Андрей Болотов

Шерлок Холмс и Сердце Азии

От публикатора

Недавно, начиная капитальный ремонт старой дедовской петербургской квартиры, я нашел хранившийся за фальшивой стеной портфель с пожелтевшими бумагами. Среди них были и записки моего прапрадеда и полного тезки Андрея Тимофеевича Болотова. Мой пращур писал не для публики, он просто конспектировал для памяти факты своей биографии, которые оказались совершенно поразительными.

Происшествие, о котором идет речь в настоящем рассказе, имело место в ранней молодости Андрея Тимофеевича, в 1882 году. Записал же он его в зрелом возрасте, когда обнародование этих фактов уже не имело бы последствий для его участников.

И все-таки предать широкой гласности эти события стало возможно только теперь, когда отшумели и ушли в прошлое девятнадцатое и двадцатое столетия, возвысились и распались империи, а смертоносные тайны наших предков превратились в занимательные истории.

Я, сообразно своему скромному дарованию, переложил этот эпизод жизни Андрея Тимофеевича на современный лад и решил предложить его вниманию уважаемых читателей.

* * *

Под рев мощного гудка в снежно-белых клубах пара к платформе Варшавского вокзала подъехал лоснящийся полированной сталью «Могул», доставивший в ведомых им вагонах пассажиров из Парижа. Еще издали я увидел, как первый из них покинул роскошный вагон – легкий шаг, быстрый цепкий взгляд.

«Почти три аршина ростом, 28 лет, худощавый, лицо узкое, нос орлиный, подбородок квадратный, выдается вперед. Он». И я поднял табличку «Мистер Эмброуз Симс». Едва я сделал это движение, как оно было замечено.

– Разрешите представиться, Болотов Андрей Тимофеевич, титулярный советник. Буду в полном вашем распоряжении весь срок пребывания. Экипаж ждет нас на привокзальном съезде. – Я старался как можно правильнее говорить по-английски.

– Служите по Министерству императорского двора? – спросил Симс, прибавляя шагу в направлении, которое я указал.

– По Министерству иностранных дел.

Мистер Эмброуз Симс, находясь в России инкогнито, использовал вымышленное имя. Молодой, но, по слухам, феноменально одаренный детектив из Англии прибыл в Санкт-Петербург по сугубо конфиденциальной просьбе ее императорского величества государыни Марии Федоровны в связи с пропажей драгоценностей из Бриллиантовой комнаты Зимнего дворца.

Кражи в главной императорской резиденции происходили нередко. То лакей проиграется и продаст ценную вазу, то случайно нанятые носильщики умыкнут отслужившие срок портьеры. Пропадали и драгоценности. Обронит кто-нибудь на балу бриллиантовую пуговицу или заколку – не найдется. Да и ордена терялись безвозвратно. Но чтобы из-под парного гвардейского поста, из-под замков и печатей исчезли драгоценности короны, да чтобы никто ничего не видел и не слышал, – такого при русском дворе еще не бывало.

Мои шефы из Министерства иностранных дел рвали на себе волосы. Императрица сама пригласила в сердце империи шпиона! У начальства не было на этот счет совершенно никаких сомнений, потому что родной брат сыщика служил одним из руководителей секретной службы ее величества королевы Виктории.

Детектив же, и это было известно доподлинно, решительно нисколько не говорил и не понимал по-русски, и потому уверенность эта казалась мне неосновательной. Однако мнение титулярного советника двадцати лет от роду вряд ли могло заинтересовать высокочиновных руководителей министерства. Поэтому я оставил его при себе и принял возложенную миссию – встретить детектива, переводить ему, наблюдать за ним и докладывать о нем. Мне не очень нравилось это полулакейское, полужандармское, почти оскорбительное поручение. С неохотой принимаясь за его выполнение, я не мог и вообразить, что встреча с Симсом навсегда изменит мою жизнь.

На привокзальном съезде мы с Симсом сели в экипаж с надписью «Англетер» на боковой дверце.

– Вы уполномочены изложить суть дела?

– Нет, утром в Зимнем дворце вас ждет министр императорского двора Илларион Иванович Воронцов-Дашков, он и станет вести переговоры.

– Пресса в курсе пропажи?

– Нет, что вы, оповещать прессу о подобных делах в России не принято.

– Благословенный край.

Экипаж устремился к центру по Измайловской перспективе, которая после Фонтанки стала называться Вознесенской улицей, и никуда не сворачивал до самого отеля.

Симс прикрыл глаза и молчал, однако на подъезде к Исаакиевской площади все же заметил: «Город расчерчен, словно по линейке, человеку с систематическим умом, наверное, приятно здесь жить и, должно быть, легко работать. Лондон в этом смысле – сущий хаос».

Мы доехали до «Англетера», Симс стал со мной прощаться.

– Не бойтесь, Болотов, идите домой и хорошенько выспитесь. Я не сбегу, я не шпион, где бы там ни служил мой брат.

Мне было страшно неловко. Он будто читал мои мысли.

– Завтра с утра на свежую голову начнем это дело. И я хотел вас спросить, почему не темнеет. Сейчас девять вечера, а на улице светло, как днем.

Я с удивлением обнаружил, что детектив из Англии имеет слабое представление о том, как расположена Земля относительно Солнца и почему в наших широтах летом ночью светло. И я, как мог, разъяснил несведущему иностранцу наш феномен – белые ночи. Он внимательно выслушал, кивнул и ушел в свой номер.

В тот момент я сильно усомнился, что такой малообразованный господин действительно может быть суперсыщиком. Да, выглядит он, что называется, как джентльмен, лицо умное, высокомерное, ироничное. Но не знать таких очевидных вещей, знакомых любому гимназисту! Чего еще он не знает? Сможет ли он найти императорские бриллианты? Доверие мое к предполагаемым сверхспособностям этого человека было подорвано. И я с легким сердцем расстался с Симсом.

Погода стояла прекрасная, зеленела молодая листва высаженных вдоль Мойки деревьев. Спать совсем не хотелось, тратиться на извозчика тоже, и я отправился домой пешком. Не спеша шагая по набережной, я заметил впереди молодую даму, которая нервно прохаживалась вокруг высоченной липы, ломая руки и бросая тоскливые взгляды на верхушку дерева. Рядом собралась небольшая толпа: дворник, квартальный, горничная, приказчик из трактира по соседству, мальчишки. Все они оживленно переговаривались и тоже смотрели на вершину липы. Приблизившись, я увидел, что на одной из тонких ветвей дерева, почти на самой его макушке, висит котенок. Судя по всему, о нем и переживала молодая дама. Дама эта, точнее, барышня была необыкновенно хороша собой. О, если бы я только мог спасти котенка! Но дело было безнадежное. Добраться до него по веткам дерева было невозможно. Котенка ждала ужасная судьба, его неминуемо заклевали бы вороны или чайки. Но тут по мостовой ударили конские копыта. По набережной на большой скорости несся дорогой экипаж. Возле очаровательной барышни возница осадил лошадей. Из кареты вышел очень примечательный господин. Высокий, широкоплечий, элегантный – подлинный денди. Не говоря ни слова, он достал из кармана револьвер и, почти не прицеливаясь, четыре раза выстрелил в котенка. Все ахнули, барышня покачнулась. Но на самом деле джентльмен стрелял не в котенка. Меткими выстрелами он переломил ветку, на которой висело несчастное животное, и через мгновение котенок с огромными от ужаса глазами и вздыбленной шерстью упал точно в облаченные в лиловые перчатки руки стрелка. Продолжая сохранять молчание, примечательный господин протянул котенка изумленной барышне, поцеловал ей руку, сел в экипаж и растворился в дымке белой ночи. Я отдал бы все на свете, чтобы быть на его месте, чтобы стать таким, как он. Эх, если бы только я мог с ним познакомиться!

* * *

Утром я тщательно привел себя в порядок. В Зимнем я раньше не бывал, министру двора мне предстояло представляться самостоятельно, поэтому я немного волновался.

Я явился в «Англетер» к восьми часам. Но Симса в номере не было. Коридорный сообщил, что постоялец покинул отель около десяти вечера, да так и не вернулся.

Я понял, что моей карьере пришел конец. Я упустил шпиона, про которого с самого начала было известно, что он шпион, и только я, по своему обыкновению посчитав себя самым умным, имел свое собственное мнение, возгордился сидеть у него под дверями, как было приказано, и вот… катастрофа. Выгонят, лишат чина, сошлют в имение… Ужас. Нужно было что-то предпринять. Дав коридорному рубль и сославшись на задание Министерства иностранных дел, я вошел в комнату Симса. Не прошло и суток с тех пор, как мне поручили это «жандармское» задание, а я уже докатился до того, что намерен учинить обыск в чужом жилище. «Неужели это происходит со мной? – думал я. – Неужели мне, русскому дворянину, действительно придется это делать?» Но инструкции начальства были предельно жесткие. И мне ничего не оставалось, как осмотреть багаж Симса.

В одном саквояже я нашел две смены белья, бритвенные принадлежности, пачку свежих воротничков и парадный фрак, несколько курительных трубок. В другом, который мог бы принадлежать театральному костюмеру, – коробку с гримом, парики, накладные носы, подрясник священника, морской бушлат. Этот второй саквояж, безусловно, свидетельствовал, да что там свидетельствовал – вопил дурным голосом о том, что я круглый доверчивый идиот и замаскировавшийся под местного жителя Симс уже вовсю выведывает где-нибудь государственные тайны.

Тут в дверь постучали, коридорный вручил мне письмо из Англии на имя Симса. Я задался вопросом: если я уже перетряс нижнее белье человека, прилично ли мне будет прочитать еще и адресованное ему письмо. И положил письмо на стол. Но тут опять подумал о разжаловании, ссылке и… сломал печать.

Дорогой Шерлок (настоящее имя Симса), ты поступил крайне неосмотрительно, когда согласился взяться за поиски русских бриллиантов, не посоветовавшись со мной. Это по-настоящему опасно. Откажись под любым предлогом. А если нельзя отказаться, то спусти расследование на тормозах, в конце концов, даже ты имеешь право на неудачу. Если же из глупого тщеславия или упрямства ты все-таки решишь пойти в этом деле до конца, имей в виду, я не смогу тебя защитить.

Твой брат М.

И вот теперь Симс-младший пропал.

Что я должен был думать? Симс вышел на грабителей, и они похитили или убили его. Но как он мог на них выйти, если даже не знает, в чем там, во дворце, дело. Неужели он действительно так прозорлив или, наоборот, так хорошо осведомлены и могущественны эти грабители, что смогли узнать о секретном приглашении императрицы, опознать на вокзале Симса и похитить или, чего доброго, убить его? Я терялся в догадках. Нужно было бежать в министерство, докладывать.

Но тут по коридору прошумели шаги, и дверь распахнулась. Я сунул письмо в карман.

– Вы титулярный советник Болотов из Министерства иностранных дел? – Это был портье.

– Да, еще недавно это был мой чин.

– Вас здесь околоточный дожидается.

Мы с портье спустились в фойе первого этажа.

– Милейший! Проснитесь! – Портье потряс за плечо дремавшего в кресле дюжего мужика в зеленом мундире с синими погонами.

Тот очнулся:

– Господин Болотов? Поедемте!

Околоточный сообщил, что ночью прямо посреди Лиговки, преступной клоаки Санкт-Петербурга, городовым был пойман избитый иностранец в грязном исподнем, без документов и денег. Мадемуазель Фифи из соседнего пансиона для желтобилетных девиц объяснилась с ним по-французски, и он сослался на титулярного советника Министерства иностранных дел Болотова, которого можно найти в «Англетере», как на человека, который удостоверит его личность. Все это время иностранец ожидает в околотке.

И блюститель порядка потянул меня на улицу к полицейской пролетке.

– Слава Богу! – Я чуть не расцеловал мордатого околоточного. – Он сильно избит? У него сегодня аудиенция в Зимнем.

Коридорный по моей просьбе принес некоторые вещи Симса из его номера. И мы отправились на Лиговку.

Симс, весь в грязи и засохшей крови, но с чистым лицом – отзывчивые лиговские проститутки обработали его раны и умыли, – рассказал следующее.

Вечером, пообедав в отеле и посидев некоторое время в задумчивости, он понял, что не привез с собой крепкого матросского табака, который он курит во время расследований и который непременно потребуется. Подошел бы и солдатский. Он вышел на улицу и спросил у стоявшего недалеко от отеля пожилого разносчика, судя по выправке, некогда служившего в армии, где достать солдатского табака. Разносчик действительно раньше служил денщиком при офицере и потому умел сложить друг с другом несколько французских слов. Он объяснил, что мистеру Симсу следует пойти на Невский, сесть на конку и ехать с полчаса. Затем выйти, и там будет полно дешевых лавок с табаком. По соседству же с «Англетером» в дорогих магазинах такого табака не найдешь. Симс обрадовался тому, что заодно и прогуляется, и поступил так, как ему посоветовали. Дошел до Невского, сел на конку. Несмотря на вечерний час, на улицах все еще было светло, пассажиров было много, они стояли соприкасаясь друг с другом. Симс заметил прилично одетого человека со странной татуировкой на руке. Считая себя знатоком татуировок, он был заинтригован: такого удивительного рисунка он прежде не видел. Монах с похожим на череп лицом пишет, сидя за столом. Симс прикидывал, как бы выяснить, что означает такой рисунок. На монаха пассажир похож явно не был, следы порочной жизни отчетливо читались на его лице. Кроме того, сомнительно было, чтобы монах мог сделать себе татуировку, такое не одобряется ни одной из христианских церквей. А потом Симс увидел, как пассажир с татуировкой прислонился к человеку, похожему на состоятельного жителя сельской местности, и каким-то небольшим, но, видимо, очень острым предметом быстро прорезал тому вещевой мешок и что-то оттуда вынул. Это было проделано так ловко, что ограбленный ничего не почувствовал. Недоумевая еще сильнее, почему преступник выбрал татуировку в виде монаха, Симс толкнул вора и привлек внимание других пассажиров. Тогда преступник сделал резкое стремительное движение рукой, намереваясь порезать Симсу глазные яблоки. Симс, отличавшийся ловкостью и хорошей реакцией, несмотря на тесноту, увернулся, спас свои глаза. Но острие оставило тонкий длинный разрез через все лицо – от виска до виска, очертив сверху бровь одного глаза и снизу веко другого, кровь залила все лицо. Вор выскочил из вагона и бросился бежать, Симс побежал за ним, но оказалось, что конка уже въехала на Знаменскую площадь, ту, что перед Николаевским вокзалом, по другую сторону которой начиналась железная дорога на Москву и трущобная деревянная застройка. Убегавший быстро потерялся там в закоулках между малин и притонов. Надо ли говорить, что Симс своим вопиюще иностранным видом немедленно привлек к себе внимание преступного сообщества, и лишь только он пересек незримую и неведомую ему, но более чем реальную границу двух миров, к нему неслышно подкрались сзади, ударили по голове чем-то тяжелым, и он потерял сознание. Когда он очнулся, было все так же светло, он лежал в одном белье в вонючей луже рядом с грудой смердящих объедков, в которых рылись тощие пугливые кошки. Он попетлял между домами, вышел на широкую улицу и просто пошел по ней, надеясь, что рано или поздно его заметит полиция. Так оно и вышло. Однако Симс ни в малой степени не был ни огорчен, ни возмущен. Более того, почесывая шишку на затылке, он радовался:

– Шишка – ерунда, дубиной по голове легко получить и в Лондоне. Но эта татуировка! Милая барышня из пансиона для падших женщин, которая весьма умело обработала мою ссадину, сказала, что меня порезали остро заточенным стальным письменным пером, такие в ходу у карманных воров – элиты преступного мира, они не носят с собой ножей, которые часто становятся причиной ареста. И тогда я понял, что означает рисунок в виде пишущего монаха. – Симса переполняло ликование. – Своей татуировкой этот человек дает осведомленным понять, насколько он опасен. Его мастерство владения пером равно в своей виртуозности мастерству писца-монаха, украшающего изысканной каллиграфией переписываемые рукописи. Только перо они используют для разных целей. Татуировка служит тому же, чему и якорь на руке моряка: на своем особом языке говорит о человеке. Это потрясающе интересно, Болотов, я, пожалуй, останусь в России на какое-то время и изучу местные татуировки, чтобы написать о них монографию.

