Лейбер Фриц

Шизофреник Джимми

Фриц Лейбер

Шизофреник Джимми

Охота за ведьмами занятие сегодня не популярное. Если ведьма не оказывается коммунистом — охотнику приходится туго. Тем не менее сегодня, как и в средние века, если честный человек распознает настоящую ведьму — современный эквивалент, соответствующий научным стандартам, — он должен тут же сразить монстра в интересах общества, не считаясь с ценой, которую ему придется за это заплатить.

Вот почему я убил своего друга Джеймса Бингэма Уолша, художника-портретиста и дизайнера по интерьеру. Он не покончил с собой, но и не случайно сорвался с обрыва каньона Латиго в горах Санта Моника. Я столкнул его своим маленьким «эм-джи»[1].

О, моя машина его не коснулась, нет, хотя вполне могла бы — я шел на вынужденный риск. Но в конце концов он отреагировал именно так, как я рассчитывал: впал в бессмысленную панику, пытаясь избежать явной опасности, вероятной боли.

Я остановил машину точно в десяти футах от обрыва, вышел и подошел к самому краю, чтобы бросить снисходительный взгляд вниз, как это всегда делал он. (Он любил говаривать: «Старый скульптор ткнул палец в камень достаточно глубоко, не правда ли?») Пока он глядел на извивающуюся, подернутую дымкой долину и вершины холмов, походившие на облаченных в каменные панцири чудовищ, я тихо включил низшую передачу. Затем мягко окликнул его и, когда он повернулся, улыбнулся ему и рванул машину на добрые десять футов вперед, думая о своей сестре Элис и глядя прямо на его проклятый зеленый галстук. Я был очень точен. Еще два дюйма — и передние колеса зависли бы над краем пропасти.

Он мог застыть, и тогда я бы столкнул его, причинив дополнительные увечья, объяснить которые было бы трудно или наоборот — слишком легко. В ином случае, отреагируй Джеми мгновенно, он мог отскочить в сторону или даже вспрыгнуть на капот машины — с его романтической безрассудностью он вполне мог бы сделать это, рискнув предположить, что я не собираюсь погибать вместе с ним.

Но ничего этого он не сделал. Вместо этого он отпрянул назад в огромное пустое пространство над игрушечной долиной, чтобы уберечься от конкретной, видимой опасности. Когда он сделал это, не выдержав последнего испытания, мне показалось, что он за одно мгновенье утратил всю свою черную власть надо мной, превратился в картонного человечка, призрака, какой-то миг безумно глядящего на меня из бездонного пространства перед капотом «эм-джи» прежде, чем сила земного притяжения утащила его.

Мозг — очень странная вещь, в нем есть свои любопытные «белые пятна». Мой мозг был настолько полон мыслями, что тотчас уничтожил всякую память о Джеми, так, что даже не воспринял глухой стук упавшего тела, хотя я отчетливо слышал отдаленное постукивание булыжников о скалистые выступы обрыва.

Я сидел там, спокойный и хладнокровный, вспоминая о двух женах Джеми, о моей сестре Элис, о пяти других женщинах, о полудюжине его близких друзей-мужчин и обо всех остальных жертвах, чьих имен я никогда не узнаю. Мне подумалось: интересно, стали бы они аплодировать в своих государственных домах для умалишенных и частных санаториях, узнав, что я только что отплатил человеку, отправившему их туда? Я не мог ответить на этот вопрос — ведь некоторые люди любят своих губителей, — но я твердо знал, что теперь, по крайней мере, у них не будет неприятностей и им больше не придется терпеть доброжелательные и бесполезные визиты Джеми с его яркими галстуками и бормотаньем по поводу цвета личности. Вся эта галстучная пестрота, знаете ли, была первой вещью, которая свела нас с Джеми, — я вспомнил, как он говорил Элис, что зеленый был «ее цветом», а затем приходил в зеленом галстуке навестить ее в сумасшедшем доме. Позже я обнаружил такую же «галстучную» связь (ха!) с другими его жертвами, только цвет всегда был разным — у каждого свой. По словам Джеми, это было связано с «атмосферой мозга». Моим цветом, как он часто говорил, был голубой. Голубой, как безоблачное небо над Латиго.

