядю Тимошу. Вот так, да? Настолько все серьезно?

– Да не бойся, – сказал он. – Ну, не один там скелет, как в музее, а штук двести откопали на данный момент. Поставлю защиту, и уедем. Заянов ты и не увидишь.

– Я не за себя испугался, а за вас.

– Я понял.

– Если это правда неопасно, то зачем вы ходили к тете Свете? Я же понимаю, что не в одном скелете дело. Вы хотели ее перетянуть на свою сторону, чтобы она уговорила археологов зарыть все могилы.

– Хотел, – подтвердил ведьмак, – и сделал громадную глупость. Давно я не общался с образованными людьми. Бабке нашей деревенской покажешь фокус, и она верит в чудо. А твоей тете покажешь чудо, а она говорит: «Фокус!»

– Дура! – сказал я, потому что здорово боялся за дядю Тимошу.

– Допустим, те, кто понимает меньше тебя, дураки. Тогда для тех, кто понимает больше, ты сам дурак. Если так поделить всех людей, то с кем останешься? – Ведьмак завернул остатки еды в салфетку и уселся за руль. – На всякий случай: это сцепление, это газ, это скорость. Нажал, включил, повернул, отпустил сцепление, и поехали.

Он сделал все медленно, чтобы я запомнил, и мы поехали. У меня на душе кошки скребли.

Знакомая «шишига» с черепом и костями на тенте стояла у обочины таежной дороги. Ведьмак бросил свой мотоцикл рядом, даже не вынув ключ зажигания. Чужие здесь не бывали.

Километра три мы шли по слабо натоптанной тропинке. Местами она совсем скрывалась под подушкой ржавой хвои. Гигантские кедры сплетались лапами, накрывая землю сплошной тенью. Восемьсот лет назад здесь тоже была тайга. В могилах находили корни давно погибших деревьев, проросшие сквозь кости.

Если ведьмак не ошибался и там действительно была захоронена доверенная тысяча Чингисхановых багадуров, то могильник был размером со стадион. Археологи копались здесь уже второй год. Верхние слои земли снимали лопатами и топорами, прорубаясь сквозь корни. Последние сантиметры – малярными кисточками и помазками для бритья, чтобы не повредить какой-нибудь артефакт (так археологи называют любую штуку, сделанную человеческими руками). Неудивительно, что такими темпами они раскопали еще не весь могильник.

Я почему-то думал о болячке ведьмака, хотя давно к ней привык. Не хотелось, чтобы он угадал мои мысли, а то поймет неправильно и решит, что я брезгую. И я спросил в лоб:

– Тимофей Захарович, а почему вы болячку не вылечите?

– Так она – тэнгерийн тэмдэг, – по-бурятски сказал ведьмак и перевел: – Божественная отметина. У шаманов обязательно есть знак на теле – или родимое пятно, или шестой палец. А у меня болячка. Я так думаю, она не случайно меня от людей увела.

За сегодняшний день я услышал от ведьмака больше, чем за целый месяц, и ни разу дядя Тимоша не сказал мне, как раньше: «Думай сам». Он словно торопился все объяснить.

Мы подошли к палаточному лагерю археологов, огляделись, аукнулись – никого. Разрытые могилы начинались в десяти шагах от навеса с длинным обеденным столом. Мешавшие деревья были спилены, другие стояли с подрубленными голыми корнями. После вчерашней ночи я думал, что уже ничего не испугаюсь и ничему не удивлюсь. Да и фотки этих раскопок намозолили глаза в музее… Только на фотках вмещалось два-три скелета, а остальные получались или мелко, или нерезко. А как посмотрел я своими глазами… Мама моя родная! Лежали они, как шпалы, в ряд. Зубы у всех молодые, белые, черепа – как черепашьи панцири, так же тускло отблескивают и цветом похожи. Сабли кривые, а пальцы, хоть и готовы рассыпаться на косточки, еще держатся за рукояти – так аккуратно их выкопали, смахнув землю кисточками.

На костяных физиономиях скелетов застыли американские смайлы. В свое время эти парни заткнули бы за пояс нынешних «морских котиков» с «зелеными беретами». Каждый научился ездить верхом раньше, чем ходить, и мог скакать сутками, меняя коней на ходу, спать в седле, есть в седле сырое мясо и писать, не слезая с седла. Когда есть было нечего, а приказ гнал вперед, монгольский воин напивался лошадиной крови и скакал дальше.

Мегакрутизна. Это тебе не европейский рыцарь, который выезжал на войну с лакеями, поварами, столовым сервизом и походной кузницей – и плелся со скоростью самой медленной телеги в обозе. Рыцарь воевал за своего сюзерена сорок дней в году. Монгол за своего хана – пока оставался в живых и мог сесть на коня. И было их много.

Европейские короли собирали под свои знамена сотни рыцарей, реже тысячи. Монгольские ханы считали конницу туменами, или тьмами. Это десять тысяч всадников, каждый с двумя конями. Войди они в Европу, домчались бы до Ла-Манша недели за три, оставляя в тылу осажденные замки. А потом, дождавшись обозов с осадными машинами, расщелкали бы и замки, как орешки. Совсем другая всемирная история могла бы получиться. Если бы не увязло монгольское нашествие на Руси.

Собирались идти до Рима. Но семь недель штурмовали маленький Козельск и остановились, не взяв Кременца и Брянска.

Ведьмак расслышал за деревьями голоса и повел меня туда.

Среди нетронутой тайги, неудобно втиснутый между двумя кедрами, стоял грубо сколоченный стол, а на нем – чаша без ручки, вроде пиалы. Такие лежали в могиле у каждого воина, только деревянные или тянутые из толстой кожи, а эта была золотая. За столом с видом именинника восседал Тон-Тон. Кто-то расставлял пластмассовые стаканчики, а кто-то невидимый за кустом хлопнул шампанским.

Подойдя ближе, мы увидели разрытую могилу. Работа была еще не закончена: мертвеца по пояс, как одеяло, покрывал тонкий слой земли.

– Алеша! – заметил нас Тон-Тон. – А вы… сейчас вспомню. Тимофей…

– Захарович, – подсказал ведьмак.

– Да-да. Присоединяйтесь! У нас маленький праздник…

– Командира выкопали, – сказал ведьмак.

Тон-Тон огорчился и закричал на своих:

– Кто разболтал?! Хотите, чтобы сюда весь город сбежался с лопатами?!

– Я сам догадался. Видно, что вещь принадлежала не простому воину, – кивнул на золотую чашу ведьмак.

Тон-Тон поспешно накрыл чашу сорванной с головы шляпой, сообразил, что поздно, и со смущенной улыбкой снова надел шляпу.

– Мы никому не скажем, – пообещал ведьмак.

Нас усадили за стол и сунули в руки по стаканчику с шампанским. Тон-Тон, опять сияя улыбкой, рассказывал, как нашел командира. Определил границы могильника, рассчитал середину, копнул и – пожалуйста, с первой же попытки!

– Большая удача, – мрачно поддакнул ведьмак, обмакнул палец в свой стаканчик и щелчком отправил в воздух капельку шампанского.

– Подношение эжинам, – с пониманием улыбнулся Тон-Тон. – Удивительно, как прилипчивы суеверия. Привозим на раскопки студентов, городских ребят. В эжинов они верят не больше, чем в Красную Шапочку. Но проходит месяц, и каждый вешает на шею амулет от злых духов и бросает монетки добрым.

– Привидения никому не чудятся? – спросил ведьмак.

– Еще как! – весело подтвердил Тон-Тон. – Четверо у нас уехали: нервишки заиграли у молодых людей. А двоих посадили за кражу – вы, наверное, знаете. Не хватает рук! Тимофей Захарович, вы спросили бы у себя в деревне, может, кто пойдет к нам землекопом? – Тут жизнерадостность из голоса Тон-Тона пропала, он поперхнулся и закончил тихо: – Спросите, а?

Я посмотрел на дядю Тимошу. Когда не было окна или лампы, чтобы сесть против света, он поворачивался к людям чистой стороной лица. А тут нарочно показал болячку. Неудивительно, что у Тон-Тона шампанское полезло из горла.

– Спрошу, – кивнул ведьмак. Ему ничего не стоило пообещать: завтра этих раскопок не будет.

Покончив с шампанским, археологи ушли на главный раскоп к своим лопатам и кисточкам. Тон-Тон остался развлекать нас. Ведьмака он помнил с прошлого года и относился к нему со смесью уважения и превосходства. Уважение относилось к целительским способностям дяди Тимоши, превосходство ко всему остальному. Вообще Тон-Тон – замечательный дядька. Недостаток у него один, тот же, что у тети Светы. Для него нет загадок. Таким людям кажется, что всё непонятное можно разобрать на части, посмотреть, что там к чему, потом собрать, и оно заработает как ни в чем не бывало.

– Позвольте дать совет, – сказал ему дядя Тимоша. – Сабельку спрячьте. Изумруды на ней подороже золота.

– Стекляшки! – отмахнулся Тон-Тон. – Вы представляете, сколько стоили бы изумруды таких размеров?!

– Потому и говорю.

Я видел, как быстро зашевелились пальцы ведьмака под столом. Он словно печатал на компьютере. Сами по себе эти движения не «волшебные», так же как и заклинание, которое дядя Тимоша читал про себя. Все это приемы, чтобы сосредоточиться. Он так нажал на Тон-Тона, что даже мне захотелось схватить саблю и спрятать подальше.

Вскочив из-за стола, Тон-Тон спрыгнул в яму и против всех археологических правил выхватил саблю у мертвеца.

Для закрепления урока ведьмак еще немного поговорил об изумрудах, а потом подкинул мысль, что воины из могил были охраной Чингисхана. Тон-Тон слушал со скучающим видом, косясь на драгоценную саблю, и вдруг подскочил – дошло, значит:

– Все сходится, Тимофей Захарович! Может, мы САМОГО нашли?

Дядя Тимоша слазил в яму и принес большую кость:

– Нет, уважаемый Антон Антонович! Чингисхан умер стариком, а этот, смотрите, молодой совсем: еще рос.

– Рос! – разочарованно согласился Тон-Тон, поглядев на кость (а я ничего особенного в ней не заметил).

– Судя по всему, он был ханского рода. Простой кочевник не успел бы выслужиться в столь юном возрасте, – заметил дядя Тимоша.

Тут разговор у них пошел совсем специальный, археологический. Гадали, кто это мог быть, перебирая имена Чингисхановых приближенных. Я их не то что повторить, а и расслышать правильно не мог. Тон-Тон смотрел на ведьмака с восторгом:

– Вот спасибо, отвел душу! Тимофей Захарович, только не говорите, что всю жизнь пахали на тракторе, а историю знаете по школьным учебникам. Вы ученый! Я бы вам «кандидата наук» дал без защиты! Что вы делаете в деревне? Какая-то драма юности? Не доучились или не защитили диссертацию?

Дядя Тимоша повернулся к нему болячкой («Сам, что ли, не понимаешь?!») и подкинул еще идейку:

– А ведь по шаманистским поверьям несправедливо обиженные люди становятся подземными заянами…

Он говорил куда осторожнее, чем с тетей Светой. Тон-Тон равнодушно кивнул: да, мол, есть такое поверье. Даже я видел, что плевать ему на заянов, а заодно и на эжинов, нойонов, бурханов, онгонов и прочих духов и богов, которых не считано в здешних краях.

Мы уходили как побитые. Даже у невозмутимого ведьмака угол рта печально кривился.

Глава XI. Не хочу, чтоб Жеку изучали!

Я все время помнил про Жекину беду, но лезть к ведьмаку с просьбой не решался. Тысяча скелетов (или пускай только двести, которых успели выкопать), разгуливающих в полнолуние, – это проблема безотлагательная. А Жеку он может и потом полечить. Если останется жив… Я так подумал, а ведьмак сразу:

– Что с братом?

– Вниз растет.

– Это я давно понял. Его из поезда зовут к себе.

– Из призрачного?

– Да. Если сам не сядет к ним, то так и будет расти назад. Станет младенцем, потом вовсе исчезнет… А вот как он заслужил такое наказание?

Я пожал плечами:

– Может, эти, из поезда, на него порчу наслали?

– Чушь это собачья. У меня, Алеша, побывало человек сто из тех, кто видел призрачный поезд, и никому он еще не сделал плохо.

– А Зойка говорила, что из-за этого поезда кого-то с работы выгнали, от кого-то жена ушла.

– Правильно Зойка говорила, – подтвердил ведьмак. – Если человек или сидит часами как пень, или говорит о непонятном, то его и с работы выгонят, и жена бросит. Только причины тут в психике, а порчей и не пахло. Взрослые вообще боятся непонятного сильнее, чем дети. Жека твой лез под этот поезд и не боялся, потому что для него весь мир непонятен: как ездит автомобиль, почему самолет летает? И везде он должен сунуть нос. А у взрослого все по полочкам. Он знает, что призраков не бывает, зато психические болезни – медицинский факт. И, если слышит поезд и не видит, то скорее поверит не своим чувствам, а в то, что сошел с ума. Поэтому я поддерживаю самые жуткие слухи о том, что происходит по ночам на станции. Чем меньше народу туда ходит, тем здоровее население.

– А с Жекой что делать? – спросил я.

– Еще не знаю. Давай сначала разберемся с заянами. У нас есть недели две, прежде чем твоего брата начнут изучать.

Он так спокойно это сказал, как о понятном деле – «изучать». А меня прошиб холодный пот. Ведь и правда начнут изучать! Большие, ученые, в белых халатах и с холодными слушками на шее – маленького, обидчивого, влюбленного в маму и в собак. Скоро тетя Света поймет, что племянник на самом деле уменьшается. Потащит его в поликлинику, потом Жека угодит в какой-нибудь научный институт детского роста. Его будут измерять, у него будут брать кровь из пальца, о нем будут писать газеты… И так до тех пор, пока брат не исчезнет. Почему эти, из поезда, привязались к нему?! Спрашивать было бесполезно: ведьмак и сам не знал.

Усаживаясь в коляску мотоцикла, я с размаху плюхнулся на растопыренную, как еж, прошлогоднюю кедровую шишку. На земле их много валялось, а эта, видно, зацепилась за ветку и свалилась только сейчас. Было до слез больно. Со злости я запулил шишку в тайгу.

Коляску подбрасывало на вылезших посреди дороги корнях, непрошедшая боль отзывалась новыми толчками. Я не сразу вспомнил, что, уходя от мотоцикла, закрыл коляску кожаным фартуком от дождя. А когда мы вернулись, фартук был откинут, вот шишка и упала на сиденье… Значит, кто-то или обшарил коляску, или шутки ради подложил мне шишку. Жека мог так пошутить, ну, Зойка. Но археологи? Над незнакомым человеком?! Да и не было их на дороге, все шампанское пили.

Мотоцикл гарцевал под нами, как взбесившаяся лошадь.

– В коляске кто-то шарил! – чуть не прикусив язык, крикнул я. Ведьмак молча кивнул: «Знаю».

– А кто?

Он пожал плечами.

– Заяны?

Ведьмак засмеялся, перекрывая рев мотоцикла. Правда, смешно. Больше делать нечего подземным духам, как подсовывать мне шишки.

Глава XII. Нож стальной, мудрость открой

Я думал, что подготовка к битве с подземными заянами будет деловитой и немного торжественной. Как в кино, когда спецназовцы надевают разгрузочные жилеты с гранатами и запасными магазинами, рассовывают по карманам пистолеты… Только оружие мы возьмем ведьмачье: склянки с зельем, обереги от духов и, разумеется, нож. Ведьмаку он заменяет магический жезл – ту штуку, которую в сказках называют волшебной палочкой, хотя на палочку она мало похожа.

Но кина не было. Ведьмак разогнул дежурную старуху, раздал пучки трав еще троим больным – все как обычно. Мы попарились в бане и легли спать, хотя время едва шло к обеду. Опуская голову на подушку, я успел подумать, что не засну, и провалился мгновенно, вдохнув сложный запах десятка сонных трав.

* * *

На закате мы выехали. Маленькая бледная луна уже висела над тайгой. Ведьмак вел мотоцикл по речному берегу, в сторону от дороги. Я не спрашивал, куда мы едем – ведь приедем же, и все станет ясно. Одним из немногих уроков дяди Тимоши, которые я по-настоящему хорошо усвоил, было – не задавать лишних вопросов.

Когда деревня скрылась из виду, мы остановились у невысокого холма. Ведьмак не торопясь огляделся, сошел с мотоцикла, сел на берегу и стал смотреть на закат. Низкое малиновое солнце проложило по реке огненную дорожку. Она кончалась у ног дяди Тимоши.

– Алеша, погляди, что там за сиденьем, – не оборачиваясь, сказал он.

В коляске «Урала» за спинкой сиденья есть немаленький багажник. Жека однажды туда спрятался, правда, вытягивать его пришлось нам с Зойкой. Я снял спинку и, удивляясь, начал вынимать тонко наколотые дрова, котелок… Ужин варить он собрался, что ли?!

На дне осталось еще что-то небольшое, завернутое в белую тряпицу. Я взял это с затрепетавшим сердцем, развернул… Ведьмачий нож! Новенький, с берестяной рукояткой, еще пахнущей свежим деревом. Клинок поменьше дяди-Тимошиного и отделан грубее. На нем остались вмятины от кузнечного молота. Похоже, что ковал его ведьмак второпях, может быть, прошлой ночью.

– Что стоишь? Разводи костер! – поторопил меня дядя Тимоша. – Слова помнишь?!

От счастья перехватило горло, и я только пискнул.

Собрав дрова в охапку, я пулей бросился на вершину холма. Дрова были сухие, и лучинок-растопок дядя Тимоша наколол заранее. Костер занялся мгновенно. Ветер вздувал его, заставляя пламя реветь, как в кузнечном горне. Ведьмак молчал и не смотрел на меня. Заклятие четырех Стихий – дело одинокое, чужие глаза в нем только мешают. Лишь когда я, все перезабыв от радости, кинулся с котелком к реке, дядя Тимоша крикнул:

– Куда?! Это чтобы потом костер залить.

Ну конечно, нож надо опускать в проточную воду! Я отбросил котелок и, заставляя себя не спешить, вернулся на холм. Так, запад у нас за рекой, значит, север – вон он… Воткнув нож в Землю, я встал на колени и опустил руки на траву по обе стороны от клинка.

К Земле припадаю,

Силой Земли заклинаю:

Нож стальной,

Мудрость открой

Тайной волшбы,

Травной ворожбы!

Ветер тянул с востока, и я повернулся к нему:

– К Ветру припадаю,

Силой Ветра заклинаю…

Ух, как он дунул! Аж слезу выбил из глаз. Быстрые облака мчались по небу. На востоке, там, где в своих могилах дожидалась заката отборная тысяча Потрясателя Вселенной, неподвижно висела над тайгой черная туча. Наверное, тетя Света нашла бы этому какое-нибудь физическое объяснение: атмосферный фронт, скорость ветра… Но я верил своим глазам: белые облака неслись, а черная туча стояла, как на якоре. Страшно было подумать, что сейчас творится под нею.

– … Нож стальной,

Мудрость открой

Тайной волшбы,

Травной ворожбы!

– закончил я заклинание Ветром и повернулся на юг. Огонь лизнул мои руки. Я опустил клинок в трепещущий голубоватый язык пламени.

– К Огню припадаю,

Силой Огня заклинаю:

Нож стальной,

Мудрость открой

Тайной волшбы,

Травной ворожбы!

Пламя опало, я сбежал к реке и, повернувшись к закатному солнцу, опустил клинок в воду. Зашипела горячая сталь, зафыркала кипятком.

– К Воде припадаю,

Силой Воды заклинаю…

Кажется, я все сделал, как надо. Завернул нож в тряпицу, хотел сунуть за пазуху, но дядя Тимоша дал мне самодельные ножны из двух березовых колодочек, стянутых проволокой.

Вешая нож на пояс, я подумал, что все-таки он еще игрушка, хотя и заклят по всем правилам. Что толку иметь проводник энергии, когда не видишь, куда его включать? Нужно ведьмачье зрение, нужна Сила. Только она и делает ученика настоящим ведьмаком, который «возбраняет ходить мертвецам, разгоняет тучи». Но Силе не научишься, она передается по наследству. Чтобы ученик стал ведьмаком, учитель должен умереть.

– Успеешь еще, – буркнул ведьмак.

Чувствуя, что краснею, я залопотал, что да, думал, но не в том смысле…

– Не оправдывайся – не люблю. Это нормальное дело: всё живое когда-нибудь умирает. Плохо, когда нет ученика и некого оставить за себя.

Мы залили костер и помчались к археологам.

Что-то блестело в кустах на таежной опушке, время от времени слепя глаза солнечным зайчиком. Потом блестящее исчезло. На опушке пасли коз, и трава была истоптана. Проезжая по ней, я не заметил ни стекла, ни какой-нибудь брошенной жестянки… Что же получается – за нами следят? И ведь не просто любопытный пастушок прятался в кустах. У пастушков биноклев нету, сказал бы Жека.

Я хотел предупредить дядю Тимошу, как вдруг…

Бамм! – коляска мотоцикла налетела на кротовину, и меня подбросило.

Дынь-дзень – заметался-задребезжал котелок в багажнике.

– Уй-аа! – а это я прикусил язык.

Ведьмак покосился на меня сверху вниз и виновато пожал плечами. Ага, он тоже смотрел больше в кусты, чем под колеса, вот и не заметил кротовину… Я сплюнул соленую от крови слюну и промолчал.

Перед тем как мотоцикл нырнул в тайгу и вершины кедров скрыли от нас горизонт, я посмотрел на тучу. Она разбухла, как мешок, и еще больше почернела. В лагере археологов сейчас была настоящая ночь. Я надеялся, что они уже достаточно напуганы и отпрашиваются у Тон-Тона кто в кино, кто на танцы. Скорее всего, Тон-Тон останется стеречь золотую чашу и саблю. Или поедет в город, чтобы от греха подальше сдать их на хранение в полицию?

У станции дядя Тимоша заглушил двигатель и прислушался. Птицы молчали, и ветер не ворошил придорожные кусты. Закатное солнце подкрашивало верхушки кедров малиновой, розовой и фиолетовой водичкой. Но за переездом красота тонула, как в чернилах. Туча занимала весь горизонт.

Был момент, когда мне послышался невдалеке звук моторчика. Но мы, судя по всему, ждали грузовик археологов, а звук был слабенький, трещащий – мопед, наверное. Он быстро смолк, и я о нем забыл.

Треснула ветка в тайге за железной дорогой. Рыжая белка, задрав хвост, перескочила через рельсы и взвилась на кедр. За ней перебежала вторая, и вдруг зверье хлынуло потоком, как будто в тайге разом открыли тысячи клеток. Лисы, барсуки, какое-то меховое чучело, похожее на медвежонка с длинной шерстью – росомаха, наверное. Зверье лезло, прыгало, скакало, ползло через рельсы. Мимо нас, задев боком дяди-Тимошин сапог, протрусил волк. Может быть, старый знакомый? Большеголовые волчата бежали за ним, а замыкала выводок волчица. Эта сильнее боялась людей и обошла нас далеко.

Археологи бежали чуть позже бурундуков и раньше лягушек. Их вездеход с намалеванным пиратским черепом затормозил рядом с нами.

– Удираем! – высунулся из кабины, как всегда, довольный жизнью Тон-Тон. – Ох, сейчас и жахнет! Как считаете, Тимофей Захарович, надолго? – Он думал, что черная туча несет грозу.

– До утра я бы на вашем месте не возвращался, – ответил ведьмак.

– Боюсь, раскоп зальет, – пожаловался Тон-Тон. – А что поделаешь, стихия! Накрыли, что могли, пленкой, палатками… А вы-то куда?

– У меня капканы тут недалеко, хочу снять.

Тон-Тон с неодобрительным видом покачал головой. Летом запрещено охотиться, да и нет особого смысла, потому что шкуры у большинства зверей плохие. А охота с капканами так вообще грязное дело. Зойка рассказывала, что попавшихся зверей добивают ружейными прикладами или дубинками.

Взгляд Тон-Тона остановился на мне. Без всяких ведьмачьих способностей я понял, что сейчас он скажет: «А ну-ка, поехали к тете!»

Ведьмак забегал пальцами по рулю, и строгие глаза Тон-Тона замутились.

– А чашу и шаблю я ш шобой вжял, – прошепелявил он деревянным языком.

– Очень хорошо! – обрадовался дядя Тимоша.

Расстались с улыбками. У Тон-Тона был очумелый вид. Однажды я на себе испытал это состояние: знаешь, что забыл, а что именно, не можешь вспомнить.

Громыхая бортами, вездеход укатил в город. В кузове пели: «А в Сенегале, братцы, в Сенегале я не такие видел чудеса». Там было весело.

– Вот видишь, враг наш без оружия. И без ноги, – добавил ведьмак, хитро подмигнув.

Я вспомнил кость, которую он вытащил из могилы, доказывая Тон-Тону, что командир Чингисхановой тысячи был молодым.

– Утащили?!

– И сжег в печи, и пепел развеял.

– Осталось еще двести сабель и четыреста одна нога, – буркнул я.

По переезду сплошной бурлящей лавой скакали лягушки. Если бы сейчас проехал поезд, он бы забуксовал на них, как на пролитом масле.

– На то я и ведьмак, – не сразу ответил дядя Тимоша. – Ты что же думаешь, сила даром дается? Запомни, Алеша: ни один талант не дается даром, его отрабатывать надо.

– Перед кем? – спросил я, сильно огорчив ведьмака.

– Да ни перед кем! Вот ты сейчас боишься, а идешь со мной – перед кем? Думаешь, иначе я твоего брата не вылечу?

Тут я обиделся:

– Что вы говорите! Я иду…

– За компанию? – подсказал ведьмак, но ему не удалось сбить меня с толку.

– Я иду для себя, чтобы потом не стыдиться, что струсил. Для вас, потому что вы меня учите. Для Жеки, для тети Светы, для тех, кто в городе…

– Хватит-хватит, – засмеялся ведьмак, – остановись, пока не добрался до счастья всего человечества.

Он веселился, а у меня из головы не шло, как тетя Света сказала: «Вы владеете гипнозом и можете заставить свидетелей поверить в ходячих мертвецов». И как у него чайная ложечка летала.

– Тимофей Захарович, а скелеты на самом деле пойдут или… – начал я и затормозил. Не спрашивать же в лоб: «Или вы, уважаемый Тимофей Захарович, решили всему городу запудрить мозги?» – Или это будет в воображении? – нашел я обтекаемое слово.

– «Ведьмак не токмо зло не творящее, но тщащееся быть полезным», – напомнил дядя Тимоша. – Это тебе ответ на то, что ты подумал. А ответ на то, что ты сказал, – какая разница?

Я растерялся:

– То есть как?! По-вашему, нет разницы – попасть под самосвал на самом деле или в воображении?!

– Закрой глаза, – сказал ведьмак, наклоняясь с мотоцикла.

Волна лягушек тем временем добралась до нас. Они скакали и карабкались друг другу по спинам, бултыхались в канаву на обочине дороги и сразу выставляли над водой крошечные золотые глазки.

Я зажмурился, и ведьмак положил мне в руки холодную лягушку. Лапки щекотали ладонь.

– Можешь посмотреть, – сказал он.

Я открыл глаза. Это была не лягушка, а комок глины.

– Ты думал о лягушках и получил то, о чем думал. Простой случай самовнушения. Когда шаман летал на коне, он и сам в это верил, и заставлял поверить сотни людей, – продолжал ведьмак. – Когда индийский факир на куски разрубал человека, складывал в корзину, и человек вылезал живым, зрители верили и в это. Шаманы, факиры, волхвы занимались гипнозом тысячи лет. А в девятнадцатом веке и ученые наконец-то убедились, что гипноз – не фокус, не ловкость рук, а факт. В те годы проделывали порой жестокие опыты. Приговоренному к смерти преступнику завязывали глаза, царапали кожу на руке и пускали течь теплую водичку. Ему говорили, что вены вскрыты, теперь он истечет кровью. И здоровый человек умирал со всеми симптомами острой потери крови. Другие, сидя в удобном кресле, надрывались под непосильным грузом, или погибали от голода через час после сытного завтрака, потому что так внушил им гипнотизер. Вот я и спрашиваю, какая разница, настоящий ли скелет зарубит человека или воображаемый?

– Значит, есть какой-то злой гипнотизер? – сообразил я.

– Есть. Только не человек.

– А кто?

– Да откуда мне знать?! – с досадой сказал ведьмак. – Эрлик-хан. Или Люцифер, если ты в него веришь. Или шаман, который тогда же, восемьсот лет назад, и умер. Вон, из призрачного поезда тоже никого в живых не осталось, а он ходит, как по расписанию. Мне начальник полиции показывал документы: в тридцатые годы его пытались задержать силами здешнего артиллерийского полка. Из пушек садили по паровозу, на звук. Потом старших командиров отправили в психиатричку, а остальные твердо усвоили, что поезда нет.

Ведьмак завел мотоцикл, и мы въехали в сумрачную тайгу. С каждым метром тьма сгущалась, он включил фару, но свет увязал, как в мутной воде.

Я обернулся, ожидая увидеть конец просеки и железнодорожный переезд, освещенный заходящим солнцем.

Та же тьма была позади. Та же тьма.

Глава XIII. Новый противник

Ведьмак поднял что-то над головой, и яркий свет разлился по тайге, окружая наш мотоцикл золотистым искрящимся куполом. Нож! Проводник энергии, как правильно написала тетя Света, сама не подозревая, что легенды не врут.

– Доставай свой! – прокричал дядя Тимоша.

Я вытянул свой новенький нож за теплую рукоятку. По клинку пробегали золотистые сполохи. Стоило поднять его, как второй купол, поменьше, окружил меня ласковым переливающимся светом.

Ведьмак прибавил скорость. Мы мчались во тьме, как шаровая молния. Наверное, мотоцикл подскакивал на корнях и проваливался в колдобины. Я помнил, что на дороге не было ровного метра, но сейчас этого не замечал. Казалось, мы летим по воздуху.

И вдруг все кончилось. Ведьмак притормозил, развернул мотоцикл и заглушил мотор.

– Жди, – сказал он буднично и положил на седло фонарик. – Если твой нож начнет гаснуть, ты знаешь, что делать.

Я рванулся к нему, но ведьмак, усмехнувшись, показал палец. Одно движение – и он мог заткнуть мне рот, мог приковать меня к сиденью, как тетю Свету сегодня утром. Я махнул рукой и уселся в коляску.

– Ты маленький, что ли, Алешка? Цирк захотел посмотреть? – удивился он, и мне стало стыдно. Я не смогу помочь, буду только глазеть и отвлекать ведьмака. Болельщики ему не нужны.

Он ушел в золотистом светящемся коконе, а я остался.

Тайга вокруг была мертвой – ни птичьего шороха, ни шелеста листьев. Свет пропал за деревьями, а я еще долго слышал, как под ногами ведьмака стреляют сухие валежины.

Мой нож все так же ровно сиял холодным огнем: поставленная дядей Тимошей защита ничуть не ослабела оттого, что ведьмак ушел. Вообще она невидима – свет дядя Тимоша «включил», чтобы я меньше боялся. Спецэффект для слепого человечка без ведьмачьего зрения. Вокруг текут ручьи и реки энергии, но я не вижу ее. Мой нож светится, пока им управляет ведьмак. Если нож начнет угасать, значит, дяде Тимоше совсем плохо…

Но пока было нечего бояться. Это здесь тьма, а в пяти километрах, за железной дорогой, солнце еще не зашло. Заяны не полезут, пока оно светит.

Шагов ведьмака давно не стало слышно. От безнадежной тишины ломило уши. И вдруг вдали тихо, как стрекозиные крылья, затрещал моторчик. Какой-то ненормальный ехал в мою сторону!

Чтобы не выдать себя раньше времени, я сунул нож под рубашку. Он холодно мерцал сквозь ткань; света хватало, чтобы видеть дорогу под ногами. Я попытался вкатить мотоцикл в кусты, но тяжелый «Урал» сполз в колею и застрял.

Ну и ничего страшного, подумал я, залезая в коляску. Из людей мне стоило бояться только тетю Свету. Она же без разговоров утащит племянника домой, спасая от грозы. Но пока что тетя не могла знать ни о туче, ни о том, где меня искать. Археологи еще не доехали до города, а больше никто не видел нас с ведьмаком.

Незнакомец ехал медленно – дорога, напоминавшая рваную гармошку, и так не звала прокатиться с ветерком, а тут еще и темнота, и наводящая страх глухая тишь… Прошло минут двадцать, прежде чем в темноте замелькала фара его трещалки. Еще немного, и я узнал скутер Фомы Неверного.

Луч фары бил мне в глаза. Прятаться было поздно. Я решил задержать журналиста, сколько смогу.

– Алеша! – еще издали закричал он. – Туча-то какая! Ну и гроза будет, ну и гроза! Что вы здесь делаете?!

– Капканы снимаем, – воспользовался я выдумкой дяди Тимоши.

Увы, дяди-Тимошиной способности к внушению у меня не было. Фома подъехал вплотную, направив свет мне в лицо.

– Какие капканы в темноте! Не найдете или, хуже того сами в капкан попадетесь… Не юли, Алексей! Где ведьмак?

Самое дрянное было то, что журналист не заглушил мотор. На его юркой трещалке ничего не стоило проехать по тайге, это не тяжелый мотоцикл с коляской. Пожалуй, Фома мог догнать дядю Тимошу даже раньше, чем тот успел бы дойти до раскопа.

Я молчал. Поворачивая руль, журналист светил фарой в тайгу. У археологов он, конечно, бывал и скоро должен был узнать место… Уже узнал! Пакостный восторг отразился на лице Фомы Неверного.

– Так-так! – сказал он торжествующим голосом. – Археологи из лагеря, ведьмак в лагерь! Поделись планами, Алексей, что надумал твой учитель – магическое снадобье из костей или обычную кражу исторических ценностей?

Делать было нечего.

– Ой, что это?! – вскрикнул я как ошпаренный.

Фома купился:

– Где?!

– В шине торчит. На гвоздь вы наехали, что ли?

Пока журналист пытался разглядеть колесо, я вылез из коляски и ведьмачьим ножом пропорол шину.

– Маленький сообщник, – заметил Фома. Иногда он мне даже нравился. Другой бы стал орать, а он, махнув рукой, сразу переключился на нож: – А почему он светится? Люминесцентная краска?

Я убрал нож и уселся в коляску. Пусть спрашивает. С его загипсованной ногой только это и остается. Три километра по тайге за дядей Тимошей журналист не проскачет.

– Кто дал тебе нож – ведьмак? А ты знаешь, что за клинок такого размера могут посадить? Они разрешены только для охотников. Ну-ка, дай сюда!

Вот уж фиг! Я сунул нож под себя и обеими руками вцепился в края коляски. По правде говоря, Фома Неверный и сейчас мог выковырнуть меня, как улитку из раковины. Нож надежно защищал от заянов, но, увы, не от журналистов.

– Ах, извини, я забыл, что ты тоже охотник, пришел капканы снимать! – издевался Фома. – У тебя, наверное, и охотничий билет есть?

– Проездной, – буркнул я.

– На твоем месте я бы не хамил, – заметил журналист. – Твой покровитель доживает последние часы на свободе.

И, торжествующе улыбаясь, он включил диктофон.

– …Я рассчитывал на понимание. А скелет могу и так забрать, – услышал я голос ведьмака.

– Насколько я понимаю, планируется еще одна кража в музее? – сиял Фома Неверный. – Племянник директора уже завербован в сообщники, а со Светланой Владимировной у преступника не вышло, и он прибег к гипнозу! Сенсационный будет материал: «Воскресший профессор промывает мозги своей ученице»! Он и меня загипнотизировал! Самое потрясающее, я очнулся на улице и ничего не помнил! Если бы не эта запись…

Нет, что бы ни говорил дядя Тимоша, а дурак есть дурак, и по-другому его не назовешь. Куда ж он полез-то, если все знал?! Я не сомневался, что Фома вернется в город лучшим другом ведьмака, а про запись и не вспомнит. А на душе было кисло. Права тетя Света: стыдно и подло копаться в чужих мозгах. Да и ведьмак так считал, хотя все же копался…

А Фома поговорил-поговорил и вдруг наклонился, не слезая с седла, и в руке у него оказался костыль! Он был привязан к скутеру, а я не разглядел в темноте.

– Будем брать с поличным! – провозгласил журналист. – Это у тебя фонарик? Отлично!

Цапнул оставленный ведьмаком фонарик, и, отчаянно хромая, поскакал в тайгу.

Недооценил я Фому. Сломанный палец – еще не вся нога, ходить можно, если терпения хватает.

Я бросился за ним. Я грозил ведьмаком и пытался вырвать костыль и зашвырнуть в тайгу. Но Фома был вдвое старше и вдвое тяжелее. Он отбрасывал меня, как мячик. Тогда я повис у него на ноге, не давая идти. Фома взвалил меня на плечо, отнес на дорогу и двумя ремнями, своим и моим, привязал за руки к рулю мотоцикла. Мои крики отскакивали от него, как пареный горох от железобетонной стенки.

Светящийся нож он оставил мне, так и не поняв, что держал в руках. Воткнул в ствол кедра повыше, чтобы я не смог достать, и на прощание крикнул:

– Не трусь!

Нож светил ярко и ровно. Я видел каждую травинку на дороге, и бисеринки росы на паутине, и стрелки на своих часах. Половина одиннадцатого, солнце уже зашло.

Когда шаги журналиста затихли, я дотянулся зубами до ремня на правой руке.

Глава XIV. Сила ведьмака

Человеческим зубам не перегрызть ремень из настоящей кожи, это я теперь точно знаю. Может быть, за день, и то вряд ли. А у меня оставались минуты. Час я давал Фоме на то, чтобы дохромать до раскопок; за это время надо было избавиться от ремней и догнать его.

Полчаса я потратил на то, чтобы убедиться в бессилии зубов перед ременной кожей. Сделанный из какого-то пластика ремень журналиста был вдвое шире моего и выглядел несокрушимым. Я попробовал его на зуб от отчаяния, и толстенный пластик пополз, как только я сумел надорвать краешек. Освободив руку, я распутал второй ремень. Встал у кедра, хлестнул ремнем по высоко воткнутому ножу, и он упал мне в руки.

Пожалуй, я успевал нагнать Фому невдалеке от раскопок. Посмотрим, что он сделает. Связать себя больше не дам, да и нечем теперь. А если журналист потащит меня к ведьмаку, то так тому и быть.

Я бежал по тайге, высоко подняв нож, и золотистый свет окружал меня коконом, чуть искря, когда в него попадали ветки. Местами тропинка исчезала. Днем это не мешало идти, потому что ближе или дальше всегда можно было увидеть ее продолжение. Но в той невероятной тьме ничего не стоило пропустить засыпанный бурой хвоей поворот и остаться в тайге до утра или навсегда. Дважды я останавливался, думая: «Теперь все, не выберусь», и как последнюю надежду искал на земле отпечатки журналистского костыля. Но выводили меня не следы, а то ли слепая удача, то ли нож, который чуть заметно дрожал в руке, ловя тончайшие потоки энергии.

Потом я услышал далекий шум и побежал напролом, уже не боясь заблудиться.

Сначала звуки битвы были похожи на стук бильярдных шаров, когда их сгребают вместе после игры. Но чем ближе я подбегал, тем яснее различался яростный звон стали. Клинки лязгали и скрежетали, словно их горой вываливали из кузова, как металлолом. У меня не хватало воображения представить в этой грохочущей мешанине одинокого дядю Тимошу с ножом против двух сотен сабель. Я помчался напропалую, прикрывая глаза рукавом от хлещущих веток.

И вдруг что-то сбило меня с ног.

Нож отлетел; сияющий кокон трепетал и вытягивался, пытаясь укрыть хозяина от опасности. Но до него было далеко, а опасность оказалась рядом. В воздухе свистнуло и, оцарапав мне щеку, в землю впился ржавый клинок.

Удар нанесла твердая рука. Сабля ушла глубоко в землю. Оцепенев, я смотрел на костяные пальцы без ногтей, державшие рукоять. Надо мною стоял скелет в рассыпающейся ржавой кольчуге и дергал саблю, видно, увязшую в кедровом корне под землей. На грудь мне опустилась нога, обутая в гнилые остатки модного восемьсот лет назад сапога с загнутым носком. Я знал, что это нежить, тварь без чувств и мыслей, но все же в застывшем оскале заяна мне почудилось торжество.

Кто знает, сколько голов снесла кривая сабля, прежде чем ее хозяин сам лишился головы. Меня спасло то, что кости оказались легкими. Я оттолкнул ногу с такой силой, что гнилой сапог развалился, а заян упал навзничь. Пока он поднимался, я успел схватить нож. Синий ведьмачий клинок вспыхнул еще ярче, обволакивая меня защитным коконом. А скелет уже набегал с поднятой над головою саблей, и я вскинул нож ему навстречу, пытаясь отразить удар.

В воздухе негромко хлопнуло. Сабля полетела на землю, за ней упала кольчуга; звякая, покатился по корням пустой шлем. Мой враг исчез, лопнул, как старый воздушный шарик, едва прикоснувшись к поставленной ведьмаком защите. В расползшемся по швам гнилом сапоге шевелилась бледная личинка.

Земля на тропинке вдруг треснула, как от жары. В разломе показались вымазанные глиной пальцы. Второй!

Я даже не стал нагибаться, только подошел. Когда защищавшее меня сияние коснулось мертвых костей, раздался хлопок, и земля провалилась.

Лязг стали и костяной стук за деревьями не прекращались. Теперь я шел на звуки битвы, озираясь и подбегая туда, где слышался подозрительный треск ветки или шорох осыпающейся земли. Троих заянов удалось уничтожить, когда они выбирались из могил. Еще один, в украшенном серебряными насечками шлеме, напал на меня, размахивая вырванным с корнями деревцем. Защита ножа, поставленная против нежити, пропустила дубинку, в которой еще текли живые соки. Мне пришлось бы плохо, если бы я не догадался, поймав деревце под мышку, метнуть нож в заяна.

Итак, ведьмак бился не с двумя сотнями, а со всей отборной тысячей Чингисхана. Легкость моих побед уже не радовала. По совести-то не были они такими уж легкими. В первый раз мне чуть не снесли голову, в последний – чуть не проломили.

* * *

К раскопкам я вышел в стороне от лагеря археологов.

Вблизи костяной стук и лязг железа оглушали. Казалось, я попал в центр гигантской молотилки, и только ведьмачий нож спасал мне жизнь. В его мерцающем свете мелькали заржавленные клинки, летели отрубленные руки, катились черепа. Заяны дрались между собой! Оглохнув и оцепенев, я стоял на краю пустой могилы. Хлоп! Сабля, далеко занесенная в пылу схватки, коснулась моего защитного кокона, и скелет исчез. Его противник, поводив черепом с пустыми глазницами, ринулся на меня. Хлоп! Исчез и он; шлем скатился на дно могилы, громыхая, как пустой бидон.

Окончательно поверив в свою неуязвимость, я пошел в гущу схватки.

Хлоп! Хлоп! Хлоп! Ой…

Я не понял, что пробило защиту. Может быть, всего-навсего случайно срубленная ветка. Удар пришелся по локтю, и нож, прочертив пылающую дугу, упал под ноги бьющимся заянам. Со всех сторон ко мне потянулись ржавые клинки. До спасительного круга, очерченного светом ножа, было метра два. Я бросился «ласточкой», как в воду. Сабля просвистела возле моего лица. Еще две столкнулись над головой.

Хлоп! Хлоп! Хлоп! Враги исчезали, громыхало, падая наземь, древнее железо, а я уже схватил нож и сидел на истоптанной траве, держа его над головой. Болела нога. Штанина оказалась прорубленной чуть выше колена, но кровь шла несильно.

За деревьями мелькал золотистый свет. Это мог быть только ведьмак, и я пошел к нему.

* * *

Дядя Тимоша стоял на холме, высоко подняв сияющий нож. Пальцы свободной руки бегали в воздухе, как будто завязывая невидимые узлы. Зрачки у него были огромные, во всю радужку. Он видел что-то недоступное мне, он держал эту свору, отводя им глаза (или чем там видит нежить, когда глаза давно сгнили) и заставлял их драться между собой. Я подошел так близко, что наши защитные поля соединились, но ведьмак то ли не замечал меня, то ли не мог отвлечься.

Битва шла у подножия холма. Лязг железа, стук костей доносились из темноты. То и дело в освещенный круг пробивался скелет с яростно вскинутой саблей и схватывался с другим, искавшим себе противника.

О журналисте я подумал лишь однажды и мельком: убежал, конечно, если еще жив. А он вдруг выскочил из темноты, разгоряченный, без костыля, с перевязанной обрывками футболки головой, размахивая ржавой саблей.

– Алешка! Мать честная! – заорал он, счастливый, что видит живых людей, и кинулся к нам.

В темноте за его спиной мелькнула тень; я бросился наперерез и уничтожил заяна, уже заносившего саблю над головой журналиста.

– Феноменально! – закричал Фома Неверный. – Вот это матерьяльчик!

Я не заметил, как в руках у него оказался фотоаппарат. Сверкнула вспышка, отразившись на дне огромных глаз ведьмака. Дядя Тимоша схватился за лицо, выпустив нож, и сразу же из подступившей тьмы свистнули ржавые клинки.

Он еще стоял. Еще казалось, что ничего ужасного не произошло. Я подскочил, чтобы накрыть его своей защитой, и только тогда увидел, что грудь ведьмака залита кровью и розоватые ребра торчат из-под располосованной на ленты рубашки. Дядя Тимоша навалился мне на плечо и стал оседать. Я осторожно опустил его на траву.

– Возьмешь? – прохрипел ведьмак.

Я молчал. Ножи начали тускнеть – и мой, и его, откатившийся к подножию холма.

– Возьмешь? Ну!

– Возьму, – ответил я и коснулся горячей руки ведьмака.

Ножи померкли, стало совсем темно, только поблизости метался фонарик Фомы Неверного. На него насели двое заянов. Журналист дрался в спортивном стиле XXI века, попадая на каждом выпаде и мгновенно отступая. Отборные воины Чингисхана запоздало рубили пустоту и выглядели рядом с ним неуклюжими новичками. Но их размашистые удары были поставлены, чтобы убить, а быстрые, как броски змеи, удары Фомы – чтобы зажечь лампочку за спиной соперника. Он только сшибал скелетам ребра да срубил одному невооруженную руку.

И вдруг все осветилось. Я увидел поле битвы – разрубленные кости, валяющиеся шлемы. Увидел, что из открытых могил, разливаясь, как нефть, ползет темная сила, окутывая скелеты и заставляя их двигаться. Увидел золотистый свет, окружающий стволы кедров. Тьма обтекала деревья и не могла подступить близко, потому что жизнь сильнее смерти.

Шум затихал. Заяны опускали сабли, и черепа с пустыми глазницами поворачивались к нашему холму. Противники Фомы отскочили, как по приказу, и побежали к могилам. Там строились шеренги. Одноногий скелет без сабли отдавал беззвучные приказания, размахивая костями рук.

Новые десятки и сотни лезли из-под земли и вставали в строй, развернутый к нашему холму. Они готовились к штурму.

Дядя Тимоша не научил меня управлять ножом, да этому и нельзя научить. Теперь, когда я видел потоки энергии, все стало ясно. Я протянул к острию своего ножа золотистую ниточку от одного дерева, от другого… Ниточки множились, мне уже не нужно было смотреть на дерево, чтобы протянуть еще одну. Защитный кокон вспыхнул и накрыл нас.

Сбегая с холма, чтобы подобрать нож ведьмака, я наткнулся на Фому Неверного. Тот остановившимися глазами смотрел на заянов. Построившись в сотни, они огибали наш холм с двух сторон. Белые зубы, бурые черепа. Их было еще много. Одноногий отдавал немые команды. Вокруг стояла личная охрана, сабель двадцать – гиганты, выше остальных на голову. Двое поддерживали командира за локти. Я теперь мог держать защиту, но победить не надеялся. Нас просто сомнут, завалят ржавым железом. Отводить глаза, чтобы заяны передрались между собой, я не умел. Оставалось, как в уличной драке, сцепиться с главарем, и будь что будет.

Окружение замыкалось.

– Бегите, – сказал я журналисту. – Вы свое дело сделали, отличный будет матерьяльчик.

Он был не трус, Фома Неверный. Я чувствовал его мысли: стыд, желание остаться, и опять стыд, стыд.

– Бегите, – повторил я, отвернулся и сразу забыл о нем. Нужно было поставить защиту для дядя Тимоши, а потом схватиться с одноногим.

Глава XV. Обратный билет для брата

Дым разъедал глаза. Под конец нас выкуривали, обложив подножие холма кострами. Те, кто хоронили солдатиков, неплохо подготовили их к походу на Вечное Синее Небо. У каждого помимо прочего было с собой огниво – два кремня, ничего им не сделалось за восемьсот лет. Костры вспыхнули одновременно со всех сторон; потом их завалили сырыми ветками и атаковали нас в дыму.