В «Англетере» Симс привел себя в порядок, и мы направились во дворец. Воспользовавшись гримом, Симс сделал царапину на лице практически незаметной.

* * *

Экипаж вез нас вдоль Адмиралтейского бульвара, потом мимо восточного крыла Адмиралтейства. Низкая, почти вровень с рекой, мощенная камнем площадь между западным фасадом дворца и Адмиралтейством не отличалась многолюдьем, более того, штатских здесь вообще не наблюдалось. Кое-где прогуливались или разминались свободные от караула семеновцы в черных мундирах и белых брюках.

– Русские светловолосы и имеют богатырское сложение, – заметил Симс, рассматривая солдат и офицеров караула, – один вы, Болотов, похоже, составляете исключение.

– Нет, просто в лейб-гвардии Семеновский пехотный полк, который сегодня несет караул, по традиции принимают только высоких крепких блондинов, а невысоких стройных брюнетов, вроде меня, берут в легкую кавалерию, мои предки служили в лейб-гвардии гусарском полку. А вот вас, мистер Симс, в русскую гвардию бы не взяли, – уколол я его в ответ, – слишком уж худощавы.

Императорский штандарт на главном флагштоке Российской империи был спущен, что означало, что император отсутствует. Солнце отражалось в сотнях больших окон дворца, играло позолотой надоконной лепки, отчего было особенно, не по-петербургски светло. Выкрашенные в императорский пурпур стены и белые наличники усиливали ощущение величия и мощи, которое внушало главное здание державы.

Мы проехали вдоль линии конки по набережной Невы к министерскому подъезду Зимнего. Из окна третьего этажа над министерским подъездом на нас смотрела бледная молодая женщина, даже яркий летний свет не мог сделать ее красивое и, как мне показалось, напряженное лицо румянее. Симс тоже обратил внимание на женщину.

Мы вошли в высокие застекленные двери. Встретил нас гусарский поручик, который представился адъютантом генерала от кавалерии Воронцова-Дашкова (в этом чине состоял министр двора), он пригласил нас подняться на лифте. Это было странное устройство: двое дюжих молодцев в лакейских ливреях при помощи ручной лебедки поднимали вверх плетеную корзину, вмещавшую трех человек. Мы с Симсом, не сговариваясь, в один голос отказались. Не знаю, почему отказался Симс. А мне показалось, что этот лифт – какое-то нецивилизованное, отдающее азиатчиной и барством неправильное использование людей, я, здоровый и молодой, оскорблю сам себя, если сяду в эту люльку. Тогда адъютант повел нас к министру пешком через Парадную лестницу и Фельдмаршальский зал.

Дворец поражал своим великолепием, я никогда прежде не бывал в столь роскошном здании. В другое время я провел бы целый день, рассматривая убранство парадных аванзалов. Но мы пришли по делу, надо было спешить, а не таращить глаза и не крутить во все стороны головой, выставляя себя дикарем. Симс, например, вообще не заинтересовался ничем вокруг. Или сделал вид.

* * *

Министр двора Воронцов-Дашков, гусарский генерал с роскошными седеющими усами, принял нас вежливо и по-деловому:

– При дворе случилось беспрецедентное событие. Пропали бриллианты на сумму восемьдесят тысяч рублей. К сожалению, мы не можем понять, когда они пропали, несмотря на то что каждое посещение кладовой фиксируется. В прошлом году был убит император Александр Николаевич. Траур только-только закончился. Все это время было не до бриллиантов. Нынешний государь вообще равнодушен к внешнему блеску, его новый мундир и то не всегда уговоришь надеть. Короче, кладовую долго никто не посещал. Но на днях императрица выразила желание начать подготовку к предстоящей коронации, начальник камерального отделения пошел проверить, все ли в порядке, и вот…

– Давайте продолжим разговор прямо на месте происшествия. Чем скорее я смогу осмотреть его, тем скорее сделаю выводы, – сказал Симс.

– А это обязательно? Герцогиня Эдинбургская, светлейшая невестка королевы Виктории и высокородная сестра государя императора Мария Александровна, которая сейчас находится в Петербурге, рекомендовала вас как аналитика, способного разобраться в любом деле, не вставая со своего кресла.

– По этой логике, я мог остаться в Лондоне и расследовать кражу оттуда. Нет, министр, в предложенных обстоятельствах это совершенно необходимо.

– Что ж, для посещения Бриллиантовой комнаты посторонним лицам требуется письменное разрешение императора. Разрешение можно будет получить через неделю. Государь на рыбалке в Финляндии. Государыня надеялась разобраться с этим делом, не ставя его в известность. Он и так не любит Зимний дворец, теперь станет любить еще меньше. Он даже Эрмитаж не любит, музей собирает другой, свой собственный, будет называться Русский.

– А отчего же, позвольте спросить, царь Александр так не любит свой дом?

Мне пришлось слегка наступить англичанину на туфлю канадской кожи, давая понять, что вопрос неделикатен и вообще неуместен, но Симс лишь удивленно воззрился на меня и пробормотал что-то типа «прощаю вам вашу неловкость». Министр сконфузился, но ответил:

– Из-за князей Юрьевских.

– А что не так с этими князьями? – не унимался дотошный Симс.

Министр понял, что темы не избежать, и перешел к делу.

За спиной министра над его креслом на стене висели два портрета высочайших особ. Воронцов-Дашков объяснил, что нынешний император Александр III, лысеющий ясноглазый и круглолицый человек с бородой а-ля мужик, слева, жестко конфликтовал со своим отцом, убитым год назад террористами императором Александром II, пожилым человеком с мечтательным взглядом и пышными, переходящими в бакенбарды усами, в траурной рамке, справа. Разногласия случились потому, что Александр II поселил прямо в Зимнем дворце, практически рядом с императрицей, ныне покойной матерью теперешнего государя, свою любовницу, которой был присвоен титул светлейшей княгини Юрьевской, и своих с ней детей, также князей Юрьевских. Покойная императрица игнорировала это обстоятельство с присущей ей смиренной иронией, да и чахотка ее крепчала год от года. Но наследник был непреклонен, посещать Зимний дворец перестал и не был там чуть ли не десять лет. После смерти Марии Александровны император венчался с княгиней, поговаривали, что она настаивает на том, чтобы ее короновали Екатериной III. И хотя после трагической гибели царственного супруга в 1881 году ее немедленно выпроводили из Зимнего и вообще из страны, новый император сохранил стойкую неприязнь к главному дому российских монархов. Это очень расстраивает молодую императрицу, так как препятствует устройству современного и роскошного императорского быта, о котором она мечтала, будучи цесаревной; все-таки с Зимним дворцом не сравнится ни одно другое здание столицы, и крайне неудобно для министерства двора, поскольку порождает массу организационных трудностей. Собственно, и нынешнее происшествие, очевидно, является следствием малого внимания к Зимнему дворцу. Говорить же обо всем этом с императором, императрицей или вообще при дворе категорически не принято и не допустимо.

– Княгиня Юрьевская посещала кладовую? – спросил Симс.

Граф Воронцов-Дашков кивнул:

– Покойный государь и княгиня прожили в законном браке восемь месяцев до его кончины. Она вертела им как хотела. Тьфу. Простите мне эту вольность. Конечно, да, без всякого сомнения. Но уточнить, когда и как это происходило, мы должны с начальником камерального отделения Даниловским.

Министр покрутил ручку телефона и несколько минут кому-то что-то кричал. Вскоре раздался стук в дверь, и на пороге показался рыхлый чиновник с потным лицом; видно было, что он взволнован и очень торопился.

– Да, княгиня имела доступ в кладовую, – ответил Даниловский. – Более того, по особому указанию императора она имела привилегированный доступ – могла посещать Бриллиантовую комнату, когда ей вздумается, в сопровождении одного лишь начальника камерального отделения, то есть в моем сопровождении.

– Император пошел на это из-за крайней непочтительности, которую выказывала княгине камер-фрау фон Винклер, главная хранительница государственных регалий и бриллиантов, – разъяснил министр. – Камер-фрау, насколько мне известно, постоянно оскорбляла княгиню, которая раньше, будучи фрейлиной, ей прислуживала. Император не мог ни приструнить надменную старуху, ни умерить аппетит своей новой супруги, поэтому было решено избавить их от общения друг с другом, а государя от суеты и головной боли.

– А как вы думаете, княгиня могла похитить бриллианты? – спросил Симс.

Граф задумался.

– Вы имеете в виду, могла ли княгиня вообще украсть? Наверное, могла бы. Она могла считать, что берет свое, принадлежащее ей по праву. Ее понимание собственных прав весьма далеко расходилось с тем, как их понимали двор и императорская семья. На государя Александра Николаевича было совершено одиннадцать покушений, всем было ясно, что при отсутствии надлежащих мер безопасности когда-нибудь это сработает. Княгиня, думаю, прекрасно все понимала и, страхуя свое будущее, могла в какой-то момент забрать бриллианты. Но, может быть, я несправедлив и просто поддался общему пристрастному мнению. Княгиню ненавидели, приписывали ей ужасные пороки, сплетничали о ней и подозревали в жутких вещах.

– Расскажите поподробнее, – попросил Симс.

– Княгиня якобы замышляла гибель династии и империи, через посредство канцлера Лорис-Меликова вела переговоры с бомбистами, хотела стать царицей в обход наследника престола, опустошила бриллиантовую кладовую и прочее в таком роде. Мистически настроенные члены семьи и приближенные муссировали слух о смертельном проклятии, постигающем тех мужчин из дома Романовых, кто выберет себе в жены княжон Долгоруких. Княгиня Юрьевская – урожденная Долгорукая. Михаил Федорович, основатель династии, был женат на Долгорукой несколько месяцев, она умерла вместе с недоношенным наследником в тысяча шестьсот двадцать четвертом году. Император Петр Второй, внук Петра Великого, скончался после бракосочетания с княжной Долгорукой в тысяча семьсот тридцатом году, и с его смертью династия прервалась по мужской линии. И вот теперь вскоре после свадьбы убит Александр Николаевич.

– Это беспочвенные сплетни? – поинтересовался Симс.

– Сложно сказать. Кстати, я сейчас припоминаю: к постели раненного бомбой, умирающего императора княгиня явилась последней, когда все – братья, наследник, дети и родственники – уже собрались, хотя известие застало кого где по городу. Оторванная нога и покалеченное взрывом кроткое лицо государя… это было ужасно… кровь лилась из него ручьем. – Глаза министра повлажнели. – Она прибежала в пеньюаре, навалилась на него, трясла за плечи, но он ее не узнал, было слишком поздно… Весь ее белый с розовым пеньюар обагрился высочайшей кровью… Где она была так долго? Действительно, где? Даниловский, когда в последний раз княгиня посещала Бриллиантовую комнату?

– Я уточню и доложу, – пробормотал Даниловский.

– Честно говоря, она находится под негласным наблюдением наших жандармов, – продолжал министр, – проверку совершить нетрудно. Я сейчас же отправлю адъютанта на телеграфную станцию на половине ее величества и пошлю запросы. Даниловский, вы свободны.

Даниловский покинул кабинет министра двора, но тут же весь красный влетел обратно и срывающимся голосом провозгласил:

– Ее величество государыня императрица Мария Федоровна, ее величество великая княгиня и герцогиня Эдинбургская Мария Александровна.

Императрица, миловидная миниатюрная женщина слегка за тридцать, с русыми волосами, явно была расстроена, взволнована и не знала, с чего начать. Тогда инициативу взяла сестра императора, герцогиня Эдинбургская – приветливо-спокойная высокая дородная блондинка.

– Мистер Симс, так вас здесь надо называть, если не ошибаюсь? В Лондоне вы в большой моде, все только и говорят что о вашей проницательности, поэтому мы с моей царственной невесткой решили обратиться за помощью именно к вам. Что вам нужно, чтобы начать расследование?

– Благодарю за добрые слова, ваша светлость.

– Здесь, в России, ко мне надлежит обращаться «ваше величество», как к царской дочери.

Симс почтительно поклонился:

– Да, ваше величество. Мне нужно знать, что конкретно похищено, в подробностях, кто имел доступ к бриллиантам, и осмотреть место преступления.

Императрица рассердилась, покраснела и заговорила громко, с сильным акцентом:

– Илларион Иванович, почему вы до сих пор не ввели господина сыщика в курс дела?

– Ваше величество, мне непременно надо осмотреть место происшествия, – сказал Симс. – В таком, как я понял, мало посещаемом помещении могли сохраниться следы похитителя даже спустя долгое время после совершения кражи, их просто необходимо поискать.

– Но герцогиня уверяла, что вы сможете составить мнение не осматривая кладовую. – Императрица метнула гневный взгляд на невестку.

– Ваше величество, покорнейше прошу вас позволить мне все подробно объяснить господину сыщику, – проговорил Даниловский.

Императрица все еще взволнованно, но более милостиво кивнула.

– Дело в том, – прокашлявшись, продолжил Даниловский и вспотел еще сильнее, – что существует строгий регламент посещения Бриллиантовой комнаты, который никогда не нарушается. Есть список лиц, которые могут посещать кладовую по мере собственной или служебной надобности. В него входят император и императрица, начальник дворцовой полиции, трое придворных ювелиров – Болин, Брейтфус и Зефтинген, Каролина Карловна фон Винклер, камер-фрау хранительница государственных регалий и бриллиантов, и ваш покорный слуга, начальник камерального отделения. Лица, не включенные в список, обязаны испрашивать разрешение у императора. Даже герцогиня и министр двора, не говоря уже о посторонних лицах.

– Я аналитик, но не волшебник, – сказал Симс. – Зимний дворец – уникальное сооружение. Я заметил, что, будучи трехэтажным с фасада и даже со двора, здесь, в ризалите, – он махнул рукой в сторону внутреннего дворика, куда выходили окна министерского кабинета, – он имеет семь рядов окон, стало быть, семь этажей. Архитектура дворца весьма своеобычна. Я слышал, что во дворце более тысячи комнат, сто семнадцать лестниц, включая потайные, и около восьмисот человек обслуги. Без осмотра кладовой мне потребуется поговорить с каждым из этих восьмисот, изучить все архитектурные и технические чертежи и планы, массу других бумаг. И на все это уйдет не меньше недели. Ее величество же, как я понял, хотели бы получить ответ на вопрос до возвращения императора. А он возвращается…

– Через три дня, – ответила герцогиня.

– И все равно без осмотра кладовой мои выводы могут оказаться ошибочными, – закончил Симс.

Императрица, казалось, впала в ступор. Молчал и граф.

– У меня есть идея, – проговорила герцогиня Эдинбургская. – Я знаю, что мистер Симс – мастер грима и перевоплощений. Минни, что, если он загримируется, например, под главного придворного ювелира и зайдет туда вместе с нами? Под нашим присмотром. Я тоже получила разрешение императора. Они с господином Болиным примерно одного роста и комплекции. Господа Зефтинген и Брейтфус оба невысоки и пухлы, так что остается только Карл Эдуардович. Его как раз нет в Петербурге, уехал в Москву на художественно-промышленную ярмарку, не свалится как снег на голову.

Императрица колебалась. Но энергичная герцогиня наседала:

– Минни, подумай, тебе придется всю жизнь прожить в Аничковом. Разве там устроишь все на том уровне, какой принят при русском дворе, как было при покойном папеньке или дедушке, императоре Николае? Все и так говорят, что двор Михен[1] роскошнее и престижнее, чем твой. Это неправильно, это вредит государственному престижу. Императорская чета непременно должна блистать в Зимнем.