Я поежился, улыбнулся, вытер со лба холодный пот, затем дал задний ход и уехал. Это был конец всей истории. Мне никогда не пришлось объясняться с полицией. Я просто никак не был связан с этим делом.

Таким образом, Джеми Уолш ушел из этой жизни, не оказав никакого сопротивления. Он ушел от нас как человек, который следует за капельдинером[2], не задавая никаких вопросов, в то время, как тот направляющим движением мягко похлопывает его по плечу.

Но, может, Джеми и не ожидал никакого нападения? Может, просто не знал, каким страшным злом был? Не понимал, что он — «ведьма»? Эту возможность я тоже должен учитывать. Для меня ведьма — современная, настоящая ведьма, — это человек, несущий безумие, человек, заражающий других этим безумием или смертельным психозом, но не проявляющий при этом никаких симптомов, человек, который может быть абсолютно здоров по результатам психиатрических тестов, но который, тем не менее, несет в потоке своего разума вирусы сумасшествия.

Это абсолютно логично, если подумать. Медицинская наука признает существование переносчиков физических заболеваний — совершенно здоровых людей, которые распространяют микробы, скажем, туберкулеза или брюшного тифа. Они обладают иммунитетом, их организм имеет хорошую сопротивляемость, но большинство из тех, с кем они входят в контакт — беззащитны. Тифозная Мери — повариха, вновь и вновь заражавшая сотни людей — известный тому пример.

Исходя из этих рассуждений, Джеми Бингем Уолш должен был быть известен как Шизофреник Джимми. Люди, с которыми он вступал в близкий контакт, кончали раздвоением личности и начинали жить в придуманных мирах. Я втайне считал его Шизофреником Джимми несколько лет, пока не обрел мужество и полную уверенность в своей правоте, которые позволили мне стереть его с лица земли. Носитель безумия, обладающий к нему иммунитетом, является таким же научным феноменом, как и носитель туберкулеза, невосприимчивый к палочке Коха.

Большинство из нас способно опознать носителя безумия, когда он действует на государственном или международном уровне. Никто не станет отрицать, что таким носителем был Гитлер, распространявший безумие среди своих последователей и обретший со временем такую власть, что ни один сумасшедший дом не в силах был удержать его. Ленин был более утонченным и, следовательно, лучшим примером кажущегося здоровым человека, чье сумасшествие в полной мере проявилось среди его последователей. И, конечно же, такой носитель существовал и в нашей собственной стране во время Гражданской войны — столько тогда было безумия в верхах, — но мне кажется, я уже пояснил, что имею в виду.

В то время, как все мы в общем-то приходим к согласию по поводу этих весьма очевидных исторических случаев, многие отказываются признать, что существуют Шизофреники Джимми, Маниакальные Мери и Параноики Питы, действующие на всех уровнях общества, включая и наш. Вы только задумайтесь на минуту о ваших друзьях, родственниках и знакомых. Неужели вы не припомните по меньшей мере одного человека, который всегда оказывается эпицентром неприятностей, не будучи при этом очевидным нарушителем спокойствия? Парень или девчонка, приносящие несчастье, чьи близкие друзья замечательно демонстрируют тенденцию к гибели, возможно — к самоубийству. Более чем вероятно, что такой человек окажется блестящим и обаятельным, исполненным лучших намерений (Джеми Уолш обладал всем этим и даже большим), но вот беда — он приносит вред людям.

Вначале вы думаете, что ему просто не везет в выборе друзей, и, возможно, жалеете; затем вас начинает интересовать, нет ли у него какого-нибудь особого таланта или внутреннего побуждения искать нестабильных людей и сходиться с ними; и, наконец, если обстоятельства заставят вас глубже вникнуть во все это, как это произошло со мной, вы начинаете подозревать, что за этим скрывается нечто большее. Гораздо большее.