Наверное, в тринадцатом веке такая атака считалась неотразимой. Да и в двадцать первом тоже, если бы их противником был не ведьмак. Я уничтожил одноногого и прорвался в тайгу, оставив дядю Тимошу под защитой ножа. Без командира заяны остановились, и я бил их десятками, появляясь сзади и убегая, когда меня пытались окружить. А потом долго бродил в дыму, разыскивая уцелевших и не веря, что все уже кончилось.

Огонь от костров расползался по тайге. Потушить его я уже не смог бы да и не хотел. Завтра все подумают, что пожар начался от молнии. Археологи найдут оставшиеся железки и будут рады, что хоть их спасли.

Ведьмак был еще жив. Он лежал на спине, раскинув руки, и луна отражалась на дне его стекленеющих глаз. Я склонился над ним, пытаясь заговорить кровь, но ржавые клинки проникли слишком глубоко.

– Тимофей Захарович! – закричал я. – Дядя Тимоша, не умирайте!

– Жека, – вымолвил ведьмак, и кровавый пузырь лопнул у него на губах. – Я обещал…

– Да-да, вы поправитесь, и мы его вылечим.

Ведьмак мотнул головой:

– Ты сам… Поезд.

Я еще не понимал:

– Что поезд? Что надо сделать?

– Сколько ножек у стола? – спросил он неожиданно ясным голосом и отвернулся. Сердце в разрубленной груди остановилось навсегда.

Я уходил не оглядываясь, оставив учителя в полыхающей тайге. Профессор Епанчин похоронен десять лет назад, а для ведьмака нет могилы лучше, чем Огонь.

Черная туча рассеялась, и сквозь клубы дыма были видны звезды.

Журналист ждал у мотоцикла, погрузив свой скутер с распоротой шиной в коляску. Хотелось разорвать его за эту жлобскую хозяйственность, но я только махнул рукой: поехали! До полуночи оставалось всего четверть часа.

Сколько ножек у стола? Подпрыгивая в седле ревущего мотоцикла, я до мельчайших подробностей припомнил вечер, когда дядя Тимоша преподал мне этот урок. Как он смотрел на фотокарточки древних могил, как сказал с тоской и удивлением: «Проглядел!» Не мог он проглядеть, в том-то все и дело. Ведь я чувствовал, как позади, дыша и ворочаясь, втягивает под землю свои последние щупальца темная сила заянов. А когда она, как грозовая туча, стояла над тайгой, ее видели все!

И получалось у меня, что какой-то колдун невероятной силы или отводил глаза дядя Тимоше, чтобы тот не помешал заянам, или, наоборот, долго, с начала раскопок, принимал на себя их удары.

Потом я увидел переезд, а за ним – огни уходящего автобуса, и понял, что успел.

Вихрь мчался по кустам, взметая мусор с насыпи. Я соскочил с мотоцикла и встал на рельсы, подняв над головой ведьмачий нож. Сколько ножек у стола, то есть верь своим глазам. А глаза видели, что туча не прошла дальше железной дороги. Набухала, пучилась, расползалась на весь горизонт, а не прошла. Значит, не проклятия посылали городу пленники призрачного поезда. Их увозили на смерть, а они, как могли, молились о прощении своему народу. Шаманы и сельские священники, колдуны и ведьмы – все.

Поезд летел на меня. Теперь, с ведьмачьим зрением, я разглядел черную громадину паровоза с красной звездой на котле, и клубы пара из трубы, и огромные колеса с блестящими, как ножи, ободьями. Он мчался, и там, где его тень падала на перрон, асфальт вспучивался и бурлил, как густая каша.

Но я не сошел с места.

Паровоз взревел, заскрипели тормоза, и колеса закрутились назад, с визгом проскальзывая по рельсам.

Поезд остановился в шаге от меня. Из первого вагона вышла старая шаманка с музейной фотокарточки и недружелюбно спросила:

– Брата привел?

– Нет, и не приведу, – сказал я. – Отпустите его, он еще маленький.

– Его обидели, – настороженно заметила шаманка.

– Он сам обиделся, – ответил я. – А мы его любим. У него родилась сестричка, и он боялся, что мы будем любить его меньше.

– Он глупый? – улыбнулась шаманка.

– Просто маленький.

Шаманка усмехнулась, свистнула в два пальца, и неизвестно откуда на рельсы выпрыгнул наш Гражданин Собакин – нет, Шаргай-нойон, богатырь, сошедший с неба для битвы с врагами. Ведьмачьим зрением я видел исходивший от него золотистый свет жизни. А то, что у богатыря четыре лапы и хвост бубликом, так мало значит…

– А притворялся-то! – сказал я. – Мышей ловил, а еще божество!

Он подошел и лизнул мне руку – мол, между нами все по-старому, мы же боевые товарищи.

Когда он трусил к вагонам мимо тяжело пыхтящего паровоза, я подумал, что жизнь в призрачном поезде невеселая, и древний нойон был рад побегать с Жекой.

– Привет дедушке Гэлэгу! – крикнул я вслед. – Спасибо ему за лошадку с этим… С грызлом.

Паровоз выплюнул облако пара – почему-то не из трубы, а от колес. В серебрящемся под луной мареве блеснул древний боевой шлем. На мгновение я встретился глазами с парнем не самого богатырского вида. Он кивнул мне и скрылся в вагоне.

До меня дошло, что болезнь с Жеки снята. Призрачный поезд отпутил брата.

Шаманка сняла шапку, расшитую звякающими монетками, выбрала одну, сорвала и кинула мне. Я поймал. Это был блестящий новенький рубль. Давно, в первую нашу ночь в Ордынске, Жека бросил его под призрачный поезд, чтобы посмотреть, расплющит монетку или нет.

– Маленький обиженный мальчик заплатил за билет, – объяснила шаманка.

– Он же нечаянно, – сказал я.

– Да, теперь я вижу. Он зря обиделся. Ты его любишь, ведьмак.

Впервые кто-то назвал меня ведьмаком. Это было так неожиданно, что я обернулся, как будто шаманка говорила не со мной, и за спиною у меня стоял дядя Тимоша в своей надвинутой на нос кепке.

* * *

Меня зовут Алеша, мне четырнадцать лет, и я ведьмак. Зойка говорит, что скоро у меня вырастет хвостик с четырьмя волосками. Конечно, она только дразнится. Ведьмачий хвостик – такая же выдумка суеверных людей, как и ведьмачья вторая душа. Иногда приходится наказать кого-то за злость, жадность и нежелание думать, а причин ведьмаки не объясняют. Вот некоторым и кажется, что дьявольская душа делает нас жестокими. Разве я жестокий? Я, который пальцем не тронул Фому Неверного?! Уж как просто было стереть его память о том, что произошло той ночью на древних могилах. Но я не стер. И теперь на праздники посылаю ему открытки в психиатрическую больницу. А Фома Неверный все старается доказать врачам, что деревенский ведьмак был покойным профессором Московского университета, а четырнадцатилетний мальчик победил тысячу восставших скелетов.

Мария Некрасова

Пепел зла

Глава I. Ланка

– Не хочу никуда идти! – Дина громко плюхнулась на свой промятый диванчик. Мать невозмутимо расставляла книги на полке (два месяца, как переехала, никак вещи не разберет).

– Отец будет ждать.

– Еще полчасика!

– Через полчасика он сам сюда явится. Не валяй дурака, Дина! Иди.

Дина не ответила. Матери явно хотелось поворчать, что Дина ее бросила после развода, перебралась к отцу… Это неправда. Отец не спрашивал Дину, с кем она хочет жить, просто забрал к себе – и все.

– Как ты там живешь-то без меня?! И район, говорят, неспокойный…

– Нормальный район. Как все!

– Тебе лишь бы спорить. Зимой, говорят, девочка пропала…

– А ты больше слушай!

На этой веселой ноте в дверь позвонили. Мать сразу сделала вид, что очень занята у книжных полок. Значит, она никого не ждет. Значит, отец пришел, больше некому. Как ни хотелось вставать, а теперь придется! Дина пошла открывать.

Правда отец. Небритый, в распахнутой куртке. Дине кивнул, крикнул матери через голову дочери:

– Я за Динкой! – а затем обратился непосредственно к ней: – А ты собирайся быстренько, твоя псина сбежала.

Дина так и встала столбом. Ее собака, дворняга Ланка, наверное, больше всех была рада переезду. Новый микрорайон, куда перебрался отец, стоял у самого леса. До шоссе далеко, дорог мало: большие пустыри, новые дома, речка рядом, сосны. Ланку там выпускали гулять одну, и она всегда возвращалась: полает под окном первого этажа, отец пустит… С чего вдруг вздумала убегать?

Отец стоит в дверях, торопит:

– Ну?!

Бежать надо! Дина быстро хватает школьный рюкзак, хлопает дверью. По лестнице уже стучат тяжелые военные ботинки, отец спускается, Дину не ждет. Дина бежит за ним с пятого этажа, иногда съезжая по перилам для экономии времени.

– Пап! Давно пропала-то? Может, придет еще?

– Я за ней не слежу. Твоя собака.

Дина перепрыгивает последний короткий пролет, вот и улица. Дверь подъезда по-весеннему распахнута и подперта кирпичом.

Отец идет впереди быстрым шагом. Дина за ним, не забывая смотреть по сторонам. Ланка может быть совсем рядом, что тут идти-то? Отец не ждет автобуса, полкилометра можно и пешком. Впереди уже маячат верхушки сосен и башни новостроек. Там, где строят, всегда много собак. Их сторожа специально прикармливают. А тут целый новый микрорайон: в каждом дворе своя стая. Дина приглядывается к встречным собакам: и куда Ланку понесло?

– Ты ее не видишь, пап? – Молчит. Ну и ладно. Дина бегом обгоняет отца, и тотчас все окрестные собаки вскакивают с насиженных мест облаять ее бегущую. Ланки среди них нет. Может, она сидит у дома давно? Никогда ведь не убегала, чего сейчас-то? С этой мыслью Дина прибавляет скорости и оказывается у подъезда раньше отца. Под окнами Ланки нет.

Серый бетонный дом, тяжелый и угрюмый, как медведь или сам отец. На окнах – ни цветов, ни занавесок. Дина оглядывается, ища собаку, и натыкается на Светку.

– Ну наконец-то! Здрасьте, дядь Мить… – Светка – Динина одноклассница. С Диной она странно держится: в школе отстраненно и суховато, как, наверное, принято с новичками, а дома – нет. Дома Светка старательно изображает лучшую подругу: приходит списать уроки, потрещать о девичьем, хоть никто ее и не зовет. Все глаза и уши уже намозолила эта Светка, счастье еще, что к матери не суется. Она, пожалуй, единственный человек в мире, который запросто называет Дининого отца «Дядей Митей». Он даже бурчит ей что-то в ответ и уходит в дом.

– А я жду-жду… – Светка сидела на скамейке у подъезда и теребила в руках тетрадь. – Слушай, Дин, ты алгебру уже делала? У меня ни черта не сходится!

– На. – Дина с удовольствием скинула на нее школьный рюкзак. – Проходи, быстренько списывай, и пойдем собаку мою искать. Я пока по дворам прошвырнусь.

– Это Ланку, что ли? То-то я смотрю…

– Давай быстрее! Ночью меня никто не отпустит!

– Раскомандовалась… – Светка перекинула рюкзак через плечо и со страдальческой миной пошлепала в подъезд. Смеркалось. Дина обогнала Светку, влетела в прихожую, где у отца стоял здоровенный шкаф с инструментами. Заповедная зона, Дине туда нельзя. Но сейчас-то…

– Где у тебя фонарь, пап?

Отец молча отстранил ее от шкафа и сам выдал фонарь:

– Только не до утра.

Дина закивала и побежала на поиски.

Дворы были еще не дворами, а пустырями с редкими вкраплениями цветного пластика детских городков. Дина быстро их обошла. Скорее всего, Ланка подалась в лес, но идти туда одной не хотелось. Мать, когда переехали, вообще запрещала Дине туда ходить, наслушавшись местных сплетниц. Одни говорят, что в лесу люди пропадают, другие вовсе привидение видели. Отец ее на смех поднял, и правильно: какие привидения?! Да там даже зверя толком нет! Хотя одной все равно страшно.

Светка не звонила. Сколько можно списывать полтора примера?! Дина позвонила ей сама и долго слушала дурацкую музычку в трубке: не берет. Могла, конечно, и телефон дома забыть, но, скорее всего, просто не хочет идти.

Домой Дина решила не заходить: во-первых, уже поздно, и отец обратно не выпустит, а во-вторых, Светки там наверняка уже нет. Небось, ушла давно. На всякий случай Дина позвонила еще разок, но Светка опять не взяла трубку.

Так, названивая Светке и ворча про себя, Дина потихоньку вышла во двор своей новой школы. За школьным забором был пустырь, а за пустырем начинался лес. Идти или не идти? Одной боязно.

Над школьным двором зажглись фонари. На вкопанных в землю шинах сидела компания мальчишек. В тени было не видно, кто там: знакомые или нет, лучше обойти. Дина только быстренько пробежится по двору (может, Ланка на школьную кухню подалась!), и домой.

Прячась за деревьями, Дина бежит по школьному двору, высматривая собаку. Компания ребят ее не видит, болтает о своем:

– Там, говорят, до сих пор скелеты находят. По частям. Голова в одном месте, руки-ноги – через пару километров.

– Взрывали их, что ли?!

– Не смешно!

– Смешно, что ты в такое веришь. Ну допустим, пропал кто-то, ну допустим, тело нашли – это я и сам слышал. А остальное, извини, выдумки.

– А та девчонка? А Витек?

До Дины доносится звук удара, похоже, спорщик перешел к веским аргументам.

– Их не нашли, Толстый! Я сам с волонтерами весь район на пузе облазил! Нет тела, нет дела. Витек, между прочим, в Болгарию хотел. Загорает, небось, и над нами смеется. А что не звонит, не пишет, так это чтобы отец не вернул.

Толстый бормочет что-то в ответ, Дина не слышит. Она обходит школу и за углом натыкается на лежащего на земле парня.

Первым порывом было завопить и бежать, но Дина сдержалась: все-таки не хотелось ей привлекать внимание странной компании.

– Живой? – Она включила фонарик. Парень на земле застонал: живой. Луч осветил голые щиколотки и странные старомодные мокасины на босу ногу. Брюки, вроде от костюма, но видок у них бывалый. Клетчатая рубашка. Парень на земле будто вошел из старого советского фильма о школьниках, да и выглядел не многим старше Дины. Бровь разбита, но давно, рана уже почти затянулась; ссадины на руках. Дина наклонилась к нему, и ноздри защекотал запах дыма. Тяжелый, горький, не как от сигарет или костра.

– Эй, что с тобой?

Парень пробубнил что-то невнятное. И что делать? Обругав себя за минутное замешательство, Дина хватает телефон и набирает 112. В трубке белый шум. Сел, что ли, телефон? С утра заряжала! Дина смотрит на экран: пять полосок, полная зарядка! Набирает еще раз – и снова слышит белый шум.

– Не звони! Здесь не ловит. – Парень сел на асфальте – уже хорошо.

– Ты что? Ты как? Ты… Я думала, ты труп!

– Я тоже… ох…

– Что случилось-то? Погоди, я отойду, вызову «Скорую»…

– Нет! – На секунду у него стало такое испуганное лицо, что Дина встала как вкопанная. Парню, похоже, досталось по голове, сам не понимает, что несет.

– Тебя эти, что ли, побили? Которые у школы сидят? Ты как вообще?

Парень пробубнил что-то под нос, но, стоило Дине шагнуть в сторону, завопил:

– Не звони никуда! Проводи меня лучше. У меня нога. – Не дожидаясь ответа, он дотянулся, вцепился в Динино плечо и рывком встал, поджимая ногу. Легкий, как щенок, и ростом ниже Дины.

– Тебе лет-то сколько?

– Шестнадцать. Во-он там я живу. – Он махнул куда-то в сторону леса и потянул Дину туда. Точно получил по голове!

– Эй, погоди! У тебя, похоже, сотрясение. Не тошнит?

– Все нормально. – Прозвучало, как от пьяного, но запаха вроде нет. От незнакомца так несло гарью, что не разобрать.

– Давай сосредоточься, где ты живешь? Адрес помнишь?

– Там! – Он опять махнул в сторону леса и бессильно повесил голову.

– Так. Ты только не отключайся, договорились? – Дина повела его, куда он показал. Парень скакал на одной ноге, довольно бодро.

Они вышли со двора на пустырь, может, здесь где-то есть одинокая избушка, о которой Дина не знала? Это новый район, говорят, раньше тут был поселок. Или правда дом парня в самом лесу, там вроде тоже что-то строили? А может, он так сильно ударился головой, что вообще забыл, где живет?

Стемнело уже давно, луч фонарика освещал только бесконечный пустырь: траву, песок, старую покрышку.

– Куда?

– Туда! – Парень опять указал на лес и уронил голову на грудь. Ох, не понравилось это Дине.

– Ты не отключайся там, эй! Разговаривай!

– Угу…

– Как тебя зовут?

– Миха!

Вот и познакомились. Под ноги то и дело попадался всякий мусор, Миха ловко обскакивал его, хромая. На Дине он почти не вис, во всяком случае, она не ощущала веса. Пустырь тянулся и тянулся, но ничего, похожего на дом, Дина не видела.

– Десятый раз спрашиваю, где ты живешь?

– Там. – С голосом у него что-то не то, точно.

– Конкретнее!

– Да скоро придем уже!

Они миновали пустырь, и Миха потянул дальше, в лес.

– Погоди…

– Так короче! – Он рванул вперед с такой силой и скоростью, будто и не хромал вовсе. Он правда не хромал! Одной рукой он вцепился в Динино плечо сильно, будто хотел отщипнуть, другой обхватил ее за шею…

– Погоди! – Он не ответил, только сдавил шею еще крепче. У Дины поплыли круги перед глазами, в нос опять ударил запах гари. Что происходит?!

– ЗДРАСЬТЕ! – Громовой голос отца как будто выдернул ее из-под воды. Сразу стало легче дышать, Дина в первый момент даже не сообразила, что это Миха просто отнял руки.

– Я ее ищу, весь двор на уши поднял, а она в лесок собралась! ЖИВО ДОМОЙ!

Перед глазами еще плавали круги. Дина старательно моргала, чтобы от них избавиться.

– Пап, я только… – Отец шумно развернулся и пошел в сторону дома, пришлось догонять. На секунду Дина обернулась – Михи уже не было. Да уж, ее отец и хромому придаст скорости!

– Погоди, пап! – Дина догнала его и шла рядом, то и дело оглядываясь. – Я Ланку искала, а тут этот… Его побили, понимаешь? Он просил проводить.

– КОГО? Я никого не видел! Болтаешься ночью по лесу…

– Зато он тебя – точно видел. Испугался бедный.

Отец довольно хмыкнул и снизошел:

– Нельзя так, Динка! У тебя синдром спасателя. Вечно носишься с убогими. Ладно псина, но ты вон на людей уже перешла…

Дина не ответила. Она думала о своем новом знакомце и еще о Ланке. Где ее носит? Завтра после школы нужно обязательно поискать в лесу.

Глава II. Аномальная зона

Назавтра после школы прямо на лестнице ее отловила Даша Казанцева.

– Жучка, или как там тебя! Ты в музей собираешься?

Ну кто, скажите, услышав такое, пойдет спокойно по своим делам? Вот же родители удружили, дали вместо имени собачью кличку! Фантазию проявили, понимаешь! Зато у всех остальных никакой фантазии: Дину еще в садике дразнили Жучкой.

– А ты кто такая вообще и какое тебе дело?

– Боюсь, боюсь! – Даша шутовски подняла руки, будто сдается. – Поехали! Ирочка велела всем быть, иначе двоек наставит.

С Ирочкой-историчкой шутки были плохи. Она обожала таскать свой класс по музеям и ревностно следила, чтобы никто не отлынивал.

– Обойдется, – буркнула Дина. – Мне бежать надо, собаку искать. В лес со мной прогуляться не хочешь, раз такая умная?

В лес Даша неожиданно захотела, и даже Светка, которая так некрасиво соскочила вчера, напросилась в компанию. На выходе к ним еще и мальчишки присоединились, опять же с подачи Даши. Она не звала, просто сказала: «Мы в лес, искать пропавшую собаку, можете прикрыть нас перед Ирочкой», – и двое мальчишек напросились с ними.

Лысого Серегу Дина хорошо знала, в классе он первый хулиган. Второй смешно назывался Пушистиком. У него были длинные кудрявые волосы, торчащие во все стороны. И болтал он, не замолкая.

– А что за собака? Породистая?

– Не… Дворняжка в красном ошейнике.

– А вдруг она его потеряла? Как же я ее узнаю? Дворняжек везде полно!

– Она сама тебя узнает, – вмешалась Даша. – Кинется на шею, скажет: «Здравствуй, мой спаситель!»

– Я серьезно! А почему вы думаете, что она в лесу? Там еще холодно, кое-где даже снег лежит…

Под этот аккомпанемент вопросов ребята брели по лесу. Дина звала собаку, Лысый свистел, Пушистик болтал, Даша смотрела под ноги. В самой чаще, где больше хвойных деревьев, действительно еще лежал снег. Лица царапали сосновые лапы, где-то далеко кричали птицы. Продравшись сквозь сосны, ребята вышли к длинному глухому забору.

Деревья окружали забор, как вода остров. За забором был недостроенный дом: десять этажей бетона без стекол, зато с нанесенными ветром сосновыми лапами и всяким мусором. Яркий плакат сообщал, что это жилье бизнес-класса повышенной комфортности и оно будет сдано через месяц. Больше ничего не было: ни техники, ни рабочих…

– Заморозили строечку, – довольно сообщил Пушистик. – Бабка говорила, ничего здесь строить нельзя.

– Она тут заминировала, что ли, твоя бабка? – хмыкнула Даша и полезла на забор. Дина сама не заметила, как очутилась рядом с ней, верхом на железобетонной плите. Мальчишки тоже подтянулись и уселись рядом. Последней вскарабкалась Светка.

– Не… Говорит, место здесь нехорошее.

– Не люблю я эти бабушкины страшилки, – поморщилась Даша.

– И ничего не страшилки! – Светка неожиданно обиделась. – Мне тоже дед рассказывал. Он тут всю жизнь живет, между прочим. С чего ему врать?

На стройке земля была усеяна битым стеклом, спрыгивать туда никто не спешил. Ребята сидели на заборе, Дина высматривала собаку, а вдруг? Собаки любят стройки, там рабочие с беляшами…

– И моя бабка! – поддержал Пушистик.

– Да расскажите уже! – попросила Дина. Не то, чтобы ей было любопытно, а просто хотелось быть в курсе.

– А ты не знаешь? – удивился Пушистик. – А, ну да, ты же новенькая. Ну тут… В общем, нехорошее здесь место. Мальчик здесь пропал год назад. Пошел в лес и не вернулся. Его искали, да только телефон и нашли. Здесь. – Он кивнул за забор. – Две девочки еще были в этом году и раньше. И никого не находят.

– А это место-то при чем?

– А здесь, бабка говорит, место плохое, много людей погибло на этом месте. Говорят, что по ночам тут слышны их крики и можно даже увидеть огонь…

– Ты видел? – оборвала Даша. Пушистик сник. – Вот и не говори. Большой мальчик и не знаешь, как такие страшилки рождаются? Я тоже про тот пожар слышала. – Она повернулась к Дине. – Лет сорок назад тут стоял деревянный барак. Больница в нем вроде была, я не вникала. И однажды ночью он сгорел. Никто не знает почему. Куча народу погибла. Страшно, конечно, но ничего мистического. Про крики это впечатлительные бабушки рассказывают.

«Впечатлительные бабушки» неожиданно задели Пушистика. Он указал пальцем на двор стройки:

– А это, по-твоему, что? Видишь, снег до сих пор лежит? На стройке-то деревьев нет, от солнца его ничто не закрывает, а он лежит и таять не думает. Аномальная зона здесь, Даша, хочешь ты этого или нет.

Дина глянула во двор: правда снег. Недотаявший снежный островок, метра два на два, он лежал не в теньке, а на самом солнышке. Правда странно.

– Ой, да расслабься ты, Жучка! Пушистику на ночь бабка газеты читает про всякую мистику-шмистику, вот он тебе и пересказывает.

– Что ты врешь-то? Сама про аномальные зоны не слышала? Хоть про Бермудский треугольник? Или про Лес Смерти? Туда в голодные годы стариков умирать заводили. Лес большой, тихий. Идешь там, и все время кажется, что рядом кто-то есть. И обратно уже не выйдешь. Души тех умерших стариков заманят в чащу и не выпустят.

– Бред! – не сдавалась Даша. – Тебе, может, сейчас кажется, что рядом кто-то есть? Говори, не стесняйся, все свои.

Дине вдруг показалось, что она слышит запах горелых досок. А Пушистик с Дашей все пререкались:

– Да? А отчего, по-твоему, стройку-то заморозили?

– И отчего же? Все строители, что ли, разбежались, привидениями распуганные? Нет, Пушистик, мы современные люди и не верим бабушкиным сказкам. Пропавшие отдельно, пожар отдельно. Да, Жучка? Хочешь, мы с ней сюда ночью придем? Крики послушать, на огонь посмотреть, а?

Это был вызов! Отец предупреждал, что новичкам в школе часто устраивают проверки на вшивость. Может быть, даже и отпустит ради такого дела… Но лучше не спрашивать. И да, лучше пойти, а то на всю жизнь рискуешь остаться Жучкой. Дина кивнула, типа согласна, и с надеждой уставилась на Пушистика: может, отговорит?

– Да вы что, девчонки? Не пущу! – завизжала Светка, но ее никто не слушал. А Лысый, молчавший до поры, заявил, что пойдет с ними. Интересно ему, видите ли.

– Ну тогда и меня возьмите, – добил Пушистик. – Самому любопытно, да и должен вас кто-то охранять.

Даша еще что-то ворчала об охранных способностях Пушистика, а Дина уже прикидывала, как потихоньку смотаться ночью из дома и что с собой брать.

Встретиться договорились на пустыре в полночь. Дина еще побродила по дворам, забежала к матери, но ее не было дома. Вернулась, заглядывая по дороге под каждый куст. Дома проскочила мимо отца на кухне, сделала уроки и опять улизнула на улицу. Во дворе ее уже встречали. Баба Маша, соседка, сидела на лавочке и заранее разводила руками:

– Не пробегала твоя собака, Диночка. Я уж всем рассказала, так что не пропустим. Если увидит кто…

– Спасибо, Бабмаш. – Дина встала у скамейки: делать-то что? По дворам искала, к школе теперь пробежаться надо и к магазинам…

Дина шла не спеша, все равно вглядываясь во дворы. Они пустынные, просматриваются далеко, и каждый патрулирует своя бездомная стая. Ох, не загрызли бы Ланку! В лесу заблудиться она не могла. У нее нюх, да и лес не такой большой. Что-то случилось, точно. Дина гнала от себя эту мысль все минувшие сутки. Но теперь…

В новом микрорайоне успели открыть всего два магазина, Дина быстро их обошла. У продуктового ждала хозяина дисциплинированная овчарка, у хозяйственного, который еще и обувной, и бог знает какой, паслась целая орда дворняжек, но Ланки среди них не было. Дина свернула к школьному двору. Она шла длинной дорогой, минуя клуб, библиотеку, гаражи… Тут и там ее облаивали собаки, и все не те. У гаражей на Дину выскочил здоровенный кавказец, но его вовремя отозвали. Невидимый дядька из бокса рявкнул на собаку, а потом на Дину, что-де шляешься? Нет, сюда бы Ланка не сунулась.

На школьном дворе было тихо и пусто. Даже компании ни одной на врытых в землю шинах, вообще никого. Дина обошла школу. Там, у черного хода на кухню вечно пасутся местные собаки. Неулыбчивая Галина Ивановна выносит им остатки школьного обеда. Она сама похожа на собаку: у нее вытянутое лицо с седыми бровями и усы. Когда собаки не едят, они лежат клубками на заднем дворе среди пустых ящиков.

…А сейчас не лежали. Пустые ящики валялись на земле, там же громоздилась гора каши, вываленной для собак и не тронутой. Странно. Куда они все подевались? Дина в этой школе всего пару месяцев, но собаки на заднем дворе уже успели стать привычной частью пейзажа. Они всегда были здесь, не уходили. С чего вдруг?

Дина подошла ближе. Грязь у входа на кухню была истоптана собачьими лапами, кое-где налипли шерстинки, и даже целые клочья: весна, линька.

Лязгнул засов железной двери с надписью «Служебный вход», и на пороге показалась повариха Галина Ивановна. Она уставилась на нетронутую гору каши, а Дину будто не видела.

– Так и не пришли? – спросила она себе под нос и явно не ждала ответа. Она вздрогнула, когда Дина сказала: «Нет», – но быстро вернулась в привычный образ:

– А ты что здесь? Уроки давно кончились! Днем от вас покоя нет, еще вечером под гитару горланят…

– Да я собаку ищу!

Повариха посерьезнела и опять уныло уставилась на гору каши:

– Нет тут собак, девочка. Со вчера не приходили. Если узнаю, что травит кто… Своим дружкам так и передай: самих отравлю!

– Каким дружкам? Да я сама ищу… – Повариха уже захлопнула дверь, вот и поговорили. Значит, не у одной Дины пропала собака? Вообще, если поблизости от леса такое творится, вам любой скажет: бойся волков. Голодные волки зимой совсем звереют, не боятся выходить к людям, не брезгуют ни собакой, ни одинокими прохожими. Но теперь весна. И в лесу нет волков. Или все-таки «не было»?

Отчего-то сразу стало прохладно, Дина поежилась. На школьный двор спускались сумерки: опять кто-то загулялся, нужно домой. Дина делает еще один круг по школьному двору и выходит через дальнюю калитку на пустырь, полкилометра – и дома. Пустырь тянется вдоль леса, Дина бредет, глядя под ноги. Чем он только не захламлен, этот пустырь! Стекла, покрышки, сломанные снаряды со школьной площадки… Темнеет. Дина то и дело спотыкается и ругает себя, что не захватила фонарика. Она запинается о железную трубу непонятного вида и падает на четвереньки.

Из травы на нее смотрят пустые глазницы на белой морде. Что это? Очередной мусор? Показалось, да? Ну правда же…

Правда не пощадила. В траве валялась отрезанная собачья голова с пустыми глазницами. На белой морде в шерстинках застыли ржавые дорожки, такие часто бывают у белых собак.

Очнувшись, Дина вскочила и бросилась бежать. Кажется, она готова была согласиться кое в чем с трусливой Светкой. И еще в голове билась утешительная мысль: собака-то не черная.

Отец сидел за столом и угрюмо мешал ложечкой чай в стакане с подстаканником. С этим стаканом, на банкетке, обтянутой коричневым дерматином, сам в трениках и шлепках, он выглядел, как пассажир в поезде. Дине захотелось вскочить на встречный и уехать. Уехать отсюда, где собаки пропадают, а ты потом находишь отрезанные головы.

– Папа, там…

– Наконец-то! – Сухой взгляд, будто с фотографии в паспорте, отрезвил, как стакан холодной воды за шиворот. Что такого она увидела, чтобы обсуждать это с отцом? Ну голова. Ну собачья. Ну и что? Отец не поймет, да еще, пожалуй, расскажет армейскую страшилку, как у них в отряде кореец собаку поймал, освежевал, приготовил и всех накормил. А собака оказалась не бродячая, а какого-то большого начальника… Бр-р! Это ж как оголодать надо!

– Привет, пап. – Дина встает спиной к столу и открывает кран в рукомойнике. Тоненькая струйка шумно бьет в жестяную мойку. От этого колет где-то в переносице и наружу рвутся непрошеные слезы. Дина поспешно намыливает тарелки: ничего, отец не заметит.

Спать он долго не ложился. Дина лежала одетая под одеялом и слушала телевизор за стенкой. Без маскарада можно было бы обойтись: отец все равно не зайдет, но отчего-то хотелось подстраховаться. Реклама орала про крепкие зубы, а у Дины перед глазами стояла отрезанная собачья голова с пустыми глазницами. Ох, куда она среди ночи собралась! Добро бы по делу, а то так, нервы пощекотать, утереть Даше Казанцевой нос. Как будто без того проблем нет!

За окном чернел ночной город, кое-как подсвеченный одиноким фонарем на другом конце улицы да парой светящихся окон в доме напротив. Через тонкое стекло был слышен разноголосый собачий лай. Где-то сейчас Ланка, жива ли? Дина потихоньку отворила окно, достала из-под подушки рюкзачок, да и выпрыгнула в темноту. Ждать, пока отец уснет, никаких нервов не хватит.

До пустыря она бежала, как будто за ней гнались: было неуютно одной на темной улице. А так бежишь, собаки вслед лают, вот и сопровождение. Бабмашин пес Гришка выскочил из-под лавки (днем с хозяйкой не нагулялся?), да так и бежал за Диной до самого пустыря. Смешной, на лису похож: рыжий, коротконогий, с торчащими треугольными ушками. На школьном дворе он притормозил, оглянулся, как будто оценивая: не слишком ли далеко убежал, но тут же решительно потрусил дальше за Диной. Тогда бы и отогнать его, пусть топает домой, но Дина решила, что в компании веселее.

На пустыре уже ждал Пушистик. Он сидел на старой шине, и его макушка торчала в темноте одинокой кочкой.

– Здоро́во! – сказала кочка из темноты. – А я уж думал, мне одному здесь куковать. У Казанцевой такие розыгрыши, с нее станется. Нашлась? – Последнее было обращено к Гришке.

– Не, это соседская. – Дина включила фонарик и тут же погасила, чтобы не светить в глаза. – Погоди, Дашка что, может и не прийти?

– Она отмороженная, она все может. В том году ее Леха из десятого задел: может, сболтнул что-то, мы не вникали. Так она увезла его на квадрацикле за город, да там и бросила. Леха только к утру домой добрался, битый какой-то.

– Что, и побила? Десятиклассника?!

– Может, по дороге где нарвался, – пожал плечами Пушистик. – Ты лучше не связывайся с ней…

– Ой, а сам-то!

– Я Казанцевой не боюсь! – Пушистик гордо взмахнул кудрями. – С ней интересно, понимаешь ты?!

По ногам прошуршал гонимый ветром пакет. Дина отскочила.

– Нервишки сдают? Иди домой, Жучка. Я скажу, что ты была и не дождалась.

– Ой, да кто тебе поверит?!.

На Жучку Дина обиделась, да и на нервишки, пожалуй. И, чтобы не воображал, рассказала Пушистику о своей вечерней находке.

– Иди ты! Прям без глаз?! Покажешь?! – Он пришел в такой восторг, что врезать хотелось. Но делать нечего, Дина зашарила фонариком по земле. Там рядом помятые качели валялись и труба какая-то…

– О! А я уж думала струсили! – Даша Казанцева возникла в луче фонарика с таким независимым видом, будто ей свет в глаза не бил. За ней шел Лысый и чуть поодаль – Светка. Ногой Даша пинала впереди себя какой-то предмет. Пушистик нагнулся посмотреть и тут же отпрянул:

– Не вреш-шь…

– Глянь, Жучка, не твоя собака? – Даша пнула собачью голову прямо к Дининым ногам. Потрескавшийся сероватый нос ткнулся в кеды. Дина отпрянула, но не завизжала:

– Больная ты, Даша, и не лечишься. Моя черная была.

– Твое счастье… Ну что, будем тут стоять?!

Всю дорогу до стройки Пушистик не замолкал. Собачья голова впечатлила его не меньше, чем Дину (Светка, похоже, вообще не видела, иначе визг бы стоял на весь микрорайон).

– Вы глазницы видели?! Это кто ж ее так?!

– Замолчи! – умоляла Светка.

– Птицы, – объясняла Даша. – Вороны. Падальщики первым делом выедают глаза и язык – самое вкусное.

– Ну да! А башку тоже они отрезали?

Даше возразить было нечего, и Пушистик развивал мысль:

– Все маньяки начинают с кошек и собак. Может, у нас новенький завелся?

– Замолчи! – шипела Светка.

– Серьезно! Я сколько здесь живу, ни одной кошки не встретил! Тебе это странным не кажется? Вы, девчонки, не ходите по одной, а то мало ли…

– А кто тебе сказал, что ему нравятся девчонки? – хмыкнула Даша и первая полезла через забор. Остальные – за ней. Снаружи негодующе взвыл оставленный Гришка.

Глава III. Дезертиры

Ночью заброшенная стройка выглядела не так уныло, как днем. В черном лесу – вырубленный освещенный островок. У будущего подъезда будущего дома горел дежурный фонарь.

– Тут небось и сторож есть, – буркнула Даша. – Сейчас придет и всыплет нам без всякой мистики.

– Так уйди, не светись! – шикнул на нее Лысый и первый пошел в темноту, в обход недостроенного дома.

Дина брела за всеми, спотыкаясь о мелкий мусор. Под ногами хрустела корочка аномального снега, присыпанная пустыми бутылками и сигаретными пачками. Лысый запретил включать фонарики, на случай, если сторож и правда есть: зря! Сторож убрал бы здесь. Если кеды увязают в мусоре, ясно же, что на стройке уже давно никто не бывал.

– А мои тут квартиру покупать хотели, – подала голос Светка. – Вон те окна… – Она показала наверх, и Дина машинально подняла голову.

Кто знает, куда там Светка показывала, но все охнули разом, проследив за ее рукой. В будущем окне, в бетонном проеме недостроенного дома, в этой дыре без стекол горел свет.

На подоконнике, которого там не должно быть, стоял цветок казенного вида. За ним висели грязновато-желтые шторы.

– Мистики нет, говоришь? – очнулся Лысый.

– Картинка-растяжка, – неуверенно буркнула Даша и тут же полезла в оконный проем первого этажа.

– Погоди! – Мальчишки рванули за ней, и Дине со Светкой ничего не оставалось, кроме как лезть следом.

Впереди тут же вспыхнул фонарик в руках Лысого:

– Ну, где ты застряла-то, идем! Если тут лестница есть…

В руку ледяными пальцами вцепилась Светка и зашептала:

– Скажи, что тебе домой надо! Не пойдем! Ну, Диночка!

Ох, как Дине захотелось домой! Черт бы побрал этих привидений с их призрачным цветком! Но впереди громко топала Даша, которая не забудет, не простит. Дина перехватила Светкину руку:

– Идем, не ной! Мы еще будем вспоминать это и смеяться, вот увидишь.

Даша и мальчишки уже поднимались вверх по лестнице, пришлось догонять. На ступеньках тут и там поблескивали лужи, непонятно откуда взявшиеся. Светка бежала вприпрыжку, не отпуская Дининой руки. Впереди топали остальные, в луче фонарика уже мелькали каблуки Лысого.

– Дин, а что это, по-твоему?

Дина тоже хотела бы знать. Если картинка-растяжка, то зачем и почему так странно освещена?

– Мираж это, – буркнул Лысый. – Коллективное видение.

– Вот глупый! – Даша топала впереди всех, но остановилась, чтобы сделать Лысому внушение. – Мираж – это игра световых лучей при высоких температурах. Мы холодной ночью в обесточенной недостройке…

– Может, там бродяги костерчик разожгли! – не сдавался Лысый. – Вот тебе и свет, и температура…

– И цветочек на окно поставили! – хрюкнул Пушистик.

Даше мысль про бродяг неожиданно понравилась:

– А что? Бездомные собак едят… Слышишь, Жучка?

– Голова! – охнула Дина вслух. Она схватилась за стенку свободной рукой. Светка рядом тоже затормозила:

– Злая ты, Дашка.

– Просто говорю как есть. А то вы понавыдумывали бабушкиных сказок, слушать тошно.

– И не слушай! Зачем нас сюда потащила?

– Ну тебя-то никто не приглашал! Сидела бы дома, раз такая трусиха!

– Так, девчонки, не драться! – Пушистик даже споткнулся и с грохотом растянулся на лестнице. – Этаж кто-нибудь запомнил?

– Шестой. Что, выдохся уже?

– Сама ты выдохлась! Мы, кажется, проскочили…

– Ой!..

Дина влетела в чью-то спину и только заметила, как вокруг темно. Лысый защелкал фонариком:

– Новые же батарейки вставил!

– Сейчас… – Дина достала свой фонарик, включила. Лампочка замигала, как будто сомневалась, но зажглась нормально.

– Батарейки! – передразнила Даша, отбирая фонарь. – Ты лампочку давно менял, Сусанин? Только зря людей напугал, правда, Светка?

На Светку было страшно смотреть: бледная, волосы дыбом, капельки пота на носу. Она показала за Дашину спину, и рука у нее тряслась:

– Там…

Что там такое, Дина так и не поняла. Пушистик, который шел впереди Даши, с воплем рванул назад, сбил с ног Лысого, Лысый – Дину, Дина – Светку. Вопя и грохоча, куча-мала полетела с лестницы, Дина только успела вжать голову в плечи и все равно получила чьим-то ботинком. Последней бежала Даша, только луч фонаря плясал в воздухе.

– А ну стойте все!

Дина тормозила руками о ступеньки, ссадила обе ладони. Она тут же вскочила, опасаясь, как бы о нее опять кто-нибудь не споткнулся. Рядом встали мальчишки с ошалевшими лицами и Светка.

– Вы чего все?! – вопила Даша, размахивая фонариком. Она стояла на один пролет выше и спускаться, похоже, не собиралась. – Бомжа увидели или мышку?

– Там кто-то есть, – тихо сказала Светка. Пушистик закивал, типа я тоже видел, и уставился на свою руку. Дашка сверху направила на него луч фонарика, Дина глянула: кожа на ладони у Пушистика покраснела.

– Ожог? Ты за что там такое схватился…

– Цыц! – Он сел на ступеньки, продолжая рассматривать свою руку. – Вот ты, Дашка, мне не веришь, а ведь моя бабка была в том пожаре. Она медсестрой в той больнице работала. И больница, если хочешь, была непростая…

– А золотая, – передразнила Даша. – Ты идешь?

– Погоди! Это психушка была…

Даша и Лысый громко хрюкнули на весь дом.

– Это была специальная психушка. Для маньяков, убийц и прочих зверей, которых признали невменяемыми и потому не посадили. Вот они-то все и сгорели в том пожаре.

– Намекаешь, что видел Фредди Крюгера? Что ж он за нами-то не бежит?

– Ты не веришь, а там правда кто-то стоял к нам спиной. Я нечаянно дотронулся до него, решил, что это Лысый нас обогнал… А он как огонь…

– Вот и пойдем глянем! – не сдавалась Даша.

– Нет! И вообще, мы домой! – Светка вцепилась в Пушистика, и тот сделал такое виноватое лицо, что стало ясно: он не против. Даша только пожала плечами и молча пошла вверх по лестнице. Лысый выжидающе смотрел на Дину:

– Идешь?

Ох как не хотелось Дине идти! И какая разница, что там: Фредди Крюгер или правда бродяги. В недостроенном доме посреди леса было физически тяжело находиться. Темно, сыро, холодно и нечем дышать. Окна не застеклены и крыши нет, полно воздуха, а дышать все равно нечем. Пахнет странно: гарью, будто здесь в недострое уже был пожар.

– Идем. Ты ее только проводи, Пушистик!

Парочка дезертиров уже бежала вниз по лестнице так, что грохот стоял. Дина обреченно поплелась вслед за Лысым.

– Ты тоже можешь уйти, если хочешь.

– Вот еще!

А запах усиливался. Тяжелый, от него кружилась голова. Вниз по лестнице топали Светка с Пушистиком, наверху, уже медленно шаркая, шла Даша.

– Бродяги здесь точно бывали. И костерчик жгли.

Лысый чихнул вместо ответа, а Дина подумала, что будет, если они в самом деле встретят кого-то…

Даша и Лысый остановились, и сразу стало тихо, как в могиле. На лестничной площадке зияли дверные проемы будущих квартир, темных, конечно, электричества-то нет. А как же свет в окне? Луч фонарика шарил по полу, пол был серый и чистый, даже мусора не было.

– И что они тут увидели? – буркнул Лысый.

– У страха глаза велики, – поддержала Даша. – Видишь, Дина, те, кому не слабо никаких Фредди Крюгеров не находят. Никакой мистики-шмистики…

Дина оценила, что ее назвали Диной, значит, Дашино испытание она прошла. Но Лысый все испортил:

– А мы этаж не проскочили, а? Должно ж было там что-то светиться!

Даша равнодушно пожала плечами и шагнула в проем будущей квартиры. А запах усиливался! Дина вошла в проем следом за Лысым, и по носу так резануло, что к горлу подступил вечерний чай. Луч Дашиного фонарика шарил по серому полу, и Дина смотрела во все глаза. Пол был чистый, будто подмели, ни за кем не оставалось мокрых следов, хотя луж на лестнице хватало. И тихо было, вот что. На лестнице все топали как слоны, а тут вроде все нормально идут, никто не крадется, а шагов не слышно. Дина слышала только свое дыхание. И еще кто-то тихо всхлипывал впереди.

– Вы слышали? – Собственный голос так и прогремел в ушах.

– Собака твоя на улице. – Даша подошла к пустому оконному проему и выглянула:

– Ой!

Это «ой» заставило Дину вздрогнуть.

– Что там? – Лысый подскочил к тому же окну и встал столбом. Дина подбежала к ним, выглянула…

Ничего. Светящегося окна, что они видели с улицы, не было. Ни справа, ни слева, ни выше, ни ниже. Ну не показалось же им всем сразу?!

За спиной скрипнула дверь. Дина обернулась. В пустом, минуту назад пустом дверном проеме медленно, как в кино, закрывалась беленая деревянная дверь. Она была затертой и какой-то низкой по сравнению с проемом, как будто со свалки принесли и навесили. Медленно-медленно, зато с оглушительным скрипом, она закрывалась.

Совсем рядом кто-то громко всхлипнул, и с улицы потянуло дымом.

– Это что вообще такое?! Пушистик? Твои шуточки?! – отмороженная Даша рванула к выходу. Дина с Лысым замешкались из-за этой двери. Она успела прикрыться наполовину и не открывалась, если толкнуть. Они застряли в проходе на несколько секунд, Дина успела разглядеть облупленную краску и странные знаки, выцарапанные ключом…

Они с Лысым выскочили на лестницу, увидели растерянную Дашу.

– Вы видели эту дверь, когда сюда шли?

– Нет.

– Может, бомжи себе навесили для уюта? А мы не сразу заметили? – буркнул Лысый.

Дверь скрипнула и замерла приоткрытой, как живая. Как будто ловушка передумала захлопываться, ведь добыча успела сбежать. Дина поежилась и потрогала бетонный проем. Дверной коробки не было. Петли как будто росли из самой стены. Неужели Лысый не заметил?!

…А отмороженная Даша озадаченно колупнула краску на двери и аж подпрыгнула:

– Я пространственная кретинка. Это другой подъезд! – Она помчалась вниз по лестнице, Дина с Лысым еле поспевали за ней. Запах гари усиливался. Тяжелый, едкий. В темноте Дине казалось, что в доме пожар и весь этаж уже заволокло черным дымом. Она натянула воротник на нос, но только дышать стало труднее.

Впереди поблескивала куртка Лысого, слышался топот, и вдруг все разом стихло, как будто выключили. Дина еще пыталась бежать, но ноги ее не слушались, казалось, чем больше стараешься, тем они становятся тяжелее. Кто-то ударил ее по лицу, и тут же вспыхнул свет.

Дина лежала на полу в маленькой комнате. Лестницы, того дома и Даши с Лысым не было и близко. В грязное зарешеченное окошко почти под потолком попадал дневной свет. Это сколько ж она провалялась без сознания?! Перед самым лицом торчала железная ножка кровати, над головой скрипели пружины: кто-то лежал и ворочался. Дина слышала его дыхание, тяжелое, с хрипом, как будто он только что прибежал и плюхнулся на кровать. У противоположной стены, в полутора метрах от Дины еще были стол и стул. За столом кто-то сидел: Дина видела только пару ног в огромных ботинках. Ботинки притопывали чуть заметно, как будто хозяин слушал музыку.

«Что со мной? Где я? И где эти»…

– Ну? – Голос принадлежал человеку за столом. Уверенный такой голос, Дине сразу стало спокойнее. – Ты скажи, откуда ухо у тебя в огороде нашли?

Тот, что на кровати, прокашлялся и глухо ответил:

– Из леса.

Ботинок за столом удовлетворенно притопнул, будто кивнул:

– Зачем?

– На память.

– Шуточки!

– Правда. Вам не понять.

– Да уж… Дальше рассказывай.

– Да сто раз уж рассказывал! – возмутился этот, на кровати. – Каждому по десять!

– Я слушаю.

– Ну это… Завалил пацана ветками и пошел… Побежал! На автобус надо было успеть.

– А ты знал, что он еще живой?

– Дышал вроде.

– И как тебе в автобусе ехалось?