– Боюсь, что у нас нет другого выхода, – с неохотой согласилась императрица. – Господин Даниловский, вы поняли? – Императрица пристально посмотрела на чиновника.

Даниловский мелко закивал.

Она позвонила в колокольчик, на зов пришла стройная молодая дама, которую представили как фрейлину Юлию Федоровну Алексееву. Это ее бледное лицо мы видели в окне третьего этажа.

– Жюли, поищите, пожалуйста, пасхальный фотоальбом, в нем, если не ошибаюсь, есть снимки господина Болина.

Фрейлина присела и вышла.

– Итак. Господа, встретимся здесь завтра в половине первого после развода караула и осмотрим кладовую. Илларион Иванович, дайте соответствующие распоряжения, – приказала Мария Федоровна.

Герцогиня хотела что-то добавить, но императрица, полностью овладевшая ситуацией, простилась и стремительно покинула кабинет.

В одно мгновение с герцогиней произошла разительная перемена: из спокойно-приветливой она стала надменной и жесткой.

– Надеюсь, вы понимаете, мистер Симс, что теперь, когда вы практически пообещали ее величеству найти похищенное, на карту поставлен не только ваш личный престиж, который я позабочусь уничтожить в случае вашего провала, но также престиж Англии, моей новой родины, и, что гораздо важнее, мой собственный престиж в глазах семьи моего брата, императора Александра. Не подведите меня.

Симс не повел и бровью, высочайшее внушение не произвело на него ни малейшего впечатления.

Тяжелой утиной походкой герцогиня прошествовала к выходу.

– Что ж, инструкции ясны, – подытожил министр двора. – Должен вас уведомить, мистер Симс, что Бриллиантовая комната открывается для посторонних, в данном случае для герцогини, в обязательном присутствии трех лиц. Первое – начальник дворцовой полиции, это мой человек, его я беру на себя, второе – статский советник Даниловский, начальник камерального отделения, он теперь в курсе и во всем послушен императрице. Но третья персона может доставить нам беспокойство. Я говорю о камер-фрау фон Винклер, это из-за нее княгиня Юрьевская получила право привилегированного входа. Фон Винклер заведует коронными бриллиантами с тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, почти двадцать лет. И хотя должность ее со временем стала скорее почетной, чем ответственной – за учет и сохранность вещей отвечает Даниловский, – она чувствует себя хозяйкой Бриллиантовой комнаты. Эта фурия внимательна и придирчива. Господин Болин – человек флегматичный, молчаливый, бесстрастный. Ведите себя схожим образом, и, может быть, она не заметит подмены. Старая камер-фрау обожала покойную императрицу и люто ненавидела княгиню Юрьевскую. Но это еще не все. Покойная императрица не очень жаловала свою невестку, императрицу нынешнюю, так и не простив той измены ее умершему старшему сыну цесаревичу Николаю и брак со вторым, нынешним императором Александром, который стал наследником после смерти первого. Сама покойная императрица носила траур по своему первенцу со дня его кончины и до своей смерти – пятнадцать лет. Поэтому Каролина Карловна ведет себя с новой императрицей дерзко, почти вызывающе. Если она поймет, что может навредить ей, предав гласности нарушение регламента посещения кладовой, она с радостью использует такую возможность. Это приведет к ужасному скандалу. Пострадает императрица, пострадает дворец, пострадает герцогиня. А уж что ожидает нас с вами, и сказать нельзя. Имейте это в виду.

– Но почему же не уволят эту старую… даму? – поинтересовался Симс.

– Так не принято и не бывает, – ответил министр. – При дворе служат дольше, чем в армии, всю жизнь, – такие уж здесь традиции и правила.

– Министр, – обратился к графу Симс, – раз уж мне нельзя сегодня осмотреть комнату, я осмотрел бы дворец, сверху донизу, если вы не против. И не соблаговолите ли вы дать мне провожатого, такого, который знает про дворец все.

Раздался стук в дверь, и на пороге снова показалась бледная и прекрасная фрейлина Алексеева.

– Вот фотопортрет Карла Эдуардовича Болина, – протянула она конверт Симсу. – Ее величество велели мне показать вам дворец. – Она сделала книксен и приглашающе указала рукой на дверь.

– Это необычайно кстати, – воскликнул министр. – Юлия Федоровна живет здесь, во Фрейлинском коридоре, с двенадцати лет, лучше нее дворец знает, пожалуй, только гоф-фурьер Ингано. Вот уж у кого ключи от всех шкафов. Но он в отъезде вместе с императором, ибо отменно готовит ручьевую форель и жюльен из колосовиков. Но у него отвратительные, развязные манеры. Так что с Юлией Федоровной будет несравненно приятнее. Если после осмотра возникнут вопросы – милости прошу, я здесь до вечера.

* * *

Юлия Федоровна спросила, не желаем ли мы перекусить, посыльный как раз привез обед для господ офицеров гвардейского измайловского караула из ресторана «Отель де Франс» с улицы Морской. В полдень семеновцы покинули дворец, и их место заняли измайловцы. Это было как нельзя удачно, поскольку даже позавтракать в это утро ни мне, ни Симсу не удалось. Юлия Федоровна сама накрыла нам стол в собственной маленькой гостиной на третьем этаже дворца.

– Это входит в ваши обязанности? – спросил я у нее.

– Гости государыни – мои гости, – ответила фрейлина. – Сама она уехала в Аничков дворец, наследник чувствует себя неважно. Здесь только великая княгиня, то есть герцогиня, она остановилась в комнатах покойной императрицы, своей матушки. А что касается обязанностей, то наша обязанность одна – подчиняться. Вы и представить себе не можете, какие поручения иногда выпадают на долю смиренных фрейлин. Но вам я очень рада.

– А почему вы живете здесь с двенадцати лет?

– Батюшка, князь Трубецкой, умер сравнительно молодым, его семью я раздражала, такова уж участь бастардов; бабушка, его мать, чтобы раз и навсегда решить мою проблему, выхлопотала мне место фрейлины. Для меня, бесприданницы, это означает служение в этих стенах до конца дней. С четырнадцати я стала служить княгине Юрьевской, которая прежде была одной из нас. Знатные, богатые, да и просто законнорожденные фрейлины отказывались служить мистрессе, а мне выбирать не приходилось. Впрочем, забудьте мои жалобы, с судьбой не поспоришь. Кстати, моя комната, – перевела она разговор на другую тему, – интересна тем, что в ней бывал Пушкин. Здесь жила фрейлина Ольга Россет, и он приходил к ней запросто, с частными визитами. И к Идалии Полетике, она жила напротив.

– Кто такой Пушкин? – поинтересовался Симс.

– Наш русский Шекспир, – ответила Юлия Федоровна.

– А кто такой Шекспир? – Невежество детектива было поистине изумительным.

Мы с Юлией Федоровной с трудом не рассмеялись. Но я уже начал привыкать к странной неосведомленности своего подопечного. Чтобы избежать неловкости, фрейлина невозмутимо продолжила:

– Правда, убранство не сохранилось, погибло в пожаре, на другой год после гибели Александра Сергеевича Зимний дворец весь выгорел. Говорят, тогдашняя камер-фрау, баронесса Эллис вынесла большую императорскую корону из огня в исподнем подоле.

* * *

Мы вышли из комнаты Юлии Федоровны, пошли по длинному Фрейлинскому коридору, спустились на второй этаж по Телеграфной лестнице и прошли анфиладой изысканно обставленных, но пустующих комнат по второму этажу. По просьбе фрейлины комендант дворца отпер для нас Малую церковь, над которой находилась бриллиантовая кладовая; зайти в церковь можно было из ротонды – удивительного круглого помещения с шестью дверями и прекрасным куполом.

Из комнат покойной императрицы, последняя из которых тоже имела выход в ротонду, донесся звучный женский смех. Я узнал голос герцогини. Оттуда вышла незнакомая молодая дама. Увидев ее, Юлия Федоровна обрадовалась:

– Натали! Оболенская! Какая встреча! Ты приехала с великой княгиней?

– Жюли, душенька! Ты совсем взрослая и так похорошела!

Фрейлины обнялись.

– Как тебе живется в Лондоне? Наверное, здорово, Европа!

– Чужбина есть чужбина, – невесело отвечала Оболенская.

Симс рассматривал стены, полы, убранство и был так увлечен, что Юлия Федоровна, бросив на меня извиняющийся взгляд, еще немного поболтала с подругой и в подробностях узнала, как герцогиня ссорится со своей свекровью, королевой Викторией.

Когда Симс закончил осмотр, Юлия Федоровна из выходящего во двор окна показала окна Бриллиантовой комнаты, расположенной прямо над церковью на третьем этаже. Окна кладовой были заложены изнутри стальными листами. И церковь, и Бриллиантовая комната находились в угловом выступе северо-западного ризалита, выходящем во двор Зимнего, то есть две из четырех стен обоих помещений были наружными. Эти стены находились под перекрестным наблюдением по крайней мере трех парных гвардейских постов, выставленных во дворе. То есть за ними постоянно следило шесть пар глаз. Из ротонды мы поднялись по Церковной лестнице ко входу в Бриллиантовую комнату. У ее дверей несли караул двое измайловцев с заряженными ружьями и примкнутыми штыками. При нашем приближении гвардейцы стали смирно. И вдруг мы с Симсом и фрейлина услышали громкий звук прямо над нашими головами.

– Что там? – спросил Симс у Юлии Федоровны.

Она задумалась.

– Там чердак. Инвалиды, очевидно, что-то уронили.

– Инвалиды? Что они делают над Бриллиантовой комнатой?

– Это рота солдат-ветеранов, которые обслуживают хозяйственные нужды дворца, в том числе крышу и печные трубы. Архитектор Растрелли был итальянец и при расчете крыши и стоков с нее не учел наших обильных снегопадов. Инвалиды чистят крышу от снега зимой, а летом следят, чтобы нигде не застаивалась вода. Латают крыши и красят по мере надобности, следят за сохранностью и внешним видом статуй и вазонов, выполняют работу трубочистов. Ну, и живут на чердаке.

– Я бы хотел туда подняться, – сказал Симс.

* * *

На чердаке был оборудован антресольный этаж, где стояли двухъярусные койки и, как на биваке, жило человек тридцать солдат от сорока пяти лет и старше. Симс осмотрел все углы помещения. Трудно сказать, увидел ли он там что-либо подозрительное. Потом под присмотром инвалидного унтер-офицера Симс вылез на крышу и осмотрел печные трубы и вытяжки. Попасть на крышу можно было только через жилые помещения инвалидов.

Потом мы спустились в бельэтаж. Там мы зашли в кордегардию. Это было просторное помещение с покрытыми малиновым бархатом диванами и креслами, в котором отдыхали свободные от вахты гвардейцы. Здесь нас встретил старый лакей, обслуживающий караульных, у него было доброе и умное лицо. Внезапно раздался звон. Это отбивали новый час многочисленные дворцовые хронометры.

Симс оглянулся по сторонам:

– А почему молчат эти часы?

Часы кордегардии стояли, стрелки показывали 6 часов и 22 минуты.

– Эти часы не ходят, – прокомментировал словоохотливый лакей, – их остановили в память о гибели дворцового караула и в назидание нынешним караульным. За год до гибели государя, в позапрошлом году, покойная императрица, царствие ей небесное, еще жива была, бомбист по чужим документам нанялся во дворец плотником и взорвал адскую машину в цокольном этаже, как раз под тем местом, где мы с вами стоим. Государя с государыней убить хотел. Над нами на втором этаже ужинать накрыто было, брат ее величества как раз должны были пожаловать, да поезд опоздал, а душегуб не знал этого. Погибло одиннадцать караульных лейб-гвардии финляндцев, те, что отдыхали, все герои недавней турецкой войны, и истопник Прохор Козлов. Пятьдесят шесть было ранено. Полы провалились – огонь, кровь, стон. Сбежались другие караульные финляндцы со всего дворца, огонь потушили, раненых и мертвых вытащили. Второй этаж не затронуло, только стекла вылетели.

– Значит, все-таки можно выманить с постов караул, – проговорил Симс. – А в каком месяце это случилось?

– Зимой, батюшка, в феврале.

Цокольный этаж северо-западного ризалита имел достаточную высоту, сводчатое кирпичное помещение под кордегардией не было ничем украшено, а просто выбелено по кирпичу. Симс осмотрел холодные летом печные топки с небольшими чугунными дверцами. Открыл одну из топок, засунул туда голову и долго вертел ею там в разные стороны, демонстрируя чудеса какой-то нечеловеческой гибкости.

– Как работает отопление дворца? – спросил Симс у фрейлины.

Я не ожидал толкового ответа, обычно женщины, особенно светские, мало что понимают в таких вещах. Но Юлия Федоровна весьма удовлетворительно пояснила, что после пожара 1838 года от каминного отопления решено было отказаться. Вместо каминов устроили пневматические двухканальные печи по проекту генерал-инженера Амосова. Топки всех печей располагаются в цокольном этаже. Для каждой такой печи был устроен отдельно канал для дыма, идущий вертикально через крышу на улицу, и канал для нагретого воздуха, разводимого по комнатам. С крыши в комнаты ведут вентиляционные каналы, предназначенные для уличного воздуха. Сырой уличный воздух увлажняет и смягчает сильно высушенный печами воздух, вредный для дыхания и дорогостоящего дворцового декора. Всего таких печей во дворце восемьдесят три.

Здесь, в цоколе, Симс проявил особую неутомимость, мы обошли весь подвал, ходили долго, мешая службам, работающей и отдыхающей обслуге дворца. Он часто останавливался и делал пометки в своем молескине.

Наконец Симс удовлетворился осмотром.

Поблагодарив фрейлину (мне, честно говоря, было жаль с ней расставаться), мы с Симсом попросили снова проводить нас к министру.

– Вы уже пришли к каким-нибудь выводам? – спросил я Симса по дороге. – По-моему, бриллианты украла княгиня Юрьевская, это очевидно. И у Даниловского рыльце в пушку – вон как потеет. Судя по всему, княгиня – женщина энергичная, настойчивая, наверняка она его как-то запутала или запугала, и теперь он боится, что окажется виноватым. Если так, то не сносить ему головы.

Симс одобрительно хмыкнул, однако даже не подумал изложить мне свою версию.

Вновь оказавшись в кабинете министра двора, Симс поинтересовался у его хозяина, можно ли рассчитывать на помощь и сведения полиции. Граф ответил, что будут привлечены все, кто потребуется, и если есть возможность что-либо предпринять до осмотра Бриллиантовой комнаты, он готов всячески этому способствовать.

И тогда Симс попросил о следующем:

1) всем ювелирным скупщикам города представить полные описания купленных у частных лиц драгоценностей за последние два года;

2) собрать подробные сведения о благосостоянии, жизни и связях княгини Юрьевской, желателен негласный обыск в ее доме;

3) составить список служащих дворца, особенно инвалидов, которые были уволены или выбыли по каким-либо причинам за последние два года.

Министр сначала нахмурился. Но, поразмыслив, сказал:

– Меры беспрецедентные, но абсолютно логичные. Придется поставить под ружье весь штат канцелярии министерства.

Министр переговорил по телефону с обер-полицмейстером, вызвал коменданта Зимнего дворца, затем начальника дворцовой полиции.

– Кстати, – сообщил министр, – я выжал из Даниловского, что они с княгиней посещали кладовую в день гибели государя. Она долго привередничала и мотала ему нервы, а потом началась паника, и он не может вспомнить, все ли ящики, которые открывала княгиня, он проверил и заново опломбировал. По его мнению, то, что княгиня прибежала к телу государя в пеньюаре, объясняется тем, что в кладовую она ходила в домашнем платье, а к приходу семьи решила облачиться в один из нарядов, приготовленных для коронации, – показать, кто здесь хозяйка, для нее это был болезненный вопрос. Но не успела. За ней прислали во второй раз, государь уже впал в беспамятство, и ей пришлось бежать в чем была.