Элис и я познакомились с Джеми Уолшем, когда Отец нанял его для оформления интерьера в нашем новом доме в Малибу, а также, как было условлено двумя днями позже, нарисовать портрет Матери с афганскими борзыми. Джеми в то время было уже под сорок, он был чрезвычайно энергичен, дерзок, совершенно очарователен и ошеломил наших трезвомыслящих домочадцев подобно вихрю. Он оказался потрясающим продавцом — качество, необходимое для его работы, — и все в округе абсолютно безболезненно для своих карманов получили краткий курс по общей культуре: Модильяни, шведский модерн, в общем — все, что полагается.

С его гонораров нам, конечно, полагалась премия. Но мы не предполагали, что она будет такой. Он приходил, помахивая маской черта, или сари, или обломком металла древней ковки, или с аляповатой старой ночной вазой, и дневное представление начиналось.

Три месяца он был членом нашей семьи, не проживая, однако, в нашем доме. Все это время мне казалось, что нас посещает приятный, но грешный молодой дядюшка, которого мы прежде не видели из-за его непрерывных волнующих приключений в забытых уголках мира и который, помимо всего прочего, оказался еще и гением.

В течение двух недель Джеми, как само собой разумеющееся, написал портреты Элис и мой и даже вылепил скульптурную голову Отца, отлив ее затем по каким-то непонятным нам соображениям из алюминия, — сейчас я отдал бы все, чтобы эта идея не была воплощена. Но, как я и говорил, даже Отец был сражен этим безумцем от искусства. Его старая фабрика по производству самолетов отодвинулась на второй план — ни до ни после такого в жизни Отца не было. В том, как мы интересовались тогда искусством и самим Джеми, было что-то лихорадочное, извращенное и нереальное. Подобно гипнотизеру или волшебнику, он очаровывал нас, создавая прекрасный мир мечты.

Я потерял всякий интерес к работе своего Отца, и моей тайной неясной целью стало совершить что-либо в области психиатрии. Еще я намеревался посвятить свою жизнь маринистике, к чему у меня был замечен талант, но позволил другим считать это увлечение случайностью, что весьма упростило мою жизнь и особенно отношения с Отцом. Впрочем, все было гораздо серьезнее.

Что касается Элис, то внешне все это затронуло ее гораздо меньше — она не обладала художественными талантами. В действительности же она пострадала больше всех — она полюбила Джеми. А он, со свойственной ему непредсказуемостью, поощрял ее чувства.

Учтите: все это не было очевидным. Я уверен, что был единственным, кто понимал суть происходящего, но в то время меня это не беспокоило. Напротив — казалось прекрасным, что я могу предложить Джеми красавицу сестру и она возбуждает его интерес. С тех пор я начал обращать внимание на то, что многие мужчины испытывают потребность — обычно подсознательно или они делают вид, что это так, — предоставлять своим друзьям услуги жен, сестер и дочерей, похоже, что это распространено так же, как и потребность лиц противоположного пола, имеющая, видимо, столь же примитивное происхождение, напасть на любого мужчину, позволяющего себе таким образом смотреть на женщин.

Мама, возможно, догадывалась о сильном увлечении Элис, но я уверен, что дальше этого ее догадки не пошли. Она сама находилась под влиянием Джеми и потому не могла думать о нем без симпатии. Знаете, к этому времени мы узнали о несчастливом браке Джеми — он старался скрыть это или делал вид, что старался, — как и то, что его жена Джейн была безнадежной алкоголичкой, проводившей почти все время в лечебницах, и одной из причин, вынуждавших Джеми так много работать, была оплата ее больничных счетов. Я даже не предполагал в то время, что Джейн — лишь одна из его жертв, и ее алкоголизм поддерживался благодаря его двусмысленному поведению: он хотел ее и в то же время не хотел, он одновременно заботился о ней и избавлялся при помощи психиатрической лечебницы. Она подхватила инфекцию, перенесенную им, и так случилось, что именно алкоголь способствовал развитию болезни.

Но тогда все мы очень сочувствовали Джеми и переживали. Все мы жили в ярких мирах, созданных его фантазией. Элис, я убежден, существовала только ради того дня, когда Джеми решится похитить ее, чтобы жениться или завести бурный роман, — не думаю, чтобы ее беспокоили последствия. Равно как и меня в глубине души не волновало — стану я известным художником-маринистом или буду просто ассистентом Джеми. И Элис и я готовились к чему-то необычайному.