– Так я умылся в ручье сперва. Ватник только не застирался, пришлось выкинуть.

– Дальше что? Приехал домой и…

– Пошел в огород ухо закапывать.

– Угу… – Ботинок за столом удовлетворенно притопнул. Потом его хозяин встал, хлопнул по столу, должно быть, закрывая папку, и пошел к выходу.

Вот тут-то Дина и запаниковала. Он уходил, нет, ОН УХОДИЛ и оставлял ее одну с этим, который на кровати. Она хотела крикнуть: «Стойте!», – но даже рот открыть не смогла. Она хотела вскочить, но руки и ноги не слушались.

Хлопнула дверь, и над головой тут же заскрипели пружины. Тяжелое дыхание с присвистом заглушало скрип. Дина затаилась. Не хотелось думать, кто ее сюда приволок и зачем. А вдруг этот на кровати? Тогда бесполезно прятаться. Сейчас он встанет… Мама!

Хотелось бежать и орать, а Дина и шевельнуться не могла. Она не чувствовала ног, она вообще ничего не чувствовала. Когда врач анастезирует больной зуб, вся щека немеет. А Дине как будто анастезировали все тело.

Над головой тренькнули пружины.

– Ох… – ворочается. Дина тяжело сглотнула. В ушах еще стоял подслушанный разговор. «Завалил пацана ветками и пошел. На автобус надо было успеть». Сетка кровати над головой провисла, и можно было угадать комплекцию лежащего. Нетолстый, невысокий, может, чуть выше Дины. Завалил пацана ветками и пошел. Разводы на полосатом матрасе. Что она здесь делает? Похоже на страшный сон.

За дверью застучали каблуки, и этот на кровати подал голос:

– Эй, эй, развяжи меня! Сил нет уже!

Привязан. Хорошо. Каблуки процокали мимо. За стеной кто-то шумно ругался или пел. Дина даже чуть успокоилась и окончательно решила, что это все ей снится. И матрас, и пружины, и сумерки за окном. И запах дыма.

Запах притянуло со сквозняком из-под двери, Дина сперва решила, что снаружи кто-то курит. Но пахло не табаком. Пало жженой бумагой, деревом и проводкой одновременно.

– Кухня! Что там у вас? – раздалось из коридора.

За стеной кто-то завопил: «Пожар!» – звякнуло стекло. По коридору затопали ноги. Запах дыма забивался в ноздри, но Дина не могла даже чихнуть. Она еще раз попробовала шевельнуться, но нет.

– Огнетушитель где?

– У Семеныча.

– Только один? Дом деревянный! Пожарку вызвала?

– Ага… Выводить надо всех…

– Ты это будешь делать? Все санитары по домам разошлись давно. Мы с тобой не справимся.

– Угорят же…

– Раздай мокрые тряпки, обойдутся.

Дым тянулся из щели под дверь и заполнял комнату. Этот на кровати кашлял и хрипел не переставая. У Дины слезились глаза. Надо срочно просыпаться! За стеной громко топали и вопили, этот на кровати взвыл высоко и страшно:

– Подожглииииииииии!

Пружины над Дининой головой ходили ходуном, привязанный рвался на волю. Кто-то вошел, бросил в него мокрой тряпкой и тут же захлопнул дверь.

– Выходим! – крикнули в коридоре и застучали-застучали каблуки, торопясь покинуть пожарище.

«А я?» Дина задыхалась от дыма, но кашлянуть по-прежнему не могла. Комнату заволокло так, что окна стало не видно. Пружины на кровати дернулись еще пару раз и затихли. «Неужели угорел?» – Дина прекрасно поняла, кто там такой лежит, но парня отчего-то стало жалко. Ужасно жалко стало себя: сгореть, лежа под кроватью в психушке, ничего себе юмор!

Дым выедал глаза и ноздри. Этот на кровати не шевелился, стихли голоса в соседней комнате. Что-то тяжелое рухнуло внизу, под самым боком, и стало темно.

Глава IV. Папин гость

Голова болела, будто по затылку хорошенько врезали. Лежать было жестко и холодно. Рядом в темноте что-то блеснуло: ага, молния на куртке Лысого.

– Доброе утро, девочки и мальчики. Я уж думал «Скорую» вызывать. Ты как, нормально?

Дина села на ступеньках. Голова гудела неимоверно.

– Сильно ударилась?

– Угу…

Грязная лестница, лужи, Лысый, все как было.

– А Даша где?

– В соседний подъезд побежала, не помнишь, что ли? Догонять со мной пойдешь или домой?

Вот меньше всего тогда Дине хотелось бегать по подъездам, догонять Дашу. Голова трещала, и сетка больничной кровати еще стояла перед глазами. Привидится же такое! Но если ввязалась в авантюру, да еще и получила по голове, глупо отступать.

– Ну? – Лысый встал, показывая, что сейчас уйдет.

– Пошли, че уж… – Дина поднялась, держась за стенку. Перед глазами все плыло. Лысый уже громко топал вниз по лестнице, надо было догонять.

– Эй, притормози!.. – Проще притормозить поезд. Дина так и бежала по лестнице, держась за стенку, ступая в лужи под ногами. Выскочила на улицу: свежий воздух! Запах гари не отставал от нее на лестнице, только здесь наконец ушел.

Дина огляделась: ни Лысого, ни Даши, и наугад свернула вправо. Фонарь на стройке был только один: у входа в подъезд. Дина сделала несколько шагов вдоль стены, дошла до угла… Значит, в другую сторону. Опять мимо светящегося подъезда, вдоль стены…

– УУУУУ! – Вой доносился из-за забора. Высокий, с подвизгиванием, как будто собака под машину попала. Собака?!

– Гришка! – Дина одним прыжком вскарабкалась на забор, села верхом: ни черта не видно.

– Гришка! Гришка! – Лес щетинился в темноте, и хоть бы ветка на кустике шевельнулась.

– Гришка!

– Вот она где! – Дина, как услышала голос, чуть не свалилась. Под забором на стройке стоял отец. Как же она мимо-то проскочила?!

Дина развернулась, спрыгнула, чуть ни ему на макушку: что сказать? Отец молчал, скрестив руки на груди, ждал.

– Я это…

– А эти тоже ваши? – крикнул кто-то из темноты. Молодой голос и какой-то знакомый…

К подъезду в свет фонаря вышли трое. Мужчина, по возрасту как отец, почему-то в ушанке и телогрейке, в мае-то! Двумя руками за уши он держал Дашу и Лысого. Лысый, тот смирно стоял, а Даша методично лупила мужика по коленке, приговаривая:

– Пусти, а то сидеть будешь больше, чем мне лет!

А этот в телогрейке даже не морщился. Держа ребят за уши, он с радостной миной шел к Дине с отцом и болтал:

– Я сплю-сплю, слышу – по лестнице топают. А это ребята забрались. Стройка-то заброшенная, стеречь некому. А я все равно тут рядом живу. Вот на рыбалку собрался… Так это ваши?

– Давай всех, – буркнул отец, и Ушанка наконец-то разжал пальцы. Лысый с облегчением вздохнул, Даша на прощание пнула его по коленке, но к Дине с отцом подошла и даже буркнула «здрасьте».

– А вы из нового микрорайона, да? Я вас не помню… – Ушанка болтал, не замолкая. – Почти всех старожилов знаю, а вас с ребятами не встречал. – Он медленно подходил к отцу. Ребята пятились от него. Отец стоял статуей. Из-за спины Ушанки торчал рюкзак, а из рюкзака – нелепый матерчатый чехол. Дина могла только гадать, что там: ружье, удочки, шампуры или, может быть, катана, но отец смотрел на чехол с уважением.

– Это «Лис»?

– Ага! – радостно сообщил мужичок. – Сто лет мне служит, нарадоваться не могу. До пятидесяти килограммов! Мне, конечно, так не везло…

– Что, купальщицы не попадались? – засмеялся отец.

Нет, вы поняли? Он смеялся! Дина уже забыла, когда последний раз видела такое, отец даже юмористические передачи смотрит с каменным лицом, а тут какой-то балбес с удочкой!..

– А я в тот год щуку взял вот такую! Красавица, а жрать невозможно, старая же…

– Ой, не говори! Мы студентами на Волгу ездили…

Они болтали, как старые друзья, и минуты не прошло, как познакомились. Ребята стояли в сторонке. Даша с Лысым вопросительно поглядывали то на отца, то на Дину, у той, наверное, был совсем ошалевший вид.

– Пап…

– Марш домой!

Что ж, и на том спасибо. Дина кивнула ребятам и полезла через забор.

– Вот борзый мужичонка, а? – Покинув стройку, Лысый осмелел. – Сторожить, говорит, некому!

– Досторожится, – ворчала Даша. Кажется, она еще не смирилась с тем, что ее, как маленькую, таскали за уши. – А вы поняли, что второго подъезда там нет?

Лысый даже притормозил от такого заявления. Его-то поймали почти сразу, как он спустился, а Даша небось успела побродить по стройке.

– Точно нет? Погоди, ты уверена?

– Да! Я дом оббежала сто раз. Один подъезд, больше нету.

– Это что же получается: окно есть, его все видели, а квартиры…

– А может, из соседней квартиры туда можно было попасть? Бывает же, когда объединяют две…

– В строящемся доме? Да нет, мы всю облазили…

– Да ловушка это! – не выдержала Дина. – Неужели вы не поняли?

Даша нехорошо на нее посмотрела, но Лысый почти согласился:

– Да, дверь серьезно скрипела, как в кино. Задержались бы, а она: бум! – и темнота-а!

– И мертвяки изо всех углов! – радостно подхватила Даша. – Уймись, Жучка, а то я поверю.

Дина махнула на них рукой и стала высвистывать по кустам Гришку. Они уже порядочно отошли от стройки, а пес все не находился. Неужели это он тогда выл? Может, убежал домой?

Светало. Кроссовки вымокли от росы, и голова еще гудела. Даша с Лысым обсуждали дурацкий свет в дурацком окне, а Гришка не показывался. И Ланка не показывалась. И та собака, чью голову они нашли вчера, уже никогда… Лес редел, впереди уже виднелся пустырь за школой.

– Счастье, что сегодня суббота! – зевнул Лысый. – Я спать, девчонки.

– Только планов на вечер не строй. – Даша, похоже, и не устала. – Очень мне любопытно, что за окно такое. Дин, ты пойдешь?

– Если отпустят, – говорить такое Даше, может, и не стоило, но было уже все равно.

– Да ладно, у тебя вроде ничего отец… – Даша повернулась, и стало видно, что ухо, за которое ее держал парень в ушанке, было испачкано чем-то черным.

– Вытри.

Даша провела пальцами по уху:

– Сажа? Костерчик, что ли, жег? А я думаю: что так гарью в доме пахнет… Лысый, посмотри на меня!

У Лысого тоже было ухо в саже.

Минуя пустырь, все разошлись. Дина брела домой долго и медленно, то и дело оглядываясь и все время насвистывая. Город еще спал. Собаки во дворах, увидев Дину, только лениво косились, налаялись за ночь. А Гришки нигде не было.

Дома Дина сбросила рюкзак и рухнула на кровать, как была. Только успела подумать, что не уснет после ночного приключения, как тут же и отрубилась.

Глаза она открыла только к полудню: солнце за окном стояло высоко и слепило. На кухне звенела посуда, и отец с кем-то громко болтал.

– А помнишь, когда два – ноль продули? У нас в гараже траур был! Завгар явился в черной кепке, с двумя бутылками, мелом написал на двери «закрыто» и объявил траур.

В ответ послышался сдавленный смешок и странно знакомый голос пробубнил:

– Давай рыбки поджарим. Где твоя малая-то? Пускай почистит.

– Угу… Динка!

Пришлось вставать. На часах была половина второго. Дина кое-как причесалась, плеснула воды на лицо и вышла на кухню.

За столом сидел отец со своим вчерашним знакомцем: мужичком со стройки. На кухне бардак – с утра сидят, под столом – пустая бутылка и тазик с двумя щуками. Щуки медленно разевали рты и чуть шевелили блестящими хвостами. Попались, значит, на хваленый Ушанкин спиннинг. Ушанку мужичок, кстати, не снял. Так и сидел в рыбацких брюках, закатанных до колена, босой, в ушанке и ватнике. А на кухне жара… Картошка булькает на плите.

– Санек, Дина, – коротко представил отец. – Давай-ка, почисти нам щучек. Санек поймал с утреца! – Он так хвастался, будто вылавил их сам.

Дина молча вытянула из-под стола тазик и занялась щуками. Живые еще! Рыбины отчаянно трепыхались, пришлось их по-быстрому обезглавить. Отец все вещал про свой траур в гараже, а Санек исподтишка поглядывал за Диной. Жутковатый у него был взгляд: вроде одобрительный, а хитрющий.

– Это я с утра на спиннинг поймал, – как маленькой объяснил он Дине. Как будто она еще не в курсе, откуда щуки в тазу берутся. Дина кивнула, что отвечать-то. Санек одобрительно улыбнулся и продолжил:

– А большая чуть не ушла. Я ее в пакет, так она с пакетом чуть в воду не ускакала. – Голос у него был странно знакомый, где-то Дина его слышала.

– Камешком придавил от таким! – Санек показал руками размер почти что с саму щуку. – И тот своротила!

– А потом? – было уже неудобно молчать, когда тебе так старательно хвастаются.

– Вырыл ямку, положил туда пакет с водой и щукой, завалил ветками…

Дальше Дина не слышала. Это «завалил ветками» ударило по голове как булыжником. Он! Те же слова, тот же голос, интонации те же! Какой сон, какой бред, какой обморок, когда вот он, сидит перед ней, тот самый!..

Дина подняла глаза и как обожглась ответным взглядом. Но так ведь не бывает… Зрачки у Санька сузились, улыбка обмякла, как будто понял, что ляпнул что-то не то.

– Дин, заснула, что ли? – включился отец. – Картошка смотри, сварилась уже!

Дина послушно уткнулась взглядом в рыбину и заработала ножом. Быстро почистить и сматываться! У матери в спокойной обстановке обдумаем, а пока…

Она так орудовала ножом, что рука устала. Но справилась быстро: через пятнадцать минут щуки уже радостно скворчали на сковородках. Дина быстренько сполоснула руки и уже нацелилась удрать, но отец не пустил:

– Ты куда это? А обедать?

Меньше всего Дине хотелось есть это, добытое страшным гостем.

– Эээ… Ну чего я буду мешать вам, пап? Я лучше потом. Да и не хочется пока, я ж только встала.

Санек неодобрительно глянул на нее, обижаешь, мол. И отец туда же:

– Садись, я сказал! Думаешь, я не знаю, куда ты рвешься? Собака у нее пропала, – стал он объяснять Саньку. – Все бегает, ищет, весь микрорайон на уши подняла. По стройкам, вон, лазает ночами…

Санек сочувственно закивал, но сказал:

– Успеешь. Сейчас поедим и пойдем все вместе…

Этого еще не хватало!

– Я… К матери обещала забежать.

– Цыц! – Отец стукнул кулаком по столу так, что посуда задребезжала.

– Обижаешь, Диночка, – вторил гость. – Я старался, ловил…

Пришлось сдаться. Дина быстренько раскидала еду по тарелкам, села и стала жалеть, что Ланки нет. Сунула бы ей сейчас под столом эту рыбину, и все.

Санек не отрывал взгляд от Дины: «Попробуй не съешь». Под этим взглядом Дина сковырнула кусок рыбины. В язык тут же воткнулась острая косточка, к глазам подступили слезы. А этот смотрел! Точно маньяк! Пришлось улыбаться и мычать что-то одобрительное, чтобы он отвернулся уже и дал спокойно поковыряться во рту руками.

– Ну вот, а ты есть не хотела! – одобрил Санек и тут же потерял к Дине интерес. Стал болтать с отцом, как ни в чем не бывало, про рыбалку свою и футбол… Косточка была длинной, тонкой, как волосок. Дина выложила ее на тарелку и гоняла туда-сюда, изображая трапезу воспитанной девочки. Через пару минут она осмелела и попыталась встать, но отец не дал:

– Сиди с нами!

Пришлось сидеть над полной тарелкой. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но в окно кухни стукнулась баба Маша.

– Митька! – Ее седая макушка пушилась под окном, клюка колотила по раме, и тон не терпел возражений. – Дочку позови мне!

Отец с этим Саньком еще сообразить ничего не успели, а Дина уже выскочила из подъезда:

– Здрасьте, Бабмаш. Гришка вернулся?

Старушка посмотрела на нее снизу вверх, невысокая она, и молча поманила за собой. Дина шла, и коленки тряслись. Если бы вернулся, неужели Бабмаша не сказала бы? Шла старушка быстро, Дина почти бежала за ней и бормотала, оправдываясь, непонятно перед кем:

– Он вечером за мной увязался в лес, Ланку искать. Там и пропал. Я думала, он вернулся уже…

Бабмаша подвела Дину к лавочке во дворе, где лежал черный пакет для мусора. Этот пакет Бабмаша поднесла к самому Дининому носу, прежде чем раскрыть.

– Ты не жмурься, ты так смотри. Не первая собака в округе. И уходила с тобой, мне доложили. Про лес папаше будешь рассказывать, я вашу породу знаю! По телевизору недавно передача была, как подростки зверствуют. Не отворачивайся!

Из пакета на Дину смотрел Гришка. Точнее, одна голова. Мутные неживые глаза, удивленно раскрытая пасть, язык вывалился. Дину затошнило, даром, что не ела с утра.

– Не отворачивайся, паршивка! – Бабмаша входила в раж. – Такой пес был! Свою-то где закопала?

Дина еще помолчала, сглатывая подступивший комок в горле, пока не смогла выдавить:

– Это не я!

– Значит, дружки твои хулиганы, – легко согласилась Бабмаша. – У школьной столовой, говорят, тоже ни одной псины не осталось. Кто еще-то, как не вы?!

Оправдываться не хотелось. Было жутко жалко Гришку и страшно за Ланку. Дина убежала со двора и побрела дальше по улице под Бабмашино:

– Я этого так не оставлю! Все отцу скажу…

Дина шла по улице, все так же заглядывая под каждый куст и высвистывая Ланку. У школы на шинах никого не было, на люке у черного входа так и громоздилась гора нетронутой каши. Дина прошла через пустырь, обогнула лес и сама не заметила, как пришла к матери. Правильно: нечего у отца сегодня делать. Она отперла дверь, крикнула:

– Есть кто?

– Я! – по-военному ответила мать. Она сидела за Дининым компьютером и смотрела какое-то кино на полной громкости. – А к тебе ребята заходили. Лысый какой-то и девочка с ним. Я сказала, что ты у отца.

– Давно?

Ответить мать не успела, тут же раздался звонок в дверь. Дина открыла, ну да: Лысый с Дашей. Уже к отцу успели сбегать, надо же.

– Ну папа у тебя зверь! – шумно доложила Даша, нисколько не стесняясь матери. – Говорит: «Увидите ее, гоните домой, и чтоб никаких гулянок!» Это из-за вчерашнего, да?

Мать оторвалась от компьютера и с любопытством прислушивалась. Пришлось срочно затаскивать парочку на кухню.

– Из-за вчерашнего, из-за вчерашнего. Собаку рыжую помните? Которая за мной увязалась? Так вот… – Дина плотнее закрыла дверь да и рассказала ребятам, что случилось с Гришкой.

– Жуть! – Лысый глотнул воды прямо из графина для цветов и шумно фыркнул в раковину, все-таки вода была сырая. – Дай запить… Так что теперь, та бабка на тебя думает?

– На тебя тоже, не обольщайся. Ей все равно, если ты подросток…

– Да разве в этом дело! – В скептике Даше вдруг проснулась сознательность. – Если это вторая подряд, если собаки, ты говоришь, пропадают…

В кухню бесцеремонно вошла мать с телефонной трубкой:

– Ребята, вы Свету давно видели? Тут ее мама звонит, говорит, с вечера домой не приходила…

Лысый опять глотнул из графина для цветов. В этот раз даже не выплюнул. Дина сползла по стене на корточки и сказала:

– Пушистику позвоните. Может, вдвоем загуляли?

– Как фамилия Пушистика?

– Строганов. – Даша уже набирала номер.

Мать кивнула и вышла. А Даша рявкнула в телефон:

– Пушистик! Куда Светку дел?

Дина про себя выдохнула: хоть Пушистик не пропал, уходили-то вдвоем.

– Идемте. – Даша убрала трубку. – Пушистик божится, что довел Светку до самого подъезда. Я ему велела к школе подходить. Не дай бог, если он прав насчет маньяка.

К школе не шли, а бежали. Всем не терпелось увидеть Пушистика, расспросить… И еще не верилось, что Светка пропала. Дина всю дорогу вертела головой. Казалось, что сейчас Светка выйдет из-за угла и крикнет: «Куда без меня?»

Пушистик уже сидел на шине и чертил прутиком по земле.

– Ну докладывай! – Даша по-хулигански уселась перед ним на корточки.

– А чего? До самого подъезда довел. На Жучкиной улице, между прочим. В новом микрорайоне. Она зашла в подъезд, я ушел…

– Подробности, Пушистик, подробности. – Дина даже пропустила «Жучку» мимо ушей. – Кого встретили по дороге, о чем говорили… А ты видел в окно, как она поднимается по лестнице? Второй этаж, она лифта не ждет обычно…

– Не видел. Точно! Она вошла в подъезд, я специально посмотрел на окна – никого. Решил, что на лифте уехала. Я еще подумал: чего сама не поднялась, всяко быстрее, чем лифта ждать в многоэтажке.

– Значит, была причина, – веско сказал Лысый. – Вспоминай еще.

– Да никого мы не видели! Даже собаки не лаяли, тихо было, как на кладбище. Светка еще расспрашивала про ту историю о больнице. Я рассказал, что там куча народу погибла в огне, только дежурные сестры спаслись и сторож.

– …А одной из тех сестер была твоя бабка, – неожиданно продолжила Даша. – Я думала, ты все врешь. В Интернете нет ни слова про ту психушку, тоже мне секретный объект!

Тогда Дина и рассказала свой сон. И заодно про папиного нового знакомца с его голосом и взглядом. Ребята смотрели на нее, как на сумасшедшую, но Динке было плевать. Она чувствовала, что права, и еще, что им грозит нешуточная опасность: сперва собаки, теперь вот люди… Когда она закончила, никто не смеялся, все смотрели под ноги.

– Кто верит? – с вызовом спросила Даша.

– Я! – Лысый с Пушистиком ответили хором.

– Если люди пропадают и собаки, точно дело нечисто, – добавил Лысый. – Хотя мне хочется верить, что Светка у соседей загостилась. Может, у нее там тайная любовь?

Версия была такой мирной и заманчивой, что все встали и пошли в сторону Светкиного двора. Потусоваться там, послушать бабушек на лавочке, а может, и сама Светка к тому времени объявится…

Во дворе было пусто, если не считать мелкоты на детской площадке. Пушистик с размаху плюхнулся на пустую лавочку и уставился на окна подъезда:

– Ну и чья была идея?

– Я тебе сейчас скажу, чья была идея! – Голос отца гремел на весь микрорайон. Дина вжала голову в плечи.

– Погуляла – и хватит! – Отец некрасиво сцапал ее за шкирку и, махнув ребятам: – «Пока, пионеры!» – потащил домой.

Глава V. Ватник

Весь вечер и полночи Дина просидела за компьютером. Гугл не сердится на странные вопросы. Дина спросила его про пожар в психбольнице и выяснила, что случаются они часто, но тот пожар сорокалетней давности Интернет не помнил. Даша не соврала: больницы в бывшем поселке Никитино будто вообще никогда не было. Все ссылки вели к обычной районной больнице, а психиатрической как не бывало, ни сорок лет назад, никогда.

На запрос «маньяки» предложил посмотреть фильмы, но к странице третьей передумал и выдал полезную информацию: «Маньяки СССР» с фотографиями и описаниями дел. Перечитывать это совсем не хотелось. Дина открывала ссылку, смотрела фотку и закрывала. Она знала, кого ищет, ей не давал покоя новый папин знакомец. За окном уже светало, когда на мониторе открылась фотка со знакомым лицом.

Ярыжкин Александр, «Ватник» 1939 года рождения, 23 раскрытых эпизода…

С фотографии на Дину смотрел Санек. Этого не могло быть, но это было. Гугл утверждал, что он погиб сорок лет назад при невыясненных обстоятельствах. А может, не погиб? На снимке он был такой же, как вчера: папин ровесник, может быть, даже моложе. Сейчас он был бы глубоким стариком. Нет. Даже ушанка на фотке была! И ватник, наверное, отсюда прозвище.

…А на улице светало. На деревьях горланили птицы, как тут уснешь? Как вообще спать, когда тут такое?! Дина кинула ссылку Пушистику, Лысому и Даше и завалилась спать.

Отец разбудил ее после обеда.

– Живо умываться!

Дина вскочила, побежала в ванную, плеснула в лицо холодной водой и вспомнила о своей ночной находке.

– Мне надо тебе кое-что показать. Сейчас только компьютер включу…

– Успеешь. – Отец шумно копался в кладовке.

Ну и ладно. Дина вернулась к себе, включила компьютер. Она просто откроет ту страничку и оставит. Отец заметит: иногда и он поглядывает, что у Дины на мониторе. Вспомнить бы еще, где эта страничка…

– Ты одна? – Голос за спиной был незнакомый. Компьютерный стол стоял у открытого окна, и первым порывом было нырнуть туда рыбкой. В виски ударил короткий страх, нервная она стала. Но обернулась, конечно.

У самой двери в раздолбанном кресле сидел парень в гражданском. Как вошел? Когда Дина обернулась, он встал и представился:

– Старший лейтенант старший оперуполномоченный Игорь Судаков. Для тебя дядя Игорь.

Дина шумно выдохнула и плюхнулась на стул. Нельзя ж так пугать!

– По поводу Светки, да? Ее найдут?

Парень пожал плечами, мол, сама понимаешь, и спросил:

– Отец где? Я без него не могу тебя допросить.

В соседней комнате что-то шумно упало: идет. Дина кивнула на дверь и все-таки полезла в Интернет, чтобы показать свою находку. Страница не грузилась. Компьютер шевелил мозгами и предлагал отобразить проблемы с подключением.

– Нет связи, не старайся, – сказал Игорь. – Во всем новом микрорайоне, с утра еще. Человеческий фактор провода на металлолом утащил…

– Что?!

Игорь засмущался и махнул рукой:

– Неважно. Давай по делу.

Отец молча вошел в комнату и уселся в кресло с другой стороны дверного проема. Дине из глубины комнаты эти двое казались стражниками на воротах. Не убежишь.

И Дина стала рассказывать. Как они пошли на стройку ночью (пришлось соврать, что искали собаку, не говорить же, что Динкину храбрость проверяли); как увидели цветок в окне, как Светка, испугавшись неведомо чего, дезертировала, прихватив Пушистика. Как пропал Гришка и как они встретили Санька. Про фотку в Интернете она хотела сказать, но Игорь не дал, засыпал дурацкими вопросами:

– Ты видела, как она уходила с Пушистиком?

– Да, конечно. Он говорит: до подъезда довел.

– Неважно, что он говорит. Ты видела, как они уходили вместе, и после этого Свету никто не видел?

– Так. Погодите, но Пушистик-то ни при чем!

– Откуда знаешь?

– Ну он с нами ее искал вчера…

Отец, до поры молчавший, громко хрюкнул в своем кресле:

– Простота! Чтоб из дома ни шагу, поняла меня?!

– Ты что, тоже на Пушистика думаешь?! Да это все твой Санек, то есть Ватник!..

– Какой ватник? – быстро спросил Игорь.

– Которого мы на стройке встретили! Я в Интернете видела…

– По делу!

– Мы хотели попасть в другой подъезд, вышли…

– И попались! – встрял отец. – Я уже рядом был. Полвторого было.

– А во сколько ушла Света?

– Не знаю… Встретились мы на пустыре в полночь, Света с Дашей и Лысый немного опоздали. Потом дошли до стройки…

– В общем, прошло меньше часа между тем, как она ушла, и вы встретили этого Ватника?

– Может быть…

– Я закончил. – Игорь встал и попрощался с отцом за руку. – Дело серьезное, я б на вашем месте не пускал ее в школу пока.

Под домашний арест Дине совсем не хотелось:

– Но май же месяц! Экзамены!

– Пересдашь, – сказал отец.

– Жизнь одна, – добавил Игорь и вышел.

Дина выскочила за ним. Уже у подъезда, грубо поймав за майку, попробовала втолковать:

– Я видела этого Ватника в энциклопедии «Маньяки СССР». Ярыжкин какой-то там, точно его фотка. Знаю, что невозможно, но… И собаки еще пропадают! Потом находят отрезанные головы.

– Ты видела?

– Головы? Да. Две штуки. Да вы Бабмашу спросите! Это ее Гришка с нами был, а потом… – Дина говорила сбивчиво и видела, что не верит ей этот старший лейтенант, ни на минуту не верит. Да и кто поверил бы!

– Слушайте. Я знаю, что это ерунда и так не бывает. Но я рассказала, что видела. Только факты.

– Хорошо, – улыбнулся Игорь. – Где твоя Бабмаша живет?

Дина показала и скорее побежала домой, чтобы не сердить отца. Ни черта ей не поверил этот старлей, да и кто поверил бы?!

Отец так и сидел в кресле в Дининой комнате и стучал пальцами по подлокотнику:

– Собачку, значит, искать ходили? Не могла мне сказать?

– Да не, пап… – Дина почувствовала, что бледнеет. – Там больше проверка на вшивость была. Ты говорил, помнишь?

– Ночь, заброшенная стройка…

– Ну да! – обрадовалась Дина, что до отца так легко дошло.

– Нашла перед кем выпендриться! Ты этой Даши выше на голову и красивее на две.

– Это при чем?

– При том! Цыкнула бы на нее как следует, была б сейчас ваша Светка дома.

Реветь при отце не стоило, особенно если он прав. Дина быстро вышла на кухню и услышала брошенное в спину:

– Из дома ни ногой! А я пойду со школой договорюсь, что ли… Плохо без связи-то, а, Динка? Даже сотовый глючит…

Когда отец ушел, Дина еще плакала на кухне. В окно она видела, как спешат мимо дома люди в оранжевых жилетках и девушка в камуфляже с овчаркой. Как с толпой подходят, болтая, Даша с Лысым и Пушистиком. Пушистику она обрадовалась отдельно: после беседы с Игорем ей казалось, что этот старлей прямо сейчас побежит брать его под стражу. А вовсе и нет.

Дина едва успела умыться, когда они позвонили.

– А она дома прохлаждается! – первым ввалился Лысый, прошел на кухню в ботинках, схватил графин и начал пить. Видок у него был, как у раба на плантации: грязнющие штаны, закатанные до колена, голый торс, на физиономии – бурые хлопья пыли, смешанной с потом.

Даша и Пушистик вошли следом, тоже грязные. Пушистик первым делом отобрал у Лысого графин, Даша плеснула себе в чашку из холодного чайника и залпом выпила.

– Ой, Динка, там такое! Полиция, волонтеры, кинолог с собакой… Мы тоже весь лес облазили…

– И не нашли! – добавил Лысый, как будто и так непонятно. – За тобой заходили с утра, ты дрыхла.

– Не наезжай. Она всю ночь за компом сидела. – Пушистик отставил пустой графин и плюхнулся на табуретку.

– Так ты получил?! Во всем микрорайоне связи нет…

– А я тут и не живу! Это только вы со Светкой и вон Лысый.

– Чего я?

– Ничего. Держи. Специально распечатал, знал, что ты почту проверять не любишь. – Он протянул Лысому бумажку со знакомой фотографией и целую минуту смотрел, как он читает.

– А в лесу снега полно… – задумчиво сказала Даша. – Так я не поняла, Пушистик, развалюха, что мы видели, это его?

– Ну да. Бабка говорит, он всех там убивал. Когда его взяли, вокруг той избушки кучу народу нашли. По частям.

– Какой избушки? – не поняла Дина.

– Ну ты даешь! – возмутился Пушистик. – Ты сама-то читала, что людям рассылаешь по ночам? Твой Ватник – наш местный, лет сорок назад жил здесь. Тогда тут еще поселок был. Откуда мужик взялся, когда приехал, никто не помнит. Жил на отшибе, у самого леса и был вроде лесником. На люди не показывался, даже в магазин редко ходил. И вот в поселке стали пропадать дети…

– Погоди, ты говорил: год назад кто-то пропал?

– Это потом. То есть сейчас. А тогда, бабка говорит, человек десять за год ушло. И это только у нас. В соседнем еще селе, в Авдеевке, много народу пропало. В общем, трясло тогда всю округу, милиция с ног сбилась, прочесывая поселки и лес. Потом находить понемногу начали…

– И все этот?

– Ага. Только на него никто не подумал. Забыли про него все, представляешь?! Жил он подальше от людей, вот его и забыли. Потом кто-то из ребят залез к нему в огород воровать картошку. И нашел в земле странный сверток…

– Прекрати… – прошипела Дина.

– В общем, когда за ним пришли, он и отпираться не стал. Совсем был невменяемый. Его и отправили в больницу по соседству.

Лысый отложил распечатку, молча кивнул: «Все так». Дина пыталась осознать услышанное:

– Так вы его дом видели? А почему в лесу?

– Лес тогда меньше был. Ту часть, где его развалюха стоит, после насадили.

– Что ж такое, ребят? Если мы все его видели живым…

– Говорю же: аномальная зона, – проворчал Пушистик. – Вот смотрите, у бабки взял. – Он достал из-за пояса газету с каким-то мистическим названием (то ли «Колдун», то ли «Ведун») и развернул на столе.

Дина увидала заголовок на весь разворот: «Аномальные зоны мира» и побежала глазами по строчкам. Аномальных зон в мире хватало. Чего стоил один «Кричащий лес», где казнили разбойника, и дух его до сих пор кричит по ночам. Или «Ловушка дьявола», когда человек пропадает на ровном месте и появляется там же через несколько лет…

– Я вот что подумал, – бубнил Пушистик. – У многих этих зон есть какая-то страшная предыстория. Кто-то умер не своей смертью, и его дух начинает бродить вокруг того места и творить всякие странности. Может быть, эти сугробы в лесу – места захоронений жертв того маньяка.

– А те, что погибли в пожаре, виноваты в исчезновении Светки, – поняла Даша. – И собак тоже порезали они?

– Я думаю, да. Этот же твой Ватник, тоже в том пожаре погиб.

– Души погибших преступников бродят по поселку и ведут себя как при жизни… А раньше почему собаки не пропадали?

– Стройка, – быстро сказал Лысый. – Стройка их потревожила, она ведь на том самом месте…

– Разве может бесплотный дух кого-то убить? Пусть и собаку?

– Выходит, может. Я еще знаете, что думаю? Они на собаках тренируются. Силы набираются. Наберут и переходят на людей.

– Угу. Все маньяки начинали с кошек и собак.

– И еще мне кажется, у них должен быть главный…

– Ага, босс, как в игрушках! – буркнула Даша. – Со стороны послушать нас: бред сумасшедших. И что теперь делать?

Пушистик пожал плечами и Дина тоже. Все осиновые колья, чеснок, круг мелом, все, что она читала про нечисть, казалось глупыми сказками. Тут было настоящее.

Пушистик встал, походил туда-сюда по кухне, стащил из пакета печенье, повертел в руках и положил обратно.

– Бабка говорит, что есть такая бабка…

– Чего?!

– Я выясню, в общем. А вы осторожнее пока. А то меня уже этот Игорь прессует. «Ты, – говорит, – последний, кто видел Светлану». Я думал, он меня прямо на месте в наручники закует.

– А за мной вчера кто-то шел, – пробормотала Даша. – Вечером домой иду – за спиной шаги и запах гари такой, как тогда в доме… Оборачиваюсь – никого. Иду – опять слышу шаги… Может, я и рехнулась, но все равно страшно. – Она встала и повернулась к Лысому: – Идем, проводите.

Уже из коридора Пушистик потихоньку отозвал Дину в комнату и шепнул:

– Ты это… Собаку не ищи! Мы в лесу нашли очень много собак. И тех, что у школьной столовки паслись, и много еще, понимаешь?

– Да все я понимаю! – огрызнулась Дина. – Только ты не понимаешь…

Пушистик не дал договорить, а быстро выудил из кармана знакомый красный ошейник.

– Извини. Дашка не велела, но я подумал: вдруг ты пойдешь собаку искать и попадешься маньяку?

Дина даже пробормотала ему «Спасибо», а закрыв за всеми дверь, плюхнулась на кровать и разревелась. Много собак они нашли! То-то во дворах так тихо стало за последние сутки. Лаять-то некому. Ошейник привычно ложился в руку. Казалось, что пальцы еще щекочет жесткая короткая шерсть, что по лицу вот сейчас загуляет теплый язык, слизывая слезы… И тут с улицы раздалось знакомое радостное тявканье!

Дина прилипла к окну: в сумерках под кустом промелькнули острые уши. Ланка! Что за бред нес Пушистик и где взял этот ошейник, уже неважно. Ланка! Вот же она, вернулась! Через секунду Дина уже была на улице и видела, видела торчащую из кустов собачью башку. Ошибся Пушистик. Как хорошо, что он ошибся! Дина шагнула и увидела впереди только мелькнувшие собачьи пятки: удирает!

Фонари не горели. Даже окна домов не освещали улицу. Тишину не нарушали ни проезжающие машины, ни ревущие в ночи сигнализации. Тихо, темно. Только цокот собачьих когтей по асфальту и блестящий в темноте иссиня-черный хвост.

Дина посвистела, и в ответ раздался хитрющий собачий лай, мол, попробуй, догони. Вечные Ланкины шуточки! Она всегда так: подбежит и тут же удирает, чтобы за ней побегали. Дина свистнула еще и побежала в обратную сторону от собаки. Ланка обязательно должна погнаться за ней… Но собачий лай удалялся. Что-то на Ланку не похоже… Она и собаку-то не разглядела толком в темноте, с чего вдруг… Нет! Это должна быть она! С чего незнакомой псине лаять у Дины под окнами?

Дина пробежала еще пару шагов. Когти зацокали тише и быстрее.

– А ну ко мне! Опять потеряться хочешь?!

Ланка уже вдалеке залилась радостным лаем. Дина плюнула и рванула за ней.

Темно. Кроме собачьего хвоста и сверкающих пяток, ничего вокруг не было видно. Дина будто бежала по темному тоннелю, в конце которого мелькал хвост. Она ничего не слышала, кроме цокота когтей, и ничего не видела, кроме этого хвоста. Мелькнула предательская мыслишка: «Ланка так себя не ведет», – но Дина отмахнулась, да кто бы не отмахнулся?

Дина почти догнала ее. Пробежав пол-улицы, она свернула в сторону гаражей и еще долго бежала мимо боксов за мелькающим впереди черным хвостом. Собака нырнула в проулок между гаражами, Дина – за ней… Тупик. За гаражами был высоченный бетонный забор. Удрать оттуда можно было, только перепрыгнув, собака бы не смогла…

Но собаки не было! Дина шарила взглядом по маленькому тесному тупику. Даже в темноте тут не потеряешь черную собаку, потому что наступишь на нее. Ланки не было. Дина попятилась и услышала за спиной:

– Вот ты и попалась.

Глава VI. Зверь

– Миха? – Вот уж кого Дина не ожидала встретить! Она и забыла давно про того странного парня, который не помнил, где живет. – Где ты пропадал? Как ты? Как нога? – Она говорила, а сердце стучало где-то в затылке. Горло сдавили стальные пальцы, дышать было невозможно. В нос шибанул запах гари. Внутренний голос вопил: «Беги!» – но за спиной был высоченный забор, по сторонам – стены гаражей, а впереди стоял Миха.

В темноте Дина не видела его лица, отчего-то казалось, что он улыбается.

– А ты кого ждала? – Голос был спокойный и гадливый. – Папочка сегодня далеко, да? – Он шевельнул плечом, и Дина полетела на спину от удара. Хорошо, голову наклонить успела, иначе затылок бы встретился с бетонным забором. Миха в световом проеме стоял, растопырив руки.

– Так это ты? Светка, собаки?

– Собаки, – кивнул Миха. – И Жучка.

– Сам ты!.. – Дина вскочила, но боль в боку заставила согнуться пополам. Резануло как ножом. Дина зажала рану ладонью и почувствовала, как намокает майка. Краем глаза она видела, как Миха отнимает руку, пустую руку с открытой ладонью, ни ножа, ничего у него не было. А больно было. Больно было так, будто насквозь проткнули. И кровь, кажется, шла. Теплая, просачивалась сквозь пальцы, зажимавшие рану. Если Дина сейчас потеряет сознание…

– Погоди… – Еще удар. Дина клюнула носом землю, и прошлогодние засохшие травинки пощекотали лоб. Их больше нет, они сухие, мертвые. Их больше нет.

Перед глазами было темно: это Миха навис над ней, заслонив собой свет. Замахнулся правой рукой. За эту руку надо хватать. Выкрутить, проскочить – и бегом. За эту хватать…

Раненый бок разрывало, будто ее насаживали на шампур. Дина вцепилась в руку повыше кисти, Миха дернулся так, что Дине пришлось вскочить на ноги, чтобы не выпустить его. В живот ткнулась удобная опора – Михина коленка.

«Гаражи высокие, – подумала Дина, наступая на эту коленку. – Отпущу – убьет», – подумала она и отпустила руку. «Не допрыгну», – переступила на плечо. Миха вскочил и сам нечаянно сбросил ее на крышу гаража.

Несколько длинных секунд она бежала, забыв о ране в боку. Жестяные крыши тесно стоящих гаражей грохотали под ней, было непонятно: ее шаги или Миха гонится. Потом голова закружилась, из-под пальцев выскользнул влажный мох, такой часто растет на крышах, и что-то больно ударило в спину.

Очнулась она от того, что кто-то горячо дышал прямо в ухо. Руки, ноги, спина – все болело так, будто ее сбросили с пятого этажа. «Догнал!» – ужаснулась Дина и открыла глаза. В небе стоял огромный яркий полумесяц. Он освещал крыши гаражей, пустую дорогу. Над лицом нависла здоровенная звериная башка. Она тяжело дышала, высунув язык, и с языка на Дину капала водянистая слюна. В пасти поблескивали клыки.

Зверь не нападал, он просто сидел, широко расставив передние лапы, и глядел куда-то впереди себя. Его грудь вздымалась от частого дыхания, и Дину гладила по лицу мягкая шерсть. Кавказец! Зверюга, стерегущая гаражи! Он уже нападал на Дину однажды, но тогда его вовремя отозвал хозяин, и Дина отделалась легким испугом.

От ошейника пса вверх тянулась цепь. Небо над головой пересекал стальной трос, натянутый между крышами гаражей, на нем и крепилась привязь. Кавказец опустил морду: ага, заметил, что Дина очнулась, сожрет или подумает? Но он только ткнулся носом ей в лицо и опять уставился в пространство перед собой.

Дина тихонько шевельнулась: бок болел невыносимо. Кавказец удивленно посмотрел на нее и опять принялся разглядывать что-то прямо перед собой. Там, куда он смотрел, ничего не было, пустая дорога. Но может, собаке виднее? Дина стала всматриваться в полумрак и почувствовала на щеке здоровенный собачий язык. Она осторожно погладила пушистую шерсть, и язык радостно загулял по всему лицу.

– Ты живой, – сказала она псу. – Ты, наверное, последняя живая собака в округе. У Михи против тебя кишка тонка. И против меня тонка!

Кавказец вскочил на четыре лапы и завилял хвостом.

– Проводишь? – спросила Дина. Она отстегнула карабин, и кавказец радостно заскакал вокруг.

Вставать пришлось, опираясь на стену гаража, и так по стеночке брести, пока гаражи не кончились. Кавказец все это время носился кругами, то ли поторапливая, то ли просто радуясь нахлынувшей свободе. Когда прошли гаражи, он притащил Дине палку. С палкой можно было идти, а на свою рану в боку Дина старалась не смотреть. Казалось, что за ней остается кровавая дорожка, по которой Миха идет, нюхая землю, как гончая по кровяному следу.

Как они дошли до травмпункта, лучше и не вспоминать. Дина кое-как вскарабкалась на крыльцо и нажала звонок над беленой железной дверью.

Дверь открыла фигура в синей робе врача и тотчас отпрянула:

– Динка?! Ты чего? – Голос принадлежал Светкиной матери. Дина шагнула в коридор, и кавказец смиренно сел на крыльце, показывая, что будет ее дожидаться.

В освещенном коридоре Дина задрала майку и сама наконец взглянула. Ничего. Совсем ничего! По ощущениям – все внутренности наружу, а на вид – ни царапины. А как же кровь? Неужели ей почудилось?

– Что случилось, Дина? Пройди, не стой, что-то я ничего не вижу. Голова не кружится?

Дина почувствовала, что опять теряет сознание.

– Значит, все-таки кто-то есть, – сокрушалась Светкина мать, подталкивая Дине чашку с горячим чаем. – Я так надеялась, что она просто ушла из дома, обиделась на какую-нибудь ерунду. Думала, отсиживается у друзей. А ты… Ты не выдумываешь?

Дина глотнула кипятка и поморщилась. Бок болел немилосердно, под ребрами налился здоровенный синяк. Отделалась нелегким испугом. Светкина мать то и дело задирала Дине майку и больно щупала ребра, хоть рентген и не показал перелома.

– Видела, как вас сейчас вижу. И он не один. Этот, что на меня напал. Говорил, что не знает никакой Светки. Собаки вот – его рук дело.

– Так он ее не трогал? Может, все-таки, один? Она мне звонила тут…

– Звонила?!

– Номер определяется, а ничего не слышно. Я ору в трубку, чтобы домой возвращалась, а она молчит.

– Так во всем микрорайоне телефоны глючат! – Дина вскочила и тут же села, схватившись за бок. – Надо моей матери сказать, чтобы Светке позвонила. Или ребятам…

– Сиди. Скоро меня сменят, сама отведу тебя домой. И в старые дома зайду, чтобы дали позвонить. Жива она, я чувствую. И не могла же она звонить с того света? – Она смотрела с таким вызовом, что Дина ей поверила. Хотя последние дни она уже не знала, во что верить.

Кавказец валялся на полу с довольной мордой собаки, обожравшейся печенья. Дина кинула ему еще, и пес лениво слизнул.

– И ведь я помню, что приходила она домой! – задумчиво бормотала Светкина мать. – Тренькнул домофон, хлопнула дверь подъезда. Мы же еще железную не поставили, а сквозь картон все слышно. А потом ее на лестнице будто кто-то позвал – и все. Я ждала-ждала, вышла, покричала – нету. Решила, что мне приснилось… Часы еще встали. Смотрю на будильник: десять и десять, думаю, появится скоро…

– А кто позвал?

– Откуда я знаю? Он тихо так: «Све-ет». Может, и правда приснилось. Я после суток была.

За окном было еще темно, когда на смену пришла новая бригада. Светкина мать, как обещала, отвела Дину домой. Кавказец отконвоировал их до гаражей, а потом свернул к своему месту между боксами, вильнув на прощание пушистым хвостом.

– К Игорьку я сама схожу. А ты сиди дома.

Дина кивнула, вяло соображая, кто такой Игорек. Ах да, полицейский! Он молодой, а Светкина мать и без того делит людей на «девочек», «мальчиков», «бабушек» и «дедушек», такие они, врачи.

Отец был дома. Он не спал, сидел на кухне у окна, опершись локтями на стол и положив сверху подбородок, как бабулька-сплетница. Увидев Дину со Светкиной матерью, вышел навстречу.

– Пап, я…

– Марш домой!

Дина с удовольствием послушалась. Отец со Светкиной матерью еще разговаривали о чем-то на улице, а Динка проскользнула в свою комнату и плюхнулась на диван. Бессонные ночи уже входили в привычку. Она не заметила, как уснула.

Днем отец явился на обед вместе с Игорем. Дине пришлось поведать им о своем ночном приключении. Игорь только успевал записывать, а отец так на нее смотрел, будто сейчас набросится с ремнем. Да и понятно, она кругом виновата: вышла, когда не велено, нарвалась…

– Да! – вспомнила Дина. – Он заявил, что Светку не трогал, только собак. А Светкина мать – что Светка ей звонила, только не сказала ничего.

Игорь кивнул, типа: «Я в курсе», – и наконец положил ручку.

– Ты знаешь, что это не единственное нападение за минувшую ночь? Мальчишку на «Скорой» увезли, я еще не знаю, что с ним. Я вас очень прошу, Дмитрий Иванович, следите за ребенком. – Он смотрел на отца, как на провинившегося школьника. Можно было не сомневаться, что этот школьник всыплет Дине по первое число. – В районе очень неспокойно, я хочу, чтобы вы это поняли и не рисковали безопасностью ребенка. – Он повернулся к Дине: – В школу не пошла – молодец. И никуда больше не ходи. Запрись и сиди дома, никому не открывай. А лучше – позови друзей, только чтобы вечером их родители забрали. Это очень серьезно, я думаю, ты уже поняла. – Он молча вышел.