– Таким образом, вы правы, Болотов, – посмотрел на меня Симс, – княгиня становится главной подозреваемой. Граф, пожалуйста, обыск у княгини и информация о ней – в первую очередь. Может быть, и правда удастся раскрыть это дело, не входя в эту самую кладовую.

Мы с Симсом попрощались с министром и покинули дворец.

– Похоже, этот Воронцов-Дашков – дельный человек, – заметил Симс. – Что ж, Болотов, до завтрашнего утра мы с вами совершенно свободны. Скажите, есть ли в вашем городе оперный театр?

– Безусловно, театр императрицы Марии Александровны просто замечателен.

– А поедемте посмотрим, что там сегодня. Далеко это?

– Нет, совсем недалеко.

В Мариинском театре давали «Орлеанскую деву» господина Чайковского.

– Хорош ли этот Чайковский? – спросил Симс. – Я, кажется, что-то о нем слышал.

– О да, это наш новый музыкальный гений.

Заново отстроенный при непосредственном руководстве недавно почившей императрицы, обожавшей музыку, главный императорский театр поражал воображение размерами и убранством. Симс, хоть я и подозревал его в снобизме, признал это.

Мы заняли места в левой стороне партера. Оттуда мне было хорошо видно, как после увертюры открылись двери великокняжеской ложи и вошла герцогиня Эдинбургская в сопровождении двух дам, одной из которых была Натали Оболенская, приятельница Юлии Федоровны. Через некоторое время двери отворились вновь, и к дамам присоединился мужчина. Было темно, и сначала я разглядел лишь черные плечи смокинга и белую манишку, но потом заметил сверкание стекол, очевидно, это был театральный бинокль. Лишь спустя пару минут я осознал, что из великокняжеской ложи сцену видно как на ладони и оптика там бессмысленна. Я направил свой бинокль на спутника герцогини, и наши взгляды встретились. Стекла создали иллюзию, как будто глаз неизвестного с холодным интересом изучал меня, находясь на расстоянии вытянутой руки. Это было странно. Я не выдержал этого взгляда и отвел бинокль. Вскоре музыка увлекла меня, я забыл обо всем. Когда в антракте я посмотрел в ложу герцогини, мужчины уже не было. Он больше не появился.

– Необычный новый стиль, – прокомментировал Симс по окончании спектакля. – То ли опера, то ли симфония. Но скрипки звучали божественно. Благодарю вас, Болотов, удовольствие я получил отменное.

Я проводил Симса до отеля. Там нас встретил взволнованный портье:

– Господа, вам несколько раз телефонировали из Зимнего дворца. Соблаговолите подождать здесь, я вызову номер министра двора.

Мы повиновались.

Говорил со мной лично министр:

– Болотов, вам с мистером Симсом надлежит срочно прибыть во дворец.

– Что-то случилось?

– Скоропостижно скончалась фрейлина Алексеева. Вы с Симсом последние, кто имел с нею продолжительное общение. Здесь обер-полицмейстер и начальник дворцовой полиции, мы должны немедленно с вами поговорить.

– Конечно, разумеется, мы сейчас будем.

Я передал слова министра Симсу. Тот задумчиво нахмурился.

– Мне нужен крепкий табак, – сказал он.

– Мы найдем его в роте инвалидов, – заверил я его.

На этот раз Зимний дворец показался мне зловещим, а цвет его стен – венозно-кровавым. Мне было непередаваемо грустно, я с трудом сдерживал слезы. Юлия Федоровна произвела на меня неизгладимое впечатление. Слушая оперу, я даже прикидывал, есть ли у меня шансы на согласие, если я попрошу ее руки, несколько ее движений и странных взглядов наводили на мысль о том, что, может быть, и есть. И вот теперь она – хладный труп. Бедная милая прекрасная Жюли…

Пустые коридоры дворца были бесконечными. Со всех сторон прилетали холодящие душу сквозняки. Призрачные тени клубились в углах. Наступил самый темный час белой ночи.

Воронцов-Дашков, начальник дворцовой полиции и обер-полицмейстер ожидали нас.

– О чем вы разговаривали? – стал задавать вопросы обер-полицмейстер.

– О дворце, его устройстве и службах.

– Какой-то личный разговор был?

– Нет, никаких личных тем, – быстро ответил я и понял, что, наверное, соврал. Симс не вмешивался.

– Как она себя вела?

– Нам трудно судить, мы встретились с фрейлиной впервые. Но в целом мы не заметили ничего необычного.

– Как ее нашли? – начал в свою очередь расспрашивать Симс.

– Она лежала у себя в гостиной на диване. Никаких повреждений, никакого насилия. Если она отравилась, то сама. Но фрейлина всегда отличалась спокойствием и рассудительностью. И все в один голос говорят то же, что и вы, – вела себя она совершенно обыкновенно. Никакой записки найдено тоже не было, – пояснил начальник дворцовой полиции.

– Вы позволите осмотреть тело? – спросил Симс.

Министр и полицейские переглянулись.

– Мы об этом и хотели вас просить, – сказал Воронцов-Дашков.

Тело несчастной фрейлины Алексеевой находилось там, где было найдено, – на диване, на котором мы сидели всего несколько часов назад.

Симс обвел цепким взглядом комнату. Затем подошел к распростертому на диване телу, наклонился и, как мне показалось, понюхал губы покойницы. Потом он пристально посмотрел на ее губы, снова понюхал и снова посмотрел.

– Что сказал придворный медик?

– Мертва, больше ничего конкретного, – ответил начальник дворцовой полиции.

Симс стремительно направился в приоткрытую дверь спальни. Все пошли за ним. Он остановился у туалетного столика, где стояли баночки, коробочки, бутылочки – все то, что необходимо женщинам. Симс открывал эти баночки одну за другой, нюхал, закрывал и ставил на место. Не остановившись ни на чем, вышел из спальни.

Он подошел к Юлии Федоровне, взял ее за руку и долго держал за то место, где считают пульс.

– Загадочное происшествие, – пробормотал министр двора.

– Можно узнать, получала ли фрейлина сегодня днем почту? – обратился Симс с вопросом к официальным лицам.

Начальник дворцовой полиции послал помощника справиться об этом.

– Да, фрейлина Алексеева получала корреспонденцию, но от кого и откуда, письмоводитель не обратил внимания, – доложил помощник, вернувшись.

– Болотов, я не читаю по-русски, просмотрите бумаги в ее секретере, нет ли там чего-то, что пролило бы свет на все это.

Я открыл секретер, свежеполученное письмо лежало на видном месте среди счетов от модистки и французских записок от других фрейлин. Письмо было из деревни от бабушки, княгини Трубецкой, которая писала об ужасном происшествии, случившемся по соседству. Любовница предводителя уездного дворянства, бросившая в Петербурге мужа-министра и злоупотреблявшая морфием, кинулась под поезд железной дороги. «О времена! О нравы!» – восклицала добрая старушка и предостерегала внучку от коварства мужчин и низменных желаний.

– Да, я слышал об этом, громкая история, – прокомментировал Воронцов-Дашков, – но к смерти госпожи Алексеевой вряд ли имеет отношение.

Симс взял из моих рук письмо, придирчиво осмотрел его, понюхал и положил на место.

– Ничто не указывает на насильственную смерть, впрочем, на самоубийство тоже, – огласил он свой вердикт.

Начальник дворцовой полиции и министр двора вздохнули с облегчением.

– Значит, так и запишем, – проговорил обер-полицмейстер, – «скоропостижная смерть от естественных причин».

– А что будет с телом? – поинтересовался Симс.

– Положат в гроб и поставят в Малой церкви.

– Это обычная практика?

– Да, два дня постоит, на третий – отпевание и похороны, – ответил начальник дворцовой полиции.

– Не смею вас больше задерживать, – сказал нам с Симсом министр двора. – Кстати, господа, не соблаговолите ли прийти на час раньше указанного ее величеством времени, я рассчитываю к утру получить часть тех сведений, что вы просили.

И мы отправились по домам. Было три часа ночи, снова рассвело. Я скорбел и плакал.

* * *

Утром, как и просил министр двора, мы с Симсом явились во дворец несколько раньше. Я в своем обычном виде. Симс же загримировался под Карла Эдуардовича Болина, который, судя по тому, как выглядел теперь английский детектив, был пожилым господином с большим количеством разнообразной растительности на голове и лице. Насколько Симс походил на оригинал, я судить не мог, ибо никогда не встречал главного придворного ювелира. Мне оставалось лишь наблюдать реакцию тех, кто его знал.

Карета Воронцова-Дашкова подъехала к министерскому крыльцу одновременно с нашим экипажем. Министр вышел и удивленно воззрился на моего спутника.

– Это ведь мистер Симс, а не Карл Эдуардович Болин, – полувопросительно-полуутвердительно обратился он ко мне.

– Вне всякого сомнения, – ответил я.

– Что ж, во всяком случае, в деле грима он действительно мастер.

В кабинете министра нас ожидали новости.

Дежурный помощник подавал нам бумаги. Я с листа переводил Симсу содержание каждого документа и откладывал в сторону.

О княгине Юрьевской выяснилось, что после гибели государя она вступила во владение ценными бумагами на сумму три миллиона рублей. Бумаги эти были положены на ее имя графом Адлербергом, прежним министром двора, что и подтверждалось им лично. Вскоре после прибытия в Ниццу княгиня носила на оценку местному ювелиру неустановленные драгоценности. С ювелиром проводится работа, вскоре поступит информация о том, что, это были за драгоценности. За княгиней остались наследственные и пожалованные земли и имения, которые находятся в управлении и с которых она получает регулярный доход. Из всего этого напрашивался вывод, что, хоть княгиня и богата, неустановленные драгоценности вполне могли быть украденными из дворца бриллиантами. Обыск, который провели жандармы в доме княгини в ее отсутствие, показал, что там хранятся дорогостоящая диадема и другие бриллиантовые украшения.

– Даниловский сейчас сверяет описание этих украшений с теми подарками, что княгиня получила от императора официально, – пояснил министр. – Однако ничего похожего на пропавшие бриллианты в доме не обнаружено.

– Это ничего не значит, – заметил Симс, – жандармы могли не найти тайник.

– Могли, – согласился граф.

– Таким образом, исключать княгиню из списка подозреваемых нельзя, – резюмировал Симс.

– Что касается связей, то французские газеты сообщали, что недавно княгиня тяжело пережила разрыв с одним из блестящих европейских аристократов, за которого, судя по всему, рассчитывала выйти замуж.

– Это интересно, – пробормотал Симс.

Списки приобретенных скупками драгоценностей пока не поступили.

Далее мы с Симсом изучили список служащих дворца. Из роты инвалидов за последние два года никто уволен не был. Инвалиды характеризовались как исключительно трудолюбивые и порядочные. За мелкие кражи были отданы в солдаты два молодых лакея, умерла фрейлина девица Головкина 86 лет, вышла замуж и уволилась прачка. Для обслуги последний год выдался спокойным, из господского сословия во дворце жили только фрейлины, ни балов, ни приемов не было, так что никто не выбывал и не увольнялся.

– А где сведения о плотнике, который оказался бомбистом, и о погибшем истопнике? – поинтересовался Симс.

– О бомбисте мы как-то не подумали, – почесал затылок помощник министра. – Я направлю запрос жандармам. Они ответят быстро. Хотя в общих чертах я вам и сам обрисую ситуацию. Бомбиста повесили в Одессе месяца два назад, он там участвовал в убийстве местного прокурора. Но жандармов все равно запросим, на всякий случай. А истопник, теперь я отчетливо вспомнил, был найден последним, в самом низу под горой битого кирпича, и, если я правильно помню, его случай долго обсуждали лейб-медики, что-то там было не так. Можем сейчас же позвать и спросить.

Лейб-медик не очень понял, зачем придворному ювелиру сведения об истопнике, но кратко и толково рассказал, что на теле истопника не было следов контузии, какие имелись у погибших от взрыва финляндцев, и был он абсолютно цел, хотя караульных разорвало в клочья, в гробы укладывали, не понимая, где чьи руки-ноги. Умер истопник от удара по голове, видимо, кусок кирпичной кладки упал ему прямо на голову.

– Что же в этом странного? – спросил Симс.

– Странным был угол удара, – пояснил лейб-медик, – будто бы кирпичи не упали сверху, а летели сзади, как пушечный снаряд.

– Или истопник стоял нагнувшись, – подсказал Симс.

– Действительно, он мог наклониться вперед, а тут кирпичи и упали.

– И он даже не обернулся посмотреть, что за шум, – проговорил Симс.

Лейб-медик задумался.

– Мы и тогда никак не могли понять, как так получилось.

Время посещения Бриллиантовой комнаты приближалось. С Петропавловской крепости ударила пушка, отмечая полдень. Вслед за этим в гулких коридорах раздались тяжелые маршевые шаги. Измайловцы покидали свои посты, и на их место заступали финляндцы.

Воронцов-Дашков пригласил нас с Симсом и начальника дворцовой полиции отправиться к Бриллиантовой комнате. Мы прошли по второму этажу дворца, миновали парадные аванзалы, поднялись по Церковной лестнице и оказались у парного поста гвардейцев у бриллиантовой кладовой. Даниловский уже был на месте. Затем прибыли императрица с герцогиней. Императрица нервничала, герцогиня же находилась в радостно-нетерпеливом возбуждении.

Взглянув на Симса, императрица обомлела:

– Господин Болин, никак не ожидала вас здесь увидеть. Мари, то есть герцогиня, говорила, что вы в Москве.

Герцогиня приблизилась и что-то сказала императрице на ухо. Императрица посмотрела на меня. Я поклонился. Она еще раз пристально посмотрела на «господина Болина» и, заметно успокоившись, кивнула ему. Симс поклонился в ответ.

– Может быть, уже можно открыть комнату? – спросила герцогиня.

– Нет камер-фрау фон Винклер, – пояснил министр двора, которому, как и мне, предстояло ждать снаружи.

– Какая наглость! Заставлять ждать свою императрицу! – возмутилась герцогиня.

– Камер-фрау немощна, очевидно, идет медленнее, чем обычно, – вновь прокомментировал министр.

Наконец появилась и камер-фрау фон Винклер. Дерзкая старуха несла на руках собаку, старую жирную, почти лысую левретку с лиловой кожей и бельмами на обоих глазах. Однако фрау извинилась за опоздание и вела себя скромно. Видимо, дерзость все же имела известные пределы.

Даниловский достал из позолоченного ящичка массивный ключ, вставил его в скважину, торжественно повернул четыре раза и потянул на себя большую медную дверную ручку. Толстая дверь нехотя подалась, тронулась, заскрипели петли. Даниловский ступил внутрь, в темноту, с намерением зажечь газовые рожки, все остальные расступились, чтобы, когда свет будет зажжен, императрица могла первой войти в помещение. Симс протолкнулся вперед и довольно бесцеремонно вступил в английский диалог с герцогиней. Та изумленно взглянула на него, но затем, вняв каким-то не слышным мне доводам, зашептала что-то императрице. Та подняла плечи, напряглась. И громким голосом произнесла:

– Господа, пусть первым в Бриллиантовую комнату зайдет господин Болин.

Министр занервничал.

– Только бы он вел себя, как мы договаривались, – сказал он мне. – Эта старая фурия смиренна только с виду, подведет она нас всех под монастырь.

Но «господин Болин» и не думал вести себя тихо. Он достал из кармана лупу, бухнулся на колени и принялся ползать по полу. Фрау фон Винклер сначала поднялась на цыпочки, а потом стала пробираться ближе к двери, чтобы увидеть скандальное происшествие во всей красе.

Министр побледнел.

– Болотов, сделайте что-нибудь, мне седины не позволяют, – прошептал он.

– У вас есть что-нибудь острое? – спросил я его.

Он достал из кармана складной ножик:

– Подойдет?