То, что произошло, было просто ничем. Джеми закончил свою работу и уехал в Мехико. Мама снова занялась игрой в бридж, я выбросил свои краски в океан, оставив попытки изобразить его на полотне. А Элис поехала мозгами и отметила это событие, пристрелив двух афганских борзых.

Мама и Отец, конечно, ожесточились, но все еще никоим образом не связывали произошедшую трагедию с Джеми. И я должен признать, если вы не желаете докапываться до истины, что и прежде существовало достаточно причин для безумия Элис: она всегда была застенчивым, трудным ребенком с массой личностных проблем, ей было ужасно трудно бороться с полнотой, позже ее дважды выгоняли из колледжа, она колебалась в выборе карьеры, якшалась с какими-то наркоманами и так далее.

Нет, я был единственным, кто понимал, какую в действительности роль играл в этом деле Джеми. Мама и Отец в один голос заявляли, что Джеми оказывал хорошее влияние на Элис и она сошла бы с ума гораздо раньше, не привнеси он в нашу постылую жизнь атмосферу деятельности и возбуждения. Надо сказать, эта мысль овладела ими настолько глубоко, что когда шесть месяцев спустя Джеми суетливо вернулся из Венесуэлы совершенно потрясенный сочувствием к Элис (хотя это не мешало ему все время болтать о своих новых приключениях — он даже привез шкуру ягуара для Матери), они с энтузиазмом ухватились за его идею посетить Элис в психиатрической лечебнице. Они воображали, что это сможет дать эффект — разбудить ее и все такое прочее.

А отвезти его туда должен был я. Я, который начал избегать его, почувствовав, что от него исходят невидимые микробы безумия (я действительно ощущал это). Я, вспомнивший его слова о том, что «зеленый — ее цвет», и теперь осознавший значение зеленого галстука, повязанного на нем. Поверьте, я до сих пор не знаю, понимал ли он, а если понимал — то до какой степени, — что сеет вокруг себя трагедии, что он — носитель.

Это была длительная поездка под безоблачным небом — прообраз нашей последней поездки с Джеми. Когда мы сели в машину, он взглянул на небо и вспомнил, что голубой является моим цветом. Я содрогнулся, но не выдал своих чувств. Хотя помню, что я думал о странной чувствительности, свойственной художникам. Саржан однажды написал портрет женщины, и доктор, который никогда прежде ее не встречал, поставил диагноз начальной стадии сумасшествия, причиной которому явился портрет. Диагноз вскоре подтвердился.

Затем, через какое-то время, Джеми погрузился в странную задумчивость, смешанную с шутливой жалостью к самому себе, и рассказал о мрачной кончине своей жены в нью-йоркской больнице, а также о многочисленных друзьях, которые сошли с ума или покончили с собой.

Я уверен, он и не подозревал, что дает мне материал для расследования, занявшего мои мысли на протяжении последующих нескольких лет.

В то же самое время я начал различать в этих смутных фактах механизм воздействия Джеми как носителя безумия — то, в чем сейчас я разобрался очень хорошо.

Понимаете, в этом просто должен был быть какой-то механизм, иначе передача безумия являлась бы ничем иным, как колдовством. Точно так же передачу телесной болезни в старину приписывали черной магии, пока с изобретением микроскопа не открыли, что возбудителями инфекции являются микробы.

Вызывают сумасшествие, по крайней мере — шизофрению, передают ее и несут в себе мечты — разбуженные мечты, приходящие к нам днем, наиболее могущественные и опасные. Джеми пробуждал мечты о любви в каждой женщине, которую встречал. Они смотрели на него, они его слушали, они теряли себя в золотой мечте любви, которая ослепляла их на долгие годы, вступали в разные молодежные группы и братства, делали карьеру, учились, отказывались от благополучия и положения в обществе, предоставляемых мужьями, и так далее. А затем..