Хлопнула дверь, и отец тут же принялся воспитывать:

– Мне что теперь, на работу не ходить? Сидеть дома и тебя сторожить?

Только этого не хватало, но Дина предпочла смолчать.

– Когда ты поймешь наконец мозгами своими, что выходить ночью на улицу опасно?! Куплю я тебе псину! Двух куплю! Нормальных, рабочих, будешь с ними на охоту ходить, когда этого маньяка отловят!

– Зачем на охоту? На кого?

– На птицу. Я сказал! – Он встал и вышел, тяжело топая. Из коридора уже вернулся и добавил: – Пропадешь, сама будешь виновата.

Возразить было нечего. Отец ушел на работу, а Дина плюхнулась на диван, думать. Ногой она включила компьютер, но Интернета по-прежнему не было. Не работал телефон, а мобильник на все попытки позвонить отвечал белым шумом. Отчего-то Дину не удивляло такое положение вещей. Во всех фильмах так: если случается что-то страшное, первым делом отрубается связь. Без телефона ты один: ни на помощь позвать, ни своих предупредить. Интересно, что с тем парнем, который в больнице, и догадается ли прийти к ней Даша с компанией. Нашел ли Пушистик бабку, как обещал, и что делать ей, Дине, здесь одной и без связи?

Друзья не подвели, пришли сразу после школы. Даша и Пушистик, а с ними – чокнутая бабка Пушистика. Кажется, она по-своему поняла Судакова и решила конвоировать повсюду внука и его одноклассницу.

Динка вышла навстречу, и Пушистик оглоушил ее вместо «Здрасьте»:

– Про Лысого слышала? В больнице лежит. Вчера Дашку проводил, от подъезда пяти шагов не отошел. Хорошо, Дашка из окна углядела, напустила отца…

– Ты видела его? Мелкий, в дурацких мокасинах? Или этот, «маньяки СССР»?

Дашка покачала головой:

– Высокий и с усами. Дина, он не один. И не двое, и не трое. Больница сгорела. Понимаешь: боль-ни-ца!

– А я им говорю: идем по домам, нечего шляться после школы! – вставила бабка Пушистика. – Так нет заладили: «К Дине, к Дине»…

– Хорош, ба, мы по делу!

– Да! – вспомнила бабка. – Собирайся, поехали к Елене на поклон.

– К той бабульке, помнишь? – вставил Пушистик.

Дине объяснять не требовалось. Она быстро зашнуровала кеды и объявила, что готова.

Во дворе их ждал побитый жизнью «Матиз» бабки Пушистика. Гордый Пушистик уселся на переднее сиденье и всю дорогу болтал, какая замечательная эта Баблена и как она всех спасет:

– Когда больничка сгорела, в поселке начали твориться странности. Кто в лесу заблудится, кто видел что-то странное. И Баблена (тогда еще просто Лена) пробралась ночью на пепелище. «Это, – говорит, – нечистое место, все из-за него». Никто не видел, что она там делала, но утром ее на том месте нашли без сознания и седую. Она чуть постарше нас была, они с бабушкой только медучилище закончили…

Замечательная Баблена жила за городом, в соседнем поселке, который так и остался поселком, а не превратился в новый микрорайон. Ее аккуратненький ярко-синий домик стоял у самой реки. На берегу перекрикивались мальчишки и бабульки полоскали белье. Пушистик ловко выскочил на ходу и открыл ворота во двор. Бабка его запарковала машину прямо перед дверью и, не успев выйти, завопила:

– Елена! Принимай гостей!

На крыльцо тотчас вышла Елена и бросилась обнимать бабку Пушистика, приговаривая «сколько лет, сколько зим» и что там еще говорят в таких случаях. Бабка как бабка. Как тысячи других. Если бы Дина увидела ее на улице, не запомнила бы. А Елена между тем недоуменно глянула на ватагу школьников и о чем-то тихо спросила бабку Пушистика.

– Дело у нас к тебе, Еленпетровна, – ответила та вслух. – Вот так надо. – Она провела по горлу ребром ладони, и тут же Еленпетровну как подменили.

– Нет, – коротко сказала она и ушла в дом. За ней шумно щелкнул засов, тяжелый, железный.

Ребята стояли у открытой машины и ошарашенно смотрели на дверь.

– Она со странностями, – объяснила это бабка Пушистика и полезла на приступок, чтобы постучать в окно. Пушистик бросился ее страховать, и вовремя. Как только бабка Пушистика оказалась лицом к окну, наружу распахнулась рама, и визгливый старушечий голос завопил:

– Уходите!

Бабка Пушистика, получив рамой, отпрянула. Внук ее не удержал, оба рухнули на землю. Вдогонку из окна вылетело тяжелое яблоко, кое-как завернутое в бумажку.

Даша бросилась поднимать Пушистика с бабкой, а Дина подобрала яблоко. Мятая бумажка, в которую оно было завернуто, оказалась запиской:

«Они слышат нас! Читайте не вслух, запомните все и уничтожьте записку.

Я все знаю. В нашем поселке тоже не осталось собак. Я каждый день хожу в школу, пытаюсь убедить детей не гулять по одному, но они меня не слушают. Я очень хочу вам помочь, но боюсь не успеть. У них со мной старые счеты. Я живу одна и часто по ночам слышу запах горелых досок.

Сегодня, в половине двенадцатого ночи я буду сидеть на автобусной остановке у школы. С собой возьму высокую девочку в красных кедах. Надеюсь, она сильная. Если до той поры со мной что-то случится, вам придется действовать самим».

Дальше был список того, что нужно взять с собой, и какой-то адресок в Интернете. Дина молча сунула записку друзьям и уставилась на свои красные кеды.

Глава VII. Погорельцы

Вечер тянулся и тянулся. Дина дождалась с работы отца, выслушала про «Из дома ни ногой», даже уроки сделала. Под кроватью лежал настоящий намогильный крест, Даша с Пушистиком и его бабкой быстро сгоняли в палатку к ритуальщикам, Дина только до дому добежать успела. Крест поблескивал серебрянкой и выглядывал из-под кровати, как живой. Дина упихивала так и этак, но он все равно нет-нет да и попадался на глаза. Жутковатое это зрелище: крест под твоей кроватью. В конце концов, Дина натаскала газет из почтовых ящиков и хорошенько его запаковала. Стало еще хуже: теперь из-под кровати белела мумия. Без Интернета и телефона Дина не знала, куда себя деть: болталась по комнате из угла в угол, начала и отложила несколько книг, ничего не лезло в голову. В девять она уже лежала под одеялом в джинсах и прислушивалась к телику в комнате отца.

Отец тоже лег рано. Два часа Дина гипнотизировала под одеялом бесполезный телефон, который уже про себя называла «часами». В одиннадцать она потихоньку встала, достала из-под кровати шуршащий сверток, открыла окно и спрыгнула на улицу. От ветра шумно захлопнулась рама, Дина затаила дыхание: ну, как отец проснется?! Постояла, прислушиваясь: храпит. На цыпочках она отошла от окна – и бегом к остановке.

Автобус останавливался почти у самой школы, но в такое время уже не ходил. На скамеечке, вжавшись в угол, сидел кто-то в черной поблескивающей куртке, надвинув на лицо капюшон. Дина подошла и осторожно тронула за плечо.

– А? – Старушка подняла голову. Фонарь у остановки осветил белую седую челку и темно-зеленые глаза с хитринкой. У старух не бывает таких ярких глаз.

– Здравствуйте, я…

– Здравствуй, деточка. – Старушка шустро встала, низкорослая, Дине по плечо, а осанка, как у балерины. – Я Еленпетровна. А ты… Погоди, Леша говорил… Жуча?

– Дина! Вернемся живыми, убью Пушистика! Лешу то есть.

– Ну это как получится. Тебя родители-то отпустили?

– Нет.

– Правильно. Я бы тоже не отпустила. Ну пойдем, Дина. Ты все с собой взяла?

Дина показала здоровенный сверток с крестом и тряханула рюкзак, чтобы забрякало. Пушистик с Дашей сами бегали искали все по списку: нож с оплетенной ручкой, церковные свечи, мел… В общем, полрюкзака набралось.

Они быстро шли через пустырь к лесу, старушка не отставала. Дина не хотела включать фонарь, помня о своей находке на этом пустыре, и то и дело спотыкалась на мелких ямках. Запах гари навязчиво стоял в ноздрях. Кажется, он был уже везде. Под ногами шуршала трава и мелкий мусор, а Дине все казалось, что кто-то за ними идет. Она даже оборачивалась несколько раз: никого. И вроде на пустыре нигде не спрячешься, а все равно кажется, что кто-то дышит в затылок.

– Ветер, – сказала Дина вслух и сама испугалась собственного голоса.

– Плохо, – отреагировала Еленпетровна. – Если он свечи задует, беды не миновать. Ты, пожалуйста, ширмочку держи хорошенько, когда начнем. Взяла что-нибудь?

Дина молча подобрала кусок шифера (на пустыре этого добра навалом). А ветер усиливался. Лес впереди шумел верхушками, листья переливались-поблескивали в темноте, будто подавая сигналы. Дина включила фонарик, и луч осветил серые стволы и канавку у самого леса. Отчего-то Дина боялась заглядывать в эту канавку, перепрыгнула, не глядя, и первая шагнула в лес.

– Погоди, деточка, я тоже возьму фонарь. – Второй луч замаячил впереди. Молчаливая эта Еленпетровна. Старухи обычно болтливые, были бы уши, а эта… Жутковато с ней.

– Вы расскажите хоть, что делать будем? Как себя вести и вообще…

– Крест разверни сейчас, – тихо приказала Еленпетровна. – И не болтай. Они слышат нас.

Дина прикусила язык. В затылок опять дыхнул теплый ветер. Или не ветер? Она обернулась – темнота. Глаза уже привыкли к лучу фонарика, и за спиной было черным-черно. Под ногами хрустела корка снега: белая дорожка, а по бокам – молодая зеленая трава. Разве так должно быть? Деревья зашумели от ветра, и впереди в лесу кто-то коротко кашлянул. Дина вцепилась в Еленпетровну, но та как будто не слышала. Шаркала по снегу, как танкетка, не поднимая ног.

– Вы слышали?

Старушка кивнула и прибавила шагу. Молчать было невыносимо для Дины. Хотелось орать, петь песни, травить анекдоты и громко смеяться, чтобы только не слышать этот чертов лес… А впереди засмеялись. Низенько, хрипловато, приглушенно, но не слишком, Дина отчетливо слышала этот смех…

Она вцепилась в газету, оборачивающую крест, и стала рвать ее и кидать под ноги, торопясь развернуть… Высвободив крест, она высоко подняла его над головой. Рукой с фонариком покрепче зацепилась за Еленпетровнин локоть и зашагала быстрее. Впереди в лучах фонариков уже можно было разглядеть глухой забор стройки.

– Ой, а как же вы полезете? Там калитка заперта…

А в лесу захохотали! Дина слышала в кино демонический хохот – не то. Здесь смеялся человек, зло смеялся. Хохот эхом разносился по лесу, так что не разобрать было, с какой стороны. Дина пустилась бежать, уволакивая за собой старушку, и одним прыжком очутилась на заборе. Еленпетровна уверенно вскарабкалась за ней.

– Прыгай, подхватишь!

Дина прыгнула, и тут же ей в руки свалилась Еленпетровна, еле успела поймать. Старушка одернула куртку и невозмутимо прошествовала к дому:

– Как полезете, как полезете… Молча, деточка! Давай здесь.

Она зашла под низкую лоджию второго этажа, там был удобный карман, чтобы скрыться от ветра. С трех сторон их закрывала стена, с четвертой Дина встала сама и воткнула в землю кусок шифера. Годится. Еленпетровна быстро выпотрошила сумки, свою и Динину. Зажгла свечи, расставила иконы, разложила какие-то сушеные травки.

– Очерти круг. – Она бросила Дине кусок мела.

Круг получился неровный: половина – мелом на бетоне, половина – на земле палочкой. Но старушка сказала: «Сойдет». Она велела Дине беречь огонь от ветра, а сама уселась на корточки перед свечами и стала что-то бормотать.

Ветер ахнул в спину. Сила его была такая, что Дину чуть не опрокинуло вперед, лицом в зажженные свечи. Но она устояла. Оперлась руками о стену, закрывая собой огонь и сжала зубы. Ветер ударил в ухо, как живой, и Дина четко расслышала смешок за спиной.

– Не оборачивайся! – приказала Еленпетровна.

А ветер бушевал. Ветер бил то в спину, то в ухо и выл как человек. Совсем рядом кто-то закричал, жутко, басом. Дина зажмурилась и твердила про себя: «Не оборачиваться, не оборачиваться». Ноздри обжег запах дыма, не того от свечек, а настоящего, какой бывает на пожарище, когда горит целый деревянный дом. Голова закружилась, из-под ладоней, больно царапнув, ушла стена, и что-то с силой ударило по лицу.

Огонь трещал в каждом углу, кроме дыма, Дина ничего не видела. И со всех сторон слышались вопли. Разноголосый вой и крики доносились и справа, и слева. Кто-то невидимый в дыму схватил Дину за ногу и держал, вцепившись стальными пальцами. При этом он хрипел, будто его душат. Да так оно и было, в дыму-то. Странно, что все еще в сознании, не угорели. Дина с силой рванулась вперед. Под ногой хрустнула доска, и пол ударил в подбородок.

– Жива?

Дина лежала в очерченном кругу. Перед самым ее лицом горели свечи, и Еленпетровна колдовала над ними, как ни в чем не бывало. Ветер шумел и бил в забытый лист шифера, но свечи горели. За спиной кто-то застонал. Дина вскочила, но старушка одернула ее:

– Не оборачивайся!

И все-таки она обернулась. По двору, освещенному единственным тусклым фонарем над подъездом, шли люди. Они появлялись из воздуха, как проявляется изображение на фотобумаге, и брели в сторону дома. На всех были обгоревшие лохмотья, и запах гари заполнил двор. На лица Дина старалась не смотреть, и все равно видела угольные ожоги и обгоревшие бороды. И все кричали. Все. На разные голоса с разных сторон, будто они до сих пор заперты в горящей больнице и не могут выйти.

Они шли прямо на Дину. Они смотрели прямо перед собой, а Дине казалось, что на нее. Она не могла оторвать взгляд, как загипнотизированная. Один споткнулся, и остальные прошлись прямо по нему, не глядя под ноги.

– Да не смотри ты! – Еленпетровна отвесила Дине смачную оплеуху, и сразу стало легче. Сделав над собой усилие, Дина встала спиной ко двору и уставилась на пламя свеч.

– Заслоняй от ветра и не оборачивайся. Поняла?

Свечи вдруг закоптили, все разом. К запаху гари добавился еще один, странный, кисловатый. Кровь? Кто-то сзади тронул Дину за плечо, и от вопля заложило уши. Дина даже не сразу поняла, что кричит она сама.

В плечо вцепились стальные пальцы, и шеи коснулось что-то холодное. Еленпетровна бубнила что-то над своими свечами-травками, совершенно не обращая внимания на все, что происходит. Дина затаила дыхание. Пальцы держали плечо, и кто-то дышал в самое ухо. Запах гари забивал ноздри. Перед глазами все поплыло.

– Поставь! Быстро! – В руки ткнулась длинная железка, и Дина с размаху воткнула ее в землю. Ветер ударил в ухо, рядом опять кто-то закричал, и наступила темнота.

– Жива? – Дину больно били по щекам. Перед глазами возникло встревоженное лицо Еленпетровны, в бутылке в ее руке поблескивала вода.

Светало. Дина села на землю. В шаге от нее был воткнут намогильный крест, чуть дальше тлели догорающие свечи и травки. Птицы орали в лесу. И воздух был свежий, без намека на запах гари.

Глава VIII. На рыбалку

– Это могила, деточка. Самая настоящая могила. Если ее вскрыть, добра не жди. Мертвые люди не любят, когда их тревожат. А эти и были-то не люди. Строители раскопали пепелище, вот и случилась беда.

– Но теперь-то все в порядке? – Дина брела к остановке вслед за Еленпетровной и не могла надышаться свежим воздухом..

– Как сказать… Крестик мы с тобой поставили, а стройка-то осталась. Пусть замороженная, но… Если кому-то придет в голову еще что-то строить на этой земле…

– То что? Опять?!.

– Просто не думай об этом. Иногда помогает. – Старушка встала на остановке и еще что-то говорила про людей и нелюдей, а Дина все пыталась отогнать страшную мысль о стройке. Это ведь так просто: запустить технику и продолжить начатое. Проще, чем не продолжить, чем оставить замороженную стройку, просто потому что это чья-то могила.

– Иди домой, деточка. Автобуса еще ждать и ждать, а тебя дома хватятся.

Дина кивнула и пошла. Она шла быстро и все время оглядываясь, она еще не верила, что все кончено.

Из приоткрытых окон доносился заливистый храп отца. Дина потихоньку вскарабкалась на подоконник, нырнула в свою комнату и завалилась спать.

Ей снилась Светка. Она сидела в каком-то темном сарае и бубнила, как будто сама себе:

– Иди по снегу.

Дина тормошила ее так и этак:

– По какому снегу, май на дворе! И вообще, тебя дома ждут, пойдем!

Но Светка не хотела ни вставать, ни говорить что-то кроме этого: «Иди по снегу». Глупый сон. Дина, кажется, и проснулась от обиды, что ничего не поняла.

Отец уже встал и шумно собирался на работу, специально распахнув дверь в Динину комнату и громко топая. Увидел, что дочь не спит, заглянул, радостный, бритый, свежий с утра:

– Посиди пока дома, вечером вместе выберемся. Санек звонил, звал с собой на рыбалку. Хочешь, небось?

Дина продирала глаза и не верила своим ушам. Санек звонил, значит, связь наладилась. Санек звонил, значит, он – рядом?!

– Какой Санек? Ватник?!

– Кому ты рыбу чистила! – хохотнул отец. Он был в прекрасном настроении, так ему, видно, хотелось на эту рыбалку. – Только что звонил, звал нас обоих.

Вот это была новость! Значит, этот маньяк еще здесь? Значит, они с Еленпетровной зря старались? Или это какой-то мистический выверт, звонок с того света? Как Светка звонила матери…

– И ты согласился?

Отец хрюкнул из коридора:

– Досыпай, прогульщица! Вечером поедем! – Он прикрыл дверь и громко затопал к выходу.

Дина сидела на кровати, рассеянно глядя в окно, как отец выходит со двора, и пыталась сообразить, что происходит. Связь починили…

Она позвонила Даше на городской номер, но там никто не подошел. Наверное, она в школе уже. Набрала по мобильному, но Казанцева сбросила и прислала эсэмэску: «Школу закрыли, чтобы никто из дома не высовывался. Сидим с бабкой Пушистика. Ты как?» Дина добросовестно отписалась о своем ночном подвиге (хватило всего-то пяти сообщений) и предупредила, что Ватник, похоже, еще в поселке. Даша молчала минут пять, а потом выдала: «Помнишь, мы говорили про босса в игрушках? Заходи обсудим».

Упрашивать Дину не требовалось, было страшно сидеть дома одной. Она быстренько собралась и побежала к Пушистику.

На улице стояла все та же могильная тишина: собаки не лаяли, не тарахтели моторы машин, и людей на улице почти не было. Дина никого не встретила, только во дворе на лавочке сидела бессменная Бабмаша, и больше никого. Мелькнула страшная мысль: может, они с Еленпетровной зря старались и не вышло ничего? Не просто же так опустели улицы.

Даша с Пушистиком уже ждали ее на пороге и набросились с расспросами:

– Ну рассказывай!

– Седины нет, – доложил Пушистик, рассматривая Динины волосы. – Что, не страшно было?

– Да ну вас! – Дина оттолкнула его и плюхнулась на банкетку в прихожей. – Ватник жив! И вечером нас на рыбалку звал. И отец меня потащит, будь спок.

– Плохо, – заявила Даша. – Сама понимаешь, чем это пахнет?

– Еще бы! Что делать-то, Пушистик? Твоя Еленпетровна исчезла и телефона не оставила.

– Ну это поправимо. – Пушистик принялся листать меню в телефоне. – На, переписывай. А хочешь, я с вами напрошусь?

– И я! – воспряла Даша. – С твоим отцом меня отпустят!

Дина быстро набирала номер колдуньи и думала, что с одноклассниками ей все-таки повезло. Когда ж они второй крест-то купить успеют? И где денег возьмут? И главное: почему Еленпетровна не подходит к телефону?

Она слушала гудки под сочувственные взгляды друзей, пока вызов не сбросился.

– Не подошла? – понял Пушистик. – Ладно, день длинный, дозвонимся еще. А к нам с утра опять этот мент заходил. Светку до сих пор не нашли, он все на меня думает. «Сиди, – говорит, – дома, не ходи никуда». Чтобы, если что, знать, где искать.

– Да ладно, он это всем говорит! – отмахнулась Даша.

– Что он всем говорит? – В коридор вышла бабка Пушистика. По-домашнему, в халате и с газетой «Ведун» под мышкой. – Что, Жученька, как себя чувствуешь?

– Нормально… Здрасьте.

– Получилось у вас с Еленой-то?

Дина только пожала плечами.

– Ну заходи тогда. Твои родители небось тоже все деньги хотят заработать? Заходи. Присмотрю еще за одним ребенком. Черт-те что происходит, а никто не чешется…

Бабка продолжала ворчать, а Дина от души наступила Пушистику на ногу. За «Жученьку», чтобы взвыл. Ей сразу стало спокойнее.

Полдня Пушистик с Дашей рубились в компьютерные игрушки, а Дина безуспешно дозванивалась до Елены Петровны. К телефону никто не подходил.

– Всех укокошит, – ворчал Пушистик, сражаясь с компьютерным монстром. – Может, уговоришь отца не ездить?

Дина хмыкнула. Уговорить отца не ездить на рыбалку можно только с оружием в руках, и то не факт, что получится.

– Не укокошит! – заявила Даша. – Интернет ведь дали? Вот и поищем сами, как от Саньков избавляются…

– Ща, доиграю…

К обеду Дина запросилась домой. Бабка Пушистика порывалась проводить, но Дина заверила ее, что дойдет и сама. Тогда бабка стала грозить, что позвонит отцу, пускай ее встретит, и Дина позорно сбежала. Так и бежала до дома, все слушая в трубке длинные гудки. Елена Петровна не отвечала.

Домой Дина все-таки опоздала: отец уже пришел на обед и сидел на кухне, злющий.

– Я тебе говорил, чтоб из дома ни ногой?!

– Мы у Пушистика были…

– Знаю.

Вот как! Значит, бабка все-таки донесла.

– Ты меня теперь на рыбалку не возьмешь?

– И не мечтай! Быстро собирайся. Чтоб, когда я с работы приду, вещи лежали в багажнике. Смелая ты! По друзьям соскучилась?

– Угу… Ой, а можно они с нами?

Отец пожал плечами, (значит, не против), залпом допил чай и вышел. Иногда Дина просто не могла его понять. Она дождалась, пока за отцом захлопнется дверь, набрала еще раз номер Еленпетровны, послушала длинные гудки и включила компьютер. Она еще не забыла минувшую ночь и старалась не думать о том, что будет сегодня. Не страшно, их будет четверо против одного. Они что-нибудь придумают. Не страшно. Не страшно.

К семи часам Дина уже знала, что делать. Она покидала в багажник все необходимое, включая здоровенную пятиместную палатку и ружье, и уселась на кухне делать бутерброды. Ребята не звонили, Еленпетровна не брала трубку, но Дина, кажется, сама поняла, что делать. Лишь бы сработало. Спохватившись, она вскочила и выбежала на улицу: самое главное забыла! Отец вот-вот явится!..

Во дворе Дина достала из багажника шланг и, ворча и отплевываясь, слила из отцовского бака добрую половину. По дороге туда точно не заметит, будет занят мечтами о рыбалке. А обратно… Да пусть они только выберутся обратно, Дина с радостью примет любой втык за слитый бензин. Бутылки она швырнула в багажник к остальным вещам, лишь бы никто не принял их за питьевую воду. Дина едва успела закрыть крышку бака, как зазвонил телефон. Дашка!

– Дина, прости. – Голос охрипший. – Я, кажется, заболела. Я бы поехала, но меня уже не отпустят с температурой. Зато я узнала… – Дальше Дина не слышит: в разговор вклинивается второй звонок, на этот раз – Пушистик:

– Дина, на Еленпетровну напали! Она в больнице, где Лысый. Мы с бабкой сейчас поедем к ним, без меня справитесь? – Он еще что-то говорит, а Дина садится на землю и убирает в карман бормочущий телефон. Значит, сегодня ей воевать одной? Против того, кто уже убил кучу народу и даже не вспомнит, двадцатая она у него или тридцать вторая.

Над ухом кашлянули: отец.

– Все сложила?

– Пап, не поедем, а? Пожалуйста! Нельзя ехать, он нас убьет! Идем, я покажу тебе в Интернете! – Дина вскочила и потянула отца к дому, но тот стоял как каменный.

– Что за глупости? Друзья ехать отказались, и тебе неохота? Марш в машину!

– Нельзя ехать!

– Марш! – Он посмотрел так, что Дина поджала хвост и нырнула на заднее сиденье.

Глава IX. Отец

Ехали долго. Машина медленно шла по просеке, колыхаясь на ухабах. В багажнике тревожно булькал бензин в бутылках.

– Ты что, газировки на всю школу набрала? – хрюкнул отец. Он был в прекрасном настроении. – Охота тебе зубы портить! На природе – крепкий чай в железной кружке, уха! Ела когда-нибудь уху с костра?

Дина покачала головой.

– Я научу тебя, как варить настоящую уху. На газовой плите такую не сваришь – запах будет не тот, даже вкус…

– Па-ап? – Вот уж чего Дине слушать не хотелось, так это кулинарную радиопередачу, да еще в исполнении отца. – Пап, а если, например, хороший знакомый вдруг окажется не тем, за кого себя выдает. Совсем другим, злым…

– Покажешь мне этого знакомого, я ему нос разобью!

– Ты не понял…

– Да все я понял! Это моя обязанность тебя защищать. Думаешь, я не вижу, что ты выросла?

Ватник встречал их у оврага. Отец запарковался прямо там и выскочил навстречу:

– Санек!

Они поздоровались и пошли к низкой избушке, заваленной лапником, по дороге что-то обсуждая. Отец только махнул Дине рукой, типа «не отставай». Ох, как ей хотелось отстать! Запереться в машине и сидеть до утра. Дина зажмурилась, быстро вышла, захлопнула за собой дверь. Громко, чтобы по ушам долбануло, а отец обернулся рявкнуть: «Тренируйся на холодильнике!» Стало спокойнее. Она бегом обогнала отца с Ватником и первая нырнула в дом.

Темно. Здоровенное окно в полкомнаты на три четверти ушло под землю. Полоски света хватило на беленую печку, накрытый стол и здоровенный деревянный сундук под самым окном. Остальная комната утонула в темноте. Стоя у двери, Дина не видела даже своих пальцев. Из этой темноты играла визгливая музыка, что-то классическое со скрипками.

Дверь ударила по спине, Дина шагнула и запнулась о валенки у входа.

– Не споткнись, – заботливо пробубнил Ватник. – У меня электричества-то нет. Сейчас керосинку запалим… Видела когда-нибудь?

– Она-то? – Вошел отец. – Да я сам ее не видел! Бабка рано померла, отец дом продал, ничего не осталось. – Он зажег фонарик и, шаря лучом, прошел за Ватником в комнату.

Маньяк засуетился у печки. Загромыхал чем-то, забулькал. Запахло керосином, и Дина увидела эту лампу, тусклую, странной формы, как в кино про войну. И светлее от нее не стало, разве что совсем чуть-чуть.

– Садитесь. – Ватник достал из печи сковородку. – Сейчас перекусим да поедем. Я лодку починил… – Он раскладывал по тарелкам картошку с каким-то мясом. Запах керосина перебивал все. Да не очень-то Дине хотелось есть здесь.

Зато отец радостно налегал на еду. У его прибора стояла рюмка, и это Дине совсем не понравилось.

– Что за лодка?

– Резиновая. Осенью меня на ней подстрелили, вспомнить смешно…

Ватник с отцом болтали, Дина для виду ковырялась в тарелке и думала, как быть дальше. Музыка давила на уши. Скрипки истерично визжали, а этим двоим хоть бы что, болтают себе…

По полу зацокали когти. У этого еще и собака есть? Не свезло животному… Дина зашарила взглядом по комнате. Убогая керосинка только освещала стол кое-как и воняла. Дина еле могла разглядеть собственные кеды да пару желтоватых блестящих глаз… Ланка!

Дина чуть не вскрикнула. В колени ей тут же уперлись черные лапы, а по лицу загулял язык… Ланка! Ланка? Странные ощущения. То есть никаких. Дина видела собаку. Дина ощущала на лице теплое дыхание и запах мокрой шерсти, который ни один собачник ни с чем не спутает. Но она не чувствовала ни языка на лице, ни лап на коленях. Протянула руку погладить – пустота. И ошейник на Ланке все тот же, хотя Дина убрала его в ящик стола со своими детскими рисунками…

Ланка гавкнула, и у Дины предательски защипало в глазах. А эти за столом будто ничего не видели!

– У тебя фундамента совсем нет? Сколько ж лет дому-то?

– Немного… Фундамента, правда, нет. Тут холодильник был раньше, вот и сполз дом. Все не соберусь поднять.

– Да новый ставить надо! Нижние бревна небось прогнили давно!

Ланка плясала у ног и лаяла. Дина сморгнула слезинку и по-школьному подняла руку:

– Можно выйти?

Отец кивнул, Ватник выдал фонарь:

– Вернешься к входной двери, а оттуда – налево будет маленький коридорчик… – Дина торопливо сцапала фонарь, встала… Ланка будто этого и ждала: тявкнула еще раз и побежала в темноту, оглядываясь на Дину.

Дом казался огромным. От входной двери тянулся еще один коридор с множеством поворотов и закрытых дверей. Ланка скакала впереди, то и дело оглядываясь и виляя всем корпусом, как всегда, когда ей что-то надо. Дина подергала все двери по дороге – заперто. На гвоздике прямо в коридоре висел кассетный магнитофон, Дина такое чудо только на картинках видела. Магнитофон визжал классической музыкой прямо в ухо. Дина ткнула в клавишу наугад и попала.

Тишина. Было слышно, как в другом конце дома отец с Ватником звенят посудой. Ланка взвизгнула и села, бешено виляя хвостом. А совсем рядом, прямо под ногами кто-то тихонько всхлипывал.

Дина направила луч под ноги. Коридор был устлан ковровой дорожкой самого потрепанного вида. Звук доносился оттуда. Ланка бешено заскребла ковер передними лапами, будто роет нору. Что там? Точнее, кто… Дина подковырнула ковер и наткнулась на крышку подпола. Звук стих. Зато в комнате шумно отодвинулся стул и Ватник пробормотал:

– Твоя, похоже, заблудилась. Что-то долго нет.

Отец ответил что-то невнятное. Торопливо заскрипели половицы, а Дина быстро откинула крышку.

Она даже не сразу поняла, что это такое. Узенький луч фонаря осветил какие-то тряпки, перетянутые веревками, здоровенный кусок пакли… И только заколка в этой пакле выдала страшную правду.

– Светка! – Фонарь высветил Светкино лицо, а шаги приближались. Дина быстренько спрыгнула в подпол и достала припасенный кухонный нож. Специально точила, знала, что без него не обойдется. Ланка скакала наверху и бешено тявкала. Дина пилила веревки, а шаги приближались. Она успела прежде, чем над ними навис Ватник:

– Вот и обе здесь… – буркнул он и потянулся закрыть крышку подпола. Ланка взвизгнула и бессильно щелкнула зубами над его рукой. У Дины перехватило дыхание:

– ПАПА! – В комнате тут же упало что-то тяжелое, по коридору затопали шаги. Отец вырос за спиной Ватника и ошарашенно уставился на Дину и Светку. Маньяка это ничуть не смутило:

– Зря ты, Иваныч, встал… – Он шагнул к отцу и быстро дернул рукой. Дина даже не успела уловить это движение, а отец побледнел и схватился за бок, глядя впереди себя стеклянными глазами. Ватник гадливо улыбался. Падая, отец схватил его за руку, лихо завернул ногу подсечкой, и они оба рухнули на пол. Дина тащила Светку из подпола. Та почему-то упиралась, а рядом боролись отец с Ватником. Отец хрипел, будто ему не хватало воздуха. Дина приказала себе не отвлекаться и одним рывком выскочила на волю вместе со Светкой:

– Бежим! – Светка упиралась, но шла. Сильная она, Светка. Дина бежала, как в страшном сне: ноги ватные и за руку будто кто-то тянет назад. Светка тянула. А Ланки рядом уже не было.

Распахнув дверь, Дина вытолкнула Светку впереди себя и, крикнув: «Беги», сама рванула к машине. Пусть отец продержится еще пару минут. Он сможет. Дина не подведет, она хорошо подготовилась к этой встрече. Лишь бы сработало. Багажник был не заперт, только все нужное не хотело помещаться в руках. Думала, что всего две минуты, а сама провозилась все десять…

Светка так и стояла у избушки, где Дина ее оставила. Тяжело ей, наверное, после погреба. Глаза от света болят. Так, говорят, и ослепнуть можно…

Дина ворвалась в дом навьюченная, с криком: «Папа!» Темнота ударила по глазам. Из глубины коридора доносились звуки борьбы. Отец с Ватником еще боролись на полу у открытого люка, где Дина их оставила. Отец тяжело хрипел, но не отпускал захват, маньяк перебирал ногами, пытаясь вырваться, и даже не запыхался.

– Динка? Беги давай!

– Фигушки.

Удивляясь собственному спокойствию, Дина выудила из подпола обрезки Светкиных веревок: нормальная длина, должно хватить. Маньяк, придавленный к полу, легко позволил себя связать. Отец еще покрикивал: «Не так вяжешь!» – приходилось переделывать.

Дина возилась с веревками, а отец бледнел, это было заметно даже в темноте.

Когда она затянула последний узел, отец шумно рухнул на бок, да так и замер, уставившись в никуда полуприкрытыми остекленевшими глазами. Ватник ударил его головой в переносицу и зыркнул на Дину.

Глава X. Могила

Рассвело. Машина остыла за ночь. Далеко в лесу уже чирикали птицы, а на улицах еще не было ни души. Игорь поежился и включил зажигание. Мотор заработал оглушительно в этой утренней тишине. Хлопнула задняя дверца: Семенов.

– Ну, кого ждем-то?

Игорь газанул с места специально, чтобы Семенова отбросило на сиденье, будто он в чем-то виноват.

– Ты чего, молодой?! – В пять утра Семенов выглядел бодрячком и болтал, как секретарша. – Ты расстроился, что ли? Скажи честно, первый раз на труп едешь?

Игорь не реагировал. Он вел машину по пустым улицам. Хотелось спать. А Семенов не унимался:

– Вот ведь жизнь: подростки пропадают, мы маньяка ловим, а как труп – так взрослый пьянчужка. Может, и нет никакого маньяка, а, молодой? Ну бежит из дома молодежь. Я бы тоже сбежал из этой дыры, да кому я нужен! Звал тут один в Москву…

«Уазик» затрясло по лесным ухабам, и Семенов, кажется, прикусил язык. Снаружи потянуло дымком. Игорь открыл окно – не показалось. Семенов, как собака, шумно втянул воздух:

– Никак горим, а молодой? Рановато вроде для лесного пожара. Снег вон еще, деревья сырые, а?

Игорь рассеянно кивнул. Для лесного пожара и впрямь не сезон. Но в воздухе стоял смог и впереди четко слышался треск. Страшный треск горящего леса, раз услышишь – потом ни с чем не спутаешь.

– Точно горим.

Он затормозил на просеке, выскочил, и тотчас в нос ударил запах гари. Счастье еще, что ветер не в их сторону… Треск горящих деревьев раздавался впереди. Семенов выпрыгнул из машины в сугроб.

– Видал? Май месяц! Вот так и не верь в климатическое оружие! Как думаешь, у американцев правда такое есть?

– Горим! – напомнил Игорь, и Семенов тотчас затыкал кнопки телефона. Он говорил коротко и тихо, а Игорь соображал, что делать. До места происшествия было метров сто…

– Поехали, молодой! – Семенов бросил трубку на сиденье и полез в салон сам. – Там бригада уже работает. Нас и не подпустят. Подождем на пустыре, потом осмотрим, если что останется. Может, и пассажир на нас выскочит.

– По-твоему, он еще там?!

Игорь натянул майку на лицо и зашагал в чащу по сугробам. Если идти по снегу, выйдешь к заброшенной избушке, так дежурный сказал.

– Погоди! – Семенов потянул его за рукав. – Ты как хочешь, а я поехал!

Игорь пожал плечами и пошел себе по снегу, всматриваясь в дым. Где ты, незадачливый убийца? Выходи скорее, лучше попасться живым, чем угореть не пойманным.

Со стороны послышался шум трактора. За стволами промелькнул оранжевый борт. Тракторист просигналил кому-то и пропал. Игорь бежал по снежной дорожке и выскочил на пожарище.

В гуще леса догорал заброшенный дом. Трактор взревел мотором и протаранил эту груду старых бревен, ровняя их с землей. Вокруг суетилась пожарная бригада с лопатами, а почти под ногами Игоря лежал труп. Мужчина около сорока пяти.

«Труп» безобразно храпел, и парень в медицинской робе уже осматривал его царапины:

– Много выпил? – Рядом на бревне, прижимая к лицу мокрые тряпки, сидели две девчонки. Одна покачала головой:

– Я уходила, они только сесть за стол успели. А через две минуты уже дрались.

– Значит, что-то подсыпали, – закивал врач. – Отец на сердце не жаловался?

– Он вообще не жалуется.

Больше всего Игорю хотелось расхохотаться, но он только шагнул к девчонкам:

– Ну-ка, идем отсюда! – Он поднял обеих за руки и подтолкнул в спины. – Идите на пустырь. Там Семенов в машине. У него термос есть…

– Это мой отец! – Девочка вывернулась и села обратно на бревно. – Я не пойду никуда. Светку родителям отвезите. Или в больницу. Она не разговаривает и трясется все время. А я никуда не пойду.

– Угорите же!

– Сами вы угорите! – Она поправила на лице тряпку и снова уставилась на пожарище. Игорь не стал спорить. Он вывел из леса вторую девочку, посадил в машину и вернулся.

Врачи с носилками уносили храпящий «труп». Трактор уже сровнял с землей остатки сгоревшего дома. На деревья огонь не перекинулся, весна еще, стволы сырые. Пожарные с лопатами засыпали последние тлеющие бревна. Девочка стояла с ними и тоже засыпала пепелище землей, прямо так, руками. Отходит, значит. Первый шок прошел, сейчас, как все девчонки, начнет выбалтывать стресс. Игорь подошел:

– Не пачкайся. Потушили уже.

– Вижу.

– Он сбежал?

– Похоже на то.

– Из-за чего подрались?

– Отец меня защищал.

Дина щедро сыпанула в пепелище земли. Могилу надо засыпать. Все боятся огня, а ведь огонь очищает. Недаром на кострах сжигали ведьм, да и сейчас монахи машут кадилом, чтобы очистить помещение. Всякие там колдуньи от всех недугов советуют пройти очищение огнем. Они поджигают полынь и дают дотронуться. Полыни на пустырях растет много, Дина нарвала целый букет, а потом… В ушах еще стояли крики Ватника, запертого в доме. Больше всего Дина боялась, что бригада заметит дверь, заваленную буреломом. Как она эти бревна ворочала! Забыла. Так бывает, когда случается что-то страшное. Говорят, человек, если его хорошенько напугать, обретает недюжинную силу.

– Хватит, пошли. – Игорь положил руку ей на плечо. – Мы его найдем, не волнуйся.

Дина еще раз глянула на пепелище. Если его будут разгребать, то ничего не найдут. Какое тело?! Тело Ватника истлело давно при невыясненных обстоятельствах. Не найдут. Она брела по дорожке за Игорем и молилась, чтобы он никогда не выполнил своего обещания.

Эпилог

Игорь заходил еще тысячу раз и все спрашивал, как возник пожар. Отец молчал как партизан: «Ничего не помню, был без сознания». Дина говорила что-то невразумительное про керосинку, а сама думала, что пепелище уже, наверное, разворошили пытливые полицейские, и все боялась, как бы чего не вышло. К счастью, Еленпетровна быстро выздоровела, и уже она заговорила место по правилам, поставив туда намогильный крест.

Позже, летом, в лесу случился еще один пожар. Он возник на территории возобновленной было стройки, и огонь быстро распространился вокруг. Это было жаркое лето, деревья легко загорались. Пилот пожарного вертолета рассказывает, что видел, как по недостроенному дому мечутся люди и почему-то не могут выйти. Ему не верят, ведь ни спасатели, ни волонтеры никого не нашли в том доме. Зато администрация города убедилась, что строить на этом месте – себе дороже. Недострой быстренько снесли и насадили деревьев.

Отец сдержал обещание и осенью подарил Дине охотничьего щенка. Сказал, что двух она не заслужила, потому что плохо себя вела. Вдвоем они натаскивают щенка на птицу, им не терпится успеть к будущему охотничьему сезону.

Лысый проболел недолго и все лето потом хвастался, как ему удалось отбиться от маньяка. Светка вроде пришла в себя. Дина увидела ее только осенью, бледную и осунувшуюся, но постепенно подруга стала выглядеть и вести себя как обычно. Учителя ее жалели, директриса предлагала перейти в экстернат, но Светка не захотела.

Еленпетровна часто заходит к бабке Пушистика поболтать о потустороннем. Пушистик мотает на ус и пересказывает ребятам, чтобы не расслаблялись. Лысый и Даша ему не верят, как будто забыли все, что случилось весной, да и Дина со Светкой частенько смеются над этим бабушкиным внучком, уж очень он смешно рассказывает.

Мария Некрасова

Знак ведьмы

Глава I. Каникулы няньки

– Очень мило! А кто же останется с Костиком? – Мать всегда так говорит, когда я собираюсь куда-нибудь пойти. У нас и так некуда: поселок в десять домов, два из которых – магазины. Некуда, а если найдешь куда, все равно не пустят, потому что Драгоценный Костик не может один. Это тепличное существо, по недоразумению родившееся моим братом, уже десять лет лишает меня досуга и жизни вообще. Десять-десять, все правильно. Просто когда-то меня зачислили в его няньки, а уволить забыли.

Он целыми днями долбится в стрелялки в специальных очках (чтобы зрение не испортилось), моет яблоки с мылом и капризничает, когда ему подают еду не той температуры. Нет, не инвалид. Просто Драгоценный Костик. И с ним надо сидеть, потому что матери так хочется.

– Хоть бы спросила, когда у меня отпуск! – Мать уже отобрала у меня телефонную трубку и вертела ее в руках. Вот сейчас перезвонит отцу и скажет: «Никуда с тобой Катька не поедет». И я в самом деле никуда не поеду.

Отец только брякнул: «Едем со мной на практику. Первый курс, почти твои ровесники, что в деревне киснуть!» – а я уже мысленно была на раскопе. Я уже поставила палатку, запрыгнула в кузов грузовика и, высунувшись, пока никто не видит, подставляла лицо ветру, а ноги – лопатам, которые валялись на полу и летали по всему кузову, норовя больно заехать по щиколотке. Я уже решила, что с собой возьму… А тут: «Очень мило! Кто же останется с Костиком?»

Мать вертела в руках телефонную трубку, этот белый грязненький пластмассовый кирпич с дурацкой антенкой, а мое лето висело на волоске.

– Галинванна посидит, – говорю. – Она свой класс выпустила и на пенсию вышла. Сейчас небось одна скучает.

– С училкой? Не буду сидеть! – Братец отвернулся от компьютера и посмотрел на нас через очки свои дурацкие. Черные, круглые, в мелких-мелких дырочках, ему бы усы – натуральный кот Базилио.

– Тогда, – говорю, – возьми шапку и дуй к универмагу.

– Зачем?

– Деньги собирать на платную няньку. Только очки не снимай, а то ничего не получится.

Братец предсказуемо снял очки, запульнул куда-то в угол, пнул компьютерное кресло:

– Сама иди побирайся! Я тебе что… – Он так и не придумал, что именно, и с досады еще раз пнул кресло.

– Не надо все так серьезно воспринимать! Катя шутит. – Мать вертела трубку в руке, но кнопок не нажимала. – А ты должна помнить, что у тебя есть брат. (Как будто я могу об этом забыть!) Небось уже обещала отцу, что поедешь?

Ха! Это он мне обещал, если закончу год без троек!

– Ну обещала…

– Вот об этом я и говорю. – Она отложила телефон и хрустнула пальцами. – Ты никогда не думаешь ни обо мне, ни о брате. Хоть бы спросила, когда у меня отпуск, смогу я с ним остаться или не смогу. Нет, ты не поедешь.

Сказала, как обожгла. Всего четырьмя словами она лишила меня нормального человеческого лета, взамен отсыпав Костикова нытья, шума его стрелялок и нудных вечеров под «Хана Мартына», братец его обожает. Мне в тот момент казалось, что так будет всегда:

– Мама, мне пора в институт.

– А кто останется с Костей?

– …на работу.

– А о брате ты подумала?

– …за пенсией!

– Это недалеко. Возьми Костика, пусть тоже погуляет.

И вот я-старуха хлопаю по плечу старика-Костика. Он отрывается от своей стрелялки, трясущимися руками снимает наушники и специальные очки, надевает слуховой аппарат и очки обыкновенные. Мы берем у печки свои стариковские палки и дуем на почту, потому что Драгоценного Костика нельзя оставлять одного.

– Ну не кисни! Я всего лишь прошу тебя посидеть с ребенком до моего отпуска, а там – езжай на свою практику!

– Как будто меня будут ждать!

Я уеду завтра со всеми или не уеду вообще, она прекрасно это понимала.

– Вот и хорошо! Вот и прекрасно, что тебе там делать-то? В земле ковыряться? Иди в огород вон, редиску прополи. Чем тебе там намазано, я не пойму? Мальчики? Да они все большие, им с тобой будет неинтересно. Отец? Я не против, пусть приезжает! Общайтесь на здоровье, но только здесь!

Я молча разглядывала ее кроксы. Здесь пообщаешься!

– Она хочет мертвяков откапывать, мам. Я читал, чем эти археологи занимаются. – Братец вернулся в свое кресло. Точнее, в дедушкино. Серовато-белое с огромными пионами, кое-где затертое так, что виден поролон. На сиденье обивка была уже прозрачной, братец подкладывал туда четыре подушки.

…Нет, сначала подушка была одна. Со временем перья (или что там внутри?) утрамбовались, и братцу стало жестко и низко, пришлось подкладывать вторую. Со временем перья (или что там внутри?) утрамбовались и во второй подушке… В общем, теперь их четыре, и меня гложет любопытство.

– Что, завидно? – поддела я Костика.

– Ага. – Мать ответила вместо моего братца. – Спит и видит, как повторит судьбу Египетской. Никуда ты не поедешь, и хватит об этом. Редиска ждет. – Она кивнула на заросшие грядки за окном и ушла на кухню, давая понять, что разговор окончен.

– Какой еще Египетской?

– Пирамиды, – ответил за нее Костик и уткнулся в компьютер, тоже давая понять, что разговор окончен.

В огороде я наконец успокоилась. Редиска и впрямь заросла бурьяном, и это было здорово. Когда ты занята, никто тебя не трогает. Главное, матери на глаза не попадаться, чтобы не вспомнила о поездке и не вздумала звонить отцу сама. Утром он приедет, а у меня уже рюкзак собран (неделю как), вдвоем, может, и отобьемся. А если она позвонит и скажет: «Не приезжай», – отец, конечно, не приедет.

Огород промочило вчерашним дождем, трава выдиралась тяжело, таща за собой здоровенные комья земли. От этого в грядке оставались лунки, как от кротов, даже больше. Я выдергивала траву и репетировала про себя, как завтра мы с отцом будем отпрашиваться.

Он приедет, наверное, к завтраку и скажет: «Давай быстрее, автобус двоих ждать не будет». А я встану и буду стоять, изображая смятение на лице. Тогда мать рассердится, скажет: «Ты чего, ему не позвонила? Я же тебя просила вчера…» – хотя не просила, и слава богу, тогда бы у меня вообще не осталось шансов. «Леш, извини, что мы тебя дернули, она не едет, болеет она». Тут я притворно удивлюсь (хотя уже давно не удивляюсь), спрошу: «Чем это болею? Ты ж говорила, что с Костиком некому сидеть?» – сделаю глупое лицо и уставлюсь на нее. В такие моменты за матерью интересно наблюдать. Сперва она будет подмигивать. Тут надо держать паузу и не менять выражение лица. А потом подмигивания заметит отец. Мать заметит, что он заметил, и возмутится: «Ты что меня монстром выставить хочешь?! Постыдилась бы отца! Как будто я Золушкина мачеха: ребенка на каникулы не отпускаю, делаю из него няньку для младшего!»