Я подобрался поближе к фрау, кольнул лезвием жирное бедро свисавшей с ее рук левретки и метнулся назад. Левретка завизжала, спрыгнула на пол, закрутилась вокруг своей оси и ринулась во Фрейлинский коридор. Фрау, в ужасе повертев головой, пробормотала краткие извинения и бросилась вслед за своей собакой. Но та только прибавила скорости.

Министр похлопал меня по плечу, а герцогиня одобрительно улыбнулась. Императрица не посмотрела в мою сторону. Я лишь заметил, что она опустила напряженные прежде плечи.

Я не мог видеть, что делает Симс в Бриллиантовой комнате. Однако спустя несколько минут он громко сказал мне оттуда, что ему нужны свеча и лист бумаги.

– Зачем свеча, там светло? – удивился министр, но адъютанта за требуемым послал.

Когда тот вернулся, Симс велел мне натереть лист свечным воском. Кое-как разогрев воск с помощью тепла от газового фонаря, я натер бумагу. Симс забрал ее и вскоре вернул обратно. Мы с министром завороженно изучали то, что получилось. Очевидно, Симс прижал теплый восковой слой к какой-то узорчатой плоскости, и к воску прилипли пыль, пух, немного сажи – в комнате давно не убирали. Но пыль прилипла не везде равномерно. Те места, где пыли было меньше, образовывали отчетливый след босой мужской ноги.

– Это явно не княгиня Юрьевская, у той изящная маленькая ножка, – проговорил граф.

– Но почему босиком? – подумал я вслух.

– Странная история, – произнес Воронцов-Дашков. – Это единственный след?

– Там еще свежие следы господина Даниловского, он сильно косолапит, – ответил Симс.

– Кто-то на одной босой ноге. Совершенно непонятно, как так может быть.

Симс закончил осмотр и вышел из кладовой. Императрица, герцогиня и Даниловский вошли в комнату и закрыли за собой дверь.

Начальник дворцовой полиции подошел поближе и тоже воззрился на след босой ноги.

Все мы трое смотрели на Симса, ожидая от него объяснений. Но он стоял в задумчивости, высокомерный и замкнутый. Только министр решил задать ему вопрос, как Симс сам обратился к начальнику дворцовой полиции:

– Не могли бы вы узнать, пришел ли ответ от жандармов по поводу бомбиста?

– Дался вам этот бомбист, – всплеснул руками министр, – говорят вам, его повесили!

Однако как бы в ответ на пожелание Симса подоспел помощник начальника дворцовой полиции с рапортом от жандармов.

Я пробежался глазами по нескольким страницам.

– Какая-то ерунда, – вырвалось у меня.

– Поясните. – Симс впился в меня глазами.

– В одной характеристике сказано, что Степан Халтурин, он же Степан Батурин, бомбист, – это крестьянин с одним классом образования, был сторонником мирной революции, противником террора. А в другой – что Степан Халтурин, он же Степан Батышков, был одержим цареубийством и являлся знатоком теории социализма, говорил плавно и медленно, никогда не обсуждал жизнь крестьян и не интересовался ею.

– Плавно и медленно? Хм. – Симс смотрел на меня невидящими глазами. – И которого из них казнили?

Министр взял бумаги у меня из рук.

– Вы хотите сказать, что бомбист – это два разных человека?

– Это следует из вот этих докладов. Может быть, есть фотографии? – спросил Симс.

– Да, разумеется. Вот снимок, изъятый при обыске конспиративной квартиры. – Помощник вынул из папки и передал Симсу фото. На снимке был изображен красивый плечистый мужчина с усами. – А вот другой… – На другом снимке был запечатлен повешенный. Снимок был качественный, реалистичный, отвратительный… Черты мертвеца исказила агония, сравнивать было трудно.

Симс отдал снимки обратно, едва взглянув.

Министр, начальник дворцовой полиции и его помощник выжидательно смотрели на сыщика.

Симс сжалился:

– Посмотрите, здесь… у этого бомбиста массивные мясистые уши с большими мочками. А у повешенного мочек практически нет, ухо маленькое, почти детское. Уши у всех людей разные и растут всю жизнь человека. Этот, – Симс показал на повешенного, – по меньшей мере на десять лет моложе.

Министр взял себя за крупное ухо и хмыкнул.

– Но если так, – проговорил начальник дворцовой полиции, – получается, что взрыв во дворце устроил один, а повесили в Одессе другого. Значит, бомбист до сих пор жив и на свободе.

Из Бриллиантовой комнаты выглянул статский советник Даниловский, было видно, что время, проведенное с царственными дамами, далось ему нелегко.

Министр подозвал Даниловского:

– Есть ли новости?

– Герцогиня убеждает императрицу переделать большую императорскую корону.

– А по поводу кражи?

– Я еще раз перепроверил ящики. Из трехсот сорока шести позиций хранения точно не хватает восьми. Пропали камни хорошей воды от восьми до тридцати карат из бриллиантового приданого великой княгини Ольги Николаевны. Ольга Николаевна, герцогиня Вюртембергская, когда-то занимала у своего батюшки императора Николая Павловича полмиллиона рублей. Николай Павлович долга никогда у нее не требовал, а вот брат, Александр Николаевич, потребовал, едва воцарившись. У Ольги Николаевны герцогство маленькое, бедное, таких денег, конечно, взять было негде, и ей пришлось отдать в императорскую казну свое приданое – бриллианты. Все вещи к тому времени вышли из моды, поэтому оправы их сломали, разобрали все на отдельные камни. Часть их использовали для изготовления приданого великой княгини Марии Александровны, то есть герцогини Эдинбургской, единственной дочери Александра Николаевича, а остальные хранились здесь, в Бриллиантовой комнате.

Тем временем подошел с рапортом еще один сотрудник дворцовой полиции. Он доложил, что получены списки купленных городскими ювелирами драгоценностей и можно начинать с ними работать.

Начальник дворцовой полиции приказал своим помощникам проверить эти списки на присутствие в них камней, похожих по описанию на бриллианты Ольги Николаевны.

– Вы считаете, что бриллианты могли быть похищены во время взрыва? – спросил министр Симса.

– Не исключено.

– Но почему?

– Это был единственный момент, когда караульные пусть ненадолго, но покинули свои посты. Совершенно понятно, что пройти мимо двух вооруженных ружьями и штыками бодрствующих гвардейцев при других обстоятельствах невозможно.

– Но как злоумышленники овладели ключами?

– На этот вопрос я постараюсь ответить завтра, – сказал Симс. – И можем ли мы быть на сегодня свободными? – Симс куда-то заторопился.

– Да, – недоуменно ответил министр, – но разве вы не хотите узнать, были ли проданы украденные камни?

– Это будет не поздно узнать завтра, и я полагаюсь в этом вопросе на компетентность ваших людей.

И Симс поспешно ретировался, увлекая меня за собой.

– Куда мы? – спросил я его.

– В Малую церковь.

– Но зачем?

– Долго объяснять, сами поймете.

– А как злоумышленник прошел мимо гвардейцев?

– Никто не проходил мимо гвардейцев.

– Но как тогда этот одноногий босой попал в кладовую?

– Болотов, замолчите, вы мешаете думать. Впрочем, знаете что, отправляйтесь в комнату фрейлины Алексеевой, возьмите там все простыни, какие найдете. Встретимся в Малой церкви.

– Простыни? Симс, вы уверены?

– Абсолютно, поторопитесь.

Маневр с простынями удался, я успешно выполнил поручение, и никто меня не заметил.

* * *

Церковь была не заперта. Когда я вошел, Симс сидел на полу возле прямоугольного отверстия в нижней части стены, закрытого экраном из перфорированного цветочным узором медного листа. Такой узор я уже где-то видел.

– Вот простыни!

– Тише! – цыкнул на меня Симс. – Идите сюда и слушайте, я не все понимаю, они переходят с языка на язык, вот сейчас по-русски… О чем они говорят?

Я прошел мимо гроба Юлии Федоровны, стараясь не думать о том, что сейчас происходит с ее телом.

Я прислушался. Голоса императрицы и герцогини прилетали откуда-то сверху.

– Минни, душенька, посмотри, здесь, наверное, три тысячи карат. Если отдать камень ювелирам, они его разрежут, удалят эти некрасивые вкрапления и сделают кабошон карат на пятьсот или даже больше. Тогда можно будет вынуть из навершия короны эту вульгарную шпинель и вставить редчайший красный бриллиант. Ни у кого в мире нет такого. Виктория войну объявит от зависти.

– Знаешь, Мари, я бы и корону переделала. Этот Позье – кажется, так его звали, – по-моему, просто посмеялся над Екатериной Великой. Разве это корона? Это тюрбан муллы. Не то что английская, та похожа на терновый венец, как и должно быть.

– Саша не позволит, ты его знаешь. А что касается азиатской формы, то всем известно, что Екатерина была одержима завоеванием Константинополя. Даже внуков назвала Александром и Константином, именами главных властителей Азии, мечтала, чтобы они тоже такими стали.

– Да уж. Кстати, откуда взялся этот красный алмаз? Есть какая-нибудь записка о его происхождении? Даниловский!

– Симс, вы с ума сошли, – шепнул я сыщику в ухо. – Вы что, шпионить тут взялись? Разве можно подслушивать конфиденциальные разговоры монархини!

Но Симс только прижал палец к губам.

Раздался голос Даниловского:

– Да, ваше величество.

– Откуда взялся этот алмаз? Все большие алмазы давно известны. Этот откуда?

Даже из Малой церкви было слышно, что у Даниловского от волнения зуб на зуб не попадает. Однако объяснение он дал удовлетворительное, хотя и, как всегда, неопределенное.

– Точных сведений нет. В книгу прихода он не внесен. В кладовую его доставил император Александр Николаевич. Было это при моем предшественнике в тысяча восемьсот шестьдесят первом году, в тот год еще Адмиралтейство реконструировали. Но откуда взят, Исидор Францевич государя спросить не решился. На вопрос, как записать в книге прихода, государь ответил, что, мол, после когда-нибудь запишем. Ну и я, грешный, тоже так и не спросил за все годы. А теперь уже не у кого. Вместе с алмазом появилась вот эта брошюрка. На арабском или персидском. Что конкретно там сказано, не знаю, ибо языками этими не владею. Но, судя по рисункам, здесь об этом камне написано.

– А это уже интересно, – пробурчал Симс.

А потом императрице прислали записку из Аничкова дворца, что у наследника снова лихорадка, и они с герцогиней вскоре покинули Бриллиантовую комнату, а после них ушел и Даниловский.

– А вот не кажется ли вам, Болотов, странным, что вор – раз уж он попал в государственное бриллиантовое хранилище – мог похитить драгоценностей на двадцать миллионов золотых рублей, а схватил только первый попавшийся кляссер, жалкие восемьдесят тысяч. Что вы на это скажете?

– Спугнули, пришлось срочно уходить.

– Да, это вполне возможно.

– Или он не понимал, что сколько стоит.

– Ну, это вряд ли.

– Или он действовал по заказу, кому-то нужны были именно эти бриллианты.

– Хм.

– Или его целью была не кража… Может быть, он хотел не украсть, а уничтожить царские регалии. Помните, в вашей истории такое было. Кромвель изрубил мечом и бросил в огонь древнюю корону святого Эдуарда, а вместе с ней и другие атрибуты королевской власти. А у нас сейчас свирепствуют революционеры, мало ли что могло прийти им в голову.

– Это вы, видимо, про бомбиста… который, однако, не погнушался бриллиантами Ольги Николаевны. Ладно. Кажется, все ушли.

Симс еще раз прислушался.

– Все тихо. Раздевайтесь, – вдруг приказал он мне.

– В храме? Зачем?

– Снимайте обувь и мундир, вам говорят.

– Я сделаю это при одном условии.

– Болотов, сейчас не время торговаться.

– Нет, уверяю вас, сейчас самое что ни на есть подходящее время. Вы все мне объясните. Прямо сейчас. И тогда я с легкой душой сделаю то, что вы хотите.

– Что вы хотите знать?

– Вы уже догадались, кто и как украл бриллианты?

– Разве это не очевидно? Это понял даже министр. Или он знал и раньше…

– Что-то я сомневаюсь.

– О, поверьте, он совсем не так зауряден, как кажется. Хорошо. Слушайте, два раза повторять не буду. Вы помните, что в феврале тысяча восемьсот восьмидесятого года во дворце произошел взрыв.

– Об этом вся страна помнит.

– Целью взрыва считают покушение на царя Александра Второго, так?

– Так.

– Но на самом деле цель взрыва была иная. Совершенно очевидно, что два пуда динамита не в состоянии существенно повредить такое фундаментальное строение, как Зимний дворец, и достать до этажей, на которых обычно проводило время высочайшее семейство.

– Бомбист был малограмотный, не знал об этом.

– Вот теперь позвольте мне усомниться.

– Какова же была цель?

– Цель – ограбление императорской бриллиантовой кладовой.

– Устроить взрыв в цокольном этаже, чтобы ограбить бриллиантовую кладовую на третьем?

– Именно так. Вы же слышали, чт́о Юлия Федоровна говорила про отопление дворца.

– И что?

– С крыши через вентиляцию в кладовую не попасть, я проверил. Дымоходы, естественно, не имеют выходов во внутренние помещения. Единственный способ – это тот, который используем мы с вами через пять минут, – канал для теплого воздуха. Бриллиантовая комната, церковь и кордегардия имели общий тепловой канал, который начинался от печи, находившейся в цоколе. Из кордегардии в него проникнуть невозможно – там в любое время дня и ночи находятся гвардейцы. Плотника никто не пустил бы сюда, в Малую церковь. По правилам, когда императорская семья живет во дворце постоянно, гвардейских постов в здании в три раза больше, в том числе здесь, у церкви, ставится пост. К тому же в церковной двери непростой замок, я не сразу подобрал отмычку.

Я пришел в ужас:

– Вы взломали замок в императорской резиденции?!

Но Симс не обратил на мой возглас никакого внимания и продолжал:

– Так что он мог попасть туда только из цоколя, где жил и работал. Залезть в воздуховод из печной топки невозможно – маленькие дверцы и кирпичные дровяные ложа. Оставалось одно – взорвать печь, открыть доступ в воздуховод и воспользоваться им, пока кругом царит паника.

– Но ведь была зима, февраль. В этих воздуховодах температура чуть не двести градусов, он бы сгорел, пока лез.

– Поэтому он и убил истопника ударом по голове сзади. Чтобы тот не топил в тот день эту самую печь.

– Мог бы уговорить не топить, зачем убивать.

– Ему не нужен был свидетель, и потом, не забывайте, что это террорист.

– Как вы догадались, что печь была взорвана? Я был с вами и не видел никаких следов.

– Юлия Федоровна сказала, что во дворце было установлено восемьдесят три печи. Я насчитал восемьдесят две дверки. Одной не хватает. Там, где была печь, прямо под кордегардией – свежая кладка и побелка. Печь не стали восстанавливать, просто заложили кирпичом. Если я прав, мы скоро в этом убедимся.

Симс приноровился и стал вынимать экран, закрывающий отверстие в стене.

– Это и есть канал для теплого воздуха? – спросил я.

– Он самый.

– Вы уверены, что министр одобрит наши действия?

– Я вообще не уверен, что министр не водит нас за нос, только имитируя желание расследовать это дело.

– Но почему вы так считаете?

– Есть причины. Вы докладываете о ходе дела своему начальству? Что они обо всем этом думают?

– Честно говоря, при мне они никак это дело не комментируют.

– Понятно, заняли выжидательную позицию.

– Бог мой, Симс, почему вам все понятно, а мне ничего?

Симс не ответил, потому что экран был снят и пора было действовать дальше.

Симс заглянул в отверстие, посмотрел вниз, потом вверх.

– Понятно.

Снова ему что-то было понятно.

– Болотов, что вы сидите, делайте, что должны.

– А что надо делать?

– Разувайтесь и связывайте простыни.

– Зачем?