Джеми ничего не делал для этого. Ничего смелого, ничего безрассудного и даже ничего жестокого или по-мужски животного. Уверен, что он никогда не спал с Элис. Как и других, Джеми держал ее в подвешенном состоянии. В мужчинах Джеми пробуждал мечты о славе, мечты о приключениях и достижениях в искусстве за пределами их реальных возможностей. И те отказывались от своей работы, образования, изменяя здравому смыслу. Так же, как это произошло со мной, если, конечно, не учитывать, что я заметил западню Джеми и вовремя выбросил краски.

Но в одном смысле Джеми загнал меня в ловушку дальше всех остальных: я почувствовал, что он опасен и понял, что должен изучать это явление до тех пор, пока не смогу что-либо предпринять, — независимо от того, сколько на это потребует я времени и насколько это может повредить мне самому.

…Да, я смутно осознал все это, когда мы впервые ехали из Малибу в психиатрическую больницу. Тогда же я получил одну вполне конкретную улику против Джеми, хотя прошли годы, прежде чем я смог оценить истинное ее значение.

Устав от разговоров, Джеми прикрыл глаза и погрузился в какую-то тревожную полудремоту. Через некоторое время он повернулся на узком сидении машины и принялся достаточно ритмично что-то бормотать и шептать — словно в полусне сочинял или повторял какие-то стишки под шуршанье колес и шум мотора. Я так и не знаю, какие мыслительные процессы происходили тогда в Джеми — случается, что творчество принимает странные, искаженные формы. Я внимательно прислушался и вскоре начал улавливать отдельные слова, а затем и фразы. Он продолжал повторять одно и то же. Вот слова, которые я разобрал:

Цвет Бетти песочный, а Бренда — бела

Лиловая Дотти сгорела дотла

Ганс был ярко-красным, Дейв — черным, как ночь

И синему Киту уже не помочь.

Нелепые слова. Но потом я подумал: «Мой цвет — голубой» Джеми проснулся и спросил, ничего ли не происходило «Ничего», — сказал я и, кажется, этот ответ его удовлетворил. Мы уже практически добрались до места. Я видел, что визит Джеми не принес Элис облегчения, — во время ее следующего приезда домой мы обнаружили, что ее разум все так же недоступен, а сама она еще более безобразно располнела.

Я стал преследовать Джеми, интересуясь каждым человеком, с которым он был знаком, каждым местом, которое он посетил, всем, что он когда-либо делал или говорил. Я много говорил с ним, но еще больше говорил с его друзьями. Так или иначе мне удалось посетить большинство мест, где он побывал. Отец то злился на меня, то впадал в депрессию от того, как я «прожигаю свою жизнь». Возможно, он и попробовал бы остановить меня, но то, что случилось с Элис, навсегда отвратило его от подобных попыток. Он боялся разбудить спящую собаку. Конечно, у него не было ни малейшего представления о том, чем я занимался. Думаю, даже Джеми не догадывался об этом. Джеми откликался на мой интерес с терпимостью, казалось, его это даже слегка забавляло, хотя время от времени я замечал в его взгляде что-то странное. За пять лет я собрал достаточно доказательств, чтобы обвинить Джеймса Бингэма Уолша в десятках случаев заражения безумием. Я узнал о его младшем брате, который боготворил его как героя, пытался неудачно подражать ему и стал страдать психическими отклонениями еще до того, как достиг двадцатилетия… О его первой жене, сумевшей прожить лишь год вне стен больницы для умалишенных… О Гансе Готболде, который бросил семью и место руководителя крупной химической фирмы, чтобы стать поэтом и полгода спустя в Панаме потерять остатки разума… О Дэвиде Уиллесе, о Ките Элландере, о Элизабет Хантер, о Бренде Сильверстайн, о Дороти Уильямсон — «цветных людях»: красных, черных, белых, синих, песочно-коричневых, лиловых — потому что я помнил вирши, которые он бормотал мне над ухом…

Это не просто касалось отдельных личностей — хотя статистика учла и их долю. Где бы ни появлялся Джеми — если это место было достаточно небольшим для того, чтобы изменения стали заметны и я смог раздобыть статистические данные, — повсюду наблюдалось незначительное, но несомненное увеличение случаев безумия. Воистину Джеми Бингэм Уолш заслуживал прозвища Шизофреник Джимми.