…И вот тут надо повыше подпрыгнуть, крикнуть погромче: «Спасибо, мам!» – хватать рюкзак, отца и бежать, пока не поймали!

– Чего бормочешь? – Ирка опять подошла тихо. Она всегда подходит тихо и застает меня в самых дурацких видах, а потом рассказывает всем. Развлекается. Больше всего хотелось ее послать подальше, но я не решилась. Лето длинное, и неизвестно еще, где я его проведу. Да и осенью она может мне припомнить.

В школе Ирка заводила: как скажет, так и будут наши девчонки о тебе думать. Поссориться с ней – значит и со всем классом. Ляпнет про тебя что-нибудь, и все смеяться будут. А дома она тихая. Прикидывается моей подругой, да так ловко, что иногда я даже в это верю.

– Напеваю. Ты вроде на реку хотела? – Ирка все вечера торчит на реке. Там наши собираются летом, кто не разъехался. А меня не пускают из-за Костика.

– Далась тебе эта река! – Ирка достала из кармана рабочие перчатки и включилась в прополку с таким видом, будто за этим и пришла. – Обиделась – так и скажи.

Я покачала головой, хотя на Ирку мне было за что обижаться. Я, конечно, сама виновата, черт меня дернул ей рассказать про это пятно! Ирке нельзя доверить ни одной самой плохонькой тайны, обязательно разболтает на весь поселок. Все это знают и все доверяют, как загипнотизированные. Ирка никого специально не пытает, но как-то умеет так построить разговор, что ты сама ей все выболтаешь.

Так вот, про пятно: была у меня родинка на плече, здоровенная, почти черная, ужас, в общем. Тетьнюся – наша знахарка, давно говорила, что пятно нехорошее, надо-де избавляться, а то всякое приключиться может. Я не вникала, какое такое «всякое». Просто пришла к ней на днях да и свела безобразие. Теперь на том месте у меня ожог, маленький, почти черный… Говорю ж ерунда, а не тайна. Но Ирка разболтала всем, и это было обидно.

– Не обижайся! – Ирка тащила сорняки с таким рвением, будто они растут от ядра Земли, не меньше. – Подумаешь, родинка, никто ж не смеялся! Пахомова вон, весной за приворотным зельем к Тетьнюсе ходила, так та ее на смех подняла, да еще родителям рассказала.

– Это когда ее месяц потом из дома не выпускали?

– Ну да! А у тебя просто родинка, тьфу! – Она картинно плюнула на грядки и уставилась так выжидательно, что я сказала:

– Меня тоже из дома не выпускают. – Да и вывалила ей все про поездку и Костика.

– Практика студентов-археологов?! – Ирка даже траву рвать перестала. – Класс! То есть мать у тебя зверь, туда не пускать!

Я кивнула: точно, зверь.

– А сама не боишься? Могильники, мертвяки…

– Она то же самое говорит. И вспоминает какую-то Египетскую, что-то с ней на раскопе случилось не то. А меня из-за этой пирамиды…

– Когда? Погоди-погоди, знакомая фамилия…

Я фыркнула: еще бы не знакомая! Но Ирка уселась прямо на грядку и принялась тереть грязным кулаком лоб с таким видом, будто решает контрольную.

– Была в поселке Египетская! С твоими в одном институте работала, не помнишь, что ли? Ну дед еще твой их троих на работу возил: отца, мать и эту… Ну?

Я изобразила задумчивость, в надежде, что Ирка сама мне все расскажет. Плохо помню деда, маленькая была. Помню его фигуру около печки: дед открывал дверцу, разувался и протягивал ноги к самому огню. Смешно вздрагивал, случайно касаясь пальцами горячего металла дверцы. Закуривал вонючую папиросу и, согнувшись пополам, выдыхал в печку дым. Меня он звал Екатериной, даже когда сажал на горшок. Он приносил мне из леса «подарок от лисички» – лежалые бутерброды, которые взял с собой, уходя, да так и не съел в азарте грибника. Мать с отцом смеялись, потому что те же самые бутерброды, сделанные при мне за столом, я есть не хотела. Другое дело: подарок от лисички!

Дед умел со всеми ладить. Родителей и эту третью он возил на работу каждый день в город: пятьдесят километров туда и обратно. Они тогда еще работали в одном институте, даже на одной кафедре, но матери пришлось уйти, когда родился Костик. Это было через год после смерти деда. Почти сразу же уехал отец, а я стала не Екатериной, а Катькой. Точнее, Катькой-поиграй-с-братом, или Катькой-приберись, Катькой-помой-посуду, Катькой-иди-в-огород. Из человека я превратилась в набор функций, вроде микроволновки с кнопочками. Плохо помню деда, но прекрасно помню, как жизнь поделилась на до и после.

– Да возил еще кого-то вроде…

– Вот! А потом эта тетка пропала. Уехала со всеми на раскоп, а вернулись без нее. У нее в деревне родни-то не было, никто не ждал, не искал. Твои отмалчивались… Я думала, ты что-то знаешь.

– Можно подумать, кто-то обсуждал это при мне!

Странно, что Ирка помнит такие вещи. Она не старше меня, значит, ей было тогда, как мне, года четыре, а то и меньше. Она встала наконец-то с грядки и теперь отряхивалась, поглядывая на меня так, будто я виновата, что она джинсы испачкала.

– Хочешь зайти штаны почистить? – Я сперва предложила, а потом подумала, что именно этого она и хочет. Ей не терпится самой расспросить об этой Египетской. Не меня, конечно.

Ой, не вовремя! Пока я в огороде – меня нет, а значит, нет ни поездки, ни проблемы. Как только я появлюсь, да еще с этой Иркой, которая будет расспрашивать о раскопках десятилетней давности, мать тут же вспомнит, с чего все началось, и сама позвонит отцу, чтобы не приезжал завтра. М-да, кто меня за язык тянул…

– Ой, давай! А мать-то дома?

Я пробубнила какое-то «угу» и повела Ирку к себе, на ходу придумывая ей казни. Вон, в колодце вода уже остыла, сведет руки-ноги – и привет… Шучу.

– Теть Лен! – Эта проныра даже кеды не успела скинуть. – Теть Лен, мы тут с Катькой поспорили, что с Египетской-то случилось? Она говорит: «Мертвяки утащили», – а мне кажется, ерунда. Мы ж маленькие были, не помним. – Второй кед Ирка сковырнула уже на пороге кухни, пнула и проследила краем глаза его путь под шкаф, где последние десять лет пылились отцовские рыболовные снасти. Шкаф на полкоридора, и половина удочек под ним не зачехлена. Ох, напорется кто-то на крючок, когда доставать полезет!

Мать не ожидала такой атаки, растерялась, но быстро вернула лицо:

– Какая еще Египетская? Вы ж под стол пешком ходили, когда она пропала… На вот сухариков погрызи, я сегодня с обедом запаздываю. А ты, – глянула она на меня, как будто я выдала Ирке военную тайну, – не болтай глупости. Никто ее не утаскивал, сама куда-то сбежала. Мне вообще иногда кажется, что не было у нас никакой Египетской.

– Пирамиды были! – выкрикнул из комнаты Костик. Не надоело еще…

Ирка уселась на краешек скамейки, цапнула из блюда сухарик и заныла:

– Ну теть Лен!

– Это было десять лет назад!

– Страшная история! – подхватила Ирка. – А вы скрываете!

– Да ничего я не скрываю! – Мать отмахнулась и тоже взяла сухарик. Я подумала, что на этом разговор кончится, но нет, она просто напрягала память.

– Мы тогда с третьим курсом на практику ездили в Синие Горки. Египетская у них методистом была. И главное, полигон-то учебный, вдоль-поперек перекопанный, кило керамики найдешь – уже счастье. А мы захоронение нашли… То есть даже не захоронение, на том месте раньше озеро было.

– Утопленников?

– Да, если тебе так понятнее. Третий курс – уже большие ребята, вскрыли аккуратненько. И странное дело: все скелеты лежали в одной позе: руки-ноги за спиной, сами как будто выгнуты…

– Они связаны были! – ахнула Ирка.

– Факт. Так расправлялись с женщинами, подозреваемыми в ведовстве. Связывали крестом: правая рука – к левой ноге, и наоборот. А потом бросали в прорубь. Считалось, что ведьма не утонет.

– А эти, получается, утонули?

– Да. Непонятно только, откуда столько взялось на маленьком участке. Мы в шести квадратах троих нашли!

– И что?

– Да почти ничего, Ир. Перепугались все, конечно, ну да плох археолог, который скелетов боится. Поднимать без начальства такие вещи нельзя, мы вскрыли, позвонили в институт и стали ждать решения. А пока ждали, пол-лагеря разбежалось. Звуки какие-то мы слышали по ночам.

– Мертвяки стонали, – со знанием дела отметила Ирка.

– Вряд ли. Лагерь от раскопа – километрах в пяти, а все равно было какое-то чувство… Присутствия чужих. Ребята какие-то стали все пришибленные, как будто не высыпаются. Три девочки заболели сразу, их домой отправили…

А потом студенты стали убегать. Предыдущие хотя бы отпрашивались по болезни, а эти – как от пожара. Отец твой все телефоны их родителям оборвал, но ничего, до дома добрались.

И вроде ничего такого не происходило, а все равно страшно… Да! Как озеро вскрыли, лагерь просто атаковали жабы. Они ж сырость любят, а мы в степи, где за весь месяц ни дождинки не выпало. А жаб – видимо-невидимо было. Идешь с утра в столовку, они вдоль дороги сидят, смотрят. Ты бежишь, как уголовник сквозь строй, в кино небось видели? Только овчарки не гавкают, зато квакают жабы. В палатки забирались да чуть ли на стол не лезли! Подозреваю, что часть девочек разбежалась от них.

К концу месяца осталось пять человек и преподаватели. Раскоп-то мы забросали по-быстрому, пока институт телился с решением… И все равно было чувство, что кто-то кроме нас и тех жаб в лагере есть!

– А как же Египетская? – напомнила я.

– Еще с нами была. Вбили мы новые колышки в километре, наверное, от того места; керамики наковыряли, кость бычка – все как обычно. Уже зачистку делаем. Ползаем по дну ямы с ножичками, как первокурсники… Студентов-то мало осталось, а яму надо сдавать!

И тут Египетская говорит: «Жарко, пойду водички куплю». А вокруг – степь. Километров десять. Мы на грузовике приехали, на нем и уехать должны. И бидоны с водой в кузове – пей, не хочу!

– А она пошла?

– Пошла. Мы подумали, что по другому делу, в степи с этим проблема, кустов-то нет. За грузовик? Так его мужчина водил и все время сидел в кабине… Ну и решили мы, что она в степь отправилась, подальше. А когда хватились – уже в лагерь пора.

– Искали?

– А то! Все Синие Горки зигзагами объездили – не нашли. И знаете, что? В десяти метрах от раскопа, ну, с той стороны, куда она ушла, даже трава не потоптана была. Испарилась тетка. Десять шагов отошла и пропала.

– Ничего себе! – В дверях кухни, судя по всему, давно стоял ошалевший Костик. Мать его увидела и сразу смутилась. Такое лицо сделала: «Боже, что я несу, здесь же дети!»

– Так, ладно, девочки, плохой разговор.

– И так и не узнали, что… – не унималась Ирка.

– Нет. Полигон на Синих Горках закрыли после того случая. Практика теперь проходит в другом месте.

– Ну вот, а ты меня не пускаешь!

Мать задумалась на секунду, будто припоминая начало разговора, и спохватилась:

– Чуть не забыла! Дай-ка сюда телефон! – Не дожидаясь, она взяла телефон сама и стала звонить отцу, чтобы не приезжал завтра.

Ирка сейчас же засобиралась домой: испортила мне каникулы – и в кусты, предательница. Я проводила ее, по дороге придумывая казнь. Увидела во дворе топор, но решила, что это слишком кроваво, убирать-то мне!

Когда я вернулась, родители все еще ругались по телефону:

– Мне плевать, что это за полигон, я не хочу, чтобы она туда ездила! – Вслушиваться было вредно для психики, вмешиваться – для здоровья.

Я полила кактус на удачу, пошла дополола редиску по своей схеме: три грядки – перерыв, три грядки – перерыв. Домой возвращалась, ступая по одной линии на мостках. Перешагнула на крыльце через три ступеньки…

Да, я суеверная. Я не очень-то верю в несчастье от черных кошек, в покойников от собачьего воя… В деревне в такое верить – с ума сойдешь. Зато верю, что если вымытые чашки повернуть ручками в одну сторону; если шнуровать ботинок не дольше пяти секунд; если, идя по мосткам, ступать только по одной доске, а дома – только по одной полосе ковра, – ничего плохого не случится. Может, и глупо, но я привыкла.

Вернувшись, я скинула сапоги, поставила их носами к выходу, стащила на кухне телефонную трубку и проскользнула к себе договариваться с отцом. Он говорит, что я упертая.

Глава II. Бочка и мальчишки

Дождинки стукались о крышу палатки очередью, как бузина из трубочки. Будто кто-то наверху сидит и плюется от нечего делать.

Мы тоже маялись от безделья. Дождь шел уже третий день, и наш раскоп залило так, что преподы решили: отдохнем, пока не подсохнет. Преподы… Я уже и отца так называла. А что? Препод же! Он жил за перелеском вместе со всеми взрослыми, а я – со студентами, здесь. За неделю нахваталась словечек: преподы, академ, уччасть…

Книг почти никто с собой не взял, а те полтора детектива, что нашлись во всем лагере, мы уже прочли, обсудили и сочинили продолжение. У Таньки был ноутбук, и, пока не сдох, он развлекал нас фильмами по вечерам. Сейчас он требовал зарядки, а это целое приключение.

Мы заряжали мобильники в продуктовом магазине, куда заворачивали по дороге на раскоп и обратно. Водитель грузовика сам жил в лагере, поэтому всегда завозил нас без вопросов: всем ведь в магазине что-нибудь надо. А если кому приспичит в нерабочее время, то придется топать пешком километров пять… Дождь шел третий день. Третий день мы не ездили ни на раскоп, ни в магазин и не заряжали мобильники-ноутбуки. Мой телефон еще вчера сдох, но Танькин ноут было жальче.

Сама Танька сидела в предбаннике палатки, чтобы свет хоть какой-то падал, и ковыряла моими спицами остатки пряжи. Взяла с собой не знаю зачем, а Таньке вот пригодились. Полтора дня мне пришлось потратить, чтобы научить ее простенькой английской резинке, вот и время прошло… Неля пристроилась рядом с ней, заслонив широкими плечами остаток проема, и занималась еще большей глупостью: красила ногти.

– Не боишься, – спрашиваю, – что завтра дождь перестанет и мы копать поедем?

– Она не боится, она надеется! – Наташка смешала недоразложенный пасьянс (все равно ничего не видно) и пояснила для мелкоты: – Это как зонтик: возьмешь с собой – точно дождя не будет, ну а забудешь – получай за шиворот. Колдует наша Неля, погоду делает!

Наташка – единственная, кто меня презирает и в глаза называет «мажоркой» и «стукачкой». Думает, что раз у меня отец – препод, мне доверять нельзя. Хотя иногда мне кажется, что Наташка так шутит: какую бы гадость она ни говорила, с ее лица не сходит дурацкая улыбочка. Девчонки ее побаиваются, и я, кажется, тоже.

Неля улыбнулась так, будто ее жутко смутили, и добавила:

– Тогда и перчатки рабочие постираю. Вон сколько воды! – У нее робкие, несмешные шутки, и сама она такая нелепая. И почему-то очень тянется ко мне. Ко мне всегда такие тянутся.

Сквозь дождь послышался дружный хохот, и Наташка встрепенулась:

– Пойдем посмотрим, что мужики делают? Вон как развеселились!

Я подползла и все-таки выглянула через Нелино плечо. Дождь стоял полиэтиленовой пленкой, как будто улицу запаковали и размораживают. Пленка запотела, и не видно, что внутри.

– Охота ноги мочить!

– Тебя не спрашивают! Ну так как, девчонки?

Девчонки отмалчивались. Танька ждала, что скажет Неля, а Неля уже услышала мое ценное мнение, но возражать Наташке не хотела.

– Ну и сидите. А я пойду. Они так хохочут заразительно, а у нас тоска.

– Погоди, ряд довяжу. – Танька быстрее замахала спицей. Неля против большинства не попрет, значит, и мне придется идти. Не сидеть же тут одной, в самом деле! Я еще разок выглянула на улицу из-за Нелиной спины, чертыхнулась про себя и полезла за дождевиком.

– Ты ж не хотела идти!..

Я молча выбралась из палатки следом за Наташкой и Танькой (Неля замешкалась, как всегда). Капало так себе: я в такую погоду в огороде копаюсь, если другого времени нет. Но капало давно, и землю размыло так, что на сапогах моих тут же нарисовались аккуратные грязевые галоши.

За дождем видно было только яркие палатки, да флажки, натянутые под навесом кухни. Не знаю, кто это придумал и зачем, но смотрится забавно, а сейчас еще и ориентир. Степь у подножия холма, где стоял наш лагерь, колыхалась полупрозрачной манной кашей без кустов и тропинок. Казалось: шагнешь и пропадешь навсегда.

Палатка мальчишек была метрах в десяти, Неля и этого не смогла пройти без приключений. После первого шага она увидела под ногами жабу, взвизгнула и аккуратно села в грязь.

Жаба была знатная. Здоровенная, серая, не думала я, что можно встретить такую в сухой степи. Она сидела в луже и балдела под дождем, а люди ее нисколечко не пугали.

– У, чудовище! – Неля полезла в палатку переодеваться. Девчонки не стали ее ждать, убежали. А я осталась. Неля возилась несколько долгих минут, а когда она все-таки вышла, планы на вечер для нас были уже готовы.

Из мужской палатки навстречу нам выскочила Танька, крикнула:

– Бегите за телефонами, в деревню едем! – И ушлепала по грязи за ноутом своим. Я еще стояла с открытым ртом, а Неля уже бежала за ней. Перспектива купить печенья и зарядить телефон с игрушками вдохновляла Нелю так, что было не до вопросов.

– На чем? – Я рванула следом. – Грузовик же на весь дождь отпросился! У него родственники где-то рядом живут…

Танька и Неля синхронно нырнули в палатку, но не целиком. Чтобы найти ноут и телефон, разуваться необязательно. Худшие половинки девчонок торчали наружу, а я думала, к какой обратиться за разъяснением.

– Грузовик, может, и отпросился, а бочка никуда не делась! – радостно сообщила Танька, не поворачиваясь.

«Бочкой» называли второй грузовик, поменьше. Он возил в лагерь продукты и еще воду в канистре-прицепе. У него маленький кузовок и неприветливый водитель, но если ребята договорились, то это здорово! Я крикнула Неле, чтобы захватила мой телефон, и пошла к мальчишкам. Надеюсь, еще не все места в грузовике расхватали?

– Здрасьте! Стукачка пришла! – Наташка торчала из мужской палатки, как Танька и Неля – из нашей, и, должно быть, той самой торчащей частью меня почуяла.

– Ты сама звала. Места еще есть?

– Полно! – выкрикнул из палатки Ванька. – Главное, чтобы водитель не увидел!

Все-таки у мальчишек тупой юмор, хотя Наташке вроде понравилось. Засмеялись несколько человек, я не слышала, кто конкретно.

– Прикинусь ветошью, обещаю!

– Тебе это не понадобится. – Наташка выбралась наружу, а я в сто первый раз пообещала себе поколотить ее перед отъездом. Сейчас неудобно: у отца могут быть неприятности.

За Наташкой вылез рыжий Ванька, накинул дождевик и, шутливо приложив палец к губам, покрался в сторону кухни, где парковалась «Бочка». За ним выбрались Никита, Ленька и Ромка, они сделали то же самое.

Вереница сгорбленных фигур в дождевиках подкрадывалась к столовке, нарочито замедляя шаги, вытягивая носок, как в балете. Выглядело смешно, словно в пародиях на детективы. Изюминкой сцены был рисунок на Ромкином плаще: улыбающаяся лягушачья морда во всю спину. Только Наташка шла не крадучись и совершенно прямо, чем все и портила.

Я дождалась Таньку с Нелей, и мы побежали к остальным. «Бочка» стояла как обычно: мордой под тентом кухни, кузовом наружу. Водитель сидел за длинным деревянным столом, попивал из железной кружки и болтал с поварихой Тетьленой. Я думала, мальчишки к нему подойдут, напомнить о себе, попросить за нас. Но Ванька продолжал хохмить. Он приложил палец к губам, показал глазами на водителя и, смешно подобрав полы плаща, на цыпочках подкрался и запрыгнул в кузов.

Ждать и упрашивать нас было не надо. Танька и Наташка вскарабкались, синхронно уцепившись за две Ванины руки. Я полезла следом. Ванька подал мне руку, и с другой стороны тут же нарисовалась Неля, которой хотелось повторить фокус девчонок. Ванька у нас вообще-то некрепкий. Неле было бы проще поднять его самой, но раз уж он первый начал…

За спиной хихикнул Никита. Я быстренько залезла в грузовик сама и досматривала представление уже из кузова. Неля держала Ваньку за руку и старательно подтягивалась. Никита и Ленька у нее за спиной вытянули вперед руки и делали вид, что подталкивают сзади. Гримасничали они очень убедительно, с другого ракурса можно было поверить. Ваня вцепился свободной рукой в борт грузовика и со сдавленным «Ых!» все-таки Нелю втащил, правда, свалился на спину. Мальчишки беззвучно захлопали, Ромка шепнул:

– Водитель идет! – И смылся в кусты.

Не успела я удивиться, как хлопнула дверь кабины, завелся мотор. Ваня высунулся из-под тента грузовика и что-то жестами объяснял мальчишкам.

– Они вообще едут или нет? – Я выглянула через его плечо. Из кустов торчали три радостные физиономии. Они махали вслед уезжающему грузовику:

– Девчонки! Мы пошутили!

Грузовик тряхнуло на ухабе. Я вцепилась одной рукой в борт, другой – в Ванькино плечо:

– Что это значит?

Ван посмотрел на меня честными глазами, типа: «Я ни при чем». Не успел сбежать, бедолага, вот и отмазывается. Танюха и Неля изумленно таращились на дорогу и бочку-прицеп, а Наташка пинала ногой пустую коробку из-под яблок с таким видом, будто она сама это все придумала.

– Это значит, что мы самовольно сбежали из лагеря и, если нас хватятся, всех отправят домой и практику не зачтут. Тебя, стукачка, это тоже касается, так что лучше молчи.

– Когда я… – Я махнула рукой и договаривать не стала. С чего это мне перед Наташкой оправдываться?!

– Мать меня убьет. – У Нели на лице была такая трагедия, будто нас уже засекли и везут домой в этом кузове. Нет, я и сама боялась, что попадемся. Отец принципиальный: отправит меня домой вместе со всеми без всяких поблажек. Сам останется, куда преподавателю деваться, а меня отправит с глаз долой.

– Не бойся. – Танька посмотрела на меня так, будто я уже всех заложила. – Пусть поймают сперва. Где он останавливается, кто-нибудь знает?

– На рынке у станции. – Ванька опустил тент, и сразу стало темно.

– Отлично! Выскочим на рынке, – обрадовалась Наташка. Но Рыжему идея не понравилась:

– Ты тот рынок видела? Две машины, три бабульки. Нет, там нас водитель тут же заметит. Надо знаете что? На светофоре выскакивать!

– В зеркало увидит!

– А на рынке – без всякого зеркала…

Ванька с Наташкой заспорили, да так отчаянно! Я даже испугалась, что водитель услышит. Вмешиваться не стала. Меня охватила какая-то странная апатия, так бывает, когда рядом кто-то ругается. Чего они? Лучше на всякий случай прикинуться ветошью, тем более что я обещала Наташке.

Я пинала забытую Наташкой коробку из-под яблок и подглядывала за Нелей. В темноте выражения лица было не различить, но могу поспорить, что она думала: «Зачем меня сюда понесло?» Танька, наверное, думала: «Вот, блин, шутники, приедем – я им устрою», – хотя не устроит, куда ей. Да она, если вернемся незамеченными, еще и хвастаться будет, что съездила в неурочный час подзарядить ноут, а они остались, как дураки.

– Говорю тебе: на светофоре водитель в зеркало и не глянет. Что туда смотреть, когда все стоят!

– Ну соври еще, что водишь машину!

– Да при чем здесь это!

Я старательно не слушала, но все равно уже начала думать как Неля: «Что меня сюда понесло!» Я с таким трудом вырвалась из дома, чтобы теперь так по-глупому туда вернуться? Я ж три месяца мечтала об этой поездке. И теперь из-за Ванькиного розыгрыша…

В Бочке было уютнее, чем в большом грузовике. В нем, большом, народу больше и скамейки прибиты тесно-тесно, только ноги просунуть между рядами. И лопаты в ногах! А у Бочки кузов пустой, если не считать той коробки. Я вытянула ноги и подглядывала в щель под тентом, которую Ванька оставил, чтобы следить за дорогой. Красота! Бочка-прицеп громыхала по степи, я видела, как блестит под креплением грязная дорога. Еще два поворота и выедем на асфальт. Девчонки притихли, кроме Наташки, конечно, они с Ваней все еще спорили, где выходить.

– Вот сейчас на дорогу выедем, там населенный пункт, разрешенная скорость пять километров. Тогда и выскочим без всяких светофоров. Устроит тебя?

– На ходу?! Сам прыгай! Фильмов насмотрелся с каскадерами, всех нас поубивать хочешь?

Я мысленно согласилась с Наташкой, хотя было ужасно интересно: вдруг получится? А мы боялись…

– Мое дело предложить. – Ванька старательно делал равнодушный голос. – Я выхожу, а вы как хотите.

Грузовик уже снизил скорость, и грязь на дороге сменилась асфальтом. Выйти с ним? Или позже? Прыгать на ходу или ну его? Ванька широким жестом откинул тент, помахал машине, едущей за нами.

– Пока, девчонки! – И сиганул на дорогу.

Машина за нами резко встала, Неля тут же оказалась у края кузова, и я несколько секунд не видела за ней, как там Ванька. А когда подошла, мы уже отъехали. Я, конечно, увидела Ваньку, сидящего на обочине, но все ли с ним в порядке, разглядеть уже не могла. Грузовик отъезжал, Ванька сидел, водитель машины за нами истерично бибикал.

– Сейчас этот нас всех заложит. – Наташка показала на битый жизнью «Форд», перед мордой которого спрыгнул Ванька. Водитель его сигналил, как будто ведет «Скорую помощь», а сирена сломалась. Да уж, молча он уже не уедет. Будет сигналить нашему, пока тот не остановится выяснить, в чем дело.

– Значит, и нам надо прыгать, – говорю.

Но Наташка скорее подставит всех, чем послушает меня.

– Ага! Чтобы этот на «Форде» вообще с ума сошел, догнал нашего и все ему доложил? Сидим тихо!

Тихо не получалось. Неля завела рефреном: «Как там Ваня, что с ним, надо посмотреть, но прыгать я боюсь». Наташка с Танюхой сцепились, решая, где же все-таки выходить. Я посматривала на дорогу, отодвинув тент. Ваньку больше не было видно, водитель «Форда» еще гудел, показывая мне на обочину. Как будто я не видела! Я кивнула ему, типа все в порядке. Водитель погрозил мне пальцем, но хоть гудеть перестал.

Участок дороги с ограничением скорости был длинный: «Синие Горки» – большая деревня. Я не сказала? Да: мы перекапывали полигон в Синих Горках. Тот, про который слухи ходят, тот, где Египетская пропала. Десять лет на него никто не ездил, и еще бы столько не поехал, если бы в институте не появилось новое начальство. Оно решительно не хотело понимать, как можно забросить полигон, когда срок договора еще не истек, и вообще Синие Горки ближе, дорога дешевле, да что вы мне голову морочите своей мистикой! Был скандал, и наши проиграли. О том, что мы едем в Синие Горки, все узнали в последний момент. В последний-препоследний, когда уже сидели в автобусе. Конечно, никто на ходу не спрыгнул, даже Ванька.

Подозреваю, что студенты вообще не знали историю полигона. Они старше меня всего на два года, откуда им знать? Преподы тоже не дураки, чтобы распространяться о таких вещах, которые попробуй докажи. Отец мне, конечно, велел не уходить из лагеря одной и вообще быть на глазах, но всем же такое говорят!

Нет, я не боялась. За неделю раскопок даже забыла, что за страшный полигон такой. Никакого полтергейста и близко не было.

Грузовик набрал скорость: мы выехали из населенного пункта. Следующая остановка – рынок. Наташка с Танькой синхронно замолчали, похоже, поняли, что спорить больше не о чем. Ох, поймают нас на рынке!

Что произошло дальше, я толком не поняла. Сидела себе, смотрела на дорогу, на прицеп, на лес вдоль обочины. Вроде обгоняла нас какая-то машина, но кто ж их на дороге считает!

Пол кузова скакнул из-под коленок, по животу царапнул борт, а в спину пнула, кажется, Неля. Я ударилась ладонями о землю, успела подумать, как же повезло, что не об асфальт, и полетела кубарем в кусты на обочине.

По ощущениям, ветки содрали с меня скальп. Я схватилась за голову, убедилась, что руки работают и не болят, потерла подвернутую ногу, пожалела о порванных джинсах и все-таки оглянулась на дорогу.

Грузовик стоял. Девчонки повыпрыгивали из кузова и бежали ко мне, размахивая руками, типа «прячься». Ползком я ушла за деревья, увидела чудное бревнышко и уселась, чтобы с комфортом пересчитать свои раны.

– Жива? Там авария! – Танька сбежала по склону сквозь кусты и плюхнулась рядом со мной. За ней слетела Наташка, удостоила меня взглядом и даже спросила:

– Ходить-то можешь?

Неля, когда спускалась, забрала чуть в сторону и немного поплутала между деревьями, прежде чем выйти к нам.

– Ты как?

Я пожала плечами. Могу ходить или нет – еще не поняла. Если нога не сломана, значит, скоро пройдет, тогда и отвечу.

– Наш кого-то подбил, – не унималась Танька, – но мы толком не видели, сразу побежали за тобой.

Я смотрела на дорогу сквозь деревья: водитель, жестикулируя, что-то доказывал низкорослому мужичку в кепке. Значит, все живы. Случись что, забегали бы!

– Народ, а мы вообще, где? – очнулась Неля.

– На шоссе. Впереди рынок, позади – поселок. – Я почти всю дорогу выглядывала из кузова и примерно представляла себе где что. – От деревни мы отъехали километра два, дойдем!

Наташка с сомнением глянула, как я разминаю подвернутую ногу:

– Так пошли, раз дойдем! Или мы до ночи тебя ждать должны?

Я уже обещала, что перед отъездом ее поколочу?

Нога еще побаливала, но в целом было ничего, терпимо. Я встала и уверенно вышла из перелеска в степь: деревню должно быть видно оттуда… Но только не в тот день! Дождь капал несильно, а вот туман стоял знатный. Метров на двадцать вперед еще было видно, а дальше – сплошное молоко. Скажете, не бывает дождя и тумана одновременно? Я вот тоже так думала. Хотя тогда не придала этому значения, только потом сообразила, что мистика началась гораздо раньше, чем все мы заметили.

– Заблудимся, – прочла мои мысли Неля.

– На шоссе всегда сможем выйти, по шуму, – обнадежила Танька.

– Идемте уже!

И мы пошли. Землю размыло, и грязь чавкала под нашими сапогами, заглушая звуки шоссе. Я забирала левее, чтобы срезать, но Наташка упрямо шлепала вдоль перелеска, да еще покрикивала: «Ты что, заблудиться хочешь?!» В общем, приходилось идти за ней. Телефоны у всех были разряжены, часов никто не носил, и сколько мы так шли, мне неведомо.

Перелесок уже закончился, а значит, вот-вот должна была показаться деревня, но лично я ничего такого не видела. Девчонки старательно глазели по сторонам, только Наташка недовольно смотрела под ноги. Из-под ног то и дело выпрыгивали жабы. Их было столько, что мы быстро перестали вглядываться, что там в грязи. Шлепали себе, кто не спрятался – мы не виноваты. Даже Неля, взвизгнув десять раз кряду, утомилась и пошла молча. А Наташке еще не надоело. Она высматривала жаб под ногами, старательно обходя, но они все равно выстреливали неожиданно, как черные комья земли из-под разорвавшегося снаряда.

– Вылезли на дождик! – По Наташкиному голосу казалось, что она вот-вот переловит всех жаб, насадит на веточку, зажарит и съест. И никакие дождь и грязь ей не помешают.

– Ты чего это, – спрашиваю, – устала, что ли?

Наташка зыркнула так, словно прикидывала, помещусь ли я на веточке с поджаренными жабами, но все-таки ответила:

– Устала.

Археологи не бросаются такими словами. Даже первокурсники. Я давно заметила этот спартанский этикет: ныть и жаловаться у них не принято, особенно у младших.

– Может, отдохнем тогда?

– Где, школьница? – От нее это звучало как оскорбление. – Может быть, ты бревно видишь, куда можно присесть, или хоть пятачок сухой?

– А вон, смотрите, какой бурелом! – Неля показала куда-то в туман, в ту сторону, где уже давно пора было появиться деревне. Я пробежала вперед несколько шагов и – да! В гладкой степи, непонятно вообще откуда, лежало несколько поваленных деревьев. Ни пней, ни лунок в земле не было, как будто деревья кто-то специально сюда притащил.

– Ой, а зачем…

– Дрова! – отрезала Наташка. – Деревня рядом. Сейчас отдохнем и выйдем. – Она плюхнулась на бревнышко, фыркнула, как лошадь на борозде, и махнула в ту сторону, где, по ее прикидкам, должна была быть деревня.

В молоке тумана не было видно ни крыши, ни домика. А главное – ничего не было слышно. Ни голосов, ни мычания, ни даже шума дороги, а ведь она должна была быть метрах в пятидесяти от нас.

– Что-то тихо, – говорю. – Мы не заблудились?

– Расслабься, малявочка. – Наташка вытянула ноги и даже сковырнула сапоги. – Тетя Наташа тебя спасет, если не будешь приставать к ней с глупыми вопросами. Отдохнет только. – Она откинулась назад (деревья лежали удобно, почти в ряд) и закрыла глаза. Похоже, здорово умоталась.

– Я сбегаю на разведку, – предложила Неля, но Наташка ее одернула:

– Потеряешься! Посиди пять минут, будь человеком!

Неля, сконфузившись, села на краешек бревна, и мы с Танькой устроились рядом.

Нога моя тут же заболела с новой силой, и коленку засаднило, и отчего-то зашумело в голове. Наверное, от голода. Так бывает: ходишь-ходишь, вроде не устал. А стоит присесть, тут на тебя и навалится и усталость, и сон, и голод за компанию. Я откинулась на бревна, как Наташка. Дождик тут же заморосил по лицу, но мне это не помешало. Я закрыла глаза, и сразу стало легко и спокойно, как под летним душем после дня в огороде.

Глава III. Странный туман

– Кать! Ну Кать! – Неля робко трогала меня за ногу.

– Отстань! – Дождь еще не прекратился, я вымокла как цуцык. Значит, на раскоп нам не надо. Позавтракать можно и потом… – Дай поспать! Все равно дождь.

Я перевернулась на жестких бревнах и сразу вскочила: мы ж не в лагере! Ничего себе, присели отдохнуть!

– А я сижу и сижу, вы спите и спите… – Неля виновато куталась в дождевик и стучала зубами. – Надо уже идти, а то поздно.

Небо заволокло еще сильнее. Темно-серая туча нависла угрожающе низко: ох, сейчас ливанет! …А Наташка с Танькой спали себе, как ни в чем не бывало.

Танюха умудрилась закрыть капюшоном все лицо, ей было тепло и сухо. Я осторожно оттянула капюшон, щелкнула, сбивая капельки…

– А!

– Одна проснулась. Наташ! Кто-то обещал нас вывести, а сам дрыхнет…

– Поорите мне еще! – Наташка недовольно села на бревнах и обозрела окружающий пейзаж. Похоже, она, как и я, успела забыть, где мы находимся.

– Ой, девочки, а мы долго проспали? – Танька подозрительно вглядывалась в небо. Было бы еще светло, если бы не туча. А так… Фонариков мы, конечно, не захватили.

– Долго-недолго, пошли уже! За ужином нас обязательно хватятся! Выйдем на шоссе, поймаем попутку… – Наташка вскочила, повертела головой, как стрелкой компаса:

– Туда! – И пошла вперед.

– Наташ… – Неля осталась на месте. – Наташ, я туда уже ходила. Пока вы спали, Наташ…

Наташка раздраженно оглянулась, типа «что еще?» – но все-таки притормозила.

– И?

– Нет там никакого шоссе. И деревни впереди нет. Мы, кажется, заблудились.

– Да ты просто не дошла!

Неля покачала головой:

– Наташ, там, куда ты показываешь, яма. Чей-то старый раскоп… Заросший, залитый… У самой деревни бы никто не копал!

Я не знаю, права была Неля или нет, все-таки за неделю не узнаешь всех тонкостей археологии. На Наташкином лице мелькнуло сомнение, но тут же пропало. Наташка скорчила свою обычную противотанковую мину с дурацкой улыбочкой:

– Ты, наверное, чуть в сторонку забрала? Метров на двести? Этак не то что к старому раскопу, а к станции выйти можно!

Танька хрюкнула в капюшон. Нелин пространственный кретинизм и неуклюжесть – популярная тема для шуток. Только мальчишки ее жалеют. Ну и я иногда.

Неля чавкала сапогом по грязи и пожимала плечами, как будто танцует. Мы пошли за Наташкой.

Жабы уже не выстреливали из-под ног, а лениво отползали в сторонку. Туча все темнела, но дождь как будто не усиливался. Я не сразу поняла, что это просто сумерки.

– Доходились, – ворчала Танька. – В лагерь вернемся в темноте и сразу отправимся домой.

– Спокойно! – Наташка уверенно шлепала по грязи и даже подобрала где-то палку для солидности. – Мальчишки прикроют. Они с перепугу, что мы из-за них потерялись, такого преподам наплетут! Нас, когда вернемся, еще и наградят, неизвестно за что.

– Посмертно. – Не знаю, зачем я это ляпнула. Само просилось.

– Молчи, мелкота, без тебя тошно! И правда дороги не видать… – Наташка остановилась и несколько секунд пыталась что-то разглядеть в тумане и сумерках. Впереди, сзади, справа и слева нас окружала фиолетово-серая дымка. Если бы мы шли с закрытыми глазами, ничего бы не потеряли.

– Наташ…

– Тихо!

Я тоже прислушалась. Ветер почти не шумел, и не слышно было шума машин. Где-то впереди плескалась вода, и совсем рядом чавкали по грязи чьи-то сапоги.

– Кто здесь?

Шаги затихли.

– Эй, мы заблудились!

Ветер свистнул, вода плеснулась впереди, и опять – тихо.

– Жабы это, – буркнула Неля. – А впереди залитый старый раскоп. Слышите?

Наташка отмахнулась, и мы молча побрели дальше. Только я, наверное, впервые за всю неделю вспомнила, где нахожусь.

– Нель, а раскоп тот очень старый? На твой профессиональный взгляд?

«Профессиональный взгляд» Неле польстил, она думала над ответом целую минуту.

– Судя по кустам, лет пять минимум. А что?

– И не зарытый? – вмешалась Наташка. – Не завирайся, а? Если бы на учебном полигоне раскопы не закапывали, здесь бы чемпионаты по плаванию проходили! На каждом шагу – бассейн!

– Высохли бы в степи твои бассейны, – буркнула Неля. – Хотя в этом воды по колено, да сейчас увидите!..

Они спорили, а мои опасения росли.

– Точно закапывают, Наташ? Все-все?

– Да тебе-то что, мажорка? Хоть бы и все, иначе представь, что было бы!

«Мажорка» – новое прозвище. Сказать ей?

– Вы, – спрашиваю, – вообще в курсе про Синие Горки? Что за полигон такой и почему десять лет сюда никто не ездил?

Наташка хрюкнула и посмотрела на меня, как на ненормальную:

– Это тебе папочка такие страшилки на ночь рассказывает? То-то я смотрю, ты какая-то пришибленая! Расслабься, помер давно Черный Дьякон, тебя не тронет.

– Какой дьякон? – Это мы спросили хором с Танькой и Нелей. Наташка глянула на них так: «уж от вас-то не ожидала!»

– Историю надо учить! В учебнике, конечно, такого не пишут, но если вас в Гугле забанили…

– Рассказывай! – Мы опять рявкнули хором, и Наташка сдалась.

– Ну, в общем, веке в тринадцатом… Я точно не помню, тогда еще все поголовно верили в колдунов и ведьм и даже наказывали за колдовство.

– Я думала, это в Европе.

– Учи матчасть! У нас тоже на ведьм охотились, хотя такого размаха, как в Европе, и близко не было. Так вот, жил тогда в этих местах иеродьякон или просто черный дьякон. И очень он подозрительный был, всюду ему ведьмы мерещились. Если попадешься ему на глаза – считай покойница.

– Убивал?

– Зачем? Он черный дьякон. Хоть и низкий чин в церкви, а к высоким подход имел. Шепнул одному, тот другому, так и до епископа дошло…

– А епископ?

– В том-то и дело! Епископ должен проверить, а как? Предполагаемую ведьму связывали «крестом»: правая рука – к левой ноге за спиной, левая – к правой… И бросали в прорубь. Считалось, что ведьма не должна утонуть, и тогда ее надо на костер. Ну а если утонула – твои проблемы. Безгрешным нечего бояться, попадут в рай. Неужели вы ничего такого не читали, археологи?! Тебя не спрашиваю…

Девчонки закивали, и я на всякий случай. Наташка хмыкнула, но продолжила:

– Так вот, тот Черный Дьякон какое-то нереальное количество народу так утопил, то ли два, то ли три десятка. И, судя по картам, где-то здесь. Отсюда и, наверное, до шоссе было большое озеро, высохло потом. Вот в нем-то все они и лежат… Что такое, девочки? – Наташка увидела наши бледные лица и решила дожать: – Не привыкли ходить по трупам? Вы же археологи! …С тебя спроса нет. – Она зыркнула на меня так, что любая бы поняла: спрос есть и по двойному тарифу.

– Зачем рассказала?! – Танька плотнее закуталась в дождевик, будто так безопаснее. – Я теперь спать не смогу.

– Вот и хорошо. Нам некогда спать, идти надо. Чего притихла, мажорка?

И тогда я рассказала, чего притихла. Про тот раскоп десятилетней давности, на который, возможно, и набрела Неля, про студентов, которые разбежались из лагеря, про тетку, которая пропала. И про жаб.

Пока рассказывала, и сама вспомнила. Жабы сопровождали нас весь путь, как мотоциклисты-конвоиры. Уже темнело, и на земле тут и там поблескивали в сумерках маленькие глазки.

Неля молча вцепилась в мой плащ, Танька – в Нелин. Наташка сосредоточенно смотрела под ноги, будто вообще меня не слушала. Оказалось, она просто придумывала, какую бы гадость сказать:

– Ты что же думаешь, мажорка: расскажешь девочкам историю пострашнее, они тебя сразу залюбят-зауважают, да? Всем в лагере сообщат: «Катька такая классная. Такую нам страшилку рассказала, мы прям описались все!» А ты не подумала, что людям на этом раскопе еще работать, а? От этого их оценка зависит, она, между прочим, идет в диплом.

– А почему на этом-то раскопе? У нас же другая яма…

– Откуда ты знаешь? Тебе что, место на карте показывали?

– Неля сказала: «Заброшенный раскоп. Лет пять, не меньше». – Я и подумала…

– Мама! – взвизгнула Неля. Похоже, до нее только сейчас дошло, в какую сторону мы идем.

– Так! – Наташка резко повернулась. Я думала, она мне врежет. – Или ты прекращаешь их пугать и говоришь, что все это придумала, или я тебя оставляю здесь. Сама добираться будешь, раз такая смелая. Смотри-ка, уже темно!

– Наташ, ты что?!

– Нам не страшно!

Девчонки сказали это хором. Похоже, «оставлю тебя здесь» – слишком, даже для Наташки. А я, признаться, поверила. Ну да Танька с Нелей ее подольше моего знают.

– Шучу… Постойте-ка секунду. Не видно уже ни черта…

Мы встали послушным стадом, и, наверное, все прислушались. Жабы шумно чвакали по грязи, получалось очень похоже на чьи-то шаги. Где-то впереди шумела электричка, ох, и забрели же мы! И главное: ничего не видно. Тучи, ночь, дождь, мы стояли как будто в черном дыму или за театральным занавесом. Только грязь чуть поблескивала под ногами, и жабьи глаза вспыхивали маленькими искорками. Самое интересное, что туман до сих пор стоял над степью белой дымкой, заметной даже в темноте. Он был не сплошной, а пятнами, они медленно плавали в воздухе и меняли форму. Вон то на собачку похоже, а это…

Быстро, уверенно, как рукой невидимого художника, туманом нарисовалось женское лицо. Простой рисунок, но очень реалистичный, так рисуют пальцами на стекле.

– Ой! – Наташка заметила. – Вот они, чудеса природы! А вон собачка. – Про собачку она явно добавила, чтобы девчонок не пугать. Собачке по технике рисунка было далеко до лица. Собачка была просто пятном, а женщина…

Неля резко обернулась. За ее спиной, буквально в полуметре, проступило почти такое же лицо, только чуть помоложе. …И рядом со мной – еще одно. И вон там…

Я вцепилась в Таньку и попыталась завопить, но вышел какой-то сдавленный писк. Жабы расквакались, как ненормальные. Перед глазами плавали призраки, в ушах стоял жабий гвалт. Казалось, они тоже боятся. Им-то что! Земноводные…

– Бежим! – Танькин плащ больно вырвался из рук, и я наконец-то сообразила, что нужно бежать. Рванула за чьими-то сверкающими сапогами, а в голове стучало: «Не туда!» Бежать надо было в другую сторону, искать место, откуда мы пришли, выбегать на шоссе, ловить попутку…

Сапог мелькнул перед глазами и пропал. Я не успела понять куда, как сама влетела лицом в холодную воду. В носу защипало: ох, этот дождь! Ноги сами нащупали землю. Я разогнулась, сделала вдох и увидела, что стою по колено в воде и траве. Яма!

Заброшенный раскоп, о котором говорила Неля! Заброшенный раскоп, из-за которого полигон десять лет простаивал. Бывшее озеро бывшего дьякона, где и нашли человеческие останки в странных позах. Веревки-то истлели давно. А люди навсегда остались «крестом»…

– Все здесь? – Наташка отряхивала травинки с дождевика. Неля стояла, вцепившись двумя руками в куст, она не умела плавать. Танька барахталась в воде, скользкое дно уходило из-под ног. Наташка подняла ее рывком.

– Надо уходить! – Как будто мы не знали! – Неля, ты эту яму видела?

– Ага. Только здесь не было этих… – Она показала куда-то за спину и вверх.

– Чего не было, того не было, выберемся – обсудим. Нам только здесь с катушек слететь недоставало. Ну спасибо тебе, мажорка!

– Я-то при чем?

– Болтать надо меньше, поняла?! Этот полтергейст приходит только к тем, кто в него верит! К старухам сумасшедшим, к детям и к тебе! Болтай поменьше и наслаждайся одна. Нам на этом полигоне еще работать.

Спорить никто не смел, да и мне не до этого было. Наташка повернулась и сосредоточенно зашлепала обратно, в сторону, откуда мы пришли. До борта ямы было, по моим прикидкам, шага три. Мы прошлепали все десять, а берега все не было.

– Наташ! Ты куда?

– Пытаюсь вывести вас отсюда!

– Вроде край ямы ближе был?

Наташка притормозила и оглянулась. Лично я не видела берегов этой ямы, и вообще ничего толком не видела в тумане. На лице нашей командирши мелькнула растерянность, но быстро пропала:

– У всякой ямы есть берега. Дойдем! Вы главное, не петляйте в разные стороны.

– Погоди, – говорю. – Если это тот самый раскоп…

– Опять?!

– Я не об этом. Сколько квадратов обычно в яме? Шесть? Восемь? Если мы возьмемся за руки и встанем в шеренгу, то крайние обязательно нащупают борта… Не бассейн же здесь, в самом деле!

Наташка одобрила. Я взяла за руку Таньку и отошла как можно дальше в сторону. Нелю и Наташку я уже не видела в тумане, да и Таньку не очень, только плечо. Свободной рукой я шарила в воздухе: ничего.

– Что притихла, мажорка? У меня пусто. Развернемся?

Мы развернули вереницу на девяносто градусов. Под пальцами была все та же пустота. Этого не могло быть.

– Здоровенная яма! – оценила Наташка из тумана. – Идемте уже, есть же у нее края! – И невозмутимо зашлепала вперед.