– Ну а как иначе вы намерены попасть в бриллиантовую кладовую?

– Я? Отсюда? Как? Но мне не положено, и потом, зачем?

– Вы поможете мне найти и возвратить императрице украденные бриллианты или нет?

– Возвратить императрице бриллианты? Я? Ну конечно.

– Тогда делайте, что вам говорят, и больше никаких дискуссий.

С этими словами Симс снял сюртук, закатал рукава и штанины и, сунув за пояс конец простыни, подобно огромной ящерице скользнул в отверстие. Когда он совершенно исчез из виду, я заглянул следом. Симс перебирал своими патологически длинными пальцами босых ног по одной стене, а спиной упирался в другую. И так понемногу продвигался вверх. И я понял, зачем он разулся. Стены канала были выложены гладкими глазурованными изразцами, только благодаря этому Симс мог скользить вверх. Разумеется, проделать такое в обуви было бы невозможно.

– Болотов, – позвал меня Симс, – сейчас я привяжу простыню, и вы подниметесь следом.

– Но зачем я вам там нужен?

– Как представитель России. Чтобы не получилось, что я влез в царскую сокровищницу без официального сопровождения.

Через пару минут я услышал, как Симс разразился проклятиями.

– Симс, потише, вы все-таки в Божьем храме.

Симс показался в отверстии. Он выглянул, потянул на себя простыню и стал спускаться по ней вниз. Там он пробыл несколько минут и снова поднялся ко мне.

– Придется вам сделать все самому.

– Сделать что?

– Канал выше сужается. Я слишком велик, мне его не преодолеть. Вы субтильный, изящный, может быть, пролезете.

– Что я должен сделать?

– Совершить кражу. – Симс вылез из канала.

– Ну уж нет.

– Речь идет всего лишь о брошюре, которую упоминал Даниловский. Она на арабском, и никому здесь не нужна.

– Вы уверены, что это в интересах нашего заказчика – императрицы?

– Даю вам честное слово. Кстати, только что я убедился в своей правоте: внизу этот канал кончается свежей кладкой.

– А бомбист, выходит, пролез через отверстие.

– В том-то и дело, что нет. Он добрался по каналу до Бриллиантовой комнаты, но там столкнулся с тем же препятствием, что и я. Он не смог пролезть через сужение. Что характеризует его как мужчину рослого и объемного. Ему удалось выбить экран ногой, ее отпечаток я принял за след на перевернутом экране. Тот самый единственный след в кладовой. При этом он висел в канале, скорее всего на веревке, что характеризует его как отменного гимнаста. Потом он, вероятно, спустился вниз, взял кочергу и снова поднялся. Он просунул кочергу в отверстие, но открыть ему удалось только тот ящик, в котором находился кляссер с бриллиантами Ольги Николаевны. Этот ящик ближе всех к решетке канала и изрядно поцарапан. Не достигнув никакого другого результата, бомбист, воспользовавшись суматохой, покинул дворец, в то время как финляндцы собирали убитых и раненых.

– И почти два года его не могли найти, – сообразил я. – А потом жандармы списали на одесского террориста взрыв в Зимнем, чтобы рапортовать императору о поимке злодея. И повесили быстро, почти без всякого следствия, чтобы правда не открылась. Все думают, что его на свете нет, а он где-то кутит за императорский счет. Теперь, когда вы рассказали, я удивляюсь, как сам не додумался, все ведь так логично. Элементарно. Как называется ваш метод?

– Дедукция.

– Но, Симс, неужели русские бомбисты могут быть опасными для вас? Вы простите меня, вчера, когда вы пропали, я вскрыл письмо от вашего брата и забыл об этом…

– Во-первых, я еще вчера заметил уголок этого письма, он торчал из вашего кармана. Бумагу, которой пользуется мой брат, и его характерное «М» ни с чем не спутаешь. А во-вторых, не беспокойтесь. Он всегда преувеличивает грозящие мне опасности. Он вырастил меня, был мне вместо отца и матери, его можно понять.

– Как же мы найдем этого бомбиста и бриллианты? Может, он давно в Америке.

– Если в Америке, то это хорошо. Там у меня есть связи, его быстро отыщут. Но хватит болтать. Полезайте.

Я разулся, снял мундир и полез. Подъем, который занял у Симса десять минут, я преодолевал все тридцать. Колени мои дрожали, и, несмотря на страховку в виде Юленькиных простыней, я несколько раз чуть не свалился по воздуховоду вниз в цокольный этаж. Вылезти оттуда самостоятельно я бы вряд ли смог. И вот сужение. Выставив вперед правую руку, выдохнув и задержав дыхание, я стал медленно, с большим трудом протискиваться в сужающийся канал, пока не прошло левое плечо. Дальше я двигал туловищем вправо и влево, пока не удалось вытащить левую руку. Талия и бедра прошли легко. И вот я оказался там, куда ни при каких других обстоятельствах попасть бы не смог. В комнате было темно, зажигать газовые рожки я не решился.

– Ну что там? – прокричал снизу Симс. – Ищите брошюру на арабском языке.

Я чиркнул спичкой. Впечатлиться было, увы, нечем. Шкафы были закрыты и запечатаны. Посередине комнаты под люстрой стоял массивный стол. На нем лежал странный предмет. Издалека со страху мне показалось, что это отрубленная человеческая голова. Но, приглядевшись, я понял, что это что-то неправильной округлой формы. Я ощупал предмет, он был гладкий, твердый. С одной его стороны я обнаружил металлический выступ, это оказалась застежка. Тогда я понял, что предмет представляет собой кожаный футляр или кожух с тонким ремешком для переноски.

Я открыл футляр. Внутри на изумрудном шелке лежал необработанный прозрачный камень цвета венозной крови, напоминающий по форме человеческое сердце. Судя по всему, это был тот самый красный алмаз, который обсуждали герцогиня и императрица. Робкий огонек моей спички отразился в одной из природных неправильных граней камня и просветил его насквозь. Руки мои задрожали, я будто бы увидел воочию всю сотворенную Всевышним вселенную, обозрел ее мгновенно и насквозь, возвысился над бренным, а потом вернулся на землю и понял что-то очень важное. Голова моя плыла.

– Болотов, что вы там копаетесь? Нашли? – раздался снизу приглушенный голос Симса.

Усилием воли я закрыл футляр и подумал о брошюре. Где же она? Я открыл ящик стола. Там лежали лупы, бархотки, алмазные пилки и другие профессиональные принадлежности ювелиров. Я открыл второй ящик. Мне повезло. Брошюра была здесь. И тут я услышал из-за двери голоса дежурных гвардейцев.

– Вань, слышь, по-моему, в кладовой кто-то ходит и разговаривает.

– Вот и мне так кажется. Будем ждать, когда офицер придет, или сейчас доложим?

– Давай еще послушаем. Офицер придет с проверкой через десять минут.

Я понял, что надо быстрее убираться. Я полез вперед ногами и, как назло, от волнения застрял, в итоге я вывихнул плечо, которое никак не желало протискиваться. А потом с горем пополам поставил на место экран.

– Лучше бы это сделал ребенок или женщина: плечи слишком широки, – пожаловался я Симсу.

Мы привели себя в порядок.

– А что, Болотов, не пригласите ли меня в гости? – Симс посмотрел на часы. – Отели везде одинаковы. Чтобы понять страну, надо увидеть, как живут ее люди.

– Охотно, – ответил я. – Правда, не знаю, как у Акима с провизией. Но это неважно. Пошлем его в ресторан, принесет обед в судках.

– Ну и отлично. Кстати, есть у вас знакомые, которые знают арабский?

– Вообще-то меня уже год готовят для работы в нашей миссии в Иерусалиме, и весь этот год я учу арабский. Говорю еще не очень, но прочитать могу все что угодно.

– А знаете, Болотов, таких совпадений не бывает. У вас, похоже, очень умное и дальновидное начальство.

– Ох, Симс, ваши бы слова да Богу в уши. В жизни бы не сказал так о своих шефах. Но я не понимаю, в чем может заключаться их прозорливость.

Симс подошел к гробу несчастной Юлии Федоровны.

– А вам она понравилась, признайте, Болотов.

– Можно подумать, вам не понравилась, – парировал я.

– Да, разумная барышня. Вроде бы. – Симс снял крышку гроба.

– Ну что вы делаете, послушайте, не надо!

– Что же с ней все-таки случилось? – Симс взял бедную Юленьку за одетую в перчатку руку, поднял, опустил, снова поднял и снова опустил. – Похоже, в этой церкви какая-то особенная атмосфера, – задумчиво проговорил он.

Я помог Симсу закрыть гроб, и мы вышли из церкви.

– К министру пойдем? – спросил я. – Они, наверное, уже выяснили, кому были проданы бриллианты Ольги Николаевны, может быть, потянется ниточка к бомбисту.

– Это завтра, за два года много воды утекло, днем больше, днем меньше. Сейчас меня гораздо больше интересует эта загадочная брошюра. Не томите, Болотов, поедемте скорее к вам. Только выйти лучше через музей, там, насколько я заметил, всегда полно народу.

Мы вышли через Большой Эрмитаж на Миллионную улицу, поймали лихача и поехали к моему дому на Крюков канал. Симс поднял сложенный гармошкой тент экипажа и уселся поглубже.

– Того гляди дождь пойдет, – ткнул он пальцем в ясное небо.

Я подумал, что при всех очевидных признаках гениальности Симс все же странный человек.

* * *

Аким сбегал в «Аустерию», и мы все трое – я и Симс в гостиной, а Аким на кухне – подкрепились сочными немецкими колбасками, картофельным салатом, горячим пирогом с почками и другими простонародными, но превосходными на вкус блюдами.

Войдя в кабинет, Симс сразу обратил внимание на дедовскую коллекцию арбалетов, которая досталась ему в свою очередь от его прапрадеда, знаменитого Андрея Болотова – вельможи и писателя Екатерининской эпохи. Здесь были французский охотничий арбалет времен Людовика XIII, немецкий арбалет с натяжным крюком XV века, английский с позолоченным воротом, как у императора Максимилиана, итальянский шнеппер для охоты на лис и баллестр Пуэбласа из Мадрида XVI века – подлинная редкость и гордость коллекции. Я мог показывать их и рассказывать о них бесконечно, но Симс посмотрел на часы и сказал:

– Прекрасные вещи, Болотов, но я человек практический и предпочитаю «Веблей номер два». Только в Россию я его не захватил, не хотелось объясняться на границе. Но давайте уже посмотрим брошюру.

Собственно, это была не брошюра, а сшитая зелеными шелковыми нитками короткая рукопись. Подписи под текстом я не нашел, была указана только дата – 1453 год.

«Да обрушит Аллах свой гнев на головы неверных!

Много столетий назад Всевышний благословил пророка Сулеймана высочайшей мудростью, даровав ему священный камень, открывший, как повелевать ветрами и видеть суть вещей. Пророк нашел камень в горе Мория при строительстве храма во славу Аллаха. Камень переходил от сына к внуку пророка, и от внука к его внуку, пока священный Иерусалим не был захвачен вавилонскими язычниками, разрушившими храм. И тогда священный камень перешел к Навуходоносору, а от него к его внуку Валтасару. Но с ними не было благословения Аллаха, и мудрыми они не стали. Дарий и Кир – персидские владыки – пришли в Вавилон и захватили его. Но и им Аллах не пожелал открыть свою мудрость. Владея священным камнем, они лишь любовались им, не зная его истинной природы. Затем камень перешел в руки Искандера, великого завоевателя Азии, но и ему Аллах не дал долгой жизни, и камень вновь оказался у персов. Позже персидские мудрецы принесли его в дар новорожденному пророку Исе. После его гибели от рук римских язычников камень попал к одному из его учеников, который проповедовал учение пророка Исы в Эфиопии. В то время, когда по воле Аллаха пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует, оказался в этой стране, священный камень был явлен ему, просветлил пророка и даровал ему мудрость еще более глубокую, чем мудрость Сулеймана, и стал священным камнем всех последователей пророка, а позже был вставлен в священную Каабу. И вот теперь неверные кяфирские собаки из христианского ордена кармелитов выкрали его. Приказываю своим воинам день и ночь преследовать этих преступников, покуда ни одного не останется в живых, а священный камень не будет водворен на свое священное место».

– Вы видели камень? – спросил меня Симс. – Какой он, действительно черный?

– Он темно-красный.

– Я слышал о нем, его называют Сердце Азии. Азия – имя любимой жены пророка. Вот он, оказывается, где находится. Впрочем, теперь, если сопоставить кое-какие факты, это совершенно очевидно.

И тут меня осенило, мысль, которая пришла ко мне там, в Зимнем, когда я заглянул в глубины Сердца Азии, вербализовалась.

– Симс, я, может быть, идиот, но мне кажется, что мужчина, который сидел в великокняжеской ложе с герцогиней, похож на крестьянина-бомбиста, не повешенного, конечно, а другого. Это чушь, разумеется, но может ли такое быть? И знаете, я, кажется, видел его еще один раз раньше.

Мне вспомнился поразивший мое воображение элегантный стрелок с набережной Мойки. Неужели это мог быть он?

– Я не видел ни герцогини, ни мужчины. Я, когда музыку слушаю, глаза закрываю и ни о чем не думаю. Посмотрите еще раз. – Симс порылся в карманах и протянул мне фотографию.

– Откуда она у вас? Вы ведь на моих глазах положили ее обратно в папку.

– Главное, что и остальные видели то же самое. Похож?

Я еще раз восстановил в памяти абрис лица, посадку головы и пронзительный, устремленный на меня взгляд.

– Похож определенно. Только как крестьянин с одним классом образования мог оказаться в обществе великой княгини?

– Болотов, дайте мне час подумать, и я вам все расскажу, обещаю. Просмотрите пока газеты. Что пишут о внешней политике? Особенно на Востоке.

– Как скажете. – И я оставил его в кабинете одного.

Но прошло всего сорок минут, и в мою дверь забарабанили. Аким, видимо, прилег, а спит он крепко. Я открыл. На пороге стоял высокий, полный, лысеющий респектабельный иностранец лет сорока.

– Могу я увидеть мистера Симса? – спросил гость по-английски.

– Разумеется, хотя он просил еще двадцать минут его не беспокоить.

– Боюсь, у нас нет этих двадцати минут, я прошу вас. – И толстяк, отодвинув меня рукой, шагнул в квартиру.

– Ну, тогда сами с ним и объясняйтесь. – Я махнул рукой в сторону кабинета, а сам пошел в гостиную и закрыл за собой дверь.

Послышались громкие голоса, возня, топот. Я пошел посмотреть, в кабинете никого не было – ни Симса, ни его гостя. Похоже, на этот раз его действительно похитили. Брат Симса не случайно предупреждал его. Бежать в министерство или в полицию? Я в панике заметался по задымленному кабинету, свою пенковую трубку Симс забыл на моем столе. Но забыл он и кое-что еще – в кресле обнаружились сверток и письмо. Я взял в руки и то, и другое. С чего начать? Начну с письма.

Дорогой Болотов!

Пишу, потому что времени крайне мало, а устный рассказ с Вашей любовью к дискуссиям занял бы его в три раза больше. Мне было приятно с Вами общаться, Вы серьезно помогли мне раскрыть это дело.

Он, оказывается, уже раскрыл дело, удивился я. Где же тогда бриллианты Ольги Николаевны?

Увы, на этом я должен устраниться и покинуть Россию (по крайней мере, на время; тешу себя надеждой, что мне удастся вскоре написать монографию о русских уголовных татуировках) по причине, которую Вы вскоре поймете. Я вынужден выбирать слова, потому что причина эта деликатна до крайности, а времени на выбор слов у меня нет. Со мной такого еще не было, передо мной встала неразрешимая дилемма. Я разрываюсь между долгом справедливости, долгом профессионала и долгом верности ее величеству. Болотов! В Зимнем дворце готовится злодейское убийство! И один только Вы можете его предотвратить.