И затем, когда фактов набралось достаточно и они полностью удовлетворили меня, я начал действовать. Я был обвинителем, судьей, присяжными заседателями и палачом одновременно. Иногда, когда немного опережаешь науку своего времени, так и должно случаться. Я отвез заключенного в каньон Латиго — на нем случайно оказался зеленый галстук — цвет Элис, что доставило мне большую радость, — и он упал с высокого обрыва.

Единственное, что беспокоит меня сейчас — это непоколебимая убежденность в том, что Джеми был гением. Мастер по манипуляции цветами и — знал он это или нет — людьми. Очень жаль, что он оказался слишком опасен для того, чтобы оставаться жить. Иногда я думаю, что это — справедливая участь всех так называемых «великих людей», — ведь они создают мечты, которые заражают, подвергают разложению или крошат умы окружающих. Все они носители, даже те, кто больше других кажется благородным и сострадательным. Во время нашей Гражданской войны основным носителем был тот, кто страдал причудливой меланхолией, тот, от которого в свое время нужно было прятать ножи, — Авраам Линкольн. Почему, почему такие личности не могут оставить нас, маленьких людей, наедине с нашей безопасностью и счастьем, с нашими маленькими планами и успехами, с нашей уверенностью, твердо основанной на нашей заурядности? Почему они должны распространять убийственно великие мечты?!

Вполне естественно, что я не смог избежать наказания, хотя, как уже сказал, у меня не было проблем с полицией или законом. Но все равно, это была слишком тяжелая работа для одиночки, слишком большая ответственность, чтобы нести ее одному. Разумеется, это не прошло для меня бесследно. К тому времени, как я покончил со всем этим, мои нервы походили на хрупкое стекло. Поэтому сейчас я нахожусь в… ну… доме отдыха. Я могу пробыть здесь достаточно долго. Я так сильно и долго был сконцентрирован на одной большой проблеме, что когда, наконец, решил ее, больше не смог вернуться к обычной жизни.

Поймите, я не прошу жалости. Я сделал то, что должен был сделать, что сделал бы каждый честный человек, и я рад, что мне хватило на это смелости. Я не сетую на последствия, на то, что сейчас переношу — это неизбежный результат нервного истощения. Я не думаю о том, придется ли мне провести здесь остаток жизни, я не жалуюсь на мечты… на душевную боль… на поток идей, слишком быстрый, чтобы их можно было осмыслить или прокомментировать… на голоса, которые слышу… на галлюцинации…

Единственное, что меня беспокоит — могу вам признаться: это галлюцинации. Джеми приходит навещать меня. Видения эти настолько реальны, что иногда я думаю: а, может, это действительно живой Джеми, а то, что я столкнул его навстречу смерти в каньоне Латиго — галлюцинация? Ведь, по сути говоря, он не сказал ни слова и выглядел как фантом, висящий в воздухе — я так и не услышал звука падения тела…

В такие дни мне безумно хочется, чтобы явилась полиция и начала допрашивать меня об обстоятельствах его смерти: задавать вопросы, судить, выносить приговор, посылать в газовую камеру и — вон из этой жизни, которая стала для меня не более чем стремительным потоком мучительных мечтаний. В такие дни, ласково улыбаясь, приходит навестить меня Джеми, а на его шее красуется голубой галстук.

---

Fritz Leiber. Schizo Jimmie (1960)

Перевод С. Колесник, Н. Колесник.

В сборнике: "Избранное. Том 3. Зеленое тысячелетие. Рассказы" (1993)

Первая публикация в журнале " The Saint Detective Magazine" February 1960

Примечания

1

Марка английского легкового автомобиля.

2

Здесь — работник театра (кинотеатра), проверяющий билеты и указывающий места в зрительном зале.

Content

Лейбер Фриц Шизофреник Джимми

Фриц Лейбер Шизофреник Джимми

Примечания