Ноги запутывались в траве под водой, и подлое воображение быстро рисовало мне тех утопленниц, которые сидят на дне ямы и пытаются затащить нас к себе. Трава высокая, цепкая, как пальцы. Наташка вдруг резко забрала вправо, и вся вереница отшатнулась в сторону.

– Так короче, – шепнула мне Танюха. – Яма-то прямоугольная.

Я невольно уставилась на воду, в ту сторону, от которой уводила нас Наташка. Была видна только черная муть да блестящие кончики травинок, торчащих из воды. Но я прекрасно разглядела его. То есть ее. В шаге от меня, чуть левее, из воды торчал человеческий череп. Он зацепился за куст, поэтому не тонул, а болтался на ветке, продевшейся сквозь глазницу.

– Не смотри. – Кажется, Наташка спиной чувствовала, что мы делаем. – А вы, археологи, чего ждали увидеть на заброшенном раскопе?

Девчонки невольно оглянулись на череп. Могу поклясться, если б он был мячом, яблоком, любым другим предметом, похожим по цвету и форме, мы бы не разглядели его в той темноте. А тот череп прямо-таки блестел на ветке и как будто смотрел нам вслед.

– Я не могу так молча идти, я боюсь. Давайте рассказывать что-нибудь… – Танька умоляюще оглянулась на меня. Пока я думала, что ответить, Наташка опять раскомандовалась:

– Страшные истории?! Чтобы вы вообще отсюда никуда не ушли? Сели на дно и звали маму? Не хочешь молчать – запевай! – Она заголосила «Жил-был у бабушки серенький козлик».

Мы его поем, когда возвращаемся с раскопа и уже подъезжаем к лагерю. Встаем в кузове, держась, кто за что, и поем, чтобы на кухне слышали: едут голодные студенты. Не знаю почему, не знаю, кто придумал. Когда я приехала на практику, это уже было. Подозреваю, что это просто единственная песня, слова которой точно знают все.

Наташка блажила так, что если станция недалеко, нас там точно слышали и бросали монетки в нашу сторону. Девчонки робко подтягивали, и я включилась. Стало не так страшно. К тому же мы перекрикивали жаб. Не знаю, что меня больше нервировало: заброшенный раскоп без берегов и с черепом или это истерическое кваканье. Перестав бояться, я вспомнила о холоде, дожде и о том, что мы находимся по колено в яме с водой. То есть яма-то выше, а воды по колено. И когда она, интересно, кончится? Ничего не видно.

Туман сгущался на глазах. Или мне так показалось, но он походил уже на молочную пену, и даже вокруг стало светлее. Я разглядела куст в паре метров от себя и странное отражение в воде. Лицо, вроде было мое собственное, но как будто я смотрю в зеркало, увеличивающее в несколько раз.

С перепугу я взяла такую высокую ноту, что Танька впереди подпрыгнула и села в яму. Вода доставала ей до подбородка. Я протянула ей руку. Танька вцепилась и потащила меня ко дну. Вроде и не болото, не глубоко даже, а мне казалось, что нас тащит вниз табун тяжеловозов.

– Встань ты, наконец!

– Не могу. Что-то за ноги держит… Наташка!

Наташка и Неля уже бежали к нам. Несколько секунд мне казалось, что они топчутся на месте.

– Да вытащите меня отсюда! – Танька продолжала тонуть. Вода уже подступила ко рту, и Танька говорила сквозь губы.

Я держала ее за руку, Наташка схватила за вторую. Неля стояла рядом и перепуганно глазела, как мы пыхтим. Танька была чугунная. Она буквально вросла в дно ямы, с тем же успехом мы могли бы вытаскивать из земли столетний дуб.

– Держит, – жаловалась она одними губами. За ноги держит, двумя руками, я его чувствую!

– Кого? – Наташка не переставала тянуть. – Болотный грунт? Давай-ка не выдумывай и не дергайся. Струной вытянулась, ноги расслабила…

– Наташа, очнись! – Танька уже истерила. – Ты в шаге стоишь, тебя не засасывает, какой болотный грунт?! Ты плутаешь в шестиметровой яме, ты видела эти лица…

– Кто тебе сказал, что она шестиметровая? Что это вообще старый раскоп, да еще тот самый? Мы бултыхнулись в яму с водой, ямы бывают разные. Но у всех есть берега. Ты не стой, помогай!

Последнее относилось к Неле и, кажется, отрезвило ее. По крайней мере, Неля перестала стоять истуканом и бормотать себе под нос. Она вцепилась в Наташкин ремень и потащила, как дедка за репку.

– Да не так!

Неля отпустила Наташку и опять встала, не зная, как помогать и чего от нее хотят.

Танюха, страшно бледная в этой молочной подсветке тумана, смотрела на Наташку круглыми глазами и пыталась до нее донести:

– Он правда внизу. Я чувствую, что меня держат руки.

– Да, мои и Катькины. Тань, я понимаю, что тебе страшно. Но твой Черный Дьякон не может быть здесь похоронен. Когда он умер, это озеро еще было. Не в нем же его утопили?

– Ты уверена?

– Нет. Понятия не имею, где он закопан.

– Вот-вот. Это же логично: он кучу народу оговорил, и родственники казненных вполне могли утопить его в том же самом озере. Ты вообще знаешь, как он умер? Какие гипотезы существуют?

Танюхина голова торчала над водой и рассуждала о логичности и гипотезах. Наташку это даже позабавило:

– Нашла время! Да и не та он фигура, чтобы гипотезы строить… Соберись!

– А может, это не он сам, а те утопленницы… – бормотала Танька, пытаясь подтянуться. – Бесполезно. Придумайте что-нибудь!

Наташка придумала дать ей свою палку. Танька вцепилась в один конец, мы трое – в другой.

– Тащите!

Кажется, команду поняла только Танька. Она потянула за свой конец так, что казалось, утащит сейчас нас всех, вместе с палкой и мокрыми сапогами, к ядру Земли, не ближе. У меня уже руки онемели, а Танька так и торчала носом над водой. По-моему, она ушла еще глубже.

– Бу-бубу-бубу… – донеслось уже из-под воды. Неоригинально: «Сделай что-нибудь». Я поняла. И Наташка…

Наташка выдернула у нас палку, подскочила и стала изо всех сил тыкать в землю вокруг Таньки, как будто хотела проткнуть невидимого противника там, на дне:

– Тащите ее, что смотрите!

Мы поспешно схватили Таньку за две руки, и дело правда пошло. Вот уже показались плечи…

– Осторожно, ты меня задеваешь!

– Так надо! – Наташка месила палкой, как будто взбивает тесто, а мы тянули и тянули.

Танюха показалась по пояс и вылетела на меня как пробка из бутылки. Я кувырнулась на спину, глотнула водички…

– Все целы? Идем уже! – Наташка подобрала свою палку и быстро зашагала вперед. Танька, прихрамывая, побежала за ней, насколько можно бежать по колено в воде. Мы с Нелей замыкали колонну.

– Страшно было? – Неля вообще-то молчунья, но сейчас ее прорвало. – Здоровенная яма какая, а! Уж метров сто прошли!

Танька молча всхлипывала. А Неля продолжала болтать:

– Может, нас это… Нечистый водит-плутает? Кажется, что вперед идем, а на самом деле – кругами или вовсе на месте топчемся. Я читала…

– Еще одно слово, – рявкнула Наташка, – и ты будешь читать только инструкции к лекарствам! Даже если ты права…

Жабы голосили как резаные. Я когда вспоминаю ту ночь, всякий раз уши закладывает этим жабьим гвалтом. Знать не будешь, все равно заподозришь неладное.

– Успокоились? – Наташка остановилась и достала компас. – Знаю, что китайский отстой. Но другого-то нет.

– А ты помнишь, в какой стороне лагерь?

– Ничего я не помню! – огрызнулась Наташка. – Боюсь, что мы кругами ходим. Запоминайте: северо-запад. Через сотню шагов еще глянем.

Тогда я стала считать шаги. Это помогает, когда чего-то боишься. Считаешь про себя или бормочешь какой-нибудь стишок, вот и голова занята, ей не до мыслей о плохом. Четыре пары сапог синхронно чавкали по воде, считать было очень удобно: чап-два, чап-четыре, чап-шесть…

Дождик перестал. Правда, это было сомнительное утешение: все, что на мне осталось сухим к тому времени, – три волосины в челке. Наэлектролизованные, они тянулись вверх к капюшону дождевика и щекотались по дороге. Да, я помню из той ночи столько всякой ерунды: какой формы была грязюка на сапоге у Нели, какой здоровенный борщевик в яме рос… Но я не помню, как Танюха пропала!

Глава IV. Пещера Черного Дьякона

Я шла последней, я видела всех. То, что Таньки нет, заметила Неля, когда в очередной раз оглянулась.

– Ой! – это сказала я. Неля молча, будто не веря своим глазам, развернулась ко мне, да так и встала с немым вопросом на лице. Может, мне и стоило тогда сказать хоть что-нибудь оправдательное: «Только что здесь была!» или что-то вроде. Но я смолчала и уставилась на Нелю таким же истуканом. Из-за этого Наташка впустую потратила время, чтобы вправить мне мозги.

– Что там? Эй, куда ее понесло?! – Она оглянулась, еще надеясь увидеть Таньку где-то рядом, но по нашим физиономиям поняла, что зря. – И где она? Мажорка, говори давай, чего молчишь?!

– Я не видела…

– Не ври, ты последняя шла. Видела небось и струсила… Что видела, говори? Черный Дьякон, привидения, инопланетяне, я поверю. Не бойся, ну? Бить не буду, только направление укажи! – Она вцепилась в мой дождевик и трясла, а мне и сказать-то было нечего. Так мы потеряли, наверное, минуту.

Потом она меня отшвырнула и быстро пошла назад, водя по дну ямы своей палкой. Мы с Нелей тут же включились. Мы ходили по яме зигзагами, удаляясь друг от друга, насколько позволяла видимость. Мы звали Таньку, перекрикивая жаб. Наташка покрикивала на нас, грозилась меня убить и все водила по дну своей палкой. Я думала: «А что она так хочет найти?», – и отгоняла эту мысль. Я носилась по яме, зачем-то продолжая считать шаги, и остановилась, только когда дошла до трехсот.

В затопленных кустах, где на веточке висел череп, нашелся Танькин сапог. Он стоял на воде, не успел еще опрокинуться и пойти ко дну. Я заглянула внутрь. Я всегда заглядываю внутрь, если вижу на улице бесхозный сапог.

У нас поселок: лес, волки. Зимой с голодухи могут стащить собаку с цепи или скотину. Кто-то добренький мне в детстве рассказал, как съели учительницу. Она шла зимой через лес, уж и не знаю зачем. Поджигала школьные тетрадки, как факелы, чтобы отогнать волков. А потом то ли спички кончились, то ли бумага. Утром нашли только ногу в сапоге, и ту выеденную, насколько хватило длины волчьей морды. С тех пор я всегда заглядываю внутрь, если вижу на улице бесхозный сапог.

– Сюда! – Сапог был, конечно, пустой. Наш недоброжелатель людей не ест, только топит.

Неля тут же подскочила ко мне, тоже увидела сапог, вскрикнула…

– Что там у вас? – Наташка лениво подгребала в нашу сторону, не забывая водить по дну своей палкой. Я молча показала ей свою находку.

– Черт! – Наташка принялась яростно тыкать палкой в кусты, потом плюнула и полезла туда на четвереньках. Голова ее торчала над водой и одними губами шептала все, что стеснялась высказать вслух. Хотя мне нравится думать, что Наташка так молилась, и вообще – тоже человек.

Я обежала кусты и стала ходить туда-сюда с другой стороны, щупая ногами дно. Наташка на четвереньках продиралась ко мне, таща по дну свою палку. «Найду – убью», – читалось на ее лице. Неля осталась стоять, но я ее прекрасно видела.

На дне валялись коряги, камни, длинная трава захватывала за сапоги как руками. Если бы я тогда нащупала на дне хоть что-то, похожее на человеческое тело, я бы, наверное, умерла. А ведь мы искали именно это! Мы, конечно, вопили, звали Танюху так, что, наверное, все жабы в степи слышали. Но будь она жива и в порядке, давно бы нас нашла! Я старалась не думать об этом. Я вообще старалась не думать: шагала туда-сюда, щупая ногами дно и выкрикивала Таньку.

Наташка выбралась из кустов, встала. Вода бежала с ее дождевика радостными ручейками.

– Туда. – И мы пошли за ней, вопя: «Танька!» – так, что в деревне, наверное, слышали.

Неля отставала. Я хотела пропустить ее вперед, но она помотала головой, типа хочу идти сзади. Так и теряешь доверие. Тогда мне меньше всего думалось о таких вещах, я хотела только одного: чтобы с Танькой ничего не случилось. А теперь вспоминаю и осознаю.

Туман опускался. Мы дошли до места, где Таньку засасывало, как в болоте. Наташка ткнула палкой в дно. Послышался «хлюп», и палка, как живая, поползла в воду из Наташкиных рук…

– А может, все-таки болотный грунт? – задумчиво проворчала Наташка, выдергивая палку. – Осторожнее, девочки. – Она посмотрела вверх и зачем-то достала компас: – По-прежнему северо-запад. А ведь мы шли в обратном направлении!

– Компас у тебя отстойный, вот и все, – не выдержала я. Меньше всего меня волновало, что такого может мне ответить Наташка.

– Не без этого, но не настолько же! Похоже, Неля права… А скорее, земля просто намагничена так, что компас не работает. Мало ли тут всякого железа. – Она притопнула ногой, и вода радостно плеснула мне в сапоги. – Вот что, девочки, дальше искать – смысла нет.

– Да ты что?

– Не успела бы она уйти дальше. – Если бы она добавила что-то вроде: «Доигралась, мажорка, прощелкала», – мне все равно бы легче не стало. Она и не добавила. И я молчала. Зато Неля проснулась:

– Вы что, надо же искать! – И нырнула в туман.

Мы побежали за ней, только еще одну потерять не хватало!

– Нелька, стой! – Наташка кричала уже за туманом. Я видела лишь волны воды из-под ее ног, а девчонок уже не видела.

– Эй, меня не забудьте! – Я бежала по этой маленькой спасительной волне, одна, одна, одна…

В какой-то момент я заметила, что уже не слышу Наташкиных шагов, а этот шум и плеск – из-под моих собственных ног. Туман опустился еще и накрыл меня с головой: я видела только туманное молоко да воду под ногами. Попала! Я побежала быстрее в ту сторону, где скрылась Наташка. Это просто туман густой, а на самом деле они близко. Далеко ли можно убежать по воде?! Про Танюху мы думали то же самое. Я бежала, шумно плескаясь и разгоняя воду. А ведь сама себе помехи создаю, девчонок-то из-за меня не слышно!

Несколько секунд я простояла в тишине, осознавая свое положение, и только потом подала голос:

– Девчонки! – Даже крикливые жабы промолчали. Они притихли не тогда, а чуть раньше, я упустила этот момент, да и разве это важно?!

– Ау! – Тишина.

Молоко тумана сгущалось. «Хоть ножом режь», – всю жизнь в поселке живу, а такого еще не видела. Я ткнула в него пальцем и потеряла из виду две фаланги. Так! Надо идти отсюда, пока под ногами еще что-то видно.

Я пошла наугад, ориентируясь только по единственному видимому пятачку под ногами. Такая видимость будет, если натянуть на лицо ворот свитера и смотреть под ноги. В общем, ни черта не видно было. Я прислушивалась и все время вертела головой: в таком тумане напасть могут с любой стороны, пока голову не откусят, не заметишь. Кто? Не помню, чего конкретно я тогда боялась.

Трава цеплялась за ноги, я все время отдергивала их, шла, как танцевала. Кто его знает, что там на дне. Я старалась идти быстро, но сама же тормозила себя, то и дело вскидывая ноги и вертя головой.

– Наташка! Вы где? Не прикалывайся, вы не могли далеко убежать!

Я очень старалась думать, что они меня разыгрывают, но, зная Наташку, сама себе не верила. Они меня не слышат, не слышат, не слышат… Эта мысль стучала где-то в глотке, и я еще судорожней вертела головой и отдергивала ноги.

Под ногами булькнуло. Я отскочила, поскользнулась и села в воду, зачерпнув полные штаны. Отсюда водная гладь была видна далеко: туман опустился почти к самой воде, зато отражался в ней, давая хоть какой-то свет. И я увидела отражение. На гладенькой воде, без ряби, как будто человек стоял давно и не двигался. …Но все-таки он шел. По колено в воде, стремительно, как акулий плавник, не беспокоя воды, как привидение. И прямо на меня!

Я отшатнулась назад, в сноп высокой травы, слабо надеясь, что в таком тумане он меня не заметит. Человек точно не заметил бы, а этот… Его ноги не рассекали воду, и плеска было не слышно. Я бы решила, что он мне мерещится или снится, но только не тогда и не там, в той яме. Нерастревоженная гладкая вода услужливо показывала черты молодого лица, три волоска на переносице и даже поры на носу. Рубахи на призраке не было, только закатанные белые штаны, которые выглядели совершено сухими. Немытые волосы торчали вихрами в разные стороны, и даже бородка – крысиный хвост выглядела сухой.

Лицо мне щекотали травинки, а я думала, как буду удирать с полными штанами воды, а главное – куда? Отражение приближалось. Ему оставалась пара шагов до моего укрытия, вот сейчас…

Белые штаны – отражение в воде прошли прямо над моими согнутыми ногами. Лицо отразилось в полуметре от моего собственного. А над водой по-прежнему никого не было видно. Я только шептала про себя: «Проходи, проходи!» Еще шаг – и призрак потерялся в траве.

Я сидела в той траве еще не помню сколько. Сосчитала до ста, решила, что мало (пусть этот подальше уйдет), и сосчитала до тысячи. Все еще не решаясь выйти, прочла про себя десяток стихов, какие вспомнила, и все смотрела на отражение в воде и слушала: где же девчонки? Замерзла, но как-то мне об этом не думалось. Зачем-то теребила травинку, порезалась, и только это заставило меня подняться.

Я выпрямилась, и вода с меня шумно полилась ручейками, нарушая тишину. Жабы давно притихли, я шумела совсем одна и боялась, что себя выдам. Кровь из пальца смешивалась с водой и лилась в яму розовой струйкой. Скорее, скорее отсюда! Я шагнула, запуталась в траве, дернула ногой и плюхнулась носом в воду! Ногу стянуло, как веревкой.

– Наташка! – В воде мелькнуло чье-то отражение, ногу сдавило сильнее и потянуло ко дну. Вода уже заливалась в рот, земля под ногами стала рассыпчатой, как мука, я ее вообще не чувствовала и медленно сползала вниз.

Набрать воздуха ртом я уже не могла. Вдохнула кое-как носом и вцепилась в пучок высокой травы. Если я отпущу… Пучок оборвался, и вторая моя рука вместе с ним ушла под воду. Я подумала, что так утопающие и хватаются за соломинку. Воздух кончался. Еще чуть-чуть и непрошеный инстинктивный вдох оставит меня навсегда в этом заброшенном раскопе… А потом кто-то дернул меня за воротник, и сразу стало легко.

В обморочном бреду мне виделся лагерь, костер и почему-то Ванька. Он швырял в огонь учебники и радостно выкрикивал: «Все это бред, все не так. А ведьмы вообще не тонут!» Я сказала: «Значит, я не ведьма. Потому что я тону». Он посмотрел на меня, как будто раньше не видел, и ответил: «Сейчас проверим». А потом взял за ноги и швырнул в огонь. Было почти не больно, хотя ноги слегка припекало. Я сказала: «Ведьмы же горят в огне». А он: «Ну вот и ты горишь. А говоришь, что не ведьма». Я тогда совсем запуталась и не стала ему отвечать. Ногам было тепло от костра, и даже носки, кажется, высохли. На плечи больше не давил тяжеленный мокрый дождевик. В руку ткнулось что-то горячее.

– Подъем, утопленница! – Голос был Наташкин.

Я открыла глаза и кинулась ее обнимать. Наташка неловко уворачивалась:

– Мажорка! На вот, пей! – Она сунула мне горячую кружку.

Я поспешно взяла и хлебнула крепкого сладкого чаю. Наташка, следившая за мной краем глаза, тут же выдала:

– Видишь: всюду жизнь! И в яме вон кто-то бывает. Не иначе, какие-нибудь черные копатели. Надеюсь, не прогонят нас.

Я поспешно допивала кипяток: значит, мы все еще в яме? Костер освещал земляной потолок и стены, шеренгу сапог, кордебалет штанов, выложенных на просушку, и Нелино лицо, как всегда, удивленно-испуганное. За Наташкиной спиной на импровизированном столике из пенька лежали нож, хлеб, сахар и пачка заварки. Если бы не они, я бы решила, что мы залезли в чью-то огромную нору. Собственно, это и была нора, точнее, пещера. За моей спиной в проеме выхода клубился туман.

– Где мы?

– Сказано тебе, в яме! Заночуем здесь, надеюсь, утром туман развеется. Хватит ночью по воде скакать, как лягушки.

– А это? – Я повела рукой по сторонам.

– Ничего пещерка, да? Неля нашла. Надеюсь, хозяин не явится или хоть не прогонит. Обстановочка, как видишь, спартанская, но…

– Нет-нет, мне все нравится! – Отчего-то я побоялась, что Наташка скажет что-то вроде: «Не нравится – вали под дождь».

Ноги отогревались. Кипяток разливался по жилам, банально, зато правда. В носу еще пощипывала вода, ну да после часов, проведенных в яме, это было терпимо. Только Таньки не было. Я отдала Наташке пустую кружку:

– Спасибо, что вытащила меня.

– А это не я, это Неля. Я бы тебя, мажорку, сама утопила. Танюху не нашли…

Я промолчала, потому что должна была промолчать, а Неля простодушно завела рассказ, как меня спасали:

– Мы случайно на тебя наткнулись! Ты чего не кричала-то? Мы шли-шли, я смотрю: чьи-то волосы под ногами! Испугалась, конечно, а потом сообразила, дернула…

– Рассказывай-рассказывай. – Наташка захихикала. – Она думала, Кать, ты уже неживая. Дернула за шиворот, а ты как вынырнешь с вытаращенными глазами! Вдохнула и вырубилась. Неля как завизжит!

Кажется, первый раз она назвала меня по имени. Всем приятно спасти человека.

– Спасибо.

– Пожалуйста, коль не шутишь. Давайте-ка спать!

– Здесь?! – Само вырвалось, и я сразу поняла почему. Где, а главное, кто хозяин этой ямы? Вот этой кружки. Этого ножа, кто хозяин? Кому вообще придет в голову окопаться здесь, на заброшенном раскопе? И не его ли, этого сумасшедшего, я видела час назад.

– Извини, мажорка, места в пятизвездочных палатках сегодня простаивают без нас. Впрочем, ты можешь выйти и заночевать на свежем воздухе. – В Наташке вновь проснулась Наташка, и мне даже стало спокойнее.

– Но…

– Ты что-то хочешь мне сказать?

Я рассказала, что видела, пока бродила одна. И поделилась своими подозрениями: не его ли это пещерка. Неля тотчас потянулась натягивать еще мокрые штаны, но Наташка остановила ее:

– Прекрати! Не знаю, что она там видела, но встретить это снаружи у нас шансов не меньше. Здесь хотя бы сухо. Возражения есть?

Я замотала головой, потому что Наташка была права. Хотя все равно страшно.

– Молодцы. Будем вахту держать. Все равно должен же кто-то поддерживать огонь. Мажорка, ты первая. Отдохнула небось под водой?

Бесит меня ее солдафонский юмор! Спорить я, конечно, не стала, взяла у Наташки палку и, пока девчонки укладывались, ворошила сохнущие штаны у костра.

– Только не говори: «Спокойной ночи», – примета плохая, – проворчала Наташка, уже кутаясь в подсохший дождевик. – Буди, если что, сама не геройствуй.

Я только кивнула, потому что боялась ляпнуть: «Спокойной ночи». А Неля все-таки ляпнула, за что получила подзатыльник от Наташки.

Девчонки уснули быстро. Я даже позавидовала: как они смогли уснуть здесь, после всего, что видели? Они спали так безмятежно, будто мы в лагере, а утром поедем копать. Я сидела у горы сухих веточек и подкидывала потихоньку в костер. Спасибо хозяину пещеры: мы бы в дождь на затопленном раскопе ни одной сухой ветки не нашли.

Ладонь засаднило. Осока оставила длинные глубокие царапины, окровавленная ладонь слипалась так, что было толком не разогнуть.

Я отодвинулась подальше от огня и потихоньку выглянула из пещеры. Было еще темно, значит, не так уж много времени мы бродили по яме: летом рано светает. И неизвестно, сколько еще до утра. Туман теперь стелился по самой воде так, что ее было не видно. Наступишь, как в сугроб, и провалишься. Выше тумана тоже ни черта не было видно: темно же!

…И если тот, кого я сегодня встретила, придет в пещеру, я его просто не увижу. Сам невидимка, и отражения нет: воду заволокло туманом. С этим я быстро придумала, что делать: сбегала с кружкой, набрала из ямы воды и налила у входа в пещеру приличную лужу. А то где я ночью зеркало найду?

Совершив этот подвиг, я даже успокоилась: подкинула веточек в костер, вскипятила себе еще воды и устроилась на посту с кружкой, чтобы видеть лужу. Меня потянуло в сон, но внутренний голос будто толкал под ребра и шептал: «Не спи, не спи!» Никто из нас троих не захватил часы. И как я должна узнать, что моя вахта кончилась и пора будить кого-нибудь из девчонок? Спать я, конечно, боялась, но засыпала, засыпала неумолимо, полночи в яме дали о себе знать. Раза три я клюнула носом, но потом придумала сжимать и разжимать порезанную ладонь. Порезы болели, и я просыпалась.

В сонную голову лезли нехорошие мысли: что, например, я буду делать, если вот сейчас в луже у входа отразится знакомое уже лицо? Туман осел, и наш костерчик небось из ямы далеко виден… А если эта пещера – ловушка? Зачем призраку дрова, чай, сахар? Нас – промокших приманивать! Чтобы взять у костра тепленькими и спящими…

Я уставилась в лужу: а делать-то что? Ну если вдруг вот сейчас?.. «Не если, а когда», – поправила я сама себя и зачем-то потянулась к хворосту… Что, крестик связать из двух палок? Очень мне не хотелось опять выходить наружу, но, кроме травинок, связать палки было нечем. Я высунулась, вырвала клок травы, какой повезет, да так, с корнями и землей отнесла в пещеру.

Сложно было вязать кресты и одновременно поглядывать в лужу. Мне все казалось, что стоит отвести глаза, как призрак тут же войдет, а я не увижу, не успею. Ему ведь только лужу перешагнуть: раз – и опять невидимка. Кресты я втыкала в землю по кругу. Где-то читала или в кино видела, что от нечистой силы можно спастись, очертив себя кругом. Это оказалось нелегко: мы с девчонками, костром, штанами и сапогами заняли почти всю пещеру. Очерчивать нас правильным кругом не хватило бы места. У меня получился почти овал из маленьких палочных крестиков. Для надежности я очертила его палкой по земле и снова села ждать.

Сон ушел. Я не стала будить девчонок, натянула подсохшие джинсы, чтобы встретить нечисть при полном параде, и уставилась в лужу. В ней блестели отсветы костра и еще был виден земляной потолок. Я думала: «Вот сейчас покажется лицо, и главное не закричать. В кругу, если ничего, что он овал, нечисть не должна нас видеть.

В луже мирно поблескивало отражение земляного потолка. А сама лужа высыхала! У нас же костер тут, тепло! А я только тогда заметила, когда она стала совсем с блюдце. Ее запросто можно было обойти! И, может быть, хозяин пещеры уже…

Я изо всех сил таращилась то в лужу, то по сторонам: неужели он уже здесь? Ну покажись, ну выдай себе хоть ветерком… Хотя нет, лучше не надо! Или…

Дым от костра летел мимо меня к выходу из пещеры. Совсем рядом: руку протяни – и она будет в дыму. И вот на этом расстоянии от меня – только руку протяни, дым разбивался на две дорожки, будто встречал препятствие. В облаке дыма был силуэт. Высокий, с обозначенной головой и плечами. Клубы дыма стелились по невидимому гостю.

Зачем-то я уставилась в лужу, хотя призрак стоял дальше, то есть ближе. Ближе ко мне. И не мог уже отразиться в жалком блюдце воды у входа. Я замерла, как лось, при виде слепящих фар. Главное – молчать. И чтобы девчонки не проснулись и не выдали нас воплями. В кругу призрак не должен нас увидеть. Наверное.

Дым колыхался и тек на выход, а силуэт оставался на месте. Он резко поднял руки (в дыму было видно каждое его движение) и стал делать странные пасы, как будто колдует. Дым протекал между растопыренными пальцами, мне казалось, что по рукам я вижу выражение его лица, недоуменно-раздраженное: «Что здесь еще?» Я поняла: он щупал стену. Ту невидимую стену, которую образовал мой кривенький круг из веточек, связанных крестом. Призрак шагнул в сторону, продолжая елозить ладонями в воздухе, он искал брешь! Брешь в невидимой стене, а кто его знает, вдруг найдет?! Кресты мои стояли неровно, я делала их второпях и не озаботилась эстетикой. А сейчас жалела.

Еще шаг – и призрак вышел из облака дыма. Я потеряла его из виду, и сразу стало не так страшно. Конечно, это неумно – храбриться, когда на тебя могут напасть в любой момент и с любой стороны, но, когда я его не видела, мне правда становилось легче. За эти шесть секунд, шесть призрачных шагов я успевала прийти в себя и всерьез поверить, что никого тут нет, кроме девчонок и меня, что скоро мне захочется спать, и тогда придется будить кого-нибудь из них, чтобы дежурили… Но призрак возвращался в дым, и все начиналось снова. Три длинных шага, прекрасно видимых мне, эти пасы руками… Казалось, он притворяется, что не может пройти сквозь стену. И только я отвернусь… Призрак выходил из дыма, и я опять выдыхала: нет ничего, нет… У меня опять было шесть шагов, чтобы прийти в себя.

Я вздрагивала каждый раз, когда силуэт появлялся в дыму. Больше всего хотелось выскочить ему навстречу, чтобы это хождение уже прекратилось и не повторялось никогда. К счастью, ноги одеревенели настолько, что я так и не смогла. Или не решилась. Я прекрасно понимала, что раз он до сих пор не ворвался в круг, значит, и не ворвется, не сумеет. И можно не обращать на него внимания, даже лечь спать… Ха! Я тогда только представила, как ложусь, усилием воли или чудом засыпаю, неловко поворачиваюсь во сне, выставляю за круг хотя бы кончик пальца… Нет! Очень хотелось подобрать ноги, но я, кажется, вообще не могла шевелиться. Отстраненно посмотрела на девчонок: они-то спали, как им удобно, и в любой момент могли пересечь линию крестов. Я тогда думала, что ежели что, я не побегу им на помощь. Я не смогу встать, не смогу схватить, например, крест или полыхающую ветку из костра, чтобы вступить в борьбу с хозяином пещеры. Так и буду сидеть, дрожать от вида силуэта в дыму и отдыхать в перерывах. Всю ночь, а может быть, и весь день и следующую ночь. Я никогда не проголодаюсь, это невозможно здесь. Я никогда не привыкну, для этого надо сойти с ума. Я никогда отсюда не выйду! Только здесь я в безопасности, пока сижу в кругу и пока горит костер.

Про костер я совсем забыла. Огонь уже почти погас, когда я спохватилась и кинула туда палочку. Две палочки, связанные крестом. Пламя жадно схватило мой крест и, прежде чем я успела сообразить, что натворила, травинка сморщилась в огне, и палочки рассыпались двумя головешками.

Меня тут же схватили за плечо и сильно сжали пальцами, как будто нарочно оставляя след.

– Докумекала. – Голос был молодой. Пальцы сильнее сдавили мое плечо, а я не то, что вырываться, шевельнуться-то не могла, только вскрикнула.

Проснулась Наташка. Она осовело глянула на меня, пробормотала: «Не ори, мажорка, сейчас я тебя сменю», – и рухнула обратно. Она не видела, что происходит! Я тоже не видела. Мое плечо вывернули назад, дернули так, что я боком прошла через брешь в кругу, задев спиной и лбом невидимую стену. Призрак волок меня наружу, а девчонки спали, как ни в чем не бывало.

Я пахала спиной земляной пол, вопила, уже не помню что и впивалась ногтями в порезанную ладонь. Было больно и очень хотелось разжать, но я почему-то не могла. На улице призрак схватил меня за второе плечо и поволок дальше уже задом наперед. Ноги плюхнулись в ледяную воду, но у меня появилась опора. Я оттолкнулась, рванула вперед и чуть не выбила себе оба плеча. Он держал крепко. Так крепко, что я не чувствовала даже шеи: голова была сама по себе и в тепле, ноги и все остальное – в ледяной воде затопленного раскопа, а шеи не было.

Светало. Туман потихоньку рассеивался, и я видела, как удаляется спасительная пещера в стене раскопа.

– Наташка!

В лицо врезалась холодная вода: призрак макнул меня головой. Несильно макнул, так, типа «Не вопи», а мне казалось, он меня утопит. И еще я думала о Таньке: увижу я ее теперь или ни я, ни она уже никогда и никого не увидим?

Вода за мной расходилась волнами. Уже можно было разглядеть дно: травинки, коряги, глина. В воде отражался мой похититель: тот парень, с которым я столкнулась тут вчера вечером. Лицо молодое и нестрашное, увидела бы на улице – не заметила, просто никакое лицо. Оно ничего не выражало, хотя в отражении мне плохо было видно.

– Вы меня куда?

Молчит. Я дернулась еще раз и еще раз глотнула воды. И этот опять ничего не сказал. Немой он, что ли? Хотя нет, в пещере я же слышала это его: «Докумекала».

Я смотрела на затопленную яму, не такая уж она большая, когда тумана нет. Берег был всего метрах в двадцати от нас, а самое главное – дальше в степи темнели крыши деревенских домов!

Мне казалось, я слышу собачий лай и как гремит жестяное ведро у колодца. Как шуршат чьи-то сапоги по мокрой траве. Они там, а я здесь! Пропадаю в руках безумного привидения в паре сотен метров от людей. Я утону, а они затопят печку и поставят на плиту чугунок с кашей. Я буду лежать на дне, а они пойдут копаться в огороде, где даже колорадский жук будет счастливее меня, потому что проживет еще пару часов. Несправедливо было так, что в носу щипало. Я набрала воздуха, изо всех сил оттолкнулась ногами…

Где-то закричал петух. Я плюхнулась в воду, вскочила и пробежала несколько шагов, пока не столкнулась с Наташкой.

Глава V. Пятно

– Расскажи кому, ведь не поверят, да еще и в психушку отправят.

– Не отправят. С учетом того, что Таньку до сих пор не нашли…

– …Еще и затаскают по судам-кабинетам! Тебе-то, малолетка, нечего бояться, а нам…

– Девочки, а вы уверены, что мы уже не в психушке? Вон и решетки на окнах, и ручки в двери нет…

На окнах действительно были решетки (первый этаж), и дверь явно повидала на своем веку буйных пациентов. Но мы с Наташкой дружно заржали, потому что над Нелей невозможно не ржать. Особенно когда все в относительном порядке, мы не в яме, а в теплой больнице, и жить будем.

Девчонки плескались под душем. Я сидела на банкетке, типа жду своей очереди, а на самом деле просто не решаясь раздеться. У меня еще были сомнения в первый день, а теперь я точно видела, что одна такая. Было даже обидно от такой несправедливости: по яме болтались вместе, а отметина осталась только у меня.

…Хотя Танька вообще пропала. Уже вторые сутки ее безуспешно искали. Кинологи с собаками, грузовик с преподами, даже волонтеры, кто с чем, вторые сутки обшаривали весь полигон, а еще деревню, город и лес… Мы, лежа в своей больнице, вечерами выбирались в холл посмотреть местные новости, где только о Таньке и говорили. Наверное, каждый когда-нибудь мечтал попасть в телевизор. Вот человеку и «повезло».

А у меня – просто отметина. Плечо, выставленное дьяконом, еще болело, и на нем-то и появилось это странное пятно. Я старалась думать, что это родинка, неудачно сведенная Тетьнюсей перед самым моим отъездом. Но что же я, не помню, как она выглядела? Нет, то было другое пятно. Как будто пальцы дьякона оставили след. Четыре отпечатка: два – повыше, два – пониже соприкасались кое-где, получалось нечто вроде бабочки на трафарете. И был это не синяк: цвет темно-коричневый, почти черный. Девчонкам я почему-то боялась показать и сидела себе на банкетке, типа жду своей очереди.

– Вас из института не выгонят из-за меня? – Я чувствовала себя виноватой в этой истории. Хотя, если кто-то и заслужил по шее, так это мальчишки. Кто нас посадил в этот чертов грузовик?! Из-за кого мы оказались в этой чертовой яме? То-то. А самое обидное, что я их, скорее всего, больше и не увижу, мальчишек этих. После выписки нас наверняка отправят домой.

– С чего ты взяла, мажорка? За такое не выгоняют. Вот незачет по практике – запросто. На автобус до дома мы себе точно заработали, так что, практику не зачтут… Тебе-то что?! Мать расстроится…

– А моя не ругалась даже! – по-детски похвасталась Неля. – Сказала: «Слава богу, что вас нашли», – а о зачетах и не вспомнила.

– Ничего, осенью вспомнит, – обнадежила Наташка. – Моя вон уже спрашивает, как я думаю пересдавать. Так что не радуйся.

Родители Наташки и Нели осаждали больницу днем и ночью, кидая в окно апельсины по одному, потому что весь пакет сквозь решетку не проскакивал. Танькина мать нарезала круги по городу и полигону вместе с волонтерами. Моя мать не приехала. Подозреваю, что отец ей ничего не сказал. Да и сама я не рвалась докладывать о своих приключениях в яме. На звонки матери я отвечала честно: «Все хорошо, читаю журнал»; «пошла обедать»; «противная тетка гоняется за мной с мокрым полотенцем», не уточняя, где конкретно это все происходит. Боялась, что если мать узнает, то меня с отцом больше вообще никуда не отпустит.

Наташка выключила воду и выскочила, замотавшись огромным полотенцем:

– Сама-то пойдешь?

Я помотала головой.

– Правильно, не хватало, чтоб еще мы тебя-мажорку ждали… Неля!

Неля тоже вышла и лихорадочно вытиралась, стараясь не отстать от командирши. …Отметина была у меня одной, точно.

Я встала и потихоньку приоткрыла дверь в коридор. Свет уже погас, только над столиком дежурной медсестры горел маленький ночник. Сейчас она пойдет по палатам, увидит, что нас нет, и всыплет за то, что с температурой полезли под душ, да еще после отбоя… От этой мысли самой стало смешно. После ночи в яме какая-то медсестра просто не могла восприниматься как опасность. К тому же ее на месте не было! Я кивнула девчонкам и первая проскочила в палату.

– Уф! – Наташка тяжело плюхнулась на кровать и стала быстро-быстро вытирать волосы, как будто хотела добыть огонь. Кажется, она все-таки боялась втыка от медсестры: войдет, увидит мокрую голову…

– Нелька, вытирайся! Всех заложить хочешь?! Если медсестра твои мокрые сосульки заметит, нас и отсюда попрут. Во везуха… – Она вздохнула, как будто уже едет домой.

У меня запищал телефон. Эсэмэска от отца: «Сказала: найти можно, сделать прежней – никогда. Отговаривала от поисков и сама не показала места: грех, говорит. Ненормальная какая-то. Выздоравливай».

О том, что видели в яме, мы с девчонками решили никому не говорить: не поверят, да еще, пожалуй, и в самом деле отправят в психушку. Я уже сомневалась, правильно ли это, вдруг наша невероятная правда поможет найти Таньку? Вот и шепнула потихоньку отцу, чтобы заглянул к местной знахарке, не объясняя, зачем-почему. А теперь от него пришла эта эсэмэска: «Найти можно, сделать прежней – никогда». Я, конечно, показала девчонкам, но лучше бы не показывала.

– Неужели она так покалечилась, что лучше не искать, а дать умереть спокойно?

– Запросто! Ударилась головой и стала овощем. То-то матери будет радость!

– Не говори так! Мне кажется, тут другое…

– Мы же договорились! Никакой мистики с нами не происходило: заблудились в тумане, всю ночь бродили кругами по колено в воде. Простудились. В бреду с температурой и не такое привидеться может. Так что береги свою хрупкую детскую психику и постарайся забыть…

– Но Танька пропала!

– Я в курсе. Твои предположения?

– Он ее заколдовал!

– Угу. Призрак Дьякон Хоттабыч. Превратил в табуретку, чтобы было на чем сидеть в пещере. Я-то думала, они бесплотные, таким табуретки ни к чему. Да и пещера…

– А мне кажется, он нас так заманивал.

– И мне! Дрова, заварка, сахар…

– Жлоб! – буркнула Наташка. – В другой раз меньше чем на торт не поймаемся. Правда, девочки?

– Я серьезно! Иначе правда непонятно, кто в той пещере живет.

– Проехали. Танька-то при чем? Она безо всякой пещеры пропала. И я не верю, что мажорка ничего не видела.

Я тогда сама себе не верила. За те тридцать часов, что мы провели в больнице, я, наверное, сорок раз пыталась восстановить в памяти тот эпизод. Дождь, туман, яма, Танькина спина, грязюка в форме бабочки на Нелином сапоге… А потом сразу Неля оборачивается, и я наконец замечаю, что Таньки нет. Секунда прошла или час, момент исчезновения как будто выдрали из моей памяти.

– Отвали. – Я тогда сама вышла в коридор и встала там у окна пересчитывать болтающих на крыльце медсестер и думать, что дальше.

Очень хотелось малодушно забыть все произошедшее, даже Таньку. Особенно Таньку: мы знакомы-то были всего неделю, чего я должна по ней убиваться? Но яма не отпускала. Прошло слишком мало времени, и я еще помнила каждую минуту, проведенную там. Ну, кроме той, когда Танька пропала.

На крыльце стояли три медсестры, нечетное число – хорошо. Да не для чего, просто так хорошо. За неделю на раскопе я будто позабыла своих тараканов: не ступала по одной полосе, не пересчитывала землю лопатами. Стоило сменить обстановку на менее дикую, как я вернулась к прежним заскокам. Кактуса и дощатых мостков здесь нет, я пересчитываю медсестер на крыльце и ставлю тапочки у кровати ровнехонько вместе, носами в проход.

На крыльце стояли три медсестры. Алла (самая противная) увидела меня, показала кулак и замахала руками, типа «иди спать, отбой давно был». Я отшагнула за штору. Сама знаю, что мне делать. Предыдущая ночь в больнице мне совсем не понравилась, но я тоже ничего не сказала девчонкам: Неля будет ныть, что ей страшно, Наташка не поверит… Засыпать было боязно: я хотела сбежать на крыльцо, на лестницу, в туалет, куда-нибудь, где свет горит всю ночь, и там до утра перекантоваться. Вот как это сделать, чтобы Алла не застукала?

– Не дуйся, мажорка, давай назад. – Наташка выглянула из палаты. – Сейчас эта придет, увидит, что тебя нет, всем нам устроит!

От Наташки это звучало как извинение, да и насчет медсестры она была права.

– Только не воображай, что я купилась и правда в чем-то виновата!

Я вошла за ней в палату, плюхнулась на кровать, и почти сразу по коридору застучали каблуки.

– Идет! – Неля подмигнула и выключила ночник.

Мне до выключателя было далеко, я цапнула какой-то больничный журнал и сделала вид, что читаю.

– Не спите, девочки? – Противная Алла приоткрыла дверь, но вся не вошла, только просунула в проем кудлатую голову. Ее соломенная челка опережала нос на добрых десять сантиметров.

– Ложимся уже.

Алла кивнула так важно, что мне захотелось подложить ей на стул шоколадку без обертки. Ну нельзя же с такой заносчивой миной жить!

– Не засиживайтесь. Вам сейчас очень важно высыпаться.

– Ага, ага…

– И запирайтесь, а то тут по ночам разное происходит!

У меня екнуло в животе. Неля распахнула глаза, как кукла, позабыв о конспирации. Даже Наташка напряглась:

– Что?

– Всякое, – пожала плечами Алла. – Мужики на втором этаже, а они не умеют болеть спокойно. На прошлой неделе, например, один обмотался туалетной бумагой и пришел ночью в палату. Визгу было!

С досады я чуть не запустила в нее журналом, но в последний момент изменила направление, и журнал улетел к Наташке. Она поймала, не пойми кому сказала: «Спасибо», – не меняя своей вечной противотанковой мины. А эта Алла важно кивнула и ушла навсегда.

Одни говорят, что ее нашли повешенной в душе, другие – что она пила чай и захлебнулась. Циничная Наташка предлагала не размениваться на бытовую скукоту и считать, что Алла отправилась в кругосветное путешествие, где ее сожрал аллигатор. Даже в этой версии фигурировала вода… В новостях, которые я с момента попадания в больницу ни разу не пропустила, про Аллу молчали. Похоже, ее совсем никто не искал. И никто не видел.

– Запирайтесь так запирайтесь. – Наташка забаррикадировала дверь пустой кроватью, улеглась к себе и выключила ночник:

– Не засиживайся, мажорка. Свет в глаза долбит.

Пришлось и мне выключить ночник. Сны навалились ворохом, как белье из переполненного шкафа. Через минуту я уже забыла, что не собиралась спать, а хотела смотаться куда-нибудь, где всю ночь горит свет.

Мне снова снился Рыжий Ванька. Он стоял у того же костра и опять швырял туда учебники, но почему-то школьные, по зоологии.

– Все не так! – выкрикивал он. – Все брехня! Жаба может прожить лет восемьдесят, как человек! Только зрение у нее паршивое…

Я спросила:

– Откуда знаешь?

– Увидишь! – грозно пообещал Ванька и превратился в карандашный рисунок самого себя.

Графитные линии разбились на пунктир, побелело ночное небо. Я видела пунктирный рисунок черным карандашом на белом листе бумаги. Даже языки костра были пунктирными. Нарисованный Ванька швырял в костер нарисованные учебники и покрикивал:

– Ну как?

«Я что, теперь жаба?» – хотела спросить, но получилось:

– Ква?

Я уставилась на свои руки, но паршивое жабье зрение прилежно показывало пунктирные пальцы. Вот и разбери, чьи! Я посмотрела на ноги: стопа и стопа, не поймешь, человеческая или жабья. Кто же я?

– Если не видно разницы, зачем платить больше? – развеселился Ванька.

Я стала ему кричать, чтобы объяснил наконец, в чем дело, и не валял дурака. Но у меня выходило только жалкое кваканье.

– Расквакалась к дождю… – буркнул Ванька и пропал.

Я села на кровати. Вокруг была уже нормальная человеческая темнота и руки-ноги были мои собственные, точно. Наташка и Неля спокойно спали. В окно чуть заглядывал свет фонаря, и мне хватало его, чтобы разглядеть в темноте себя и девчонок. Луч падал на стену рядом с моей кроватью. В луче стояла тень человека.

Я оглянулась в робкой надежде, что это Алла зашла, пока мы спали, или кто-нибудь из девчонок успел вскочить. Никого, только эта тень. Дьякон!

Он шевельнул плечом и, кажется, хмыкнул, я услышала очень похожий звук. Он нашел меня, впрочем, еще вчера, но я все надеялась, что мне снится. Пятно на плече заболело, как будто его опять схватили, но тень больше не двигалась. Дьякон мог стоять справа от меня, а мог и в ногах. Слева – окно, забранное решеткой. Куда бежать?

Я вскочила ногами на кровать, и тень пропала. Секунду спустя, перепрыгивая через спинку, я сообразила, что монах просто присел. Догадывался, что сейчас будет. Я приземлилась на холодное и мягкое, нога соскользнула на пол по какой-то дерюге, а вторая так и осталась висеть в воздухе, хоть я и чувствовала опору. Снизу раздался запоздалый вопль. Я зависла в нелепой позе и руками чувствовала, как покрывается потом ледяная призрачная спина. Нет, скорее это были мои ладони. Исход один: сейчас я соскользну, он разогнется… Ох, чехарда! Надо было с вечера начертить круг! Как я не подумала, как быстро забывается все плохое…

Опора шевельнулась. Я не стала ждать, пока скинут, спрыгнула сама, подскочила к двери, рванула на себя пустую кровать…

Ледяная рука схватила меня за плечо и дернула назад. Отчего-то показалось, что пальцы дьякона попали аккурат на старые следы. Я чувствовала: каждое из четырех пятнышек, будто пробили строительным степлером. Плечо сразу же онемело, и стало светло.