Голова моя пошла кругом. Я должен предотвратить убийство! Но кто кого собирается убить? Неужели же я так глуп, что, находясь рядом с Симсом все это время, не получил ни малейшего представления ни о предполагаемом преступнике, ни о его возможной будущей жертве.

Но предотвратить его, будучи совершенно неподготовленным, Вы не сможете, потому что против Вас будет действовать самый опасный человек на свете. Это…

Дальше несколько строк было зачеркнуто, а потом снова шел ровный, решительный текст.

И все же я не могу допустить хладнокровного безжалостного убийства, даже если оно совершается ради важнейших государственных интересов. Болотов! Я готов нести ответственность за это свое решение. Но, если мне удалось пробудить в Вашей душе хоть самую малую долю симпатии к моей скромной особе и Вы, как следствие, хотя бы немного дорожите моей жизнью, по прочтении немедленно сожгите это письмо и никому никогда не пересказывайте его содержания. А сейчас я объясню Вам, что происходит и что надо делать, и это – государственная тайна Великобритании.

Я отложил письмо и пошел искать спички. Я не хотел знать государственную тайну Великобритании, судя по всему, весьма для нее позорную. Я не должен читать дальше. Страх потерять чин или службу теперь казался мне смешным. Речь шла о самой жизни. Моей и Симса. Ни я, ни тем более он не заслужили смерти. А во дворце я никого не знаю. Я нашел спички, взял большую хрустальную пепельницу «Baccarat», смял письмо, чтобы лучше горело, зажег спичку и запалил лист. Огонь быстро охватил бумагу. Еще минута-другая, и чья-то жизнь превратится в пепел. Письмо горело… Кого хотят убить? Я не выдержал и, выхватив листок из пепельницы, затушил огонь башмаком. Я не буду читать все. Я сощурюсь так, чтобы буквы сливались, и найду только имя собственное. А потом сожгу бумагу. Имя, которое я увидел первым, было Юлия Алексеева. И тут я понял, что обязан прочитать письмо. Вряд ли хотели убить Юлию Алексееву, она ведь уже умерла. Но это совпадение прозвучало для меня голосом самой Юлии. Прочти письмо ради меня, словно бы сказала она. Я понял, что должен прочитать письмо и попытаться спасти того, кому угрожает опасность. В этот миг я отчетливо почувствовал, что переступаю черту, за которой жизнь моя уже не будет прежней. И прочитал письмо до конца.

Итак, против Вас будет действовать сэр Элмер Стенли Герберт, одиннадцатый граф Пемброк. В картотеке моего брата, главы секретной службы ее величества, он числится под номером 007. Этот человек – тайная гордость нашей нации. Супершпион, супермозг, суператлет и покоритель женщин, человек незаурядных актерских и лингвистических способностей, ради поставленной цели без колебаний убивающий старика или ребенка. Не ради денег, ибо несметно богат, – ради удовольствия. Специалист по России, на четверть русский. Наша надежда в Большой игре[2]. По легенде, он страдает биполярным расстройством, наследственной болячкой, что позволяет ему жить и обычной, и нелегальной жизнью. Он то ведет бурную великосветскую жизнь, то исчезает, все думают, что его настигла очередная депрессия, однако на самом деле в это время он выполняет задание. От княгини Юрьевской, с которой он познакомился в Ницце несколько лет назад, еще при жизни Александра II, он узнал, что Сердце Азии находится в сокровищнице русских царей. О чем, как я понял, сопоставив ранее известные мне факты, немедленно узнали в нашем правительстве. Вскоре в Петербурге появился красавец революционер и плотник Степан Халтурин, говоривший по-русски необычно плавно и медленно, потому что перенял язык от русской бабушки, и, разумеется, ничего не знавший о крестьянской жизни. А потом случился взрыв в Зимнем дворце и все то, что мы с Вами узнали вместе. После этой неудачи секретная служба стала поддерживать и направлять как русских бомбистов, так и княгиню Юрьевскую. Идея состояла в том, чтобы после смерти царя Александра II, которую Пемброк с помощью русских бомбистов должен был организовать в точно намеченный срок, возвести княгиню, точнее, к тому времени уже Екатерину III на русский трон. В благодарность за это Пемброк получил бы Сердце Азии. Но в расклад вмешались польские бомбисты, убили царя раньше, и план снова сорвался. Мое время на исходе, а объяснить надо еще очень многое. Зачем британскому правительству Сердце Азии, спросите Вы, и я отвечу: слышали ли Вы что-нибудь про двигатель внутреннего сгорания, который начинает использоваться повсеместно? Это сверхэффективное устройство работает на переработанной нефти. Оно произведет революцию в промышленности и на транспорте, особенно в военном флоте. Обладание запасами нефти сулит Британии колоссальное могущество. В обмен на Сердце Азии, за возможность вернуть священный камень мусульман на его место в Каабе, совет вождей мусульманских племен Аравии, состоявшийся в Медине два года назад, обещал нашему премьер-министру навечно отдать под нефтяные разработки весь Аравийский полуостров. И ради будущего могущества Британии сегодня умрет Юлия Алексеева. Если только Вы, Болотов, этому не воспрепятствуете. Но ведь она уже умерла, скажете Вы. Нет, не умерла, отвечу Вам я. И вот почему. Сегодня Вы сделали поразительное замечание о том, что для лазания по каналам гораздо лучше подошли бы женщина или ребенок. А потом я заметил у Вас в кабинете английский томик пьес того самого Шекспира, упомянутого фрейлиной, книга открылась на какой-то душещипательной пьеске о влюбленных, в которой девица приняла некий травяной отвар и стала как бы мертвой. И у меня открылись глаза. Пемброк тоже решил, что для лазания по каналу больше подойдет женщина. Но что делать с этой женщиной потом, когда она выполнит свою задачу? Я не знаю и не буду предполагать, где и как он познакомился с бедняжкой Алексеевой. Обмануть ее было нетрудно, думаю, он обещал ей вечную любовь и счастье за границей. Должность фрейлины, насколько я заметил, для нее ненавистна. Меня в том, что она жива, убедили два обстоятельства. Первое, при осмотре ее тела я обнаружил, что она напудрила себе губы, то есть сделала их белее, чем обычно, это я понял, сравнив запах ее губ и запахи ее баночек; губы пахли именно пудрой. Получается, она хотела выглядеть бледнее, бескровнее, походить на мертвую. Второе – отсутствие трупного окоченения. Труп на второй день должен быть твердым как камень. Прикинуться мертвой, разумеется, его идея, он и снадобье привез с собой, я примерно представляю, где и кто мог его изготовить. Для чего это было нужно? Во-первых, Малая церковь все время заперта, ключи у коменданта. Гроб с умершей фрейлиной – единственное, ради чего церковь могли отпереть, и возможность для Алексеевой оставаться там долго и в одиночестве. Во-вторых, и это главное для Пемброка, уже «мертвую» Алексееву невозможно заподозрить в краже, а значит, не будет никакой возможности установить настоящего похитителя. Самой же Алексеевой он внушил, что, если ее будут считать мертвой, потом, когда они сбегут, а пустой гроб будет похоронен, ее не станут искать ни дворцовая полиция, ни родственники, а она именно этого, судя по всему, и хотела. И последнее. Все должно завершиться сегодня ночью. Алексеева проснется, из церкви попадет в бриллиантовую кладовую, она весьма, судя по сложению и развитию, ловкая барышня. Она заберет Сердце Азии и отдаст его Пемброку. После этого он ее, скорее всего, задушит или отравит – что-нибудь тихое и бескровное, чтобы не было шума и следов, – и положит обратно в гроб. А утром ее отпоют и похоронят, не вдаваясь в детали. В этом и состоит его план. Почему все происходит именно сейчас? Потому что герцогиня Эдинбургская, с которой Пемброк водит дружбу, приехала в Петербург, и он может запросто под собственным именем прийти к ней в Зимний дворец в гости, а после аудиенции затеряться в огромном здании. И потому что императора Александра нет в городе. Охраны в такое время втрое меньше, чем было, когда семья вашего предыдущего императора жила во дворце, а Пемброк устроил взрыв.

Вынужден заканчивать, вижу, как по набережной сюда идет мой брат. Думаю, он намерен немедленно вывезти меня из Петербурга, наверное в каком-нибудь дипломатическом сундуке, ведь люди с Лиговки украли мои документы.

Болотов! Спасите бедняжку Алексееву! И не доверяйте Воронцову-Дашкову. Прощайте, и храни Вас Бог! Может быть, свидимся.

Ваш Шерлок Холмс

Я не знал, что и думать, как подойти к этому делу. Но выбора не было – и ум, и сердце толкали меня вперед. Мне надо попасть во дворец. Но под каким предлогом я попаду туда без Симса или, правильнее сказать, Холмса? Я спасу вас, Юлия Федоровна, я уже иду!

Стоп. А сверток? Я развернул бумагу. Там был кляссер и в нем восемь бриллиантов. А также отмычка. На оберточной бумаге я обнаружил приписку: «Камни отдайте лично в руки императрице или герцогине. Я нашел их среди разбитых взрывом кирпичей в нижней части канала. Бомбист уронил их, но не стал искать, время в тот момент было для него дороже».

Я сжег письмо. Меня лихорадило. Императрица в Аничковом, это слишком далеко от Зимнего, да она и не примет меня лично. В свое министерство за помощью я пойти не могу, на слово мне никто не поверит, а сослаться на Симса я не вправе. Во дворце меня знает министр двора, но идти к нему я тоже не могу: по мнению Симса, у министра в этом деле свой собственный интерес. Начальник дворцовой полиции – человек министра, тоже отпадает. Пойти к герцогине – ее реакцию предсказать трудно. Но это, похоже, последний и единственный вариант.

* * *

Герцогиня, как мне было известно, занимала комнаты покойной императрицы Марии Александровны во втором этаже западного фасада дворца, входили туда с Дворцовой площади, через подъезд ее величества. Назвав дежурному лакею свое имя, я протянул ему адресованную фрейлине Наталии Оболенской записку, в которой просил ее сообщить герцогине, что бриллианты найдены и, если ей угодно, я могу немедленно их показать. В волнении ждал я в вестибюле, что мне ответят. Жизнь Юлии Федоровны висела на волоске, это сводило меня с ума. Я проклинал медлительную прислугу, надменную герцогиню, робкую фрейлину. И вот Натали явилась за мной в вестибюль.

– Вы Болотов? Да, я вас припоминаю, вы были тогда с покойной Юленькой Алексеевой. Пойдемте, герцогиня в восторге и нетерпении, у нее был гость, но он ушел.

– Граф Пемброк? – спросил я.

– О, – восторженно засмеялась фрейлина, – вы нисколько не глупее хваленого английского сыщика!

От удивления она даже остановилась, но я прибавил шагу, и она пошла быстрее.

– О нет, мои возможности гораздо скромнее, – ответил я.

– Тогда как вы догадались?

– Я видел герцогиню, вас и графа в великокняжеской ложе на «Орлеанской деве».

– И как вам спектакль? По-моему, ужасный! Совершеннейший сумбур.

– Уверяю вас, Чайковский прославит русскую музыку на весь мир. Дайте только срок.

* * *

Герцогиня подала мне для поцелуя руку.

– А где же мистер сыщик? – спросила она.

– Он вынужден был срочно уехать в Лондон по семейным обстоятельствам.

– Даже не подождал награды.

– Он не мог.

– Ну, показывайте. Где они?

Я протянул герцогине кляссер. Она раскрыла его, осмотрела содержимое.

– Чудесно, немедленно отправлю весточку императрице, она страшно нервничает, завтра приезжает его величество мой брат. Мы все успели вовремя.

– Но, ваше величество, дело еще не кончено, есть затруднение.

– Что за ерунда, какое еще затруднение?

– Я покорнейше прошу вас выслушать меня, не перебивая.

– Ну хорошо. Раз уж вы принесли бриллианты, говорите.

– Я, признаться, на это и рассчитывал. Из бриллиантовой кладовой с минуты на минуту похитят Сердце Азии.

– Что такое Сердце Азии?

– Большой красный алмаз.

– Он так называется? Но откуда вы знаете?

– Я с удовольствием расскажу вам все подробности, но сейчас дорога каждая минута.

– Кто же вор?

– Граф Пемброк.

– Да как вы смеете!

– Подумайте, завтра приедет государь, а Даниловский обнаружит пропажу Сердца. Ему придется доложить. Все усилия последних дней пойдут насмарку.

– Вы совершенно уверены в том, что говорите?

Я кивнул.

– Так бегите скорее к министру двора!

– Нельзя. У него в этом деле свой интерес.

Герцогиня глубоко задумалась.

– Эх, пан или пропал. – Она махнула рукой. – У меня здесь четыре казака личной охраны, они со мной с самого детства. Удавят его по-тихому, вынесут из дворца в сундуке и выбросят в Обводный. Виктория в Пемброке души не чает! Будет в ярости! Отлично! – Герцогиня даже захлопала в ладоши.

На звук вошла Наталия Оболенская.

– Кузьму и других ко мне! – приказала герцогиня.

Вошли четверо казаков.

– Кузьма, поступаешь в распоряжение господина Болотова. Болотов, Натали, выйдите.

В наше отсутствие герцогиня дала своим телохранителям инструкции.

Я был почти уверен, что, по этой инструкции, если Пемброк будет найден с пустыми руками или не найден вовсе, казаки удавят и выбросят в Обводный канал меня. Но отступать было некуда.

* * *

Казаки, мощные бородатые мужчины, ступали бесшумно в мягких кожаных сапогах, какие в ходу у кавказских народов. Каждый нес саблю и по два смит-вессона. Из покоев ее величества мы вышли прямо в ротонду. Я подошел к двери, ведущей в Малую церковь, и полез в карман за отмычкой.

Но я опоздал. Пемброк уже открывал дверь изнутри, кожаный футляр с Сердцем Азии висел у него на плече. Казаки молча бросились на него, он упал.

Я подумал, что казаки справятся и без моей помощи. Я все еще не мог привыкнуть к тому, что рыцарь с Мойки и бомбист из Зимнего дворца – одно и то же лицо, и ринулся в церковь.

Там было тихо. Я подбежал к закрытому гробу. На секунду я замешкался. Все-таки церковь, все-таки гроб… но потом снял крышку. Я так надеялся, что она еще жива. Я приподнял голову и плечи Юлии Федоровны. Она была еще теплой, видимо, согрелась от физических упражнений, ее пушистые волосы растрепались. Но голова ее соскользнула с моей руки и откинулась назад совершенно невозможным для человека образом. Я не сразу понял, что это оттого, что сломаны шейные позвонки. Спасать котят и убивать женщин! В моей голове не укладывалось, как в одном человеке может сочетаться одно с другим! Как он мог хладнокровно сломать шею прекрасной и влюбленной девушке? Симс был прав, Пемброк потратил минимум времени и не оставил ни следов, ни крови. Юное потерянное лицо мертвой Юлии Федоровны напомнило мне фото повешенного бомбиста, почти ребенка: тени вокруг полуоткрытых глаз, болезненно подобранная над торчащими резцами верхняя губа и маленькое, почти без мочки, все еще розовое ухо.

Я почувствовал, что меня переполняет горячая влажная ярость, сердце выскакивало из груди, кулаки сжимались, хотелось бежать и драться. Я положил Юлию Федоровну обратно. И понял, что немедленно хочу принять участие в том, что герцогиня назвала «удавят по-тихому».

Но когда я выбежал из церкви, в ротонде никого не было, лишь где-то вдалеке звучали неторопливые удаляющиеся шаги. Я заозирался, пытаясь понять, куда все делись. И тут заметил за решеткой экрана, закрывавшего воздушный канал, отапливавший ротонду, чье-то лицо. Я подошел ближе. Это был казак, мертвый, засунутый в канал вместе с саблей и так и не выстрелившими смит-вессонами. Трех других защитников великой княгини постигла та же скорбная участь, они лежали за экранами в соседнем с ротондой арабском зале. Ни один не подавал признаков жизни. Симсы не преувеличивали опасность этого человека. Враг был мне не по зубам, и надеяться мне больше было не на кого.