Темная палата превратилась будто в белый бумажный лист. Пунктирными рисунками в воздухе болтались спящие девчонки, высоко-высоко, над уровнем зрения. В глубине палаты, там, где было окно, шевелилась ветка дерева, а перед ней стоял он. Карандашный пунктирный рисунок подробнейше изобразил все черты лица, у девчонок я видела контур – и все, а здесь… Поры на носу, сросшиеся брови, рубахи нет, штаны из дерюги (я видела даже волоконца ткани). И он был высоченный. Как фонарный столб, как дом в городе на несколько этажей, как…

Перед самым лицом возник пунктирный прямоугольник и попер на меня! Я отпрыгнула, не сразу сообразив, что это просто дверь. Она тут же пропала, впереди опять была белая пустота. Совсем не хотелось выходить из палаты в эту пропасть, но сзади на меня уже падало здоровенное бревно! Откуда? Тогда мне было не до бревен, а сейчас все ясно: дьякон просто притопнул ногой, чтобы выгнать меня поскорее. Я скакнула в белую пустоту, и он вышел за мной, прикрыв дверь.

Хотелось бежать, но я не видела куда. Сразу вспомнила белое молоко тумана в яме. Опять! Опять убегать вслепую неизвестно от кого! Старательно вспоминая, где здесь в коридоре стулья, а где пост дежурной медсестры, рванула вперед и с ходу влетела носом в кадку с пальмой. Я увидела ее только в прыжке, когда летела навстречу и затормозить уже не могла. Несчастный кусок пластика так ударил по мозгам, что я наконец осознала.

ЖАБА! Он превратил меня в жабу, как Ванька во сне… Жить я буду долго, только зрение у меня паршивое…

Первым порывом было выскочить, сбежать из жабьего тела. Я и вскочила и поскакала по коридору, как ошпаренная. По полу за мной оглушительно шлепали лапы, жабьи лапы, мои собственные!

Я больше не попаду ни домой, ни в школу. Девчонок увижу, если захочу, но они швырнут в меня чем-нибудь тяжелым или так разбегутся. Я буду жить в холодной воде, днем и ночью: ни пледа, ни компьютера на болоте нет. А зимой усну, чтобы проснуться опять жабой. Тогда я пойму, что мне не приснилось. Заплачу, упрыгаю в степь и попрошу там, чтобы кто-нибудь раздавил меня сапогом. Вот так: «Ква-ква!» Долго орать придется, в степи не ходят толпами. Тогда я отправлюсь в деревню, и прыгать буду долго-долго. По дороге буду перекусывать черными мухами, выстреливая в них липким языком. Тонкие мушиные лапки будут противно щекотать небо… Уже от этого затошнит, а ведь надо еще и проглотить! Когда-нибудь, года через два, я припрыгаю домой, скажу: «Здравствуй, мама! Дай мне борща или лопатой по башке». Мне тогда станет легче, потому что борща жабам обычно не наливают.

Хотя домой, пожалуй, далеко. Я столько не допрыгаю. Скорее всего, чертов дьякон меня выловит. Сунет в карман своих древних штанов, чтобы лапы унизительно торчали, и отнесет к себе в яму. У него тех жаб – целая коллекция. Рота. Взвод. Кунсткамера. Хор. Я впишусь в тот жабий хор. Сколько их там было! Сотни! Тысячи, на каждом шагу, как они орали! Мне тоже хотелось орать. Они ведь предупреждали нас тогда: не лезьте, бегите! Теперь и я буду в том хоре. Пятая жаба в десятом ряду, заходите послушать, если жизнь не мила.

Черный Дьякон шел за мной, но я ловко удирала дальше по коридору. Зрение оказалось не таким уж паршивым: пока прыгаешь, видно было все. Даже то, что не движется. Остановка делала меня почти слепой, и я скакала вперед. Дьякон шел за мной молча. Даже не торопился, чего ему торопиться, сейчас я наткнусь на дверь и меня можно брать голыми руками. Да, то, что было позади, я тоже видела, не поворачивая головы. Не думаю, что вообще смогла бы повернуть голову.

Я лихо пропрыгала мимо поста дежурной медсестры, услышала Алкин визг и даже обиделась: жабу она не видела, что ли?! В меня полетел журнал, медсестра вскочила и побежала прочь. Дьякон прибавил шагу. «Догонит!» – Я запрыгала еще быстрее, но гнался он не за мной. Обогнал, чуть не наступил и хлопнул дверью на лестницу, куда побежала медсестра…

Она-то ему зачем? Если бы я тогда знала, что Алла пропадет, все равно ничего не смогла бы сделать. Тогда я даже не боялась за нее по-настоящему, то ли привыкла, что дьякон гоняется за нами, то ли оттого, что она противная. Таким везет, с ними не может случиться ничего дурного, так я думала. И вообще, мне было все равно. Жабам это простительно.

Я спряталась под стулом и сидела там тихо-тихо, прислушиваясь к звукам на лестнице. Сперва там топали, долго, столько нельзя бегать по лестнице двухэтажного дома. Ну если Алла не носилась вверх-вниз. Потом хлопнула дверь, но на этаж никто не вошел, похоже, они забежали наверх или выскочили из больницы. Выглянуть в окно мне тогда не пришло в голову, поэтому я до сих пор не знаю, что случилось с Аллой. Болтают разное…

Я перебирала лапами, чтобы рассмотреть их. Жабье зрение меня щадило: я видела те же пальцы, а серой жабьей кожи и бородавок мой глаз не улавливал. И еще я сразу поняла, куда пропала Танька. Даже не думала о ней, а вдруг поняла, сразу, одним ударом. И что значили эти знахаркины слова: «Отыскать можно, сделать прежней – никогда». Ни-ког-да.

Страшное слово, я раньше не думала о нем. Даже когда дед умер – слишком маленькая была. Я привыкла, что за июлем приходит август, когда созревает все, что ты за лето напахала, а за зимой – весна. Ничто плохое не может длиться вечно, и даже мой братец иногда бывает вполне сносным. А тут – никогда. Безнадега, оглушительная, как визг электрички, сверлила где-то в голове, где у жаб драгоценный камень.

Тогда я стала искать положительные стороны своей новой шкуры. Получалось, что самое лучшее в ней – близкая смерть. Меня все равно кто-нибудь раздавит, слопает или сама сгорю на солнышке, я ведь совсем не умею быть жабой! И этот дьякон… Не для красоты же мы ему нужны! Может, он творит какие-нибудь ритуалы с жабьими жертвоприношениями или что-то в этом роде…

Дьякон! Я совсем забыла о нем. Может быть, сейчас, пока я сижу и ничего не вижу, он уже подкрадывается… А и пускай! Утащит меня к себе в яму, я там встречу Таньку. Мы поболтаем о своем земноводном, споем, и будем безропотно ждать, что же дальше. Потому что уже все равно.

Эта мысль мне понравилась. А куда еще идти? В яме хотя бы своих увижу… Я выбралась из-под стула и поскакала по коридору в поисках вражины. Пусть несет меня в свою яму. Я что сама туда прыгать должна?! Это сколько ж километров отмахать надо…

В коридоре было пусто. Алла не вернулась, и Черного Дьякона нигде не было. Я рассеянно допрыгала до двери (распахнута, эта Алла даже прикрыть за собой не соизволила), поквакала даже. Было уже непривычно, что никто за мной не гоняется. Выскочила на лестницу, а потом и на улицу.

Асфальт больно вгрызался в лапы. Ко мне подлетела муха и тут же защекотала небо лапками. Фу! Я даже не помнила, как поймала ее, вот они, рефлексы! Выплюнуть не получилось, и я, кажется, чувствовала, как она щекочется в желудке. Может, и было в моей жизни что-то противнее, но тогда мне казалось, что лучше разок почистить выгребную яму. От ужаса я скакала наугад, вперед и вперед… Комары, как назло, летели прямо на меня и тут же оказывались во рту, а я по-прежнему не замечала, как это происходит. Было ужасно мерзко в этой шкуре, и люди-то жабами брезгуют, а быть такой – еще гаже.

Ветер был сильный, я замерзла (и с жабами это случается) и все скакала, скакала, не зная направления. Потом, помню, начала мечтать о теплом террариуме с лампочкой и газетками в углу. Чтобы читать, пришлось бы, наверное, прыгать непрерывно, и то не факт, что получится. Ну да у меня впереди много лет.

Через какой-то час (а может, и нет, кто его разберет этот жабий отсчет времени) я выскочила за территорию больницы, на шоссе. Подвези меня, машина! Или так раздави. Асфальт взгрызался и царапался, я все равно прыгала по середине дороги, уже ни о чем не думая и ни на что особо не надеясь. Прыгала, куда лапы несли, пока несли. Еще думала, замечу ли рассвет: мне ведь все виделось на белом фоне, а на дворе была ночь. А если не замечу, то что? Ничего. Солнышко пригреет – почувствую, сразу же забуду о своем путешествии, начну искать прохладное место, чтобы остыть. Казалось, у меня уже получается быть жабой.

Глава VI. Родители сошли с ума

Я проснулась от удара по лбу. Распахнула глаза и несколько секунд созерцала коричневатые разводы на потолке, не понимая, что здесь не так. Привыкла за ночь к жабьему зрению…

Апельсин скатился по подушке на пол, в окно тут же влетел другой – опять мне в лоб. Я подхватила и стала вертеть в руках, не веря своему счастью. Оранжевый, с пористой кожурой, настоящий человеческий апельсин! Я его вижу и могу сожрать! Я не жаба! Все приснилось! Или было, но утром исчезло чудесным образом, сейчас мне это совсем не важно…

– Катька! Глаза-то подними! – За окном стоял отец с авоськой апельсинов и уже прицеливался в меня следующим.

Я помахала, не зная, что сказать.

– Собирайся! – Он подошел к решетке и зашипел так, что Наташка на кровати заворочалась.

– Я тебя забираю!

– Сейчас?!

Он приложил палец к губам и замахал рукой, мол потом объясню. А сам пригнулся и пошел к дверям.

Несколько секунд я пыталась понять, что это было, и не снится ли мне. Потом спохватилась и стала ворошить свой рюкзак, привезенный отцом из лагеря позавчера. Вещи лежали скомканные как попало (еще бы, по всей палатке собирал! Там затесалась даже парочка Нелиных штанов). Только я отыскала, во что одеться, по коридору застучали каблуки.

– Катя? – В дверь заглянула Тамара, нормальная медсестра, с ней можно договориться. – Что за новости? Твой отец явился, сказал: «Забираю срочно». У тебя температура, да и врач еще не пришел. Что за спешка?

– Кого там забирают? – Наташка села на кровати и уставилась на меня совершенно не сонными глазами. – Ты что, мажорка, бросаешь нас?

Я не знала, что им отвечать. Отец и мне-то не объяснил. Он крикнул из коридора:

– Сколько можно ждать, у нас автобус! – И Тамара уцокала к нему:

– Пока врач не придет, я вас не отпущу. Что за спешка?!

За ней закрылась дверь. Наташка пнула спящую Нелю и выжидательно уставилась на меня, рассказывай, мол. А что мне говорить-то? Я смотрела, как Неля продирает глаза, садится на кровати, прослеживает за Наташкиным взглядом и тоже сверлит меня глазами, будто я сейчас танцевать начну.

– Чего? Он мне самой не объяснил…

– А где ты была ночью? – между прочим спросила Наташка.

«Не приснилось!» – Одна-единственная мысль заметалась в голове от уха до уха и обратно. Лицо, наверное, у меня стало очень нехорошее. Наташка даже вскочила, но подойти не решилась:

– Колись, мажорка, по-хорошему. Что-то случилось? Может быть, ты знаешь, где Танька?

– Мы же договорились… – вякнула Неля, но ее уже не слушали, потому что я сказала:

– Знаю.

И все остальное тоже рассказала. Про жуткую ночь, про дьякона…

– Только я не поняла, почему Таньку прежней не сделаешь. Я-то ведь вот она.

Девчонки молчали. Они смотрели на меня так, будто жаба заговорила. Видно было, что им очень хочется не поверить мне и отмахнуться, но как тут не поверишь!

Не вовремя вошла Тамара, сказала:

– Подожди часик, пока врач придет. Девочки, а вы Аллу не видели?

Все уставились на меня, и я сказала правду:

– Последний раз видела ночью, когда выходила. Утром вы уже ее сменили…

– В том-то и дело! – Тамара присела на пустую кровать, явно настроенная поговорить. – Я пришла, ее уже не было. И журнал куда-то пропал… А вещи в сестринской лежат. Как будто вышла на секунду и…

Неля завизжала в голос. Я встала и вышла в коридор, чтобы не слушать ни ее визг, ни Тамарино: «Чего боитесь, дурочки, найдется еще!» Мы уже тогда знали, что не найдется.

Отца в коридоре не было, сидел небось у кабинета врача, чтобы не пропустить. А журнал отыскался почти сразу! Мне вчера этим журналом по башке досталось. Если Алла не вернулась за ним, то лежать он должен был прямо на полу, недалеко от кадки с пальмой… Я прошла по коридору пару шагов, и вот он, журнал дежурной медсестры. Тяжеленький, отчего меня им не убило вчера?

Возвращаться в палату совсем не хотелось, и несколько минут я стояла у двери, слушая, как обсуждают исчезновение Аллы.

– Мне тут одна уже пошутила, говорит: «В душе Алла повесилась». Нормально, да?

– А вы проверяли? – робко спросила Неля. Судя по возникшей паузе, проверяла и не без трепета, но все обошлось.

– А чего Катьку забирают?

– Говорит, уезжать надо по работе. А через неделю ее некому будет забрать. По-моему, врет… Ой!

На «ой!» я не выдержала и все-таки вошла. Девчонки и Тамара сидели на кроватях, как я их оставила, а за окном поблескивала лысина Наташкиного отца. Он помахал всем спортивной сумкой и заявил:

– Здрасьте, Тамарюрьевна! А я Наталью того, забираю, значит! У меня командировка срочная, и мать ее тоже забрать не сможет потом. С врачом я договорюсь, как придет. Только пусть она уже одевается, у нас электричка…

– Да вы что?! – Тамара привстала. Я подумала, что она к нему драться полезет, честное слово! – У нее, может быть, пневмония, а вы…

– Рентген в порядке! – парировал Наташкин отец. Он явно не понял, чего Тамара так завелась. Сейчас у врача столкнется с моим…

– Ой, Тамара Юрьевна! А я вас по коридору ищу! – В дверь просунулась аккуратная голова Нелиной мамы. Я еще подумала: «Будет смешно, если Нельку тоже захотят забрать», – и тут она выдала:

– Меня срочно вызывают на работу, Нелечку будет некому забрать…

Мы с Наташкой заржали и как по команде начали одеваться. Неля разулыбалась с каким-то облегчением, а на Тамару было жалко смотреть. Она сидела с открытым ртом и выражением лица «в-вы с ума все посходили?!» Потом вскочила и, непонятно пригрозив: «Все доктору скажу!» – умчалась в коридор мимо Нелиной мамы. Последняя, кажется, вообще ничего не поняла. Она посмотрела медсестре вслед и спросила:

– Я ее чем-нибудь обидела?

Никакой автобус нас, конечно, не ждал, практика-то еще не кончилась. Отец специально отпросился, чтобы меня увезти, это было ясно с самого начала. Мы шлепали пешком к станции (меня выписали первую, и отец не захотел ждать девчонок), и долго молчали, хотя нам всегда было о чем поболтать. Я знала, что он уже не сердится за мой побег в грузовике, и уж точно не поэтому везет меня домой. Но разговорить отца оказалось не так-то просто.

– Таньку не нашли?

Ноль внимания. Отец шлепает по обочине и разглядывает грязевые галоши на своих сапогах.

– Ну, пап!

– Ты же знаешь, что нет.

– А найдут, как думаешь?

– Не знаю. Не болтай, тебе, наверное, для горла вредно. Ты вообще как себя чувствуешь? Ох, всыплет нам твоя мать!

– А зачем ты меня вообще туда везешь? За грузовик? Я ж говорила: нас мальчишки разыграли…

– Потому что твоя мать так велела.

– Кому ты это впариваешь? Она знать ничего не знает, если ты, конечно, не разболтал.

Отец опять промолчал, и я спросила в лоб:

– Ты чего-то боишься?

– Да есть мне чего бояться! У меня студентка пропала, третьи сутки как! И знахарка эта…

– Ты же говорил, что она ненормальная?

– Может, и так… Ладно, я понял, на что ты намекаешь. Тебе мать небось рассказала про Египетскую?

Я закивала, боясь спугнуть неосторожным словом что-то важное.

– Так я у знахарки про нее спросил. Кто, кстати, надоумил тебя насчет знахарки?

– Па-ап!

– Да, она сказала странную вещь. Что Египетская жива, но вроде как не человек. Не зомби, не призрак, а не пойми что. Она в услужении у какой-то нечистой силы, и увидеть ее человек не может. А эта нечистая сила обитает на старом раскопе. Там, где странные тела нашли, тебе мать рассказывала. И может быть, Татьяна тоже… Вы ведь по той же яме бродили, да?

Я кивнула.

– Может, и врет, – рассуждал отец уже как будто сам с собой. – Эти знахари – все с приветом. Да только место нехорошее, факт. Если там люди пропадают!

– А ты сам ничего такого не видел?

– Не-а. Хотя инспекторши говорят… А, неважно! Вам, девчонкам, вечно всякая мистика мерещится.

– Ну, пап!

– Они видели тень. Сидим у костра втроем: я, Алексейваныч, Татьянсанна. Леха нам что-то рассказывает, смешное что-то, а Татьянсанна не то что не смеется, а бледнеет на глазах. Смотрит куда-то в землю, а у самой глаза округляются. Я проследил: земля и земля. «Что случилось?» – спрашиваю. А она так под ноги показывает и говорит: «Тень. Нас трое, а тени четыре».

– И ты увидел?

– В том-то и дело, что нет. Думал, разыгрывает. Посидела с нами, ушла. Подошла Лена – инспектор второй группы. Через минуту – тоже в землю так уставилась. Мы с Лехой уже не верим, я говорю: «Хватит нас дурачить, заговорщицы!» А она – в обморок. Настоящий, с белыми губами и холодным потом, такой не изобразишь… Только мы-то, Кать, ничего не видели!

– Черный Дьякон топил только женщин. – Я пробубнила это себе под нос, а не для отца. Но он как будто понял, о чем я.

– Похоже… Египетская ведь тоже видела эту тень. Я тогда и не запомнил: пошутила и пошутила. Десять лет прошло, и вот все повторяется… Ты-то сама ничего такого не видела? – Он так спросил, как будто дневник потребовал показать на середине интересного фильма. Я не ожидала и замешкалась с ответом. Конечно, отец заметил:

– Да или нет?

– А говорил, не веришь в эту мистику…

Теперь настала его очередь растеряться:

– Я верю в то, что здесь пропадают люди. Поэтому ты едешь домой без разговоров. – Он взял меня за руку, будто я упиралась, и прибавил ходу.

До платформы оставалось метров двадцать, и я уже видела Наташку и Нелю с родителями. Похоже, они не захотели идти пешком, как мы с отцом, а доехали на попутке. Я помахала, но никто не заметил. Все озабоченно рассматривали маленькое строение кассы с той стороны, где должно висеть расписание.

– Еще не уехали? – Отец перехватил мой взгляд. – Интересно, что с электричками? Я только до трех отпросился, еще не хватало до вечера тут застрять.

– Может, они только подошли… – Я уже видела, что не права. Неля жевала мороженое, свободной рукой копаясь в рюкзаке, Наташкин отец искал, куда пристроить уже пустую бутылку… По дороге палаток не было, если что.

Мы не успели подняться на платформу, как услышали злорадный кассиршин голос:

– Чего ждете? Сегодня все электрички отменены! Скорые пойдут!

Про скорые она добавила с такой гордостью, будто сама же их и запустила, да не просто так, а чтобы нам насолить.

– Что же вы молчали?

– Что нам делать? – Наташкин отец с Нелиной матерью сказали это хором. Мой тоже включился со своим «Я отпросился до трех»… В общем, пока взрослые нападали на кассиршу, Наташка оттащила нас в сторону на военный совет.

– Я знала, что скоро тебя увижу, мажорка. Значит, сон в руку.

– А моей маме тоже снился сон… – начала Неля, но Наташка отмахнулась:

– Снилось мне сегодня, что нам отсюда не выбраться.

От Наташки это звучало не глупо, а страшно. Нет, я, конечно, сказала: «Ты же не веришь в мистику», – но получила подзатыльник и удовлетворилась ответом. Наташка наконец признала очевидное – уже хорошо.

– Мне снилась Танька. Сидела в яме под кустом, веселая такая. Я говорю: «Пошли в лагерь», а она: «Я вас и здесь подожду. Мне тут хорошо, и вы обязательно ко мне вернетесь». Я говорю: «Что ж здесь хорошего-то?» – а она: «Компания хорошая», – и пропала. Твоей, говори, что там снилось?

– Тоже Танька. – У Нели было виноватое лицо. – Только она говорила, чтобы мать забирала меня из больницы и увозила скорее.

Наташка хмыкнула:

– Путается в показаниях наша Татьяна.

– Только она еще… – Неля опасливо глянула на меня. – Говорила, что Катю с собой не надо брать ни в коем случае, она всех до беды доведет.

Я не обиделась и даже не удивилась. Девчонки-то жабами ночью не скакали, и отметин у них нет. Значит, еще не потеряны для общества. А я, выходит, уже того? Как отец говорил: «В услужении у какой-то нечистой силы?» Вот уж фиг! Мы с отцом отсюда уедем! Пешком уйдем! Ишь чего, «вернешься в яму»…

– Ладно, пойду. – Я встала со здоровенной спортивной сумки Наташкиного отца. – Все равно ж нам не по дороге: вам до города, нам только до деревни…

– Погоди! – Неля вцепилась в мой рукав. – Ты обиделась?

– Еще чего! Просто не хочу вас подставлять.

– Сядь, мажорка. – Наташка дернула меня за второй рукав. – Моему тоже кое-что приснилось. Послушай, еле выпытала… А вы думали, почему они так синхронно за нами прибежали?

Я села: и правда, было любопытно.

– Девочки! – Наташкин отец шел к нам. – Вставайте, идем на автобус. Катя, прощайся с папой, он с нами не поедет, его на работу вызвали.

Нелина мать еще топталась у кассы, поглядывая в мою сторону. Впечатлительная тетка, похоже. И, судя по всему, не зря. Отец подбежал ко мне, на ходу снимая рюкзак, и зашипел в ухо:

– Еще две студентки пропали! Надеюсь, эти сбежали домой. Сейчас приеду, по лагерю пробегусь и буду обрывать телефон их родителям. Ты уж прости! – Он покосился на девчонок (будто они не узнают!) и, ворча, побежал в свой лагерь.

Наташкин отец взвалил на одно плечо мой рюкзак, на другое – свою здоровенную сумку.

– Пошли. Следующий автобус через час, как раз успеем.

Мы с девчонками послушно потрусили за ним. Замыкала шествие Нелина мама.

Мы шли-шли, наверное, тысячу километров. Хотя это, конечно, из-за температуры мне так показалось. Поговорить при родителях не могли, а когда наконец сели в автобус, я уснула без задних ног: бессонная ночь дала о себе знать. Помню еще, что мне не приснилось ничего, и даже во сне я жутко радовалась этому факту.

Проснулась от Наташкиных пинков:

– Продирай глаза, мажорка! Мы соскучились без тебя.

Я продрала. Автобус никуда не ехал, а стоял себе у какого-то перелеска, почти пустой. Это ж сколько народу вышло?

– Я что, пропустила остановку? А чего не разбудили?

Наташка шевельнула плечом и кивнула на окна. Большая часть пассажиров расселась на травке. Кто-то перекусывал, кто-то играл в карты. Наташкин отец читал газету, Нелина мать вязала и, кажется, спрашивала, что пишут.

– Третий час уже стоим, – сообщила Наташка. – Давно бы уже дома были. Похоже, сон и правда в руку, автобус-то сломался! Водитель уже успел на попутке смотаться за какой-то запчастью. Только что-то у него все равно ничего не получается. И не получится. А, мажорка?

Неля дулась в соседнем ряду, как будто и правда я виновата, что мы не можем уехать. А может, так и есть. Я сказала Наташке:

– Если уж ты веришь, что это все из-за меня, мне остается только посыпать голову пеплом и уйти. Мы где? До ночи хоть дома буду?

– Да все деревенские ушли давно!

– Не горячись, мажорка, я пошутила! – хором сказали девчонки.

Надо же, как Неля меня боится! Больше, чем спорить с Наташкой. Вслух она меня, конечно, не гнала, но видно было, что только об этом и мечтает, чтобы я ушла. Что ж, бояться не грех.

Я высунулась из открытой двери автобуса, помахала родителям девчонок и стала оглядываться: где мы? А мы были не так далеко от деревни. Вон козырек магазина, а от него еще километров семь по дороге (наискосок – меньше). Было бы о чем говорить! Это девчонкам до города ехать и ехать…

– Ты что, правда уйти хочешь? – Наташка подошла. – Ты Нелю не слушай, она параноик. Не ходи никуда одна, эй!

– Да тут и правда недалеко. Засветло три раза туда-обратно сгоняю… – звучало, как будто я оправдываюсь, неизвестно за что. Тогда я вспомнила:

– Ты не дорассказала, что твоему отцу приснилось!

– Отцу приснилось, что есть такая девочка, которая ночью превращается в жабу. И что надо эту девочку отвезти к ней домой в деревню. Тогда она взобьет лапками масло, и мы все выкарабкаемся!

– Ты дуришь.

– Ага, – не стала отпираться Наташка. – Просто я не хочу, чтобы ты добиралась домой одна.

– А мама говорит, у нее глаз дурной, поэтому автобус и сломался, – прошептала Неля и втянула голову в плечи. Наташка ей даже не врезала.

Мне совсем не хотелось нервировать Нелю, да и до дома правда было недалеко. Еще полчаса я потратила на то, чтобы убедить Наташку и ее отца.

Сказав «До свидания» в сто первый раз, будто и правда их всех еще увижу, я нацепила рюкзак и пошла в сторону дома. Почти уже не боялась: белый день, идти чуть больше часа… Ну это если бы налегке. Рюкзак тянул к земле, и я припоминала каждую вещь поименно, мысленно прикидывая на вес и гадая, что ж там такого тяжелого. Этим рюкзаком я чувствовала на себе совестливый взгляд Нели, трусиха она, вот и все. Старалась не оборачиваться, пока шла вдоль дороги: им всем было меня видно далеко-далеко.

Метров через пятьсот, уже свернув к магазину с красной крышей, я обернулась и увидела уезжающий автобус. Может, и права была Нелина мать: из-за меня не могли уехать. То есть теперь-то я знаю, что права, а тогда меня это просто позабавило: бывают же совпадения! Дураки считают их мистикой, верят во всякую чушь, а потом люди пропадают. Потому что, как Наташка говорит, мы сами притягиваем всякую нечисть уже тем, что в нее верим.

У магазина я села передохнуть: народу не было, я спокойно вытянула ноги, достала телефон… Позвонить домой, обрадовать, что иду? Не. Во-первых, отец уже наверняка позвонил, во-вторых, я все-таки отдохнуть хотела. Вот сейчас поймаю халявный Интернет… Сеть нашлась почти сразу (А в больнице не ловилось ни черта! Эх, далеко ей до сельского магазина!), и я принялась гуглить подряд дьяконов, жаб, утопленников…

Улов был скудный: про Черного Дьякона нашлось всего две строчки на каком-то мистическом сайте. Всего ничего: жил, оговаривал – два-три десятка человек из-за него утопили – и – Танька была права – был утоплен в том же озере, только не родственником, а женихом одной из жертв. С жабами вышло интереснее: оказывается, в жабу может превращаться ведьма, но только по ночам. Если такую жабу убить, то сама ведьма помрет в течение года. А еще у ведьм есть отличительная черта: родимое пятно в форме бабочки…

Тут мне пришлось опустить телефон, выдохнуть и принять очевидное. Я даже отвернула рукав и несколько секунд разглядывала свое пятно: четыре отпечатка пальцев, два повыше, два пониже, а вместе – бабочка. Но ведь это же дьякон мне поставил! Ну да, он всех оговаривал, но не делал же ведьмами, в самом деле! Такое по силам только всяким там колдунам или… На этом мысль остановилась. Если и были в моей жизни мистические персонажи и всякие там колдуны, то это как раз тот дьякон. И зачем это ему, и… А Нелина мать права: глаз-то у меня теперь дурной, вон и автобус не хотел ехать…

Сверху послышалось: «Мяу». Я глянула: на крыше магазина грелась кошка. Сидела такая, подобрав лапки, жмурилась на солнышко. Под моим взглядом она вдруг забуксовала задними лапами, сделала круглые глаза и, шкрябнув когтями, смачно свалилась с крыши. Вот и не верь в дурной глаз!

Осознать произошедшее мне не дали: впереди показалась компания, и она явно шла в сторону магазина. Я быстренько нацепила рюкзак и потрусила восвояси. Пройду поселок насквозь, потом через поле и – вот моя деревня, вот мой дом родной.

Поселок жил по летнему времени: отвязно, шумно и небезопасно для чужих. У клуба дачники уже дрались с местными (рановато, здесь танцульки раньше девяти не начинаются), на школьном дворе скучали разномастные парни, лучше обойти. Я завернула в ближайший двор, цыкнула на собаку и пошла дальше огородами. Будь бы кто-нибудь из этих со двора один в своем огороде, он бы и не глянул в мою сторону. Максимум поздоровался бы, спросил, куда иду и сколько нынче в нашем лесу ягод. Но когда местные собираются в компанию… Да нет, я не осуждаю. К нашим девчонкам на реке тоже лучше не подходить, если ты чужой.

Я обходила-перепрыгивала чужие грядки, рюкзак за спиной тяжело встряхивался и тянул вниз. Иногда мне попадались одинокие бабульки, мы не обращали друг на друга внимания. Я вообще думала только о том, как бы поскорее выйти в поле, снять рюкзак и передохнуть. И у очередного забора не сразу заметила Таньку.

Ну торчит над серыми досками такое же серое, примелькавшееся давно лицо, что с того? Я даже чуть не прошла мимо, бросив автоматически: «Привет». Только что-то дернуло меня обернуться…

– Танька! Ты… Тебя все ищут, а ты… – Я бросилась ее обнимать, забыв о рюкзаке, заборе, о том, что мне все равно, и жабам это простительно. Натолкнувшись на забор, отпрянула. А Танька уже стояла за моей спиной.

– Ты куда? – Она спросила, как училка, строго и без намека на эмоции.

– Домой же! Нас домой услали, Тань, за то, что мы сбежали тогда. А ты чего здесь? Твоя мать с волонтерами весь полигон прочесывают, а ты…

– А я не вернусь, – отрезала Танька. У нее правда было серое лицо и разноцветные глаза. Я только сейчас обратила внимание: один карий – вполне человеческий, а другой желтовато-золотистый, как…

– Ты чего, Тань? Тебя все ищут…

– Слышала уже. Сказано: не вер-нусь. И ты давай поворачивай, нам нужно дотемна успеть.

– Это еще зачем? – Хотя я уже прекрасно все поняла. Почти. Я уже слышала, что Танька не станет прежней, но что дьякон подошлет ее за мной… Как там отец сказал: «В услужении у нечистой силы». Отсюда такое лицо, такие глаза: Танька больше не Танька. Сейчас она меня схватит…

Я вильнула за калитку и припустилась бежать прямо по грядкам. Рюкзак тяжело стучал по спине, а Танька уже стояла передо мной, серая и спокойная.

– Не бойся, глупая. Тебе там будет лучше. Ты уже одна из нас, и вчерашние свои тебя не примут. Ни родители, ни… Кто там у тебя…

– С чего это ты взяла? И кто такая одна из вас?

– Сама знаешь кто. Я тебя предупредила.

Она развернулась, чтобы уходить, и тут за моей спиной хлопнула калитка. Я только глянула, что там (бабка пригнала корову во двор), а когда повернулась, Таньки уже не было.

Глава VII. Знахарка и щи

Я проснулась от чьего-то тяжелого взгляда. Бывает-бывает, когда кожу будто щекочут изнутри, а глаза распахиваются сами: «Вставай!» За окном – ночь, под окном дрыхнет Костик на своем диване, слева и за спиной – стены, справа – вся остальная комната. В темноте она казалась мне здоровенной, полной всяких мест, где могут притаиться кошмары. Черный Дьякон мог стоять за шкафом, а мог и у стола, мог притаиться между диваном и стеллажом… Но скорее всего, он прямо здесь, у моей кровати. Руку протяни – узнаешь.

Еще с вечера я обвела мелом кровать, удачно представив это как игру. Типа я на острове, а Костик меня спасает. Путь неблизкий, плыть ему через океан много дней…

Я сидела на кровати в своем кругу, таращилась в темноту и нашаривала ночник на стене. Ох, сейчас кому-то влетит за свет в неуставное время! Но я предпочитала видеть врага. Я не могла его не видеть, так же страшнее. Щелк! – И на стене нарисовалась тень.

Я отпрянула от стены прямо в сторону, где стоял дьякон, шуганулась обратно и замерла в середине кровати сидячим памятником. Увидела? Убедилась? Легче стало? Тень на стене дернула плечом и негромко хмыкнула. Я собрала в комок руки-ноги и стала думать о силе сопротивления школьного мела. Насколько крепка моя нарисованная преграда? Ведь это же просто мел! Глупость какая-то, если этому захочется, он же…

– Катька! Выключи свет, я спать хочу. – Драгоценный Костик сел на кровати и уставился на мой ночник. На ту стену, где… Нет, он не мог видеть тень, эта штука мужчин не трогает, я уже успела в этом убедиться.

– Не могу. – Голос у меня был хриплый и писклявый. – На моем острове уже утро. Часовые пояса, понимаешь?

– Их же отменили… Дай поспать, а то вообще спасать тебя не буду!

Выключить свет было выше моих сил. Пару секунд Костик выжидательно смотрел на меня, а потом затянул свое:

– Ма-ам! Мам! Катька мне спать не дает!

В соседней комнате зашуршало. Тень на стене метнулась в сторону и замерла у Костика в ногах.

– Что там еще такое? Ну-ка спать всем живо! – Мать возникла в дверном проеме, сама как привидение в белой ночной рубашке. Дьякон оглянулся. Она подозрительно глянула на тень (видела-видела), но взгляд ее соскользнул на меня как ни в чем не бывало. Может, она решила, что это Костика тень? Да и не в том была настроении, чтобы тени на стене пересчитывать…

– Мам, я просто…

– Спать живо, выключай ночник!

– Слышала?! – поддакнул Костик. При матери он жутко противный.

Я все-таки щелкнула ночником, и вся темнота мира рухнула мне на голову.

Костик плюхнулся на кровать и отвернулся к окну – миссия выполнена. А у меня перед глазами плавали цветные пятна. Казалось, я еще вижу тень на стене, хотя какой там, в темной-то комнате! В ноздри шибанул странный металлический запах, множество цветных пятен внезапно слилось в одно белое… Только не это! Не сейчас и не здесь, мать же стоит в дверях, она же смотрит!

Костик – бугор под одеялом – потихоньку превращался в пунктирный рисунок самого себя, парящий в воздухе, я же не могла видеть неподвижную кровать. Ох, сейчас визгу будет! Наверное, меня сразу прихлопнут тапком! Уж не об этом ли предупреждала Танька, когда говорила: «Вчерашние свои тебя не примут». Тогда утром я проснусь, как ни в чем не бывало, а в течение года умру вполне человеческой смертью, гуглили, знаем.

Дьякон стоял в шаге от меня и не шевелился, а я все равно видела даже черты лица. И мать почти не шевелилась: пунктирный рисунок в паре метров от меня, там, где у нас дверь, еле вздымал плечи и, кажется, хватал ртом воздух.

– Катька?! – Рисунок шагнул мне навстречу, запнулся обо что-то невидимое и рухнул вниз лицом.

Дьякон довольно хмыкнул. Бугор-Костик плавно вздымался: спит уже, дрессированный, а дьякон шагнул к дверям. Страшно было то, что я больше не видела пунктирного рисунка: мать перестала шевелиться! Черный Дьякон шел от меня к ней четыре длиннющих шага, а я все сидела: что делать-то?!

– Сама придешь! – Он перешагнул через невидимое препятствие и пропал.

Я сперва подумала: он ее утащил, и заскакала на месте, как ненормальная, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Пунктирная ночная рубашка, разметанные пунктирные волосы, нет, вот она здесь… Обморок или инфаркт? Или дьякон что-то наколдовал? Что мне такой делать? Расквакаться и разбудить Костика? А этот балбес что сделает? Да он и не знает, где у нас аптечка!

– Костя, помоги встать. Похоже, Катька меня заразила. Обморок вот, бред всякий…

Пунктирный Костик вскочил, будто и не спал вовсе. Легко поднял ее и повел вон из комнаты. В мою сторону они даже не глянули. Мать бормотала про нашатырь, градусник и аптечку, Костик молча двигал стулья и стучал дверцами шкафа. Я сидела на кровати и слушала их возню, пускай думают, что я сплю давно. Я даже кое-как поправила одеяло, чтобы было похоже, что под ним кто-то есть. А сама потихоньку спрыгнула под кровать, нечего мне показываться. Сидела себе, слушала ворчание из соседней комнаты:

– Надо же! В первый же день заразила! Как я завтра на работу пойду?! Достань градусник, мне нужно измерить температуру… Нет, сначала себе…

Ложись-ка ты у меня сегодня, нечего микробами дышать!

В ту ночь они так и не заглянули больше ко мне в комнату. Померили температуру-давление, да и легли себе. Я сидела под кроватью и думала, что все равно это лишь отсрочка, что меня обязательно засекут, и я узнаю, насколько права была Танька.

Утром я пошла к Тетьнюсе. Не сразу, конечно. Сначала выслушала, как я хорошо съездила на раскоп, что заболела и всех заразила (мои домочадцы с утра дружно хлюпали носами и вид имели жалкий). Потом топила печку, готовила завтрак и перетрясала коробку с лекарствами под стенания: «Какой же я видела жуткий сон»! Да, мать решила, что мое ночное превращение ей привиделось, благо Костик его проспал.

Потом меня услали в поликлинику (по дороге зайдешь в магазин, в аптеку и еще я забыла куда, вспомню – позвоню)… В общем, к Тетьнюсе я завалилась уже в обед, увешанная магазинными пакетами.

Тетьнюся жила в самом центре, если можно так сказать про сельский дом. Куда бы ты ни шел – пойдешь мимо Тетьнюси, поэтому вошла я, пригибаясь, чтобы в окна не увидели, и вместо «здрасьте» попросила опустить шторы.

– Катюша, ты вернулась уже? Я думала, ты на все лето!

Знахарка торопливо зашторивала окна, думаю, ее многие об этом просят, так что она привыкла. На окнах стояли всякие баночки-бутылки и жуткая алая бегония. У нас биологичка такие любит: весь кабинет зарос. На столе у окна, среди бесконечных стаканчиков с мудреной заваркой дымилась одинокая тарелка щей. Я еще и не вовремя…

– Садись-садись, пообедай со мной. Интересно мне, как ты съездила. Я в молодости тоже, ох, как путешествовать любила! – Она задернула занавески, отодвинула табуретку для меня и сразу отвернулась к плите. За все это время она не взглянула на меня – была занята другим и болтала, болтала, как ей интересно послушать о моей поездке. Она доставала и наполняла тарелку, стоя ко мне спиной, а когда повернулась – резко изменилась в лице.

– Ой! – глянула на меня Тетьнюся, будто увидела чудовище. Я думала, она тарелку выронит или хлопнется в обморок, с такими лицами только так себя и ведут.

Знахарка осторожно поставила тарелку. Мне показалось, что она отдернет руки, будто я могу укусить.

– Что случилось, Катюша? – Она это сказала так, будто меня уже похоронили и помянули, а я все пропустила и пришла за хлебушком. – Ты очень странно выглядишь. Может быть, мне просто кажется, но…

– Все верно, Тетьнюсь. Я затем и пришла. – И я показала ей пятно. Для затравки.

Знахарка вскинула брови, пробубнила под нос: «Не ожидала от тебя», – будто я в чем-то виновата, и сделала отвратительную вещь: крестясь и бормоча, смачно плюнула в меня через стол. Наверное, у меня стало такое ошалевшее лицо, что она рассмеялась. Потом встала, взяла в коридоре сапог, насадила на палку от метлы и поставила эту красоту в угол, приказав мне смотреть только туда. Я послушно уставилась на метлу, но краешком глаза видела, как Тетьнюся сворачивает мозолистые фиги и сует руки в карманы передника.

– Вот теперь можешь рассказывать… Да не смотри туда, щи прокиснут!

Я чувствовала себя пациентом лепрозория, отпросившимся домой погостить. Домашние, конечно, делают вид, что рады, но обниматься не лезут. И посуду твою потом выкинут. Конечно, спрашивают как дела, но вряд ли поймут твои прокаженные проблемы, поэтому лучше не распинаться, а говорить коротко и по делу. Тем более что у них на лице написано: «Когда ты уже исчезнешь, гниль ходячая?»

Тогда я лаконично, как могла, поведала о наших злоключениях в яме. О пропаже Таньки и Аллы тоже рассказала и о том, что бывает со мной ночью. О Черном Дьяконе, все, что слышала и нагуглила. Тетьнюся ерзала на месте и нервно поглядывала почему-то в тарелку, как будто и правда боялась, что щи прокиснут. А когда я замолчала, она сказала:

– Встань ко мне спиной, мне так думать удобнее.

Я подошла к сапогу на швабре, да так и встала, разглядывая стертые подметки. Тетьнюся возилась и стучала тарелками, наверное, несколько минут. Я думала, она про меня забыла и сейчас затеет мыть посуду.

– Катя, то, что ты говоришь, очень серьезно. – Знахарка наконец проснулась. – И очень странно. Такой, как ты сейчас, можно только родиться. А чтобы становились, да еще вот так… Я не слышала. Может, ты что-то упустила? Может, у тебя был кто в роду? Нет, вроде мы всех знали…

– Я теперь ведьма?

– Не совсем. В любом случае, помалкивай, и не ругайся со своими. Скажешь неосторожное слово – всех погубишь.

– Да ладно!

– Молчи, сказала! Может, этот твой дьякон такую силу имеет? Кого оговорил, та и стала ведьмой? Но после смерти-то… Хотя… – Она еще долго бубнила, рассуждая сама с собой. Я покладисто молчала и ждала вердикта.

– Мне кажется, он отдал тебе часть своей силы. И тебе и остальным, про запас вроде как, понимаешь? Может, потому он и существует до сих пор, что кучу народу оговорил… По-другому не представляю, что это еще может быть…

– То есть он сам…

– Молчи! Такие колдуны – редкость, но если попадется, то берегись. Да и не так много он тебе отсыпал…

– Что, щи не скисли?

– Зачем сказала?! – Тетьнюся разочарованно брякнула крышкой, и я поняла, что если не скисли до сих пор, то теперь скиснут обязательно. – Об этом я и говорю: следи за своим языком! – Она взяла меня за плечи и повела впереди себя к выходу. Это что, все? Больше она мне ничем не поможет?

– Делать-то что?

– Молчи! Может, я придумаю что-нибудь…

– Ой! А девочки?

– Не сумели сбежать и остались при нем. А ты сумела, чума, вот и майся теперь. – Знахарка громко захлопнула за мной дверь, бросив в спину что-то сыпучее.

Дома все были заняты собой: шмыгали носами, гоняли чаи с малиной. Врач уже успел побывать, и меня с порога развернули за новыми лекарствами. А когда я вернулась, застала у нас на кухне Тетьнюсю.

– Пришла? – У Костика была такая красная физиономия, будто полдня в бане просидел. – Нам про тебя все доложили.

У меня внутри все упало. Детский страх «мама узнает» посещает меня по самым нелепым поводам, а уж сейчас… Похоже, я здорово напугала знахарку. Она что, не понимает?!

– Я и говорю, лечи традиционными средствами, а народные мама и без меня знает! – Тетьнюся успокаивающе подмигнула: слава богу! Не выдала, значит.

– Да она у нас паникерша. Вот куда тебя понесло! Зря побеспокоила человека.

– Ничего, она же за вас волнуется…

Ясно, знахарке просто захотелось посмотреть на моих и доложить, что я к ней заходила. Зачем? Да чтобы от нее узнали, а не от соседей, и не напридумывали себе чего-нибудь, похожего на правду. Теперь не надо будет отмазываться: «Вы заболели – я пошла к знахарке», – и так ясно все.

– Не ругайте ее. – Тетьнюся глянула так, что стало ясно, кому она это говорит. Мне же велено молчать. – Лечитесь, а я пойду.

Она ушла, и Костику сразу стало хуже. Из красного братец превратился в мертвенно-бледного и слабо опустился на лавку:

– Нехорошо мне…

Я побежала за градусником. Потом за лекарствами, чаем, молоком… Потом за градусником для матери, потому что, нахлопотавшись вокруг Драгоценного Костика, она тоже вдруг побледнела и повторила это: «Мне нехорошо». Температуры у них не было, но вид был жалкий.

А мне, как назло, полегчало. Я и забыла о болезни с того момента, как ушла из больницы, от этого чувствовала себя еще более виноватой. Полдня плясала вокруг своих с лекарствами и питьем, стараясь помалкивать и поменьше на них смотреть (а вдруг правда про дурной глаз), а им становилось все хуже. К вечеру я уже подумала, не сбегать ли еще разок за врачом, но они уснули, а на улице пошел дождь.

Я налила себе чаю, воткнула наушники в телик и с удовольствием плюхнулась на кровать. Под подушкой что-то мешало, не иначе опять мой добрый братец напихал туда камней. Я обычно засыпаю без задних ног, мне не то, что камни, зажженную петарду подложить можно, не замечу. Костика это ужасно забавляет. Всякий раз, когда я нахожу в постели камень (день обычно на третий), он смеется, что у меня чугунная голова или что из меня не выйдет принцессы на горошине.

В этот раз мою чугунную голову пощадили: под подушкой лежали две скромные палочки, связанные крест-накрест. Что-то не похоже на моего братца, ему не по умишку такие сложные конструкции… А, Тетьнюся! Деревянный крестик, наверное, должен меня уберечь от дьякона или домашних – от меня… Надо будет спросить. А быстро она сориентировалась, а? Я-то думала, зачем она пришла?

От вида этой деревяшки мне сразу стало легче: я ведь уже не одна, вот Тетьнюся помогает… Я затолкала палочки поглубже под матрас, убавила звук в наушниках и уснула так спокойно, как уже не засыпала дня три. Я еще не знала, что на самом деле приготовила для меня Тетьнюся.

Глава VIII.Шкура

Я проснулась от криков и еще несколько минут надеялась, что они мне снятся. Смотрела в белую темноту (такая бывает, когда ты проснулся, а глаза еще не открыл) и слушала голос, от которого не спрячешься:

– Как до утра, у него температура сорок?! На чем я должна его везти? На велосипеде? – Мать стояла прямо над моей кроватью и доказывала все это, как будто мне. Хотя скорее все-таки телефону.

Трубка шлепнулась на мою подушку пунктирным рисунком. Ночь! …И Костику хуже. Надеюсь, «Скорая» согласилась ехать в наши пампасы. И еще надеюсь… Ну это зря. Будить меня будут по-любому. Вон, как орали в трубку, чтобы Катька не дремала. Я потихонечку поползла от трубки, в надежде разглядеть одеяло и спрятаться.

– Катька, хватит спать! – Пунктирное одеяло взметнулось, а пунктирный человек так и замер, став невидимым. – Катька? – Мать быстро развернулась и убежала куда-то в сторону кухни, выкрикивая свое: «Катька». Не заметила. А могла бы и в обморок упасть.

Я скакнула наугад, шлепнулась на пол и заползла под кровать.

– Надо же, сбежала! Вот мне делать нечего, сейчас ее искать… Костя, где твоя сестра?

Костик промямлил что-то невнятное. Бедный! И все из-за меня.

Пунктирные ноги метались по комнате, то распахивая шкаф, то зачем-то переставляя стулья. Я отстраненно думала, что дьякона нет, а я все равно жаба, и что завтра мне здорово влетит. Я даже пыталась придумать отмазку типа: в туалете заперлась, но меня уже наверняка там искали, а нет – так ночь длинная.

– Черт с ней, одевайся пока. – Из шкафа через комнату полетели Костиковы шмотки. Пунктирные ноги потоптались еще и убежали, хлопнув дверью предбанника. На улицу пошла, машину встречать.

Я замерла под своей кроватью и долго-долго слышала только тихую Костикову возню. Одевается. Прислушивалась к звукам с улицы, но там даже собаки не лаяли. Где эта чертова «Скорая»? Все-таки Костика я заразила. Или заколдовала? А кто меня знает, если от одного моего взгляда прокисают щи? Тетьнюся ведь предупреждала: «Помалкивай». Я сидела и припоминала, что такого успела наговорить своим за эти сутки? Всякое «чтоб ты сдох!» я не говорю. Но запросто могу ляпнуть какую-нибудь глупость, вроде: «Понос на оба ваши дома»… Да нет, у него только температура вроде.

На улице затарахтела машина, собаки залаяли. Едет «Скорая» наконец-то! Костик завозился шустрее, ворча на упрямые застежки.

– Готов? – Пунктирные ноги влетели в дом, не разуваясь, метнулись в сторону дивана и медленно вразвалочку почапали обратно. Видно было по шагам, что человек несет что-то тяжелое. – Прощай, спина! Катька вернется – убью.

Я слышала, как она возится в сенях с дверью, как выкатывают из машины носилки и с усилием задвигают обратно. Как закрывают входную дверь на веник – подперла – и все, у нас воров нет. Как машина отъезжает под собачий лай.

На меня снова навалилась белая тишина, и белая слепота резала глаза. Двигаться я почему-то не решалась, да и куда мне было двигаться? Человеком я бы посмотрела в окно или включила бы телевизор без звука. Мало ли, какую муть там показывают, мне лишь бы картинки мелькали. Так сразу кажется, что ты не одна. А тогда я просто сидела в тишине и слепоте и даже думать не могла, смотрела и слушала пустоту.

Через час или минуту хлопнула входная дверь. Дорогу размыло? А как же Костик? Я так перепугалась, что даже не сообразила сразу: машины-то не слышно! Значит, не мои…

– Катя! – Голос был Тетьнюсин. – Не спишь еще? Свет горит… Я видела, от вас уезжала «Скорая»… Эй, есть кто?

Отвечать я, конечно, не стала. В комнате нарисовались пунктирные ноги, потоптались, прошлись туда-сюда, кажется, заглянули в соседнюю комнату.

– Никого… И дверь закрыта. Вот же чума бесовская! – Тетьнюся подошла близко-близко, я даже попятилась, испугавшись, что раздавит. Она стала шарить в моей кровати, шумно раскидывая подушки-одеяло, меня, что ли, откапывает?

– Не то я сделала… Тут по-другому надо…

Я поняла: знахарка доставала из-под подушки перекрещенные палочки. Уж не они ли избавили меня сегодня от дьякона? Я даже хотела ей крикнуть, чтобы оставила мой оберег в покое, но вовремя вспомнила, кто я есть.

Пунктирные ноги развернулись и быстро пошли к выходу. Знахарка еще что-то бормотала, но я не расслышала, наверное, это был какой-нибудь заговор. Ну вот, осталась я без оберега. Я заползла поглубже под кровать и стала ждать ночного гостя. Казалось, он явится немедленно и утащит меня в свою яму, без этих несчастных палочек я не смогу от него убежать. Даже забыла про нарисованный мелом круг, ждала-ждала… Пока не уснула.

– Ну и где ты была полночи?!

Я вскочила. Мать стояла надо мной, уперев руки в бока.

– Пока ты гуляла, брат в больницу загремел. Где была, я спрашиваю?!

Из потока слов, который вылился на мою сонную голову, я поняла, что до больницы они вчера все-таки доехали и что Костику не так уж плохо, иначе мать ни за что бы не оставила его там одного.

– Ты будешь говорить или нет?

– О чем?

Как назло, мне ничего не шло в голову. Правильнее всего в таких случаях дождаться, пока ответ придумают за тебя. У моей мамы такая фантазия! Она может запросто решить, что я ездила на раскоп к отцу, грабя по дороге банки и пуская под откос поезда. Все это босиком и без шапки. Самое разумное – дождаться, пока она это придумает, ужаснется, раскричится, упадет без сил и спросит уже нормально: «Так где ты была-то?» Тогда ей можно признаваться в чем угодно вплоть до организации теракта, она уже перегорела.

Каждый раз я обещаю себе, что вот сейчас так и будет, но у меня никогда не хватает выдержки.

– Я знаю! Ты убежала на реку, там все ваши до утра пасутся! Сбежала от больной матери Владику глазки строить! – Обвинение было метким и подлым. В неразделенной любви к Владику можно обвинить все женское население нашего поселка, включая младенцев, старух и домашнюю скотину. Так бывает: первый парень на деревне – персонаж вовсе не вымышленный, по крайней мере, у нас.

Я предсказуемо покраснела, и мать поняла по-своему:

– Приехала с соплями, всех заразила… Мать с братом с температурой валяются, а она гулять пошла ночью, чтобы еще больше простудиться! А если бы и мне стало плохо? Что тогда?

Я потихоньку закипала. Мать так и напрашивалась, чтобы ей ответили какую-нибудь гадость, вроде: «Мне так повезти не может». Что за жизнь жабья, тебя ругают, а тебе и ответить нельзя! Я закрыла рот руками и позорно удрала в кладовку.

Прикрыла за собой дверь, уселась на ржавую наковальню (у нас в кладовке чего только нет!) и долго смотрела в маленькое немытое окошко, почти не видя улицы из-за пыли и паутины. Говорила мне Тетьнюся, что б я помалкивала!

За дверью притихли. Не знаю, сколько я просидела в кладовке, но мне все время казалось, что вот уже пугающе давно не слышно никаких человеческих звуков. Ни шагов, ни звона посуды, ни телевизора. Даже если мать просто затаилась под дверью, ей давно должно было это надоесть. Давно-предавно ей пора взять газету, вязание в шуршащем пакете, да хоть ноутбук включить под узнаваемую музычку приветствия! Тихо. Отчего-то я боялась выйти, посмотреть, в чем дело. Ну не со сковородкой же чугунной мать у двери притаилась! Нет, я боялась не этого. Пусть я не сказала ничего дурного, потому что вовремя смылась, но ведь подумала! И смотрела, конечно, своим дурным глазом!..

Я шагнула к двери, но тут почувствовала что-то странное. Вроде запах, похожий на тот, когда опаливают свиную тушу. Запах паленых волос и немножечко шкуры, что он делает в нашем доме? Горим?!

Я потянулась к дверной ручке, но ноги, как заколдованные, развернулись на месте и понесли меня к окну. Руки, как чужие, спихнули с подоконника мелкий хлам, дернули шпингалет… Никогда раньше я этого не делала! Кто живет в деревне, редко вылезает через окно, потому что двери не запираются. И сейчас могла бы выйти через дверь, как все нормальные люди… Тело само как будто знало, что ему делать, и вовсе не собиралось меня слушаться. Оно красиво кувырнулось через подоконник, аккуратно встав на ноги, и почесало себе куда-то в поселок. Я не шла. Меня буквально несли ноги, а запах паленого волоса все приближался. Значит, не мы горим?

На пути мне попалась Ирка. Вот уж кого совсем не хотелось видеть! Меня несло на запах гари, а она некстати висла на руках и трещала в уши что-то невразумительное.

– А я знаю, что ты приехала! Думала дома отсидеться, так не выйдет! А что твои-то разболелись так? Говорят, «Скорая» приезжала? Ты в аптеку, да? Я с тобой, мне тоже надо. Да скажи уже что-нибудь, язык проглотила?

– Да.

– Ты расстроена, да? Извини, не подумала. Ничего, все болеют. У них же ничего опасного, да?

– Да.

– Ну вот! Приходи лучше вечером на реку, расскажешь, как съездила. Хоть развеешься.

– Нет.

– Ты на что-то обиделась?

– Нет.

– Да что с тобой?! – Она попыталась преградить мне путь и остановить наконец, но я только отдавила ей ногу. Даже скорость не сбавила.

– Ты куда? Аптека в другой стороне!

– Туда. – Мы уперлись в Тетьнюсин забор, и я полезла через него. В шаге от калитки. Открытой, только ногам было все равно. У них была какая-то цель, им было плевать на заборы.

Ирка покрутила пальцем у виска и вошла через калитку. Я спрыгнула прямо на грядки, пошла через огород, сминая ботву (Тетьнюся убьет) и вышла к собачьей конуре. Собаки у знахарки давно уже нет, а рядом с конурой – кострище, не прижились у нас эти мангалы.

На пустом дворе горел костер. Среди бревен и бумажек в нем скукожилось и тлело что-то, больше всего похожее на кошку. Ноги мои встали у костра по стойке «смирно», ноздри сами втягивали жуткий запах паленого волоса.

– Подожди! – Ирка еще бежала ко мне через грядки. – Ты чего здесь?

Откуда я знала? Ноги несли меня на этот запах паленой кошки и принесли вот… Что это, интересно, Тетьнюся затеяла? В доме хлопнула дверь. Знахарка вышла на крыльцо, скользнула по мне равнодушным взглядом и уставилась на Ирку, как на марсианку. Если меня она ожидала здесь увидеть, то ее…

– Ты чего это, Ирина? Заболел кто?

– Нет…

– Тогда беги скорее. Мне Катя одна нужна, у нее дома все болеют.

– Знаю.

– А меньше знаешь – лучше спишь. Иди, дай нам поворожить. Можешь? – Она спросила так, будто Ирка и правда не может уйти. Я вот не могла. А Ирка только пожала плечами, извинилась за что-то и, просверлив меня любопытным взглядом, утопала обратно по грядкам. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Теперь она придумает про меня что-нибудь такое… Не знаю что, но популярности мне это не прибавит, факт. Зайти к знахарке за лекарством не грех, а вот иметь с ней общие секреты…

– Зачем вы ее выгнали? – Не знаю, что переклинило тогда у меня в голове, но я хотела убежать. То ли за Иркой, чтобы она чего не подумала, то ли просто отсюда. Что я здесь делаю, в конце концов?! Ноги не желали меня слушаться. Запах паленой кошки не давал мне уйти, держал у костра. Значит, в кошке дело?! Странным усилием воли я шагнула в костер, сгребла в руки эту гадость и, ликуя, как удачливый клептоман, понеслась прочь.

Тетьнюся не держала меня. Только крикнула в спину что-то, а что именно, я поняла уже за калиткой. Она крикнула: «Твоя мать звонила. Просила передать, что она в больнице». Я пропустила это мимо ушей, я вообще была не в себе. Я бежала домой, как будто гонятся, и похлопывала кошку ладонями, чтобы затушить коптящий мех.

Дома я первым делом развернула добычу и с удовольствием подергала длинные горячие ушки. Кроличья шкурка. Не кошачья какая-нибудь. И не сгорела почти. Меха, конечно, больше нет, ну да кому он нужен, тот мех?! Если честно, я до сих пор не знаю, зачем тогда мне понадобилась эта шкура. Помню, что вцепилась в нее и оторваться не могла. Наверное, час бродила с ней по дому, как в трансе. Потом только сообразила, что ее надо хорошенько спрятать, а то найдут, и сразу возникнет куча ненужных вопросов…

О своих я тогда не думала. Вроде и услышала, что в больнице они теперь оба, и я одна, но, пока в руках была эта чертова шкура, я вообще ни о чем, кроме нее, думать не могла. Только когда нашла ей подходящее местечко в кладовке между старыми газетами и отцовским валенком, меня начало понемногу отпускать.

Руки тряслись. Я согрела чайник, налила себе здоровенную кружку пустого кипятка (про заварку забыла в магазине), ополовинила ее и только тогда решилась позвонить матери.

– Тетьнюся сказала, ты в больнице. Костику хуже?

– Мне хуже. – Мать хрипела так, будто ночевала в сугробе.

– Что с тобой?

– Не знаю еще. Запиши лекарства, Костику завтра отвезешь. Мне пока не надо. – Она диктовала список лекарств, а я гадала, что с ней, и не виновата ли в этом я. Уж очень быстро все случилось.

Глава IX. Что натворила знахарка

К вечеру меня охватил ужас. Я сидела у телика с выключенным звуком, вцепившись в кружку кипятка (так и не купила заварки), смотрела на гору Костиковых лекарств и боялась не довезти. Не дожить до утра. Не знаю, откуда я это взяла, но страх был таким ясным, будто я держала в руках свой смертный приговор на гербовой бумаге, с датой и точным временем.

Пробовала звонить Костику – трубку не брали. Спит, наверное, уже. На всякий случай перезвонила в больницу, услышала пару ласковых от дежурной медсестры за поздний звонок и про нестабильное состояние моих обоих пациентов. Когда оно у них стабильным-то было?! Ошалев от страха, включила в телевизоре звук. Шла какая-то муть про ведьм и всякие потусторонние сущности. Издеваются они там, что ли?

Гладкий ведущий с такими вытаращенными глазами, будто он эти сущности встречал, рассказывал о порче через подклад. Подклад – это то, что подкладывают. Под порог там или под подушку. Земля с кладбища, какая-то особенная крупа, перекрещенные палки… Да ну на фиг! Ведущий утверждал, что такой подклад способен убить за пару недель, а то и быстрее.

Конечно, я вспомнила палочки у себя под подушкой. Тетьнюся подложила их потихоньку и забрала, когда думала, что одна в комнате. Стоп, если она решила меня извести, то забрала-то зачем? Затем, что плохо стало Костику, а не мне. Таких, как я, палочками не возьмешь. От меня щи прокисают и люди болеют. Она боится меня. Так боится, что положила под подушку скрещенные палочки…

Все равно не верилось. Чтобы наша Тетьнюся – и такое удумала… Ведущий со смаком рассказывал о случаях, когда люди умирали буквально ни с того ни с сего, и ни врачи, ни полиция не могли найти причины. И только родственники, когда перетряхивали постель, находили там какие-то палочки. Или крупу. Или горсть земли с кладбища.

Земля с кладбища показалась мне особенно подлой. На ней же не написано, откуда она. Я бы лично ничего не заподозрила: мало ли кто где цветочный горшок перевернул? Земля и земля, замести и забыть. А она – с кладбища. И трогать подклад руками нельзя, надо вызвать специальную бабушку, чтобы она зарыла его в специальном месте…

Я выключила звук и стала думать, что дальше. На улице уже стемнело. Можно было убежать на речку к своим, но не хотелось. Что я там делать-то буду?! Можно всех разыграть: подгадать время и развести Влада на поцеловаться. А потом я раз – и превращусь в жабу. Парень, правда, заикой станет, но как удивится общественность! Будет что обсудить! Те, кто с ним еще целовался, наверное, больше всех перепугаются… Вот и посмотрим, сколько их наберется. И зазнаваться кто-то перестанет…

Злые мысли толкались в голове, на самом деле, я просто боялась. И очень хотела зайти к Тетьнюсе, увидеть ее глаза и задать вопрос в лоб. Пусть она мне соврет что-нибудь. Ну, что это все-таки был талисман или что это вообще не она подложила палки, а наоборот – проведала и забрала. Я бы тогда поверила, потому что хотела поверить.

Звонить я почему-то не стала, оделась и пошла в темноту. Только на полдороге сообразила, что уже поздно. Не возвращаться же! Почему-то эта мысль мне казалась нелепой: ну и что, что человек может спать давно, не возвращаться же мне из-за этого! Вообще, я до сих пор толком не поняла, чего меня понесло туда на ночь глядя. Посмотреть знахарке в глаза мне, конечно, хотелось, но это могло потерпеть и до утра.

Я вот что думаю: если дьякон отсыпал мне часть своей силы, значит, имеет на меня какое-то влияние. Стала бы я иначе хватать паленую шкуру, например? И то, что он перестал ходить, вполне укладывается в эту картину: он знает, что я никуда не денусь. И, может быть, оставшись в деревне, смогу кого-нибудь убить его силой. Вон мои в больнице уже. Сейчас мне кажется, что он специально меня послал убить Тетьнюсю. Она ведь представляла для него угрозу, и вообще. И у меня было очень похожее состояние, чего уж там. Хотя, может, я просто так оправдываюсь перед собой, что не дождалась утра.

Свет не горел, но я постучала все равно. Мне хотелось ее видеть, ох, как хотелось! Долго никто не отзывался. Я уже колотила в дверь ногой, уже в соседнем доме зажегся свет, когда в предбаннике зашуршали.

– Кто здесь?

– Тетьнюсь, я… – Я не знала, что бы такого сказать через дверь, чтобы меня впустили. Жаловаться сосновым доскам, что нашла у себя под подушкой подклад на смерть, как-то неумно. Но, кажется, знахарка догадалась, зачем я пришла.

– Иди домой, Катя. Завтра поговорим.

– А если я не доживу до завтра?

Тишина. Если б она ушла, было бы слышно. Она молча стояла за дверью. Значит, поняла? Я тоже молчала, пока за дверью не шаркнули тапочки, видимо, знахарка решила, что разговор окончен. Ну нет! Я опять заколотила ногой в дверь.

– Иди домой, не безобразничай. Все матери расскажу.

– Не забудьте сказать, что положили мне под подушку.

Опять пауза. Ну соври хоть что-нибудь, я поверю!

– Я же забрала. Не хотела вредить твоим. А тебе ничего не будет.

– Так это из-за вас они в больнице?!

– Тише! Из-за тебя. Но я забрала на всякий случай. На тебя-то точно не действует. За шкурой ты прибежала…

– Откройте наконец дверь и объясните все нормально! Я уж такого себе понадумала! Что за шкура?

– Иди домой. – Она ушла так быстро, что я даже не успела стукнуть по двери.

В другое время я бы разревелась и отправилась домой. Но тогда в меня, кажется, и правда вселился Черный Дьякон. На цыпочках я обежала дом, так и есть: окно в кладовку открыто. Сейчас она мне все расскажет! Я подтянулась на руках, шаркнула ногами по стене, кувырнулась через голову и пришла прямо на стол у окна. Здоровенный, как футбольное поле, он был заставлен склянками, завален сухой травой и всяким знахарским барахлом. А где сама хозяйка?

– Ответьте мне, Тетьнюсь! Что за шкура? Зачем подклад? Неужели убить хотели? Мне ж теперь с этим жить, а вы: «Домой иди», – как училка прямо. Тетьнюсь! – Я слезала со стола, пока все это говорила, а снаружи щелкнул замок. Знахарка заперла меня в кладовке. Боится? Значит, правда совесть не чиста?

– Ну Тетьнюсь!

Тишина за дверью. Может быть, ей хотелось повторить свое «иди домой», да как-то это не умно говорить тому, кого запер в кладовке. Хотя окно-то открыто. Значит, просто боится.

– Не нужно меня бояться! Ответьте на вопросы, и я уйду. Черт с ним с подкладом, но что за шкура?

– Шкура жертвенного животного приманивает ведьму. Не кричи на всю деревню, окно открыто.

Я подошла к двери и уселась, опершись спиной. С той стороны знахарка отшагнула в сторону, все-таки боится меня.

– Чего боитесь-то?

– У меня были кое-какие сомнения на твой счет. Пришлось пустить в ход шкуру.

– И теперь я точно ведьма, и надо меня в прорубь?

– Скорее всего, да. Но если ты не врешь про дьякона и не сама такой стала, то может быть…

– Что?

– Да все, что угодно! Это как инфекция: есть больные, а есть разносчики. Те, кто сам вроде не болен, но заразить и уморить соседа вполне может. Твой дьякон через тебя может полдеревни убить. Я вот тоже неважно себя чувствую. Как тебя вчера проводила, так давление зашкаливает.

– И щи у вас прокисли.

– Не болтай. Ты сама, может, ни в чем не виновата. Но ты его оружие, если, конечно, не врешь.

– А если вру? Как я, по-вашему, сама такой стала?!

– Ой, как будто сама не знаешь! Вы, девчонки, любите всякую мистику. Тут почитала, там услышала, а здесь, глядишь, и нашла кого надо, чтобы силу получить… Может, ты не первый год над этим работаешь, просто заметно стало только теперь.

– Ну, спасибо!

– Ты спросила, я ответила. У нас девочка жила. Давно, еще мы с твоим дедом были как ты нынешняя. Все книжки странные читала, специально в городскую библиотеку ездила, моя мать ей доставала абонемент. Потом чудить начала. Травки всякие собирать, на кладбище зачастила…

– Совсем как вы.

– Не груби. И еще… Есть такое понятие: «вотум наказуемости». Это я потом узнала, как это называется, а тогда все выглядело вполне безобидно. Всякий, кто ее обидит, бывал наказан. Вроде сама она ничего такого не делала. Могла даже не расслышать, если ей, например, ругнутся в спину. А тот, кто ругнулся, спотыкался потом на ровном месте, ну или врезался во что-нибудь…

– По-моему, это называется «справедливость».

– Много ты понимаешь. Над ней однажды ребята подшутили: столкнули в речку с мостков. Она выбралась, убежала. Так один из ребят потом, он у них заводилой был, поехал на поезде по делам. В товарняке сидел, сопровождал груз. И с чего-то ему втемяшилось залезть на крышу.

– Поезда?

– Да. Там он за провода зацепился, током ударило. И насмерть.

– Нет ума, считай калека. Она-то при чем, раз он сам туда полез?

– Я тебе говорю, это вотум наказуемости! А тот парень моим братом был.

Вот что мне было отвечать? Я люблю, когда заступаются за своих, несмотря ни на что. Даже если приходится выглядеть глупо. Но совсем не люблю оказываться чужой в такой ситуации. Человек, который, заступаясь за своих, не боится выглядеть глупо… Страшное дело. Спорить точно без толку. Девчонку жалко.

– А с этой что стало? Где она теперь?

– Не знаю и знать не хочу. Кто-то пытался ее дом спалить, да разве они горят?! Уехала она.

Все эти годы я знала нормальную Тетьнюсю. Бабку-знахарку, к которой можно бежать, если скотина болеет или братец вскрикивает по ночам. Обычную бабку без особых заскоков, добрую даже. Она работала за продукты или бесплатно, а однажды в сентябре принесла нам в школу яблоки. Какой-то новый сорт у нее наконец поспел, она и решила всех угостить. Все классы и учителей. Все эти годы я знала нормальную Тетьнюсю. А тут поняла, что значит «увидеть с другой стороны». Я сама обошла ее. Из стана своих перешла в чужие. И увидела это. Трусоватое, недоброе, неумное. И, кажется, опасное.

– Зачем вы мне это рассказали?

– Чтобы ты знала. Иди домой.

Я встала, чтобы идти. Передо мной был заваленный стол и открытое окно.

– Что же мне и обратно в окно вылезать?

– Погоди, открою. Только ты от двери отойди и не выходи, пока я не скажу.

– Ружье возьмете? – Я даже развеселилась, так это все было дико.

– Помалкивай. – Она долго чем-то шуршала и позвякивала, наверное, хотела кинуть мне в спину соль, как в прошлый раз. Пока она возилась, я некстати вспомнила, что на дворе ночь и что сейчас…

«Только не сейчас! Господи, только не сейчас!» – это была моя последняя человеческая мысль. Когда Тетьнюся крикнула: «Выходи!», – на меня уже навалилась белая темнота.

Во рту защекотали лапки, еще и еще одни, сколько может влететь комаров в открытое окно! А человеком я их не замечала. Я даже не успевала заметить, как ловлю этих комаров, реакция быстрее анализа, читали, знаем. Грязная дверь передо мной превратилась в белый холст, и ничего, кроме комаров, не было видно.

– Выходи же!

Квакнуть ей, что ли? Да ну, еще прибьет, пожалуй. Я попрыгала, чтобы кое-как разглядеть обстановку, и затаилась у двери. Она приоткроет, и я выскочу. Можно, конечно, попытаться выпрыгнуть в окно, но уж очень много склянок по дороге. Попаду в банку, а обратно не выберусь, придется до утра здесь куковать. Нет уж, лучше дверь.

– Ты там что, уснула? Выходи же!

Молчу. Белая темнота жутко действует на нервы. Как только откроется дверь, я увижу движение и прыгну.

– Катька! Плохая шутка, выходи!

Или все-таки квакнуть?

– Катерина!

Дверь ползет мне навстречу, я прыгаю прямо в пунктирное ребро…

– А-а! – Что-то тяжелое падает на затылок и шею одновременно. Боль, кажется, была, но я ее не помню. Помню, что впервые заметила, как выстреливает за комаром язык, да так и втягивается обратно пустой. Почему-то было обидно, что я напоследок ничего не поймала.

Глава X. Часть той силы

Проснулась я на полу в кладовке Тетьнюси. Не приснилось. Пол был грязненький, а на то, что валялось под дверью, я старалась не смотреть. Перешагнула дохлую жабу и пошла домой. По улице, не прячась в огородах. Было уже не важно, что подумают соседи. По дороге зачем-то долго рассматривала свои руки-ноги, а шея болела немилосердно. Зеркало дома показало огромный синяк, будто я всю ночь таскала хомут. Потом я кое-что вспомнила, включила компьютер, и тогда мне стало по-настоящему страшно.

Ведьмы умеют превращаться в животных, чаще в змей или жаб. Если животное убить, ведьма умирает в течение года.

Я перечитывала это много раз, я гуглила еще про ведьм и жаб, в надежде, что авторы врут. По каждой ссылке либо дублировался исходный текст, либо находилась какая-нибудь ерунда о жизни земноводных. Поисковик меня не пожалел, вот уж не думала, что узнаю о своей смерти по Интернету. Под ложечкой щекоталась надежда, что, может, я и не ведьма, а так, проводник, склад дьячей силы, как Тетьнюся говорила. Только разве это узнаешь, пока год не пройдет?

За монитором пестрели обои, рядом лежал пакет с Костиковыми лекарствами. Я прилипла к дедушкиному креслу с четырьмя подложенными подушками, и думала, что никогда отсюда не встану. Так и просижу весь год, буду читать всякую ерунду в Интернете и питаться пролетающими мухами, я умею вроде. Никто не заставит меня встать, пусть только попробуют! А через год и один день, если останусь жива, вскочу и побегу к реке, вопя что-нибудь радостное и задирая мальчишек. Должно же мне когда-нибудь повезти?! Пусть это будет в этот раз. Я ковыряла ногтем дырявую обивку кресла и думала: «Вот дедушку оно пережило и меня может». Кресло хотелось разломать, но все мои силы куда-то делись. Ни за что отсюда не встану! Вот только лекарства Костику отвезу…

Часы в углу монитора тут же задвинули подальше мою тоску: в больнице мне велено быть к девяти, уже восьмой час! Я покидала в рюкзак лекарства, банки с едой, взяла велик (а то автобуса не дождешься) и поехала в больницу.

По дороге, особенно на шоссе, в голову лезли всякие ужасы. Нигде не написано, как именно я должна умереть. Вдруг меня, например, собьет грузовик? Больно. Или поколотят девчонки из соседней деревни – еще хуже. На шоссе долго не пролежишь: либо додавят, либо спасут, а в каком-нибудь овраге на окраине чужой деревни можно умирать очень долго. Я представляла себе, как это: лежать лицом и открытыми ранами прямо на шероховатом асфальте, вдобавок еще горячем, солнышко-то нынче какое! В овраге хотя бы тень и земля мягкая. Вода найдется, опять же. А на дороге жарко. Сейчас перечитываю и вижу: я ведь тогда натурально сходила с ума. Я придумывала себе смерти пострашнее, а потом решала, какая из двух-трех менее страшная. Пока доехала до больницы, додумалась до «КамАЗа»: он тяжелый, наверняка убьет без проволочек.

На больничной территории мой велосипед сразу атаковали собаки, и мысли приняли другой оборот. Я вглядывалась в пеструю стаю и гадала, кто здесь какой породы и кто скорее меня сожрет. Дворняги трусливы: замахнешься – убегут. А вон у того лохматого, похоже, в роду был кавказец. У этих тварей клык длиной почти в мизинец, а толщиной – не почти. Мы с дедушкой видели такого однажды. Уже не помню где, когда, помню, что дед хлопнул ладонью по сетке вольера, где этот кавказец сидел. Так вот, в ладони осталась лунка в небольшую монету диаметром. Такой не вцепится сразу в горло. Будет рвать на куски, выхватывая зубами все, чем пошевельнешь.

…А вот этот похож на гончую. У охотников вообще башни нет, они и на хозяина набросятся, если он вздумает бежать. А я на велике. Стоит затормозить, и этот гончак удивленно сядет на хвост и почешет в затылке: не привык он хватать то, что не бегает. Но с ним стая, а в большой компании любая еда сгодится.

В стае дворняг я нашла потомка пинчера (тот еще псих) и какое-то подобие овчарки. Выходило, что быстро и небольно они меня не убьют, но понадкусывать могут. От этого было еще грустнее: кому охота последний год жизни пробегать по врачам?! Собаки сопровождали меня почти до самого корпуса, я даже успела придумать им имена. Но стоило мне пересечь какую-то невидимую границу, как они развернулись и убежали по своим делам.

Санитарка в грязном халате остервенело наяривала пол шваброй, делая вид, что меня не замечает. Больше никого в холле не было. Я попробовала прошмыгнуть мимо, но с ходу получила тряпкой по ногам:

– Нельзя! Инфекционное отделение! Вы заразу разносите, а мы лечи?!

– Мне только лекарства отдать.

– Передачи с трех. Читать умеешь? – Она ткнула в какую-то бумажку с обратной стороны двери и буквально вытолкала меня.

Уже на улице я услышала, как щелкнул засов, и стала думать, как все-таки попасть в эту больницу. Лекарства мне велено доставить к девяти, и если я опоздаю, то к той санитарке побегу спасаться. Я обошла корпус вокруг в поисках открытого окна, да и завопила наудачу:

– Костик!

Братец высунулся почти сразу: второй этаж, может, и доброшу ему пакет. Хотя, конечно, лучше, если у него найдется веревочка…

– Здорово! А меня завтра выписывают!

– Я тебе лекарства привезла, только меня не пускают. Веревка есть?

– Залей их себе в уши, все равно не слышишь ничего. Я говорю: выписывают меня завтра.

Новость была хороша, я даже не стала огрызаться.

– Что, правда, не надо? А мать где?

– Правда-правда. Мне вчера ночью полегчало. А сегодня доктор битый час меня смотрел, говорит, никогда не видел, чтобы так быстро выздоравливали. Мам! Иди, Катька пришла. – Последнее он крикнул себе за спину.

Конечно, где ж ей быть, как не рядом с Драгоценным Костиком! В мужской-то палате! Представляю, как она туда прорывалась, медсестры небось до сих пор валерьянку пьют.

– Катька! – Она орала, наверное, на всю территорию. – Меня выписывают сегодня, но я останусь пока. Уноси отраву и беги к дяде Васе! Попроси, чтоб он нас завтра забрал на машине. И дай ему с собой… – Дальше последовал длинный список барахла, без которого Драгоценный Костик не может проехать пятнадцать километров до дома. Я, конечно, записала и обещала передать.

Потом она еще полчаса на весь двор мне рассказывала, как Драгоценному Костику было плохо и как случилось чудо благодаря ее молитвам и круглосуточной заботе под стоны Костиковых соседей и медсестер.

Я слушала, как им было нелегко, и думала, как так они выздоровели за одну ночь? В эту ночь, ага. Возможно, даже в тот самый момент, когда добренькая Тетьнюся раздавила меня-жабу дверью. Значит, колдовство и правда действует!

Домой я приехала поздно. Покаталась по больничной территории, дразня собак (надо раз в жизни и это успеть); попетляла по городу (не каждый день выбираюсь); завернула в соседнюю деревню, и от души там подралась. Злость разрывала меня изнутри, а слезы как будто кончились. Потом еще заехала к дяде Васе, предупредила, что планы на завтра у него уже есть, сгоняла домой за Костиковым барахлом, завезла дяде Васе. Он еще меня чаем поил и битый час выспрашивал про синяки. Синяков к тому моменту стало больше одного, и я с чистой совестью сказала: «Подралась». В общем, когда я скинула рюкзак и плюхнулась на диван с кружкой кипятка (так заварки и не купила), по телику уже шел Костин вечерний сериал.

Я включила ящик по привычке. Конечно, тут же убрала звук: кто эту галиматью смотреть-то будет, кроме Костика? Тишина пугала. Вряд ли я боялась чего-то конкретного: точно что не дьякона (нужна я ему теперь!) и не какого-нибудь волшебного урагана, который прихлопнет меня крышей собственного дома – это самая легкая смерть из всех, что я себе навоображала в тот день. Тишина была страшной сама по себе, мне казалось, что я умру и не замечу, ведь так и так будет тихо. От нечего делать позвонила Наташке позлить ее вопросами о Таньке и Алле (она в городе живет, и про медсестру наверняка в курсе).

Наташка мне обрадовалась, даже почти не ворчала. Про Таньку с Аллой посоветовала не заикаться, а так сказала, что практику перенесли, потому что все разболелись вдруг или разъехались под разными предлогами. Те две студентки, из-за которых отца сорвали с автобуса, были просто первыми дезертирами. А за ними разбежался весь курс. Ставить незачет всем сразу – это слишком, так что копать все поедут осенью и на другой полигон.

– Ты-то с нами поедешь?

– Если доживу. – Ужасно хотелось ей все рассказать, но я боялась, не поймет.

– Подумай-подумай! Я бы после таких приключений год из дома не выходила. Да только кто ж мне даст! – Прозвучало так, будто она хвастается то ли занятостью, то ли смелостью. И опять этот год!

– Слушай, а ты там на раскопе жаб-лягушек убивала?

– Вроде нет, а что?

– Ничего.

Я-то глупо надеялась, что она скажет: «Конечно! Лягушка сразу превращалась в принцессу и жила долго и счастливо больше года».

– А кто-нибудь из пропавших там возвращался?

– В смысле? Погоди, ты думаешь, они там пачками пропадали? Я слышала только об этой Египетской, ну и Танюха еще. Слушай, пора уже забыть, а? Чего тебя не отпускает?

– Не отпускает. Уж больно там этих жаб много.

Наташка не поняла, при чем тут жабы, а я не стала объяснять. Тем более что в прихожей заскрипели половицы. Мы же не запираем дверей.

Я выскочила гостю навстречу, держа телефон как боевую гранату. Отчего-то Наташка в пятидесяти километрах отсюда казалась могучей поддержкой. На кухне стояла Тетьнюся. Сама пришла, надо же! Я думала, мне за ней побегать придется, а она…

– Перезвоню.

– Ты занята? – Гостья спросила так невинно, будто не убивала меня вчера. – Могла бы и договорить, я не спешу.

Я не могла поверить: она мне говорит о спешке? Хотя, может, не знает просто? От такой наглости я даже не нашла что ответить.

– А знаешь, у меня давление упало. – Она взяла светскую ноту и даже нацелилась присесть за стол. – Вчера ночью, как только… Я так рада, что ты жива! – Знахарка повисла у меня на шее и разрыдалась, как будто провожает сына в армию.

Ноздри царапнул кислый запах: да Тетьнюся перелечилась, похоже, своими волшебными настойками. Боялась, что убила меня. Из собственного дома, кажется, вчера ночью от страха убежала. И что мне ее теперь, утешать? Я стояла столбом, у меня на груди рыдала знахарка, а я думала, что даже чаю не могу ей предложить, потому что нету. Тетьнюся истолковала мое молчание по-своему: похоже, она решила, что рыдает недостаточно убедительно:

– Это я тебе сделала? Дай посмотрю… – Она стала разглядывать мои синяки, не переставая реветь. – Я так боялась, так боялась…

– А я и сейчас боюсь. Я умру в течение года. – Я сказала так спокойно, как сама от себя не ждала. Не понравился мне ее спектакль. Вчера она говорила совсем другое.

– Кто тебе сказал?! – В ее глазах мелькнул испуг, но, может быть, мне показалось? Знахарка смотрела на меня, и я видела обычную Тетьнюсю, свою Тетьнюсю, а не ту, что вчера. Бабульку, которая сводит родинки за продукты и угощает яблоками. Кстати, мое пятно в форме бабочки никуда не исчезло после вчерашнего.

– С чего ты взяла? Кто тебе сказал?

– Гугл. Ведьмы умеют превращаться в животных, например жаб. Если такую жабу убить, ведьма умирает в течение года.

– Слушай больше всякую нерусь! Кто тебе вообще сказал, что ты ведьма?

– Вы.

Тетьнюся ниже меня ростом. Она так и висела у меня на шее, изучая потихоньку синяки, а я наблюдала за ее лицом. Беседа зашла в тупик. Она знала, что я права. Знала, знала, ей было нечего мне возразить, но ужасно хотелось. А мне ужасно хотелось ей поверить.

– Ну это бабушка надвое сказала. Ты просто часть той силы…

– Что вечно хочет зла?

– Да, не смейся. Ты необязательно сама такая, просто хранитель, агент, коробочка! Была. Видишь, мне легче. Твоих, я слышала, завтра выписывают. Значит, та сила больше не с тобой…

– И как всякая ведьма, лишенная силы…

– Да нет же! Необязательно! Ведь то была не твоя сила, то была чужая сила. Когда силы не стало, убыло не от тебя! А от этого твоего монаха… – Последнее она пробубнила себе под нос и наконец-то отлипла от меня. – Ладно, ты своих завтра ждешь, готовься. У тебя не прибрано, я вижу.

– И заварки нет. – Мне все-таки было неудобно, что я ей чаю не предложила.

– Жди, готовься, не буду мешать. А с синяками завтра заходи! Я протирочку приготовлю, за пару дней как новенькая будешь! – Про синяки она уже кричала из прихожей.

Я не пошла провожать. И Наташке не перезвонила. Плюхнулась на диван и все думала про часть той силы, век бы ее не знать.

Мне опять снился Рыжий Ванька. В этот раз он жег телевизоры и мониторы, громко роняя их в огромный костер.

– Ничего не бойся! – вопил он радостно, разламывая об колено плоский телик. – Это глупо – бояться!

– Я умру?

– А как же?! Покажи мне того несчастного, который никогда не умрет! Покажи мне его! Я дам ему денег! Пусть купит себе крем от морщин!

– Я серьезно!

– Это очень серьезно! Только смелый может выбира-ать! – завопил Рыжий.

– Ну скажи нормально!

– Нормально! – с готовностью повторил Рыжий и пропал.

Глава XI. Утро

Утро ворвалось в мой сон и больно сдернуло меня с небес на землю. Кажется, я физически ощутила удар копчиком, вот какое это было утро. Ты можешь прятаться от нечисти, сама быть нечистью, можешь умирать тут сколько тебе угодно, но к приезду Драгоценного Костика ты обязана вычистить дом и купить заварки. Вчера я думала, что мне все можно. Ну хотя бы не махать полночи тяпкой, а посидеть подумать, пока не мешают. Заварки, понятно, тоже не купила, у нас ночных магазинов нет. А утром банально проспала. Утро ворвалось в мой сон топотом и криком:

– Ну и бардак ты тут развела! Приводила кого? – Тогда я почувствовала как будто пинок под зад, хотя лежала на спине. Села на кровати.

– Тетьнюсю, – отвечаю. – Точнее, она сама пришла. Я умру в течение года, а тебя волнует бардак.

Не думала, что это будет так просто: взять и сказать. И ведь сказала, и с любопытством уставилась на материно лицо. Мне казалось, что в зрачках вращаются курсоры, как на компьютере во время загрузки. Идет обработка данных…

– Что за глупости? От чего? Ты заболела? Тетьнюся тебе это сказала?

Я пожала плечами, а мать схватилась за телефон и, тыкая кнопки, убежала на кухню, как будто боялась, что я услышу. Тетьнюсе звонит. Ошибка в программе. Ожидаемой реакции сервера не последовало. Мне хана. Не пришло мне в голову, что мать может не поверить и спросить ту, кто знает правду, но нипочем не скажет ее. Даже мне, а ей – и подавно. Или Ванька из сна прав – и это все же неправда?

Они долго разговаривали. Я успела одеться, умыться, чтобы умереть красивой, поспорить с Костиком и оценить его румяную наглую физиономию (не видела, чтобы люди выздоравливали так быстро). Потом решила, что успею и в магазин сбегать, хоть за некупленную заварку не огребу. Сбегала. Заварила. Поставила на плиту Костикову кашу…

– А мама за тобой побежала. – Драгоценный Костик вошел и сразу полез в магазинный пакет. – Сказала: «Поймаю – убью!» Что ты тут без нас устроила? – Он достал печенье и грыз, поглядывая на меня, как на экран в кинотеатре. «Чем ты сегодня меня развлечешь, вечно виноватая нянька?»

– Отстань, упыренок, без тебя тошно. – Грубить Драгоценному Костику – смертный грех.

Но надо было видеть его лицо! Если бы с ним кофемолка заговорила, он удивился бы меньше. «Эта бытовая техника смеет открывать рот!» – читалось на его лице. Но вслух мой братец предсказуемо крикнул:

– Мама! – Благо та уже хлопнула входной дверью.

Шаги в коридоре были поспешные, и обувь кто-то не сменил, уж очень торопился сделать мне втык:

– Вижу, тебе было очень весело без нас.

– Врать не буду, не скучала.

– Вот как? И кто же подговорил тебя придумать такое? Отвечай!

– Я не придумываю. Ты кому веришь, вообще, мне или знахарке? Мне она тоже говорит, что ничего со мной не будет.

– А что с тобой будет-то, что?!

– Я умру в течение года, потому что два раза оказалась в ненужном месте в ненужное время.

– На раскопе что-то случилось? Ну не драматизируй, никто не стал бы везти студентов в опасное место. И уж точно отец бы тебя не взял…

– Ты не слушаешь! – Я уже готова была рассказать. Может, мать сообразит, что придумать такое мне слабо. Но она не захотела слушать.

– Погоди, а почему ты, когда приехала, ничего не сказала? Выдумываешь, да? Тетьнюся говорит, это у вас теперь игры такие: проверка предков на вшивость. Одна вон себе онкологию придумала, родинка у нее, видите ли, появилась не той формы…

– Кто?!

– Ирка твоя…

Вот это была новость! Тетьнюся про такое врать не станет, потому что проверяется легко. Родинка не той формы. Значит, Черный Дьякон все-таки заходит в поселок? Только теперь не ко мне…

– Ты меня не сбивай. Говори, я не буду ругаться, соврала?

– Нет. Вернее, не знаю.

Ожидаемой реакции сервера не последовало. Сервер покачал головой и ушел, бубня: «Когда ж ты уже перебесишься». А я шмыгнула в кладовку и заперлась изнутри.

«Ну и пусть! Ну и ладно!» – Я, кажется, повторяла это вслух, раскидывая барахло на полках. Нет, я прекрасно знала, что я ищу! Лишь бы участковый не узнал…

Никто не трогал ружье после дедушкиной смерти. Охотничьих билетов-то больше нет ни у кого из нас. Мать специально не избавлялась от него, все берегла для Драгоценного Костика.

Я достала одностволку из промасленного чехла и долго вспоминала, как эту штуку чистят. Дедушка сто раз чистил при мне, но в руки не давал. Глаза мои все помнили, память прокручивала точный порядок действий, но рукам было невдомек.

Два пальца я отбила, и дело пошло. Обмакивая суконку в масло (интересно, оно хотя бы ружейное? Я нашла промасленную бутылку без всяких надписей), я начищала давно забытое дедушкино ружье и поглядывала на коробки с патронами. Никогда не разбиралась в этой маркировке, но кое-что сообразила. «1», «3», «6» – это все дробь, дробью пусть стреляют садисты. А вот «П» значит «Пуля», это мне подойдет.

За дверью притихли. Я осторожно высунулась: мое семейство сидело на диване и смотрело телик, идиллия! Шмыгнула в прихожую и там уже спокойно переобулась, взяла денег из рюкзака и большую спортивную сумку.

– Я гулять!

– Только не долго!

…Потом я крутила педали, не решившись впираться со своим баулом в автобус. Потом расталкивала бабушек в электричке великом и здоровенной сумкой. До места я добралась засветло, и это было здорово.

При дневном свете и без тумана яма выглядела совсем не страшной. Не было в ней даже того черепа, что мы с девчонками видели. Только жабы все также скакали за мной по пятам и орали. Где-то здесь и Танька, небось…

Я приказала себе не кукситься, достала из сумки ружье и пальнула в серенькую глянцевую мишень. По плечу долбанула отдача, перед глазами пошел серый дым от пороха, а жабы больше не было. Вот кто-то и лишился кусочка силы. Плохо, что заряд всего один. Этак я до утра не управлюсь. Придется поездить сюда еще недельку. Или месяц. Или год…

Я перезарядила ружье и пальнула еще, опять перезарядила и опять пальнула… На десятый раз уже перестала чувствовать отдачу, действовала как робот. Жабы орали, но не разбегались от меня. Я шкурой чувствовала, как медленно с каждой из них умирает сам Черный Дьякон.

Интересно, сколько пропавших девушек, тетенек, бабушек найдется на утро? А Танька-жаба – она сейчас где?

Про Ирку я старалась не думать. Может быть, когда-нибудь, через недельку, месяц или год, когда убью предпоследнюю жабу, я загляну к Ирке. Придется заглянуть. Только без ружья: ее родители не поймут, если завалиться к ним ночью с одностволкой. Все нужно сделать тихо и не больно. Не ружье, не дверь, не сапог… Не думай об этом сейчас!

Выстрелы разносились по степи, пальцы устали перезаряжать. Я не видела крови, не было никакого треша из ужастиков: жаба просто улетала вместе с пулей, невидымыми брызгами распыляя в никуда чужую злую силу. Я стояла по щиколотку в воде и от души давила на курок. Впервые за последнюю неделю мне не было страшно. Я знала, что делаю.

Примечания

1

А мышковал Гражданин Собакин виртуозно. Трусит по лугу – морда, как обычно, деловитая, – остановится, сунет нос в траву – ага, учуял норку. Привстанет на дыбки и с размаха – бум по земле передними лапами, и еще раз – бум! Бум!.. В норе начинается обвал, мыши – врассыпную, а Собакин тут как тут… Мы с Жекой ходили за ним вплотную, но мышь замечали не раньше, чем она оказывалась у Собакина под лапой. Тот миг, когда она выскакивала из норки и пес ухитрялся ее поймать, был слишком скоротечен для наших глаз.

Хотя поначалу Гражданин Собакин сильно упал в наших глазах. Разве это охота для пса-медвежатника?! Жека пробурчал голосом мультяшного Шарика: «Некоторые мышей едят!»… Дураки мы были все, вместе с Шариком. Думаешь, что едят хищники в тайге – путников запоздалых? Мышей и едят, и щенков своих откармливают мышами. А когда мышиные норки скрываются под снегом, в тайге настает голод. Волки сбиваются в стаи, потому что одному не по зубам взрослый лось или олень. А стаей и на путника могут напасть, если совсем подведет брюхо. Как говорится, ничего личного, просто кушать хочется.

2

Признанные мастера клинка, казаки, учатся рубить шашкой на лозе – гибких прутьях, воткнутых в землю. Под ударом новичка лоза сгибается, пропуская клинок над собой. А удар умелого рубаки так быстр, силен и точен, что срубленная верхушка не успевает даже шелохнуться и падает стоя рядом с нижней частью прута.

Content

Евгений Некрасов, Мария Некрасова
Большая книга ужасов (сборник)

Евгений Некрасов Армия проклятых

Часть I. В полнолуние на заброшенной станции

Глава I. Опасный больной

Глава II. Последняя тайна потрясателя вселенной

Глава III. Глупая стычка с тяжелыми последствиями

Глава IV. Поезд, которого не было

Глава V. А люди где?

Глава VI. Прятки с волком

Глава VII. Языкастая спасительница

Глава VIII. Загадочный дядя Тимоша

Глава IX. Про нашу десантную тетю и город Ордынск

Глава X. Странный стоматолог

Глава XI. Шаманы, колдуны, волхвы и волхитки

Глава XII. Когда шевелятся скелеты

Глава XIII. Загадка на загадке

Глава XIV. Самостоятельная жизнь колдовского ножа

Глава XV. Чудеса только начинаются

Глава XVI. По волчьей воле

Глава XVII. Ведьмачьи тайны

Глава XVIII. Прибавление в нашем семействе

Глава XIX. Как воры себя оказали

Глава XX. Собака с неправильной кличкой

Глава XXI. Заклятие ведьмака

Глава XXII. Ордынская жизнь

Часть II. Они просыпаются

Глава I. Обыкновенный случай с Фомой Неверным

Глава II. Вредные подарки

Глава III. Про младших и старших

Глава IV. Ночь в музее

Глава V. Схватка с мертвым воином

Глава VI. Неожиданная помощь

Глава VII. Новое превращение ведьмака

Глава VIII. Три жизни профессора Епанчина

Глава IX. Десантники тоже плачут

Глава X. На древних могилах

Глава XI. Не хочу, чтоб Жеку изучали!

Глава XII. Нож стальной, мудрость открой

Глава XIII. Новый противник

Глава XIV. Сила ведьмака

Глава XV. Обратный билет для брата

Мария Некрасова Пепел зла

Глава I. Ланка

Глава II. Аномальная зона

Глава III. Дезертиры

Глава IV. Папин гость

Глава V. Ватник

Глава VI. Зверь

Глава VII. Погорельцы

Глава VIII. На рыбалку

Глава IX. Отец

Глава X. Могила

Эпилог

Мария Некрасова Знак ведьмы

Глава I. Каникулы няньки

Глава II. Бочка и мальчишки

Глава III. Странный туман

Глава IV. Пещера Черного Дьякона

Глава V. Пятно

Глава VI. Родители сошли с ума

Глава VII. Знахарка и щи

Глава VIII.Шкура

Глава IX. Что натворила знахарка

Глава X. Часть той силы

Глава XI. Утро

Примечания