Я прислушался, во дворце стояла полная тишина. И я уже не знал, действительно ли слышал шаги, или это шумело в ушах. Я не знал, что я сделаю, как догоню, как отниму у Пемброка Сердце Азии и как убью его. Больше всего мне хотелось напасть на него с криком и колотить, пока душа из него не вылетит, но я понимал, что, если отдамся этому чувству, немедленно разделю судьбу несчастной Юленьки. Я просто пошел наугад, надеясь, что Бог и правда на моей стороне и они мне помогут.

Во дворце было пусто, его обитатели спали. Я шел уже несколько минут, меняя направление по наитию. И вдруг… я почувствовал, что догнал его. Эти шаги я узнал бы из тысячи других. Пемброк точно знал, где находятся посты, и обходил их параллельными залами и черными лестницами. Теперь я шел следом. Внезапно шаги затихли. Я спрятался за портьеру. Он, что-то почуяв, как лев, обходящий свои владения, вернулся, прошел в двух шагах от меня. Походка и жесты этого человека, посадка головы выражали такую напряженную и уверенную силу, такую животную собранность и готовность убить, что я почувствовал себя загнанным оленем. Главное – не дрогнуть, не вздохнуть громко, не шелохнуться, приказывал я себе. Он окинул взглядом портьеру, за которой я стоял. Наконец я увидел его лицо вблизи. Я ожидал увидеть мертвый взгляд бездушного убийцы, стоящего одной ногой в аду. Но лицо его было красивым и даже располагающим. Как такое может быть, подумал я. Наверное, так выглядят падшие ангелы – совершенные и смертоносные. Но зверь-ангел прошел мимо, оставив меня абсолютно потным за дырявой портьерой. Я подождал, пока он пройдет в следующий зал, и снова, крадучись, перебежками последовал за ним. Испуг проходил. На каждого зверя найдется охотник, подумал я, а на черта – крест. Он не унесет отсюда этот камень, даже если это будет стоить мне чести, жизни, души – заплачу любую цену. И только я так подумал, как что-то изменилось. Ночной свет стал ярче, контуры предметов четче, перестало болеть поврежденное накануне плечо, а сам я обрел ясность мысли. У Пемброка была цель, он двигался в определенном направлении. Проанализировав это направление, я понял, что он идет вдоль северного фасада вдоль Невы в сторону музея. Время замедлилось, я словно плыл между золота и зеркал, скульптур и фонтанов, скорее смутно угадывая свои отражения, чем узнавая.

Мы вошли в Эрмитаж, Пемброк миновал Фра Анжелико и Леонардо, но впереди раздался звук других, тяжелых шагов – это были гвардейские ботфорты. Начальник караула совершал обход постов. Пемброк свернул к испанцам и затих. Мне тоже попался параллельный коридор, я свернул в него и прижался к стене. И тут увидел в третьем от меня зале величественную фигуру рыцаря в сверкающих доспехах. Это пришла помощь, понял я, это был рыцарский зал. Я бывал здесь несколько раз и с бонной, и позже с отцом и братом, испытывал здесь страх и восторг. Я обвел взглядом поразительной красоты доспехи, копья и алебарды, и на глаза мне попалось то, что могло изменить расстановку сил. Саксонский арбалет с коловоротом XVI века и боевой болт к нему. Хоть бы оказался исправным, взмолился я. Я снял форменный сюртук, обмотал им руку и ударил по защитному стеклу. Достав оружие, я уложил болт на ложу из слоновой кости и принялся изо всех сил вращать коловорот. Стальной лук сгибался с большим трудом, обмотанная кожаными шнурками тетива растягивалась медленно и тяжело, натянуть слишком сильно я боялся – старая сталь могла лопнуть. Я закрепил коловорот. У меня был всего один выстрел. Мощным он не получится, подумал я, но тогда он должен быть точным.

Когда я вышел из зала, шагов Пемброка снова не было слышно. Я шел наугад, продолжая придерживаться прежнего направления, и через несколько мгновений шаги зазвучали вновь. Я прошел все здание Эрмитажа по северной стороне, в моем распоряжении остался только поворот направо. Пемброка нигде не было видно, но зато за поворотом нес вахту гвардейский пост. Вмешательство гвардейцев мне вряд ли помогло бы в эту минуту: пока я объяснюсь, он уйдет. Если он не прошел мимо поста, значит, куда-то свернул. Я еще раз внимательно огляделся. Откуда-то звучала музыка. За колонной слева я заметил дверь, ведущую дальше вдоль Невы. И я сообразил, что играют в Эрмитажном театре и проход ведет в театр. Выбора не было, двери в фойе казались закрытыми, но когда я подошел ближе, то увидел, что замок сломан и дверь закрыта неплотно. Служителей поблизости не наблюдалось, и я вошел в фойе. Собственно, это фойе – не что иное, как объемный мост над рекой, соединяющий здание музея со зданием театра. Там было много людей, очевидно, только что закончился спектакль. Его план стал мне ясен: пока не началась тревога, смешаться с театральной толпой, выйти вместе со всеми. Я рассекал толпу, один из зрителей, похожий на чиновника, обратил внимание на арбалет в моей руке.

– Хотите кого-нибудь пристрелить? – поинтересовался он.

– Очень хочу, но это всего лишь реквизит, – ответил я.

– А выглядит как настоящий, – продолжал беседу чиновник.

Я извинился и пошел дальше. Пемброка не было. Я подошел к служителю, стоявшему у одного из двух выходов, и, совершенно не надеясь на удачу, спросил:

– Граф Пемброк уже ушел?

Служитель посмотрел на меня непонимающе, но проходившая мимо молодая дама ответила за него:

– Он только что вышел через дальний проход, при желании его можно догнать.

– Благодарю вас, желания мне не занимать. – Я устремился в указанном направлении.

То, что молодая дама назвала дальним проходом, было узким коридором, ведущим в обход зрительного зала и выводящим в другое фойе. Из этого коридора вниз вела узкая служебная лестница. Мне показалось, что я услышал шаги, кто-то спускался по ней этажом ниже. Но Пемброк должен был идти вместе со всеми на улицу. Что изменилось? Я выглянул в окно. По набережной двигалась рота конногвардейского полка, через каждые десять метров один всадник останавливался и поворачивал лошадь головой к дворцу, гвардейцы окружали императорскую резиденцию. Очевидно, за то время, что мы с Пемброком петляли по дворцу и музею, герцогиня обнаружила своих охранников мертвыми и по телефону подняла тревогу в полках. Конногвардейцы прискакали первыми. Тогда я понял, что шаги внизу были шагами Пемброка и что у него есть план Б.

В помещения внизу свет едва сочился из пыльных окон, было удивительно, что ухоженность и великолепие императорской резиденции может соседствовать с такой затхлой запущенностью. Я прошел театральный склад, анфиладу небольших комнат, в которых пахло пылью и плесенью, спустился еще на этаж по грязной лестнице в почти полную темноту и увидел низкую, сбитую из досок дверь. Я толкнул дверь, она открылась легко и без скрипа. За ней была еще одна лестница, представлявшая собой просто уложенные друг на друга рядами старые кирпичи, лестница вела вниз в небольшое сводчатое темное помещение без дверей и окон. Я посчитал, на сколько пролетов спустился, и понял, что нахожусь уже несколько ниже уровня набережной. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел, что в одной из стен комнаты, той, что, по моим представлениям, была параллельна и ближе всех к Неве, есть небольшой пролом. Я спустился к пролому и прислушался. Слышен был звук капающей воды и знакомые шаги. Я протиснулся в узкий пролом, шагнул и чуть не упал в проем крутой винтовой лестницы, рядом валялась прикрывавшая лестницу круглая деревянная крышка. С лестницы тянуло сыростью и слабо, но неприятно – отхожим местом. Я пошел вниз. Спуск был очень длинным, я потерял счет ступеням, мне казалось, что я уже близок к центру земли. Но тут отхожим местом потянуло еще сильнее, воздух заколыхался, я вышел на площадку и увидел его, а он – меня. Он держал в руке источник зеленоватого света, небольшой и неяркий, похожий на коробочку с зеркалом внутри и стеклянной стенкой. Неприятный запах надвигался и становился несносным. Пемброк двинулся было ко мне, но я выставил вперед арбалет. Он остановился, бережно опустил коробочку на пол и тогда снова двинулся в мою сторону, не показывая ни малейшего страха или замешательства. Он шел на меня с пустыми руками – ни шпаги, ни пистолета, кожух с алмазом закинут за спину, он даже слегка улыбался. От этого мне стало еще более жутко, на меня в дорогом смокинге и лаковых туфлях шла моя смерть. Я представил мертвое лицо Юленьки Алексеевой и нажал на спуск арбалета. Но старая машина подвела, или это у меня дрогнула рука, болт полетел не в Пемброка, а выше его плеча и со звоном и множеством искр ударился в торчавший из стены металлический костыль. И тогда случилось сразу два страшных события: воздух взорвался огнем, а Пемброк прыгнул на меня. Я упал и потерял сознание.

Очнулся я в почти полной темноте. Только слабо светились обугленные деревянные поручни лестницы и несколько кружащихся в воздухе крошечных зеленых точек. Отхожим местом больше не пахло. Одежда на мне обгорела, лицо саднило от ожогов, все болело, уши слышали плохо, но руки и ноги были целы, и я мог ходить. Пемброк был мертв, его тело спасло меня от взрыва и огня. А ему на голову упал кусок расколовшейся и обвалившейся лестницы.

Из части поручня и остатков его недогоревшей одежды я попытался смастерить что-то вроде факела. Однако когда я с горем пополам все-таки зажег свой факел от тлеющих углей и осмотрел помещение, мне стало понятно, что лестница обрушилась и я не смогу подняться наверх. Оставался один путь – по узкому коридору, из которого пришел взорвавшийся от искр болотный газ. Куда вел этот проход, я не мог себе представить. Но если Пемброк хотел попасть в этот коридор, значит, куда-то он все-таки ведет. Я решил рассмотреть летающие зеленоватые огоньки. Это оказались небольшие жучки со светящимися брюшками. И тогда мне стало понятно, что Пемброк знал о том, что в проходе может быть взрывоопасный газ. Поэтому он взял с собой такой странный источник света – светлячков в зеркально-стеклянной коробочке – и не стал стрелять в меня из высекающего искры револьвера, который, как я мог убедиться, у него с собой был. Про этот ход он знал давно, он хорошо подготовился к плану Б.

У меня не было стеклянно-зеркальной коробочки, в которую я мог бы посадить светлячков. А факел мой то и дело гас. Я выбросил его и шагнул в совершенно темный коридор без всякого источника света. Не исключено, что на пути попадутся другие скопления газа, не задохнусь ли я? Но выбора не было. И я, закинув за спину обгорелый кожух с алмазом, двинулся вперед, держась левой рукой за стену коридора. Я двигался во тьме на ощупь, прислушиваясь к немногочисленным звукам, которые до меня доносились. В основном это были звуки воды. Она струилась, капала, булькала, в одном месте вода поднялась в коридоре почти по пояс, но потом стала спадать, и снова стало сухо. С полчаса уже я шел медленно, нащупывая ногой каждый шаг, когда земля содрогнулась, как от нового взрыва. Я замер, огляделся и увидел, что нахожусь у подножия точно такой же лестницы, какой была та, по которой я спустился. Я быстро стал подниматься и вышел на площадку, с которой в разные стороны вели два низких туннеля. Я повернул в правый. Туннель как будто поднимался кверху, я шел по нему еще минут пять и оказался в тупике у кирпичной кладки. Из трещин между кирпичей пробивался свет. Я ударил ногой по некрепкой стенке, и она рухнула. Помещение, в котором я очутился, было заставлено ящиками с военной маркировкой. Никого вокруг не было. Из окна струился благословенный дневной свет. Я, как мог, заложил пробой в стене выбитыми кирпичами, задвинул ящиком и выглянул из окна. Я понял, что нахожусь в каземате Государева бастиона Петропавловской крепости. А взрыв – это полдень, пробитый пушкой. Рядом в крепостной стене, насколько я знал, находилась потерна. Я дошел до потерны и, не встретив по пути никого, беспрепятственно вышел из нее на невский берег. Оказалось, я прошел под Невой заброшенным подземным ходом, ведущим из Эрмитажного театра в Петропавловскую крепость. Зачем он был нужен? Но потом я догадался, что ход вел не из театра, а из прежнего, петровского Зимнего дворца, на фундаменте которого построили театр.

Я сел на землю и перевел дыхание. Напряжение спало. И я вдруг подумал, что впереди у меня вся жизнь, а в руках несметное сокровище. И если сейчас я пойду в британское посольство, то выйду оттуда богачом и смогу отправиться в любую страну мира и прожить любую жизнь, какую только захочу. Дальние страны и неведомые путешествия привиделись мне в эту минуту. И я махнул плывшему мимо лодочнику.

Но тут колокола Петропавловской крепости заиграли государственный гимн, и наваждение рассеялось. На главном флагштоке страны ожил императорский штандарт. Это означало, что государь император въехал в свою столицу.

Зачем мне чья-то жизнь, подумал я, у меня ведь есть своя собственная. Может быть, она окажется гораздо интересней, чем я сейчас могу себе представить. И вместо Английской набережной я назвал вознице Дворцовую.

* * *

Через час, когда Даниловский открывал Бриллиантовую комнату, чтобы положить Сердце Азии на место, а я стоял рядом, чтобы убедиться, что все в порядке, ко мне подошел министр двора.

– Ах вот вы где, таинственный герой! Зачем вы скрыли все от меня? Из-за того, что Воронцовы и Пемброки, черт их побери, близкие родственники? Из-за того, что этот проклятый бомбист – мой кузен? Так во-первых, он кузен жены, а не мой[3]. А во-вторых, мы с ними не общаемся после Крымской войны, когда Пемброк-старший, по матери Воронцов, возглавлял высадку англичан. Напрасно вы это. Но живы, живы, вот что прекрасно! И востры! Ох востры! Не зря в Министерстве иностранных дел хлеб едят, каких орлов воспитывают! Орденов я вам не обещаю, потому что государю, вы уж не взыщите, о происшествии докладывать не будем. Но в моем ведомстве вам открыта широкая дорога, вас ждет большое будущее, дорогой Болотов, поверьте старому генералу. И до высочайших наград – рукой подать.

Но я не чувствовал себя орлом, ведь я не спас Юлию Алексееву. И я знал, что победа над Пемброком – не моя победа. Просто Сердце Азии не желало покидать сокровищницу русских царей. Не в этот раз.

Через шесть лет после нашей первой встречи с Шерлоком Холмсом, которого я всю жизнь про себя называл Симсом, его друг доктор Уотсон начал публиковать занятные рассказы об удивительных аналитических способностях великого сыщика. Однако по понятным причинам Холмс никогда не рассказывал Уотсону о том, что произошло в 1882 году в Санкт-Петербурге.

Сноски

1

Мария Павловна, великая княгиня, супруга Владимира Александровича – младшего брата императора Александра III. Резиденция великого князя находилась на Дворцовой набережной (теперь дом № 26) в непосредственной близости от Зимнего дворца.

2

Соперничество между Россией и Великобританией за влияние в Средней Азии и на Ближнем Востоке, длившееся весь XIX век.

3

Илларион Иванович Воронцов-Дашков и его супруга Елизавета Андреевна (в девичестве Шувалова) – представители двух разных ветвей Воронцовых. Возможно, Елизавета Андреевна не являлась кровной родственницей Пемброка, так как ее мать Софья Михайловна фактически была дочерью Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой не от ее мужа Михаила Семеновича, а от Александра Раевского либо от Александра Пушкина.

Content

Андрей Болотов
Шерлок Холмс и Сердце Азии

Сноски